Алекс Роусон

Молодой Александр

The Young Alexander: The Making of Alexander the Great

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Originally published in the English language by HarperCollins Publishers Ltd. under the title The Young Alexander

Copyright © Alex Rowson 2022

Alex Rowson asserts the moral right to be acknowledged as the author of this work.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

Клану Роусонов

Македония во времена Филиппа II и Александра

Греция, Балканы и Малая Азия (IV век до н. э.)

Азиатская кампания Александра (334–323 гг. до н. э.)

Пролог

Восьмого ноября 1977 года, в греческий православный праздник архангелов Михаила и Гавриила, замковый камень гробницы наконец был поднят, и в погребальную камеру впервые за два тысячелетия проник свежий воздух. Вокруг собралась команда археологов, и Манолис Андроникос, руководивший раскопками в Вергине на севере Греции, осторожно наклонился и просунул голову в маленькое прямоугольное отверстие. Внутри было темно и пахло затхлостью. Первые впечатления не соответствовали ожиданиям Андроникоса. Луч фонарика высветил пару грубо обработанных мраморных дверей, стены не были украшены даже белой штукатуркой, обычной для подобных гробниц. Массивная земляная насыпь и изящная роспись на фасаде строения обещали многое, и столь незатейливая обстановка стала для ученого горьким разочарованием. «Я совсем растерялся», – написал позднее Андроникос в своих мемуарах[1].

Но самым удручающим было то, что и на полу перед дверьми ничего не обнаружилось. Андроникос высунул голову из гробницы, утратив привычное присутствие духа, и выдохнул: «Пусто!»[2] Никто не посмел ему ответить. Снаружи не было никаких признаков взлома, которые указывали бы на древних грабителей, – но как гробница могла оказаться пустой? Не в силах поверить своим глазам, Андроникос снова заглянул внутрь. На этот раз он пролез дальше и направил фонарь прямо вниз. И то, что он увидел в этот раз, заставило его вскрикнуть от восторга. Чтобы приободрить коллег, он начал описывать каждый чудесный предмет в привычной академической манере: «Внизу от проема, совсем близко к стене, стоит небольшой мраморный саркофаг. Справа от себя я вижу много бронзовых сосудов, один бронзовый щит, пару поножей и другие бронзовые и железные предметы. Слева – серебряные сосуды. На полу вижу остатки какой-то органики, полагаю, это сгнившая древесина. На заднем плане виднеется обратная сторона внутренней мраморной двери. В центре камеры, справа от меня, стоит довольно странный доспех-кираса. На стенах никаких украшений»[3]. Когда ученый наконец поднялся, его лицо было серьезным, но, по словам одного местного археолога, «светилось от затаенного восторга»[4]. Гробница была нетронута. Андроникос своими глазами увидел то, что позже назвал «живой истиной прошлого»[5].

Содержимое гробницы, ее расположение в древнем городе Эги – родовом центре древней Македонии и месте захоронения македонских царей – вкупе с другими историческими и археологическими данными позволили Андроникосу предположить, что она принадлежала Филиппу II. Это был момент, подобный открытию гробницы Тутанхамона, – настоящий переворот в изучении македонской истории. И если Говард Картер обнаружил останки ничем не примечательного юного фараона, то Андроникос заявил, что нашел последнее пристанище одного из самых известных правителей античного мира, который превратил слабое и уязвимое царство в самую могущественную державу в бассейне Эгейского моря. Это была одна из величайших археологических находок ХХ века.

Команда археологов приступила к тщательному описанию гробницы и ее артефактов, а Андроникос тем временем сосредоточился на осколках фигурок из слоновой кости, найденных среди остатков истлевшей древесины. Стало ясно, что они некогда украшали фасад изысканного пиршественного ложа. Крошечные лица, величиной около дюйма, были вырезаны искусным мастером. Первым археолог поднял лицо мужчины средних лет с резко выступающим носом и аккуратно подстриженной бородой. Портрет напоминал изображение Филиппа на золотом медальоне из Тарса. Андроникос решил, что держит в руках образ погребенного здесь человека. Следующее лицо, которое он нашел, было совсем другим: молодое, с чисто выбритым слегка вздернутым подбородком и взглядом, угрюмо устремленным вдаль. Андроникос увидел в нем сына и преемника Филиппа, Александра Македонского, но не мог поверить своим глазам: «Я утратил самообладание… Я уже не ребенок, чтобы кричать от восторга, но внутри меня трубили фанфары»[6].

Андроникос открыл портал в прошлое, в крайне важный период мировой истории. Похороны Филиппа были одним из первых деяний Александра после восшествия на престол, но это событие не зафиксировано должным образом в древних источниках. Открытие гробницы словно вернуло к жизни то мгновение, когда Александр вышел из тени отца. Это была встреча с древностью, которую может подарить только археология.

Александр III Македонский, более известный как Александр Македонский (356–323 годы до н. э.), радикально изменил Древний мир. В 334 году до н. э., через несколько лет после смерти своего отца Филиппа, он начал вторжение в Персию. С жестокостью и блеском он завоевал Малую Азию, Левант, Египет, Ближний Восток, часть Средней Азии и северо-западную Индию, установив контроль Македонии над обширными владениями Персидской империи. История его жизни выглядит фантастической: сын матери, любившей змей, и израненного в боях отца, воспитанник Аристотеля, этот юноша с периферии греческого мира впервые принял участие в военной кампании в возрасте шестнадцати лет, стал царем в двадцать и царем царей в двадцать пять. На знаменитом коне Буцефале он вел в бой своих воинов, словно герой поэм Гомера, стремясь соперничать с деяниями всех, кто сражался до него, – и людей, и богов, потому что считал себя сыном бога. Умирая в Вавилоне в 323 году до н. э., через одиннадцать лет после начала азиатской кампании и за месяц до своего тридцатитрехлетия, Александр оставлял после себя достижения, которые никто и никогда не смог повторить. Его деяния оказали влияние на всю эпоху Древнего мира. Многочисленные города, которые он основал (названные одним и тем же именем Александрия), развивали торговлю между Востоком и Западом. Гомера стали изучать персидские школьники, трагедии Софокла и Еврипида читали в новых, экзотических краях, а речения Дельфийского оракула эхом отзывались в далекой Бактрии (ее столица находилась на территории современного Афганистана). Смешение греческой и восточной культур породило множество свежих идей и художественных форм. Это был рассвет нового, яркого века, широко известного как эпоха эллинизма (323–331 годы до н. э.). Она пролегла между Античностью с ее греческими городами-государствами и Древним Римом. Это была эпоха великих изобретений и поразительных достижений, равную которой трудно найти в истории человечества.

Стиль правления Александра и даже то, как он преподносил себя подданным и миру, стали образцом для всех, кто пошел по его стопам, в том числе диадохов, бывших полководцев царя, разделивших завоеванную им империю и создавших ряд независимых царств. Его примером вдохновлялись римские военачальники и императоры более позднего времени. Помпей копировал образ Александра, носил его плащ и принял имя Магнус, или Великий. Говорили, что молодой Юлий Цезарь был до слез тронут, прочитав о свершениях Александра: «Не думаете ли вы, – сказал он своим друзьям, – насколько печально то, что Александр в моем возрасте уже был царем стольких народов, а я еще не добился блестящих успехов?» Август какое-то время использовал образ Александра на имперских печатях, а безумный Каракалла верил, что сам был реинкарнацией македонского царя. Для тех, кто шел одиноким путем власти, гробница Александра в египетской Александрии была местом паломничества, пока не была утрачена где-то между III и IV веками н. э.[7]

Но призрак Александра не исчез вместе с его гробницей. Его ждала чрезвычайно яркая посмертная жизнь, плавно перетекающая в легенды, отчасти из-за популярности «Романа об Александре», написанного уже в III веке н. э. Этот текст оставался неизменно популярным и в последующие столетия, обрастая многочисленными версиями и дополнениями. «Роман об Александре» называют самым влиятельным историческим романом в мировой литературе, поскольку македонский царь бесконечно преображался в зависимости от вкусов и запросов читательской аудитории каждой новой эпохи[8]. К Средневековью Александр уже был и защитником христианства, царем-рыцарем, и бесстрашным искателем приключений, и мудрецом, изобретателем, опускавшимся в глубины океана в водолазном колоколе и поднимавшимся в небо на примитивном летательном аппарате; и мусульманином, посланником Бога. Его история дошла до отдаленной Британии. Поддельная переписка между Александром и Аристотелем о чудесах Индии является одним из самых ранних сохранившихся произведений, написанных на древнеанглийском языке, а роман XIV века стал попыткой связать Александра с легендой о короле Артуре. Так что Чосер имел все основания написать в «Рассказе монаха», что Александр был так популярен, что все слышали о его судьбе[9]. Сегодня увлечение Александром никуда не делось, он герой многочисленных книг и фильмов.

Однако с самого начала существовали резкие контрасты в оценках личности Александра. Так, для персов он был «Проклятым», величайшим разрушителем, но в то же время законным царем и отважным героем. У современных ученых есть поговорка о том, что у каждого свой Александр, в зависимости от интерпретации источников о его жизни. Каждое поколение, вглядываясь в мутное зеркало истории, приходило к своим выводам: в нем видели и просвещенного правителя, и военного гения, и мегаломаньяка, одержимого властью и величием, и пьяницу, и деспота. Александр, несомненно, был предельно сложной личностью, человеком невероятной энергии и честолюбия, способным на великое сострадание и сокрушительные, бесчеловечные поступки, человеком, стремившимся примирить героические идеалы с реалиями управления самой большой из когда-либо существовавших империй. Его царствование по-прежнему ставит перед нами трудные вопросы, более актуальные, чем когда-либо. Это отношения Востока и Запада, наследие колониализма и влияние авторитарного правления. Неважно, любите вы его или ненавидите. Человека, подобного Александру, в истории больше не было.

Всматриваясь в темноте гробницы в юные черты лица цвета слоновой кости, археолог Андроникос видел в его крошечных глазах тысячелетия истории, мифов и культуры. Этот юноша еще не был великим завоевателем – его подвиги впереди. Он был всего лишь правителем Македонии, человеком, которому предстояло стать Великим. Александр не вышел, подобно Афине, из головы своего отца, его уникальная личность ковалась в горниле македонской культуры, в сложной смеси влияний и событий, которые определили его будущее величие задолго до того, как он устремился на Восток. Когда Александр в двадцать один год выступил в персидский поход, он уже любил, терял, убивал и побеждал. Да, его слава гремела в Азии, но сам он был плоть от плоти Македонии.

Эту часть истории Александра редко рассказывают, и на то есть веские основания. Письменных свидетельств о его воспитании совсем мало, а те, что сохранились, окутаны романтическим флером, мифами и легендами. Плохое состояние исторических источников его родины сильно затрудняет исследование. Известно много имен македонских писателей, но до нас не дошло ни одно их сочинение. Наряду со спартанцами, карфагенянами и этрусками их часто называют одним из «молчаливых народов» древности[10]. Однако археология наконец возвращает им голос.

Исследование погребенного прошлого Македонии начиналось медленно. В справочнике Британского адмиралтейства от 1920 года утверждается, что за сорок лет, предшествовавших публикации, западные европейцы путешествовали по этому краю меньше, чем по любой другой части Европы к югу от Арктики[11]. Материковая Греция и острова с их впечатляющими руинами и прославленными достопримечательностями давно привлекали внимание туристов, ученых и антикваров, но к таинственным землям на севере большинство из них были равнодушны.

Ситуация стала меняться в XIX веке, когда несколько энергичных людей отважились отправиться в Македонию, невзирая на плохой климат, бандитов и малярию. Они применили новый подход к изучению истории региона, основанный на исследовании физических следов прошлого, а не письменных свидетельств. Самыми необходимыми вещами в дорожных наборах этих путешественников были револьвер, турецкая феска, маленькая аптечка и обильный запас средств от насекомых, а также добрый запас оптимизма[12]. Эти первые исследователи смогли отыскать древние поселения, надписи на камнях, собрать артефакты и заложить основу для развития истории Македонии, которая теперь стала самостоятельной областью научных исследований.

С падением османского владычества в Европе (1912–1913 годы) большая часть исторической территории Македонии была включена в состав греческого государства. Последовали новые раскопки. Раскрытию тайн прошлого способствовали крупномасштабные инфраструктурные проекты, которые серьезно изменили ландшафт: осушались болота, корректировались русла рек, строились плотины, сокращались пространства лесов, через горные склоны были проложены автомагистрали, создавались новые поселения. Но все равно Македония оставалась страной, которая помнит Александра, и теперь мы можем исследовать места и города, в которых он когда-то бывал[13]. Работы продолжаются по сей день, каждый год приносит новые находки и важные открытия. С каждым фрагментом этого по кусочкам извлекаемого на свет прошлого – то с помощью лопаты или кирки, а то и совка – мир древней Македонии обретает цельные очертания. Каждый глиняный черепок и кусок ржавого железа, человеческие останки и бесценные сокровища воссоздают некогда утраченную картину. Забытая история молодого Александра открывается постепенно, шаг за шагом, от раскопок к раскопкам.

Александр. Скульптурный портрет, найденный Андроникосом в Гробнице II, Вергина. DEA/ D.DAGLI ORTI / Getty Images

Часть первая. Царевич (356–336 годы до н. э.)

Глава 1. Небесное пламя

После разрушительного землетрясения начала I века до н. э. от Пеллы, одного из величайших городов древности, почти ничего не осталось, она превратилась в груды черепков и обломков. Лишь несколько районов были обитаемыми, но потом и они обезлюдели, и великий мегаполис постепенно канул в небытие. «Немногие города, столь важные и столь богатые воспоминаниями, оставили так мало следов своего существования», – заметил один путешественник XIX века[14]. Помимо местного источника, известного как «Купальни Александра Великого», лишь несколько разграбленных гробниц да россыпь древних находок, собранных фермерами с полей вместе с урожаем, составляли след былой славы города. Раскопки начались сразу после присоединения Македонии к греческому государству в ходе Балканских войн 1912–1913 годов. За два полевых сезона в 1914–1915 годах были обнаружены фрагменты позднеэллинистических домов, остатки фонтана и некоторые предметы, но Первая мировая война спутала все планы. Пелла вновь погрузилась в забвение.

Крупный прорыв случился в начале 1957 года, когда местная семья начала копать подвал для деревенского дома на территории Старой Пеллы, современного поселения, которое перекрывает древнее[15]. Жители наткнулись на ионическую колонну и вызвали археолога. Им оказался Фотиос Петсас, который уже исследовал затерянный город. Археолог быстро оценил значение находки и сумел раздобыть денег на небольшие пробные исследования. Выяснилось, что колонны находятся на изначальном месте, зато памятник выходит за пределы предполагаемого деревенского подвала. В последующие месяцы археологи медленно раскрывали план здания, и из пропеченной солнцем земли стали возникать дворы, проходы, вестибюли и банкетные залы. Это был монументальный эллинистический дом, один из самых больших когда-либо обнаруженных, занимавший целый городской квартал. Среди находок оказался потрясающий набор мозаик из речной гальки. На некоторых из них были изображены геометрические узоры, другие представляли собой иллюстрации мифологических сюжетов, в том числе Диониса верхом на леопарде. Эта мозаика дала зданию его современное название – Дом Диониса. Но выделялась среди прочих другая мозаика. Выложенные белой галькой и обведенные терракотовым узором фигуры двух мужчин представали в героической наготе, их тела словно светились на темном фоне, а волосы и губы были окрашены в оттенки оранжевого и красного. В развевающихся плащах и с поднятым оружием они противостояли мускулистому горному льву, помещенному в центр композиции в явной готовности к смертоносному прыжку. Позднее Петсас высказал предположение, что сцена изображает Александра и одного из его товарищей на царской охоте. Это не был мифический образ, это было событие из реальной жизни.

За несколько недель раскопок археологи обнаружили одно из величайших сокровищ Греции. Сложно представить себе более удачную ситуацию для знакомства с богатством, лежащим под землей. Черепица с клеймом «Пелла» уверенно указывала на город, и исследования его руин продолжались вплоть до 1963 года. Позже они были возобновлены в 1976 году и продолжаются по сей день. Совместный труд и усилия поколений археологов, реставраторов и каменщиков возродили древнюю твердыню – Пеллу[16].

Руины Пеллы, которые можно увидеть сегодня, в том числе Дом Диониса, в основном относятся к эллинистическому периоду (323–331 годы до н. э.). Тогда город был перестроен и расширен за счет богатств, приобретенных после завоеваний Александра. Его организовали в соответствии с «гипподамовой системой» – планом городской застройки, разработанным архитектором Гипподамом Милетским, – с городскими кварталами и общественными зданиями, вписанными в аккуратную прямоугольную сетку улиц. Как прожилки листа, под городом расходились водопроводные трубы, а кварталы полнились магазинами, святилищами, банями и частными домами разной величины и достатка. Яркий свет греческого солнца резко отражается от выщербленного белого известняка их останков. Огромная агора, или рыночная площадь, коммерческое сердце Пеллы, возвышается над городом. Это обширный прямоугольник открытой земли, окруженный колоннадами с комнатами позади, центр, где сходились дороги и люди, крупнейший известный нам комплекс античного форума. В период расцвета Пелла соперничала с другими великими светочами эллинистической цивилизации: Пергамом, Александрией и Антиохией. Это была столица Македонии, но сегодня она чаще упоминается как место рождения Александра Великого.

Охота на львов. Мозаика, Дом Диониса, Археологический музей Пеллы. DEA/ D.DAGLI ORTI / Getty Images

При этом Пелла, которую знал Александр, была гораздо меньше, и найти ее оказалось труднее. Ее обнаружили лишь на нескольких участках, где археологи смогли углубиться в более ранние слои или исследовать территории современных крестьянских угодий. Раскопки показали, что Пелла изначально строилась по гипподамовой сетке. Античное кладбище обнаружили под восточной частью агоры, а центр раннего города вместе с уцелевшим участком северной крепостной стены – южнее, на краю того, что некогда было большим внутренним озером, которое к началу ХХ века превратилось в расползающееся болото, позднее осушенное и отданное под сельскохозяйственные работы. Неподалеку от берега располагался укрепленный островок, известный как Факос (по-гречески «чечевица»), ныне невысокий холмик посреди крестьянского поля. Островок соединял с берегом деревянный мост, а сам Факос служил цитаделью, тюрьмой и местом хранения царской сокровищницы. Река Лудий обеспечивала путь от озера к Термейскому заливу и Эгейскому морю[17]. Изначально Пелла была портовым городом.

В обычный день около 2300 лет назад в гавани кипела привычная работа. Звуки молота и пилы, доносящиеся из-под корабельных навесов, груды македонских бревен, сложенные вдоль причалов; рыбаки, выходящие в озеро на плоскодонных лодках, забрасывающие сети для дневного улова и, возможно, кидающие иногда кусочек-другой пеликанам, которые тоже считали Пеллу своим домом. Стаи ибисов с гладкими, блестящими на солнце перьями время от времени поднимались из тростниковых зарослей, мелькая в воздухе радужными крыльями. В многочисленных мастерских мужчины занимались гончарным ремеслом или трудились в кузницах, формируя, изгибая и закаляя металл. Иногда можно было заметить женщин, закутанных в красочные шали. Они выходили из домов с подношениями для святилищ местного бога-целителя Даррона или Афины Алкидемос («Защитницы народа»). Мальчишки играли в бабки в тени навесов, кричали торговцы за рыночными прилавками, мужчины собирались в общественных местах, готовые перекинуться сплетнями или порассуждать о политике, бродячие собаки рылись в смрадных помойках. Вне кокона городских стен, среди могильных курганов и густого леса надгробий с именами и изображениями умерших, члены семей возносили молитвы усопшим и оставляли на могилах дары, чтобы поддерживать близких в загробном мире. А вокруг простирались обширные виноградники и заливные луга, речные заводи и болота, защищающие Пеллу от потенциальных захватчиков. Один римский полководец позже заметил, что этот город неслучайно был выбран в качестве столицы.

Зимой туман мог быстро окутать землю, принося с собой череду сырых и тусклых дней, лишенных утренней зари. В любой момент мог начаться сильный снегопад, и тогда густая пелена окутывала терракотовые крыши и открытые пространства; ледяной ветер, несущийся по долине Аксия, пробирал до костей. Весной возвращались ласточки, знаменуя возрождение жизни, открывался мореходный сезон, и город заполнялся приезжими и товарами из далеких краев. В самые жаркие месяцы налетали полчища насекомых; плотные, как алтарный дым, тучи паразитов мучили лошадей царских конюшен и стада крупного рогатого скота. В такие дни местные жители благословляли прохладу окрестных ручьев и горных рек, не прогревавшихся даже в полуденное пекло, а состоятельные горожане отправлялись в деревенские поместья. В разгар летнего зноя город словно впадал в дремоту.

Стоя на южной границе археологических раскопок, рядом с простирающимися вдаль полями хлопка и пшеницы, разделенными современной автомагистралью, не так-то просто представить себе картину прошлого. Но под пыльной равниной все еще хранится память о богатом прибрежном городе, который Александр некогда называл своим домом, где он родился и вырос и который в 334 году до н. э. покинул, чтобы никогда больше в него не вернуться[18].

Новым центром Македонии Пелла стала к концу V века до н. э.[19] Город Эги, на месте которого находится современная Вергина, располагался к западу от Пеллы и оставался церемониальной столицей Македонии, но более выгодная с точки зрения государственного контроля Пелла превратилась во вторую столицу, административный и военный центр. Название города, по всей вероятности, связано с пепельно-серыми шкурами местных стад – даже на городских монетах и официальных глиняных печатях была изображена корова[20]. Пелла быстро превратилась в величайший город Македонии и за время правления Филиппа значительно увеличилась в размерах[21].

Перенос центра из Эг в Пеллу обычно приписывают македонскому царю Архелаю (413–399 годы до н. э.), который много сделал для развития инфраструктуры царства[22]. Одним из его проектов был новый дворец, украшенный Зевксисом, самым знаменитым художником того времени. Великолепие и слава этого строения были таковы, что люди приезжали в Македонию, чтобы увидеть дворец, а не царя[23]. Источники не говорят об этом напрямую, но предполагается, что дворец Архелая был построен именно в Пелле и оставался основной царской резиденцией его потомков на протяжении большей части IV века до н. э. Среди них была и семья Филиппа. Дворец считается наиболее вероятным местом рождения и детства Александра.

Однако это строение до сих пор не удалось точно идентифицировать. Возможно, дворец находился недалеко от набережной, где Лудий соединялся с озером рядом с Пеллой. Одного афинского посетителя обвинили в попытке провести тайные переговоры с Филиппом, когда он поднялся по реке на лодке; другие высмеивали царский двор как жилище в илистом потоке[24]. Другое возможное местоположение находится севернее, где был обнаружен поздний эллинистический дворец, венчавший невысокий холм над городом. В течение многих лет он оставался закрытым для посещения. Вокруг металлических навесов, укрывавших раскопанные здания, росла кустистая трава, над ней порхали бабочки и жужжали другие насекомые; подлесок неторопливо патрулировали черепахи. Недавно эта территория была благоустроена и открыта для посещения. Желающие могут пройтись по коридорам былого средоточия власти и полюбоваться царственными видами: сверкающими водами Термейского залива вдалеке, горами Вермион и Пиерийским хребтом, зубчатая линия которого прорисовывается на западном горизонте, а дальше, на юг, можно проследить взглядом линию, которая ведет к вершине Олимпа, обиталища богов.

В эллинистическую эпоху дворец представлял собой комплекс-лабиринт площадью около семи гектаров. Постройки террасами располагались на разных уровнях холма, соединяясь коридорами, залами, воротами, дворами и лестницами. Величественный фасад возвышался над остальным городом, а ярко-белая лепнина и насыщенные цвета стен подчеркивали декоративные архитектурные детали. Крыша была сделана из прочной македонской древесины и выдерживала вес крупных терракотовых черепиц, ныне сложенных штабелями по всему участку, – они покрыты лишайником и выгорают на солнце. Когда клубились и высились в небе грозовые тучи, стихия обрушивалась на равнину и лил дождь, вода стекала из мраморных львиных голов, расставленных по всей длине крыши в качестве водостоков. Когда-то монументальный вход тщательно охранялся дворцовой стражей, внутренние здания располагались вокруг центрального двора, а их помещения были предназначены для особых целей: залы для собраний, пиршественные залы, частные покои, двор для прогулок, служебные комнаты. Предполагается, что центральные постройки дворца (здания I, II, IV и V) могут соответствовать первоначальному плану Архелая, но датировка найденных построек остается неопределенной[25].

Столь же непросто проследить начало жизни Александра, его ранние годы. Помимо факта рождения, о нем не упоминается ни в одном из сохранившихся документов. Неудивительно, что самый запоминающийся портрет младенца Александра принадлежит писательнице Мэри Рено. В 1969 году был опубликован ее роман «Небесное пламя», в котором она красочно описывает взросление македонского царевича. Спустя почти пятьдесят лет после издания эта книга все еще способна перенести читателя в прошлое, где юный Александр мужает среди забытых пространств Пеллы. Рено начинает повествование в личных покоях дворца Архелая, когда молчаливый злоумышленник пробуждает четырехлетнего Александра:

Змея кольцами оплела тело ребенка. Стало трудно дышать. На мгновение малыш испугался: в его сон ворвались дурные видения. Но, едва очнувшись, мальчик сразу понял, в чем дело. Он тут же просунул руки под сдавивший его обруч. Тот подался, и тугая лента, стянувшая грудь, напряглась, потом ослабла. Змея скользнула вверх по плечу, к шее, и ребенок почувствовал у самого своего уха трепещущий язык[26][27].

У Рено Александр – странный и необыкновенный ребенок с молочно-белой кожей, светлыми волосами, слишком мягкими, чтобы держать форму кудрей, и уникальным авантюрным духом. Он отличается от других детей тем, что не боится змей в темноте. Такой художественный образ родился из страстного увлечения Рено Александром. Впервые она попала под его чары в 1920-х годах, когда увидела гипсовый бюст в Музее Эшмола в Оксфорде. Позднее она признавалась своей подруге Касии Эбботт, что это лицо преследовало ее: «Удивительные глаза, завитки волос надо лбом, то, что в свои двадцать лет он уже обладал особой красотой закаленного, видавшего виды мужчины, загорелой кожей и почти белыми от солнца волосами»[28]. Открытка с оригинальным бюстом была одной из ее драгоценностей и стояла на видном месте в прибрежном коттедже писательницы недалеко от Кейптауна.

Увы, Рено так и не удалось побывать на родине Александра. Две предыдущие поездки по материковой Греции и островам, предпринятые в 1954 и 1962 годах, были увлекательными, но чересчур утомительными. Ей было за шестьдесят, когда она начала работать над романом «Небесное пламя». Рено не раз говорила о путешествии в Македонию, но так и не осуществила свои планы. Вместо этого она начала собирать археологические отчеты и статьи – все, что могло обогатить историческую ткань романа. Кабинет с видом на атлантический прибой был забит исследовательскими материалами: «За книгой стояла другая книга, а за ней снова были книги», – сообщает один из биографов Мэри Рено[29]. Она корпела над древними источниками, подробно описывающими жизнь Александра, и собрала небольшую коллекцию сохранившихся свидетельств[30]. Самые ранние из них, за авторством Диодора Сицилийского, относятся к I веку до н. э., через триста лет после смерти Александра; остальные – из времени римского принципата. Но все они опирались на более ранние работы, и задача историков заключалась в том, чтобы счистить слои риторики и пропаганды и приблизиться к взглядам эпохи Александра.

В частности, два текста касаются его юности. Беллетризованный роман об Александре, приписываемый анонимному автору, известному как Псевдо-Каллисфен, предлагает фантастическую версию, в которой Александр является сыном последнего египетского фараона и колдуна Нектанеба II. Спасаясь от персидского вторжения, Нектанеб покидает Египет и поселяется в Пелле, где ему удается соблазнить царицу, супругу Филиппа Олимпиаду, выдавая себя за ливийского бога Аммона. Александр рождается под раскаты грома и всполохи молний, потрясающие мир. Позже Александр убивает Нектанеба, который перед смертью сообщает, что он его настоящий отец. Убитого хоронят в Македонии, и это позволяет автору задуматься о замечательном доказательстве божественного провидения: египтянина хоронят в греческой могиле, а Александра погребают в египетской. Царевич приручает коня-людоеда и побеждает на Олимпийских играх, прежде чем стать царем. Несмотря на сомнительные исторические детали, «Роман об Александре» сохраняет уникальные сведения о юности героя и потому представляет некоторую ценность. Однако основу для реальной реконструкции дает другой источник.

«Жизнеописание Александра Македонского» Плутарха является частью серии «Параллельных жизнеописаний» – двойных биографий известных греческих и римских деятелей, созданных в конце I и начале II веков н. э. «Жизнеописание Александра» поставлено в параллель с жизнеописанием Юлия Цезаря, и автор использует ряд утраченных ныне источников, касающихся воспитания македонского царя[31]. Плутарха интересовали не столько военные достижения Александра, сколько те эпизоды, которые проявляли его характер. В предисловии он напоминает читателю, что описывает жизни людей, а не мировую историю[32]. Такой подход отвечал интересам Мэри Рено, и она во многом полагалась на рассказы Плутарха, находя в них немало любопытного. Своими чувствами Рено поделилась с давним корреспондентом в Америке Джеем Уильямсом: «Они [историки] снова и снова говорят, насколько он [Александр] был загадочным, сложным и противоречивым; и все же то немногое, что Плутарх может рассказать о его юности, чрезвычайно важно само по себе и особенно если кто-то задастся целью сопоставить это с современными данными… Возможно, я дала неправильные ответы, но я никогда не читала ничего интереснее»[33].

К концу 1960-х годов Рено написала четыре других исторических романа[34]. Она умело погружает читателя в обстановку странного и чуждого нам Древнего мира. Тщательность ее изысканий заставляла многих поверить в то, что она обладала едва ли не сверхъестественной способностью заглянуть в далекое прошлое. Роман «Небесное пламя» оказался особенно важным по многим причинам. Это не только захватывающее повествование, но и переосмысление ранних лет жизни Александра. Рено заставляет читателя задуматься о реалиях того времени, а также о факторах, сформировавших личность выдающегося человека. Основное влияние, по мнению Рено, на Александра оказывали его отношения с родителями, Филиппом и Олимпиадой. Писательница представляет их в предельно драматической манере.

Посчитав змею одним из питомцев матери, Александр крадется из детской, оставив спящую младшую сестру и няню. Он идет по темным дворцовым коридорам, мимо стражи и поднимается по лестнице в комнату матери. Там они лежат вдвоем на царской кровати, прижавшись друг к другу. Александр спрашивает ее, кого она любит больше всего. Он показывает ей змею, но она ее не узнает. Олимпиада говорит, что это даймон Александра, то есть посредник между богами и людьми, который может помочь определить судьбу человека. Он называет ее Тюхе, или Фортуна.

Идиллическую сцену внезапно нарушает приход пьяного Филиппа. Дверь распахивается. Даже не глядя на кровать, царь начинает раздеваться, собираясь взять то, что принадлежит ему по праву супружества. Александр прячется под одеялом, его серо-голубые глаза расширяются от ужаса. Через щель он наблюдает за отцом – обнаженным и возбужденным, покрытым шрамами, со слепым глазом, выбитым стрелой. Олимпиада протестует против вторжения, и они обмениваются оскорблениями. «Ты молосская сука», – говорит он. «Ты бурдюк с вином», – возражает она. Филипп бросается на нее, как мифический циклоп Полифем на добычу, но в ужасе обнаруживает, что рядом с Олимпиадой лежит ее любимая змея Главк. «Как ты смеешь, – кричит он, – приносить эту нечисть в мою постель, когда я запретил тебе это делать? Колдунья, варварская ведьма…» Затем его единственный здоровый глаз останавливается на ребенке. Отец и сын обмениваются стальными взглядами. Он замечает змею-даймона Александра, все еще обвивающую его талию. «Что это на мальчике?.. Ты чему его учишь? Ты превращаешь его в бродягу, танцующего со змеями и выкликивающего предсказания?»

Разгорается жаркий спор об их происхождении и опыте, каждый пытается умалить претензии другого на греческое происхождение. Филипп хочет ударить жену, но маленький Александр вскакивает, вставая на защиту матери. «Уходи! Она тебя ненавидит! – кричит он, тыча крошечными кулачками в протянутую руку Филиппа. – Уходи! Она выйдет замуж за меня!» В конце концов отец вышвыривает его из комнаты, как тряпичную куклу, которую отбрасывают ссорящиеся дети.

Всего на нескольких страницах Рено описывает одну из самых странных семейных историй: неблагополучные отношения отца, матери и сына, столь же бурные, как зимнее море. Не всё из этого вымысел, древние источники свидетельствуют о трудностях в отношениях членов царской семьи, хотя связывают их с более поздним временем, когда Александр достиг совершеннолетия. Жизнь Филиппа и Олимпиады долгое время оставалась в тени фигуры их знаменитого сына, но нет никаких сомнений, что они были выдающимися личностями и их влияние на Александра не ограничивалось генами, которые они ему передали. Оба родителя оставили неизгладимый след в его характере и жизни. Любой рассказ о юном Александре должен начинаться с его матери и отца.

МИСТЕРИИ

В древности остров Самофракия (современный Самотраки или Матраки) славился тремя вещами: отличным луком, плоскорогими козлами и мистериями Великих богов – странным религиозным культом, доступ к которому открывался только через тайную церемонию посвящения[35]. Строго запрещалось разглашать любую информацию об этих таинствах, а потому известно о них немногое. Загадочными остаются даже сами «Великие боги». Один эллинистический ученый отмечает, что их было четыре: Аксиерос, Аксиокерса, Аксиокерсос и Кадмилос, хтонические божества, вероятно связанные с подземным миром, с которым они отождествляются наподобие Деметры, Персефоны, Аида и Гермеса[36]. Центральная роль в культе отводилась Великой Матери, богине плодородия, которую изображали на местных монетах. На материке этих богов называли Кабирами, но в самофракийских надписях они упоминаются только как «боги» или «Великие боги» (Megaloi Theoi). Вполне возможно, что отчасти именно анонимность привлекала к ним людей. Известно, что им приписывали способность предотвращать кораблекрушения и даровать посвященным особое благочестие и праведность, благодаря чему люди становились лучше во всех отношениях[37]. В древности эти божества глубоко почитались, и, несмотря на удаленность острова, мистерии привлекали многих известных личностей того времени, включая Ясона и аргонавтов, странствующего Одиссея, историка Геродота и, в середине IV века до н. э., – родителей Александра Македонского. Согласно Плутарху, именно здесь впервые встретились Филипп и Олимпиада.

Это событие произошло, вероятно, в 357 году до н. э. Филиппу, сыну Аминты III, было тогда немногим больше двадцати лет, и он правил около трех лет. Его брат, бывший царь Пердикка III, погиб в битве против иллирийцев вместе с четырьмя с лишним тысячами своих людей. Он оставил сына, которого тоже звали Аминта, но он был слишком мал, чтобы взойти на трон. Эта ситуация до сих пор вызывает споры среди ученых, вполне вероятно, что Филипп сначала стал опекуном Аминты и нового царя официально не провозглашали[38]. Македонию со всех сторон окружали соперники и враги, царство находилось на грани гибели, но Филиппу удалось исправить положение. Решительность, дипломатия и хитрость помогли ему не упустить драгоценное время, укрепить свои позиции и воссоздать армию. В детстве он был заложником в Иллирии и Фивах – доминирующем городе-государстве Греции того периода, – что позволило ему ближе узнать обычаи греков и варваров, а также реформировать свои войска. Уже через год он был готов идти в наступление. Победив пеонийцев на севере (в современной Северной Македонии) и заручившись их поддержкой, он повел армию нового образца на запад, на иллирийцев. Из суровой битвы со старым воякой царем Бардилом (или Бардилеем) Филипп вышел победителем. Иллирийская угроза была на время устранена, что несло с собой значительные перемены в распределении власти в регионе[39]. Впоследствии Филиппу удалось объединить под своим протекторатом остававшиеся прежде независимыми кантоны Верхней Македонии, благодаря чему он фактически удвоил размер своего царства. В Фессалии Филипп восстановил добрые отношения с городом Ларисой, урегулировав его спор с соседями – тиранами города Феры, – а затем обратил взор на восток.

Ключевой порт Амфиполис, расположенный на реке Стримон недалеко от восточных границ Македонии, был основан афинянами, но объявил о своей независимости во время Пелопоннесской войны. Афиняне, обладавшие целой плеядой портов на побережье Македонии, отчаянно пытались вернуть город под свое управление. Филипп дал понять, что поможет им в этом. Последовала длительная осада, но когда Амфиполис пал, македонский царь решил оставить порт себе.

За короткий срок Филипп подтвердил свое право на господство, и вполне вероятно, что примерно в то же время, то есть в конце 357 или начале 356 года до н. э., македоняне провозгласили его царем. Отныне его будущие сыновья при благоприятных обстоятельствах могли претендовать на престол. В то время распространялись древние пророчества о том, что Македония достигнет больших успехов при одном из сыновей Аминты III, и было мнение, что речь именно о победах Филиппа[40]. Вероятно, после великой победы над Амфиполисом Филипп отправился на остров Самофракия, находившийся в одном дне плавания от города-порта. Там он встретил юную царевну из царства Молоссия в Эпире, на северо-западе Греции. Ее звали Поликсена, а также Миртала (Миртла), но позже она стала известна как Олимпиада[41].

Сегодня между материковым Александрополем и Самофракией курсируют надежные паромы, которые перевозят на остров туристов, а не паломников. Над чернильно-синими просторами моря Самофракия вздымает гористую главу, медленно сбрасывая полог тумана и обретая ясные очертания. По мере того как паром продвигается на запад, к главному порту, показывается острая вершина горы Саос, серой и грозной, как глаза Афины, часто окутанная облаками. Она кажется зловещей. Лоренс Даррелл, написавший книгу о путешествиях по греческим островам, так и не добрался до Самофракии, но записал свои впечатления от моря: «Оно мрачное, варварское; мне оно ничуть не понравилось; я чувствовал, как каннибалы готовят котлы». Он предпочел остаться на борту корабля[42].

Поначалу остров выглядит негостеприимным, пустынным куском скалы посреди покрытого рябью волн Эгейского моря, но затем открывается иной пейзаж, простирающийся на север и запад: покрытые сухой травой пастбища и возделанные поля. Рощи олив, каштанов, платанов и дубов добавляют приятные глазу штрихи яркой зелени, сгущаясь вокруг подножия горы и рассеиваясь вверх по склонам, на которых гнездятся стайки белых домов, похожих на рассыпавшиеся морские ракушки. Известно, что местная почва обладает магнитными свойствами; те, у кого кровь богата железом, могут физически, на уровне тела ощутить притяжение Самофракии.

Прибытие каждого парома вдыхает новую жизнь в портовый городок Камариотисса. Начинается разгрузка товаров, оживают кафе, один поток посетителей сменяется другим, множество цикад оглушительным стрекотом приветствует всех прибывших. Среди туристов много подростков. Летом они колонизируют северные кемпинги острова, проводя праздничные месяцы в беззаботном чаду вечеринок у костра и купаний в сумерках – таков современный обряд посвящения молодых греков. Самофракия с ее густыми лесами, живописными водопадами и длинными галечными пляжами ярко выделяется в пестром узоре греческих островов.

Самофракия. Фотография автора

Святилище Великих богов находится примерно в шести километрах к востоку от порта. Оно притаилось в расщелине горы. Близлежащий древний город Самофракия, ныне известный как Палеополис (Старый город), служил воротами к святилищу. На открытом склоне горы Соас на площади в пятьдесят акров хватало места и для домов, и для магазинов, и для общественных центров. Здесь паломники отдыхали и готовились к волнующим таинствам, которые проходили ночью; полог тьмы только усиливал ощущение загадочности, непостижимости происходящего. Возможно, что группы македонян и молоссов встретились на ежегодном празднике, который, как считается, проводился летом, хотя церемония устраивалась в любое время года, отчасти из-за труднодоступности острова.

От древнего города мало что сохранилось, за исключением впечатляющих стен, высота которых в некоторых местах превышала шесть футов[43]. По всей длине есть остатки башен и ворот, местные козы часто используют их в качестве удобных возвышений, с которых можно следить за посетителями. Одна часть оборонительных сооружений тянется в гору к вершине Фенгари – Лунному пику, с которого, согласно рассказу Гомера, бог Посейдон однажды наблюдал за сражением Троянской войны. Время от времени с этой вершины обрушиваются столь мощные порывы ветра, что деревья принимают странные скрученные формы, подчеркивая необузданный, неукротимый нрав острова. Шторм здесь может возникнуть из ниоткуда; в прошлом те, кого он заставал в море, молили Великих богов о спасении. Воздев руки к небу на палубах своих кораблей, они сулили дары и жертвы в благодарность за шанс пережить это испытание. Святилище было усеяно такими подношениями, хотя один циник лукаво заметил, что «их было бы гораздо больше, если бы дары приносили те, кто не сумел спастись»[44].

Когда в IV веке н. э. христианство стало официальной религией Римской империи, культ Великих богов пришел в упадок и в конце концов исчез. Святилище было заброшено и стало разрушаться. В истории оно вновь появится лишь в 1444 году, когда на остров прибудет Кириак из Анконы, итальянский купец и выдающийся путешественник. Он входил в круг гуманистов эпохи Возрождения и избрал своей миссией поиск благородных памятников Античности, их описание и по возможности сохранение. Когда его однажды спросили, зачем он этим занимается, он ответил: «Чтобы пробудить мертвых»[45]. Кириак знал о связи острова с предысторией Александра и решил исследовать то, что еще оставалось от древней славы этого места. В дневнике он описал встречи с далекой эпохой, включая городские стены и обширные руины храма, который, как он считал, был посвящен Нептуну (Посейдону), а также «фрагменты огромных колонн, архитравов, оснований статуй и дверных проемов, украшенных гирляндами из черепов крупного рогатого скота (букрания) и другими очень красиво и искусно высеченными фигурами», одну из которых он принял за Аристотеля[46]. Кириак провел октябрьский день с губернатором острова, документируя некоторые ключевые открытия, делая наброски и расшифровывая надписи. В этом он был пионером новой дисциплины – археологии. С тех пор по его стопам шли многие пытливые умы. Греки, австрийцы, немцы, французы, чехи и совсем недавно американцы внесли свой вклад в изучение остатков святилища[47]. Их труды позволили реконструировать элементы обрядов посвящения и в новом свете представить легендарную встречу Филиппа и Олимпиады.

Будущие посвященные и старейшины культа собирались у западных ворот города перед закатом. Вместе они смотрели на багрово-алое небо над ущельем, в котором скрывалось святилище, на бледное лицо госпожи Луны, восходившее над их головами и неспешно двигавшееся к горной вершине, названной в ее честь. Землю постепенно заливало призрачное серебристое сияние. Наконец следовал знак. Вереница факелов и мерцающих масляных ламп цепочкой тянулась через узкие ворота, мимо россыпи оливковых деревьев, вниз к горному ручью, который обозначал границу между священным и мирским: ледяная вода очищала всех желающих проникнуть во владения Великих богов. Не всем разрешали переступить эту черту. Сначала совершалось священное возглашение, которое определяло, кто готов участвовать в мистерии. Нечистые туда не допускались[48]. Во время отбора пришедших для посвящения могли спросить о худшем поступке в их жизни[49]. Филипп был типичным представителем царского семейства Македонии, у него, безусловно, были свои мрачные секреты. Возможно, он уклонился от неловкого вопроса, ответив в той же манере, что и спартанец Анталкид: «Если мною и было совершено подобное деяние, то боги об этом знают»[50].

Оказавшись внутри, посвященные спускались к восточному холму, а культовые постройки оставались ниже, скрытыми от взора. Первой из мрака возникала таинственная блюдцеобразная структура – так называемый театральный круг. Лунный свет озарял мощеные ступени, на которых посвященные должны были занять места – но не сидя, а стоя. Подсчитано, что в этом кругу могло разместиться около трехсот человек, но чаще приходили гораздо меньшие группы[51]. Совместно пережитый опыт посвящения объединял их – незнакомцы из отдаленных стран становились сообществом. Вероятно, именно этот круг служил местом для священных наставлений перед самой мистерией, здесь каждый получал специальную чашу для возлияний – вино, которое надлежало вылить на многочисленные каменные алтари и в ритуальные ямы, считавшиеся порталами в подземный мир. Здесь же, возможно, проводился ритуал возведения на престол (троносис), участники которого садились на специальный стул, а вокруг них скакали устрашающие танцоры-воины с мечами и копьями, издававшие боевой клич, ударявшие в тарелки и барабаны, чтобы напугать и дезориентировать неофитов[52]. Один из самых известных самофракийских мифов рассказывает о встрече и бракосочетании финикийского героя Кадма с Гармонией, произошедших на этом острове. «Даже сейчас в Самофракию отправляются на поиски ее [Гармонии] на праздниках», – отмечает один древний автор[53]. Участники церемонии могли участвовать в священной игре в прятки, воспроизводя таким образом историю о мифическом союзе.

Священный путь вел из театрального круга вниз, в лоно святилища. Опасный спуск призван был распалить предвкушение. Само святилище представляет собой укромное место, особенно в ночное время: оно было окружено крутыми склонами долины и рассечено горным потоком. Повсюду виднелись силуэты древних зданий, своеобразная мозаика разных эпох; их изломанные формы, вероятно, возникали из сумрака, словно чудища. Кропотливая работа археологов помогла восстановить и датировать большинство этих руин. В середине IV века до н. э. культовых сооружений было немного. Самыми важными, по всей видимости, были прямоугольный зал или помещение, занимавшее центр долины, под которым обнаружили самые ранние следы ритуальной деятельности: слой пепла, глиняной посуды и обожженных костей, датируемый VII веком до н. э.[54] Судя по расположению, это был конечный пункт на пути посвящения.

Плутарх уподобляет путь посвященных полету души в момент смерти: «Вначале есть блуждание и скитание, утомление от бега туда-сюда и беспокойные странствия во мраке, не достигающие цели, а затем, непосредственно перед окончанием, всевозможные ужас, озноб и дрожь, истечение пота и изумление». Войдя в зал посвящения, они сталкивались с необыкновенным светом, в котором как бы воссоединялись Кадм и Гармония. Плутарх продолжает: «Там были голоса, пляски и торжественное величие священных и святых видений»[55]. Откровение древних мистерий обычно включало в себя «то, что делается, то, что показывается, и то, что говорится», посредством чего посвященные проникали в тайны культа и видели священные предметы[56]. Магнитная геология острова наверняка играла свою роль в заключительных ритуалах церемонии. Римский писатель Лукреций утверждал, что наблюдал «самофракийскую железную пляску, когда железные опилки сходят с ума в бронзовой чаше, стоит подложить под нее магнитный камень: так железо стремится вырваться из камня»[57]. В глазах суеверных зрителей это было доказательством силы Великих богов, и этот трюк, вероятно, не раз демонстрировали неофитам. Можно лишь догадываться, насколько всем этим проникались посвященные. Во время церемонии жрецы употребляли много архаичных слов, которые большинству участников, наверное, казались тарабарщиной[58].

Каждому новому посвященному вручали пурпурный пояс и железный перстень – талисманы, олицетворявшие его новый статус. За этим непременно следовали празднества, атмосфера головокружительной святости уступала место музыке и танцам, топающие ноги поднимали облака пыли, в свете факелов тела двигались под звон и рокот тарелок, барабанов и мелодию флейт. Потом на западном холме устраивали пир. После предшествующих дней поста и воздержания рекой лилось вино, звучали песни и смех, а сексуальная энергия смешивалась с мистикой сакральной ночи. Следы самых ранних банкетных залов найдены вдоль берегов горного ручья: они располагались под платанами и служили прибежищем летучих мышей. В этом контексте уместно обратиться к истории первой встречи Филиппа и Олимпиады, о которой рассказывает Плутарх: «Нам говорят, что Филипп, будучи посвященным в самофракийские мистерии одновременно с Олимпиадой, сам был еще юношей, а она была дитя-сирота, и он влюбился в нее и тотчас же обручился с ней с согласия ее брата Аримбы [= Ариббы]»[59].

В достоверности этой истории сомневались многие: «островной роман» казался слишком надуманным, чтобы быть правдой. Конечно, есть некоторые элементы, вызывающие подозрение: указанный Плутархом возраст сомнителен, а его вводная фаза, «нам говорят», не позволяет тщательно изучить первоисточник, на который он опирался[60]. Драматическая любовь с первого взгляда может быть преувеличением, но есть основания верить в правдивость самого факта встречи на Самофракии в период мистерий. Филипп, как и Александр, интересовался знаменитыми святилищами и посещал их, когда находился неподалеку. Подражание героям прошлого, тоже посвященным в культ, могло стать для него решающим аргументом. Кабиров, или Великих богов, широко почитали во Фракии и на севере Эгейского моря. Для Филиппа это был шанс заявить о своем благочестии в регионе, где он проявлял все большую военную и политическую активность. Более того, Македония оставалась крупным экспортером корабельной древесины. Правитель, преданный богам, которые обещают спасение на море, выглядел привлекательно.

Встреча, очевидно, была организована заранее, хотя неизвестно, кто ее подготовил. Молоссы преодолели большее расстояние, поскольку их родина осталась в Эпире, гористой местности к западу от Македонии. В недавнем прошлом они также пострадали от иллирийской агрессии. Вторжение Бардила вынудило многих жителей бежать в соседнюю Этолию, и только с помощью партизанской тактики им удалось спасти свое царство[61]. Некоторые кантоны Верхней Македонии были на стороне молоссов, и политика объединения Филиппа могла повлиять на их решение искать новый союз. Царь Арибба – дядя и сводный брат Олимпиады – вероятно, отправился на Самофракию в надежде на стабильное будущее. Филиппу это давало шанс обезопасить свою западную границу.

Олимпиаде, вероятно, было лет 14–16 – в ту эпоху подходящий возраст для замужества. Она принадлежала к правящему роду Эакидов – потомков Эака, отца Пелея и деда Ахилла. Ее мать, возможно, была из хаонийцев, еще одного эпирского народа, возводящего свою родословную к царям Трои[62]. Ее корни подчеркнуто гомеровские. Неоптолем, отец Олимпиады, какое-то время управлял царством совместно с Ариббой, но около 360 года до н. э. скончался, и Олимпиада, ее брат и сестра – Александр и Троада – попали под опеку Ариббы. Он женился на Троаде и теперь стремился использовать Олимпиаду для укрепления и расширения своей власти, однако прочный союз с Македонией зависел от ее способности родить наследников. О чувствах Олимпиады ничего не известно. Брак часто был травмирующим опытом для молодых девушек, вырванных из родной семьи и отправленных в чужой дом, где им предстояло провести всю жизнь. Но это давало Олимпиаде шанс выйти из тени Ариббы и представлять интересы молоссов в новом обществе, сила и влияние которого неуклонно росли. Филипп был молод и красив, и, возможно, между ними возникло взаимное влечение. Помолвка состоялась, и они должны были пожениться уже в Македонии. Новый Кадм обретал Гармонию.

По окончании праздника паломники покидали святилище, оставляя ритуальные сосуды у театрального круга, и возвращались в свои земли. Филипп обрел не только будущую жену, но и прочную связь с Самофракией. Археологи обнаружили, что в середине IV века до н. э. (около 340 года) в центре святилища было возведено грандиозное сооружение с двумя глубокими камерами и портиком с ионическими колоннами, включающее в себя часть более древнего культового здания. Его назвали Залом вереницы танцоров в честь замысловатого фриза, который когда-то опоясывал верхнюю часть фасада. Восстановленные фрагменты представляют ряд танцующих девушек, а архаичный стиль композиции напоминает о древних обрядах и практиках, которые обеспечили культу долговечность. Здание было первым полностью мраморным сооружением в святилище и имеет все признаки архитектуры македонского стиля. Филиппа можно назвать очевидным спонсором, хотя Александр позже критиковал отца за повторное посещение Самофракии в то время, когда тот должен был заниматься другими делами[63]. Финансирование Филиппом строительства вызвало цепную реакцию: его примеру последовали позднейшие эллинистические цари, а затем и римляне. В долине появилось множество мраморных творений и обетных даров, в том числе знаменитая статуя Ники Самофракийской (богини победы). Скорее всего, она была подарком какого-то неизвестного нам победителя или того, кто считал, что удачно воспользовался силой Великих богов на море. Ныне безголовая крылатая богиня находится в Лувре. Облаченная в прозрачные одежды и стоящая некогда на носу военного корабля, она смотрела на театральный круг святилища. Шедевр стал визитной карточкой Самофракии, и в любом магазинчике на острове можно наткнуться на одну из его миниатюрных копий на перегруженных сувенирами полках. Это святилище превратилось в одно из самых прославленных, его мистерии уступали только Элевсинским, проводившимся близ Афин. Для Филиппа святилище стало сценой, на которой он мог демонстрировать свою растущую силу, началом диалога между молодым и амбициозным македонским лидером и внешним миром.

Филипп и Олимпиада поженились в одном из царских центров Македонии, возможно, на празднике в честь Зевса осенью 357 года до н. э., в традиционное для свадеб время. Поселившись в новом доме в Пелле, Олимпиада быстро забеременела. Пока зрел плод, Филипп не прекращал активную деятельность: самофракийское паломничество и последующие празднества были лишь коротким перерывом в политике расширения царства. Он продолжал претендовать на портовый город Пидна в Термейском заливе, отобрав его у афинян, а затем заключил договор с могущественным Халкидским союзом, центром которого был полуостров Халкидики с тремя длинными, выступающими в Эгейское море мысами, расположенный неподалеку от юго-восточных границ Македонии. Этот союз возглавлял халкидский город Олинф[64]. По условиям соглашения Филипп помог союзникам захватить Потидею, еще один укрепленный порт афинян на севере, который помогал им контролировать западную часть Халкидики. Летом 356 года до н. э., в тот самый день, когда он взял город, в лагерь Филиппа одновременно прибыли три послания. В первом сообщалось, что его полководец Пармений победил иллирийцев в очередном сражении на севере; во втором – что царский скакун выиграл на Олимпийских играх; в третьем говорилось о рождении сына Александра. Предсказатели провозгласили непобедимым младенца, чье рождение совпало с тремя победами (при Потидее, в Иллирии и на Олимпийских играх). У Филиппа, несомненно, выдался хороший год, и он молился о небольшой неудаче, чтобы уравновесить полосу везения[65]. Однако для жителей Азии предзнаменования были не столь благоприятными. Говорят, в тот день ужасный пожар поглотил храм Артемиды в Эфесе – одно из семи чудес света Древнего мира. Гегесий Магнесийский утверждал, что такого происшествия следовало ожидать, поскольку богиня пребывала в Македонии, наблюдая за рождением будущего завоевателя. Местные маги сочли это предзнаменованием грядущего масштабного опустошения.

ПРОБЛЕМЫ НАРАСТАЮТ

Александр родился в шестой день македонского месяца лоос, примерно 20 июля 356 года до н. э.[66] Современники верили, что три богини судьбы мойры посещали младенца вскоре после рождения, чтобы определить его земную судьбу к добру или к худу. Этнологи и антиквары, побывавшие в Македонии в начале ХХ века, описывали ритуалы, которые явно могли перекликаться с обычаями и ритуалами древности[67]. В полночь на третий день после рождения ребенка богини спустились с Олимпа, чтобы определить его будущее. К их визиту приготовились: привязали собак, мебель отодвинули к стенам, подношения мойрам разложили на столе в детской, оставив гореть единственный светильник, чтобы гостьи могли без труда найти колыбель. По прибытии богини суетились вокруг младенца, спорили друг с другом о том, как лучше выполнить свою ночную работу. Клото – Пряха – достала шерсть и начала прясть нить жизни. Лахесис – Дающая жребий – устанавливала судьбу, внося предписанные данные в реестр. Атропос – Неотвратимая – самая древняя и грозная из трех, держала в руке ножницы: именно она решала, где обрезать нить жизни. Нить, сотканная для Александра, получилась крепкой, сулила удачу и славу, но по решению Атропос осталась короткой.

Дни после родов были опасным временем как для матери, так и для ребенка. Многие не переживали первую неделю, погибая от болезни или инфекции. Античное кладбище Пеллы, обнаруженное под эллинистической агорой и прилегающими территориями, дало ученым бесценную информацию о реалиях того времени. Женские захоронения встречаются там в два раза чаще, чем мужские, а дети составляют 35–40 % общего числа погребенных, и большинство из них не дожили до года. Младенческая смертность по современным меркам шокирующе высокая[68]. Многие дети постарше похоронены со множеством разных предметов, особенно терракотовых изделий: среди них миниатюрные петушки, предметы домашней обстановки, бутылочки для кормления молоком и фигурки кормилиц с младенцами на руках. В этих предметах, положенных рядом с мертвыми, отражается вся боль родителей от расставания с детьми, нити жизни которых оказались столь короткими. Философ V века до н. э. Демокрит из Абдеры, вероятно, лучше всех выразил эти чувства: «В воспитании детей полно ловушек. Успех требует борьбы и заботы, неудача означает горе, превосходящее любую иную печаль»[69]. Александр был одним из тех, кому повезло выжить.

Ритуалы и церемонии помогали обозначить смену лиминального статуса ребенка и превращение его в члена семьи. Свидетельств о подобных обычаях в Македонии нет, но можно предположить, что они не отличались от тех, которые практиковались в других частях греческого мира. Первые обряды исполнялись сразу после появления младенца на свет: новорожденного клали на землю и осматривали, чтобы выявить возможные дефекты и признаки слабости. Если все было хорошо, его быстро поднимали, признав достойным воспитания; но если он не плакал, или у него были какие-либо отклонения, или семья не могла позволить себе кормить еще один рот, от новорожденного могли отказаться. В таком случае младенца выносили из дома и передавали в руки богов, что не всегда означало смерть. Усыновление было обычным явлением, и эта практика снабдила многих поэтов и драматургов популярным сюжетным приемом[70]. Официальная церемония принятия следовала на пятый или седьмой день, ее называли амфидромия. Младенца проносили вокруг семейного очага и устраивали в его честь пир. Ритуал имянаречения обычно происходил в то же время или на десятый день, если семья могла позволить себе долгие празднества[71]. Александр – обычное имя как в Эпире, так и в Македонии, оно означает «защитник людей». Имя это прежде носили два македонских царя: Александр I, один из самых прославленных правителей Македонии, и старший брат Филиппа – Александр II, так что оно несло с собой большие ожидания[72].

Олимпиаде посчастливилось принадлежать к царской семье, и это обеспечило ей доступ к лучшим врачам страны. Акарнанец по имени Филипп с запада Греции упоминается как личный врач Александра, заботившийся о нем с младенчества. Кормилицей была назначена Элланике – для краткости Ланике. Она была македонянкой, сестрой одного из придворных или сподвижников Филиппа, Клита, умелого воина. У нее уже были собственные дети, один из которых, Протей, судя по тому немногому, что мы о нем знаем, был весьма примечательным персонажем и мог выпить вина больше, чем любой из его сверстников[73]. Считалось, что грудное молоко дает мальчикам силу и агрессию, и Ланике, видимо, была выбрана в качестве источника этой энергии.

В ранние годы ребенка окружали обитательницы женской части дома – гинекеи. Обычно она располагалась на первом этаже. Неизвестно, где жила Олимпиада в Пелле, но весьма вероятно, что это были личные покои дворца. Общий двор по традиции представлял собой открытое пространство, где женщины могли сидеть на открытом воздухе, разговаривать с посетителями и работать за ткацким станком. Дети, как и в сельских общинах современной Греции, находились под постоянным присмотром, что позволяло контролировать и направлять исследовательские порывы малышей. Рождение здорового мальчика должно было существенно улучшить положение Олимпиады в местной иерархии. Помимо обязанностей материнства, она должна была приспособиться к жизни при македонском царском дворе. Медея в одноименной трагедии Еврипида повествует о трудностях, с которыми сталкивалась невеста-иностранка при вступлении в новый дом:

И вот жене, вступая в новый мир,

Где чужды ей и нравы и законы,

Приходится гадать, с каким она

Постель созданьем делит[74][75].

Вероятно, Олимпиаде не все было так уж чуждо. Молоссия и Македония были соседними монархиями, жители которых разделяли схожие убеждения и ценности[76]. Чтобы облегчить переход в новый мир, молодую царицу наверняка сопровождали служанки. Союз Филиппа с Ариббой привлек к македонскому двору других молоссов. У одного из телохранителей Филиппа было молосское имя, а брат Олимпиады, Александр, позже сопровождал македонского царя. Вместе они сформировали молосскую фракцию при дворе, представляя интересы родного региона, а также оказывая поддержку новым членам царской семьи.

Чтобы снискать расположение нового окружения, Олимпиада обратилась к одному из немногих доступных женщине способов участия в общественной жизни – религии. Дионис – бог вина, плодородия, веселья и безумия – был популярен в Македонии, и ему поклонялись, называя его разными эпитетами: Лжечеловек, Дикарь и Сокровенный[77]. Он также играл особую роль в церемониях, связанных с загробной жизнью, был центральной фигурой орфических культов, гимнов, обрядов и ритуалов, которые, как полагают, были переданы людям мифическим музыкантом Орфеем. Посвященных в эти мистерии хоронили с золотыми пластинками или табличками поверх рта – своего рода пропусками в более счастливую обитель в подземном мире. Некоторые из таких посвященных были найдены в некрополе Пеллы, на табличках указаны имена умерших: Филоксена, Эпиген, Гегесиска[78]. Принято считать, что Еврипид написал своих знаменитых «Вакханок», одну из самых необычных и ужасающих греческих трагедий, во время пребывания в Риме, при дворе Архелая. Однако для описания экстатических и примитивных ритуалов фиванских вакханок драматург вполне мог использовать опыт, приобретенный в Македонии[79]. Плутарх в «Жизнеописании Александра» утверждает, что все женщины северных регионов Греции были чрезвычайно привержены обрядам в честь Диониса и устраивали причудливые церемонии, подражая обрядам соседней Фракии, в которой также был широко распространен дионисийский культ. Обычно они переодевались в костюмы менад – «беснующихся», как называли мифических последовательниц Диониса, облаченных в шкуры животных и несущих ветки или стебли ферулы, увитые плющом, а иногда увенчанные сосновыми шишками (тирсы). Раз в два года они скрывались в горных рощах, где исполняли культовые танцы, с распущенными волосами плясали под бой дионисийских бубнов, издавая ликующие ритуальные возгласы: «Эвой!» Посидипп, эллинистический поэт и уроженец Пеллы, в одной из эпиграмм упоминает македонскую менаду, девушку-подростка по имени Нико, чья ранняя смерть повергла в горе весь город[80].

Поклонницы дионисийского культа (тиасой, или тиасы) делились на три группы: мималлоны (в более ранние времена известные как клодоны), бассары и лидийские женщины[81]. У каждой из этих групп была своя патронесса, и Олимпиада, возможно, достигла этого ранга во время пребывания в Пелле. После смерти Александра она смогла заручиться поддержкой македонян, выйдя к войскам в костюме менады. Есть некоторые свидетельства о том, что она была женщиной высокого роста, и это делало ее публичное появление довольно эффектным[82]. Плутарх рассказывает, что она с особым рвением участвовала в обрядах, предоставляя своим спутницам больших ручных змей, которые поднимали головы из плюща и священных корзин для винограда, обвивались вокруг ритуальных посохов и наводили ужас на мужчин, коим довелось их лицезреть[83].

Змеи стали едва ли не постоянным атрибутом Олимпиады, и этот образ охотно тиражируется писателями и режиссерами – от Мэри Рено до Оливера Стоуна. Но важно понять, насколько это было необычно для того времени. Змеи упоминаются в «Вакханках» Еврипида, где сопровождают ритуалы менад; иногда змей носят как гирлянды, и они лижут щеки своих дрессировщиц[84]. Их мифическая связь с дионисийскими обрядами, возможно, повлияла на современные обычаи, сохраняющиеся в Македонии; упоминаются также змеи, которых использовали для отправления культа Сабазия[85], аналогичного культу Диониса, в Афинах в IV веке до н. э.[86] В древности змеи почитались как священные существа, в которых могли вселяться духи умерших; они служили символами процветания, плодородия и исцеления. Их держали в качестве домашних животных, как, по-видимому, было в случае Олимпиады, и считали охранниками дома, способными отпугивать мышей и других паразитов. Эта традиция до сих пор существует в некоторых балканских общинах[87]. Терракотовых змей, словно камберлендские колбаски, свернувшихся калачиком, то и дело находят в святилищах по всей Македонии. Обычно они прижимаются к земле, из-за чего в них могли видеть посланников хтонических божеств. Даже в римскую эпоху еще помнили о связях Пеллы со змеями: сатирик Лукиан отмечает, что в его время они стали чем-то вроде туристической диковинки. Несмотря на то что город к тому периоду стал маленьким и незначительным, в нем держали нескольких крупных ручных змей; о них заботились женщины, и, по преданию, змеи даже спали с детьми[88]. Лукиан считал, что к таким обычаям привело изобилие змей в том регионе и такие традиции повлияли на рождение одного из мифов о происхождении Александра: якобы Олимпиада возлежала со змеем – в облике которого к ней явился бог, – и в результате такого союза был зачат Александр.

Подобные предания изображают Олимпиаду загадочной, экзотичной и религиозной фанатичкой, пристрастившейся к странным ритуалам, заклинательницей змей. Но если учитывать важность дионисийского культа в Македонии и активную вовлеченность женщин царского дома в поддержание этой религиозной практики, то мы получаем вполне банальный контекст, на фоне которого даже истории о змеях не кажутся странными. Готовность Олимпиады утвердиться в новом обществе через исполнение важной религиозной роли следует рассматривать сквозь призму жизни царского двора, поскольку она была не единственной женой Филиппа, а лишь одной из многих.

Судя по имеющимся у нас данным, цари Македонии придерживались полигамии, и Филипп вывел эту практику на новый уровень. Фрагмент из утерянной биографии царя, написанной Сатиром в III веке до н. э., перечисляет семь его жен[89]. Для Филиппа брак был средством заключения политических союзов, и значительное число жен отражало тенденцию к экспансии и росту его влияния на Балканах и в Греции. Ко времени встречи с Олимпиадой Филипп уже имел три или четыре супруги. Согласно Сатиру, среди них была иллирийка Аудата, вероятно, из семьи царя Бардилы; Фила из правящего дома Элимеи, области в Верхней Македонии, а также фессалийки Никесиполис из Фер и Филинна из Ларисы, хотя брак Филиппа с последней добавляют в список современные историки. Иллирийка, элимейка из Верхней Македонии, две фессалийки и молоссянка – впечатляющее количество трофеев[90].

Знатным северянкам предоставлялось больше свободы, чем их современницам из греческих городов-государств, таких как Афины, где жизнь женщин была строго регламентирована. Иллирийские царицы сражались в битвах, фессалийки могли распоряжаться огромными состояниями и играли определенную роль в мифах о первых правителях; молоссянки царского рода были регентами своих мужей и детей[91]. Женщин Македонии сравнивали с гомеровскими царицами, способными оказывать влияние на частную и публичную жизнь; по крайней мере, они помогали управлять дворцом во время отсутствия мужей. Иногда женщины участвовали в придворных пиршествах, а в царствование Филиппа они все чаще появлялись на грандиозных процессиях и государственных церемониях. Украшенные ослепительными драгоценностями и яркими нарядами, они служили воплощением царственной утонченности и свидетельством богатства и влияния царской семьи. Основная часть их жизни оставалась закрытой и таинственной для античных авторов, поэтому лишь в определенные периоды, обычно в моменты кризиса, эти женщины выходили из тени и попадали в исторические записи[92].

Первой такой македонянкой была Эвридика, мать Филиппа, родом из Линкестиды, области в Верхней Македонии[93]. Источники дают два противоположных ее образа: преданная мать, которая защищала своих детей и обеспечивала для них преемственность власти в неспокойные времена, и прелюбодейная гарпия, плетущая заговор против своего мужа, а позже помогавшая убить собственных сыновей[94]. Ученые в целом придерживаются первой точки зрения[95], а враждебные наветы, вероятно, распространялись ее придворными недругами во время вызывавшего немалые споры правления ее сыновей. Возможным источником зловредных слухов была Гигея, другая жена Аминты III. Трое ее сыновей представляли угрозу в начале правления Филиппа, и в итоге старший сын Гигеи был убит, остальные бежали в Олинф. Раскопки в Вергине (древняя столица, город Эги) позволили обнаружить храм Евклеи, богини доброй славы, со статуями, посвященными Эвридике. Датированные серединой IV века до н. э., они, вероятно, представляли собой политический жест, призванный опровергнуть слухи и защитить репутацию Эвридики[96]. Она стала прототипом более поздних македонских и эллинистических цариц и, вероятно, прожила при правлении своего сына Филиппа довольно долго, оставаясь в роли матриарха. С ней приходилось иметь дело всем вновь прибывающим ко двору женщинам, поэтому ее можно считать отдаленным прообразом властной свекрови, которая так много значит и в современном греческом обществе.

Группа женщин с высоким статусом при царском дворе делала его местом, где царила жестокая конкуренция. Нет никаких доказательств, что при дворе Филиппа существовало понятие официальной «главной жены». Положение конкретной царской супруги зависело в основном от детей, от значения региональной державы, которую она представляла, и от переменчивого интереса Филиппа. Смена имени могла указывать на фаворитизм или попытки заискивать перед правителем и его матерью. Иллирийка Аудата взяла имя Эвридика – вероятно, в честь свекрови. Олимпиада, которую до брака называли Мирталой и Поликсеной, видимо, получила новое имя в честь олимпийской победы Филиппа, совпавшей с ее личным домашним триумфом – рождением мальчика[97].

Главной соперницей Олимпиады в борьбе за влияние при дворе в первые годы, по всей видимости, была Филинна, знатная фессалийка из Ларисы. Она также родила Филиппу сына Арридея, вероятно, незадолго до появления на свет Александра, но вскоре стало ясно, что с тем мальчиком что-то не так. Древние источники сообщают об этом весьма неопределенно. «Он страдал неизлечимой душевной болезнью», – сообщает один историк[98]. Плутарх утверждает, что в детстве он проявлял благородный нрав и считался одаренным, пока его не поразила болезнь. Он приписывает это бедствие не природе, а колдовству. «После этого Олимпиада дала ему лекарства, которые повредили его тело и разрушили его разум», – пишет он[99].

Вера в силу магии была широко распространена в Древнем мире. Ее можно было использовать для защиты – дети обычно носили амулеты от сглаза и воздействия целой когорты злых духов, – но также и во вред, как видно из случая с обвинением Олимпиады. Этот слух получил интересный контекст в 1986 году, когда археологи обнаружили табличку с проклятиями, похороненную вместе с неким человеком на античном кладбище Пеллы[100]. Табличка содержала заклинание, составленное местной женщиной или кем-то другим от ее имени и записанное на небольшой свинцовой пластине, вложенной в руку мертвеца. Он должен был сыграть роль посланника в подземном мире. Женщина призывала темные силы помочь ей избавиться от соперницы. Ею двигал страх быть покинутой, отвергнутой мужчиной, состариться в одиночестве – ужасающая перспектива для античного мира. Табличка датируется IV веком до н. э., временем, когда отношения в царском дворце в неменьшей степени зависели от противоречивых желаний его обитателей. Это было первое материальное свидетельство, что в Пелле практиковали магию. Обвинения в колдовстве, выдвинутые против Олимпиады, вполне могли отражать искреннюю веру в то, что она каким-то образом ответственна за несчастье, случившееся с Арридеем.

Табличка с проклятием из Пеллы. E. Voutiras и I. Kiagias

Поскольку Арридей так или иначе сошел со сцены, Александр оказался самым способным сыном Филиппа, и, соответственно, его статус повысился. Это вознесло и Олимпиаду на вершину дворцовой иерархии. Ее истинные отношения с Филиппом трудно реконструировать. Через год или два после Александра у них родился второй совместный ребенок, девочка по имени Клеопатра, но о других детях Филиппа от Олимпиады ничего не известно. Должно быть, в дальнейшем сексуальные отношения в браке прекратились. Рено рисует их брак настолько несчастливым, основываясь на более поздних событиях, когда Александр достиг зрелого возраста, к тому же появление еще одной молодой жены подрывало его положение и статус Олимпиады. Однако вне художественного допущения нет поводов датировать конфликт временами детства Александра. Напротив, Олимпиаде было необходимо сохранять теплые отношения с Филиппом, чтобы обеспечить свое будущее и будущее сына. Реальная жизнь, вероятно, протекала более спокойно, чем сцены из романа Рено, но некая неопределенность, безусловно, присутствовала в жизни любой царской супруги. Занятый расширением границ своего государства, Филипп в любой момент мог пасть в битве, и всегда существовала угроза, что жизнь его семьи изменится в одно мгновение, как это почти произошло в 354 году до н. э., когда во время осады Мефоны, еще одного порта в Термейском заливе, находившегося под контролем Афин, Филипп получил стрелу в глаз[101]. Племянник Филиппа, Аминта, был старше Александра и в течение многих лет наверняка считался наиболее вероятным преемником царя. Кроме того, никуда не делись единокровные братья Филиппа, бежавшие в Олинф и остававшиеся для него угрозой. Сообщения, приходившие глубокой ночью, бесшумные шаги убийц по дворцовым коридорам, суматоха, наступавшая после гибели любого правителя, – все это было гнетущей реальностью. Преемственность на троне не закрепили официально, и многое зависело от того, у кого будут сила и поддержка, чтобы воспользоваться возможностью. Александру пришлось рано повзрослеть.

Само собой, в такой атмосфере Олимпиада яростно защищала своих детей и была верна кровным родственникам. Как и в случае с Эвридикой, позднее недоброжелатели пытались испортить ее репутацию. После смерти Александра она вступила в противостояние с некоторыми из его преемников, и те распространяли множество клеветнических и зловещих слухов. Именно поэтому древние источники представляют в основном негативный портрет Олимпиады. Плутарх называет ее ревнивой и мстительной[102]. Антипатр, который управлял Македонией в отсутствие Александра, говорил, что она была упрямой, резкого нрава, имела манеру вмешиваться в государственные дела, что, по его мнению, составляло самые неподходящие качества для матери Александра[103]. В ней, определенно, была некоторая безжалостность, особенно по отношению к врагам; она была готова даже на убийство. Но в этом она не отличалась от мужчин своего времени и круга, хотя и стала жертвой гендерных стереотипов: античные авторы обычно изображали могущественных женщин страстными и зависимыми от внезапных желаний, непостоянными и совершенно ненадежными. Преданность своим детям часто делала Олимпиаду слишком властной матерью, вмешивающейся в дела сына. Александр, по-видимому, ругал ее за это, заявляя, что она требует слишком высокую плату за девять месяцев пребывания в ее утробе[104]. Тем не менее мать и сына объединяла глубокая взаимная привязанность. С точки зрения Александра, Олимпиада была одной из немногих людей, которым он мог доверять полностью. Единственная слеза, пролитая матерью, могла смыть все жалобы в письмах Антипатра[105]. Учтивость Александра, уже ставшего царем, с иностранками обеспечила ему немало похвал современников и позднейших историков. Не исключено, что такому поведению его научила мать. В этом отражалось его уважение к Олимпиаде за то, как последовательно она защищала не только его интересы, но и саму его жизнь.

Итак, ранние годы Александр провел в окружении женщин – матери и ее служанок, няни, сестры, бабушки. Он слушал их истории, наслаждался их привязанностью. Все жены Филиппа, вероятно, имели отдельные покои во дворце и неподалеку от него, но общение между ними не прекращалось, и Александр виделся с другими царскими отпрысками: единокровной сестрой Киннаной, дочерью Аудаты-Эвридики, Арридеем, старшим по возрасту кузеном Аминтой. Женщины, по всей видимости, враждовали, но, возможно, у кого-то складывались дружеские или прагматичные союзы. Филипп, отец и муж, по большей части отсутствовал, а их, несмотря на разное происхождение и амбиции, сближали общие интересы: все они были чужестранками при македонском дворе и изо всех сил пытались найти свое место под солнцем. Как и многие соперничающие матери, Олимпиада подталкивала Александра к тому, чтобы он становился во всем лучшим, всегда был настороже и мог при случае проявить инициативу. Его формальное образование началось в возрасте семи лет. Он пережил опасности младенчества, и теперь пришло время покинуть мир женщин и вступить в мир мужчин. Его молосское наследие будет влиять на него и в дальнейшем, но проявить себя как личность ему придется в македонском обществе.

Глава 2. Знакомство с македонянами

Темпейская долина – самый известный и живописный путь в Македонию. Для древних греков, которые отважились отправиться на север, оставив родной очаг, это восьмикилометровое ущелье, протянувшееся между горами и расположенное на юго-восточной границе Македонии, было линией разлома, границей между мирами. Именно греческие описания, прежде всего афинян, преобладают в книгах по истории, помогая нам понять, как современники относились к македонцам. Такой сторонний взгляд позволит нам по-новому посмотреть на личность Александра, ведь он был частью самобытной культуры, неразрывно связанной с характерными ландшафтами его родины. Пройти через Темпейскую долину и выйти по другую сторону гор – значит попасть в его ускользающий мир и переосмыслить то, что видели античные авторы.

После путешествия по равнинам Фессалии пейзаж начинает меняться, земля идет складками, вздымается перед путником, словно непреодолимый каменный барьер. Извилистая река Пеней (или Пиньос) – лучший проводник. Как нить Ариадны, она уверенно указывает проход через скалистый лабиринт. Сельскохозяйственные угодья, тут и там встречающиеся по обоим берегам, постепенно мельчают. Посевные поля сменяются фруктовыми садами, ряды плодоносных деревьев сужаются в тех местах, где остатки обрабатываемой почвы поглощаются надвигающимися обрывами. Однако для деревьев еще находится место между рекой, главной дорогой и вершиной гор. Эта полоска пышной растительности наделяет Темпейскую долину природной красотой, которая мало изменилась за прошедшие тысячелетия. В древности ущелье было воспето в поэзии и прозе. Римский император Адриан даже воссоздал схожую сельскую идиллию в обширном комплексе вилл в Тиволи в Центральной Италии, идеальном прибежище для отдыха от забот по управлению империей. Это уютный, прохладный и восхитительно зеленый район. Утром туман окутывает края ущелья, словно дыхание Зевса. Закаты превращают осенние деревья в богатое лоскутное одеяло из красновато-коричневой и блекло-золотой зелени. Темпейская долина – природное чудо Греции.

Существует предание, которое приписывает создание горного прохода Посейдону, разорвавшему цепь скал землетрясением и открывшему реке доступ к долгожданному Эгейскому морю[106]. Долина считалась священным местом поклонения Аполлону, пришедшему сюда, чтобы очиститься после убийства змееподобного чудовища Пифона в Дельфах, а поэт Овидий выбрал Темпейскую долину фоном, на котором разворачиваются события знаменитого мифа об Аполлоне и Дафне[107]. Согласно его рассказу, сохранившемуся в «Метаморфозах», юную нимфу преследовал обезумевший от страсти бог-лучник, и она, опасаясь за свою добродетель, вознесла молитву к своему отцу – речному богу Пенею, умоляя о спасении. Внезапно ее тело онемело, кора окутала девичью плоть, из кончиков пальцев выросли листья, пальцы ног превратились в корни. Дафна обернулась лавровым деревом[108]. Аполлон гладил новоявленный ствол и чувствовал трепетание сердца нимфы под жесткой корой.

Бог – ей: «Если моею супругою стать ты не можешь,

Деревом станешь моим, – говорит, – принадлежностью будешь

Вечно, лавр, моих ты волос, и кифары, и тула»[109][110].

На берегах реки еще можно найти несколько лавров, ярких и благоухающих, прячущихся в тени величественных платанов, опускающих ветви в бурые воды Пенея, словно потоки масла стекающие к морю[111].

Пейзаж, который открывается путникам, отличается от того, что можно увидеть в других областях Греции[112]. Оливковые рощи – оплот средиземноморской культуры – начинают исчезать, сохраняясь лишь на нескольких участках вдоль побережья. Появляются густые леса, никогда не пересыхающие реки, множатся горы и равнины. Это самодостаточная земля, богатая природными ресурсами, с климатом, который нельзя отнести ни к средиземноморскому, ни к балканскому, он представляет собой смесь того и другого. На выходе из Темпейской долины открывается вид на зубчатый массив Олимпа. В его тени пролегла тонкая полоска земли, обращенная к северу, к открытым равнинам Пиерии и плодородному полумесяцу Эматии. На западе за ширмой скал спрятаны нагорья Верхней Македонии с полными рыбой озерами и обширными плато, на которых до сих пор обитают волки и медведи. Это земля, которую Александр когда-то называл своим домом. Это Македония.

Для древнего путешественника, пришедшего с юга, край этот был странным и экзотическим, его окружали враждебные народы: иллирийцы, пеонийцы и фракийцы. Это была срединная земля на пересечении дорог. На протяжении большей части своей истории Македония оставалась суровым краем, Диким Западом античного мира. Ландшафт и социальные условия сформировали людей, которые были, как заметил один современник, «грубыми деревенщинами», склонными «называть корыто корытом»[113]. Многие жители плотничали или рубили лес; бесконечные запасы македонской древесины помогли построить афинский флот, а запах плавящейся на солнце смолы и свежесрубленных сосен пропитал каждый уголок. Другие были пастухами или скотоводами, а ископаемые богатства региона позволили сформироваться узкоспециализированной прослойке ремесленников и кузнецов, трудившихся в городах и поселках. Македоняне поклонялись тем же богам, что и их южные соседи, в стране были распространены греческие имена, население придерживалось многих эллинских обычаев. Однако были и различия. Простолюдины говорили на македонском диалекте греческого языка, лингвистически сходном с тем, что существовал в Фессалии и на северо-западе Греции; зачастую его с трудом понимали греки, непривычные к северному выговору. Так, македоняне произносили «ф» как «б» – «Филипп» звучало в их устах как «Билипп»[114]. Национальным головным убором была каусия, похожая на объемный берет, который защищал голову от метели и заменял в бою шлем. Основу македонской культуры составляли сражения и пиршества, охота и верховая езда; считалось, что в Македонии почти невозможно найти порядочного раба[115]. В отличие от большинства греческих народов и городов-государств, Македония сохранила монархию, царей постоянно окружали десятки знатных людей и приближенных, называемых сподвижниками, Спутниками (гетерой). Такой общественный порядок пришел напрямую из гомеровской эпохи. О любви македонян к вину ходили легенды, как и об их склонности к соперничеству. Это было предельно мужское общество, в котором запрещалось мыться горячей водой и лежать на пиршественном ложе, пока не убил кабана без использования сети. В давние времена убийство человека в бою было в Македонии древним обрядом посвящения юноши во взрослые, и те, кто пока не совершил такой подвиг, вынуждены были носить на талии недоуздки[116]. Так что недаром слово «македонский» этимологически восходит к слову «горец»[117]. Это были крепкие и суровые люди.

Архаический поэт Гесиод во фрагменте утерянного «Каталога женщин» включил македонян в греческое генеалогическое древо. Он сообщает, что Пиерия и Олимп некогда были царством бога Македона – того, кто восхищается лошадьми, сына Зевса и Тии, дочери Девкалиона, чей брат Эллин считался основателем эллинской расы. Позднейшая генеалогия делает эту связь более явной, утверждая, что Македон на самом деле был сыном Эола, сына Эллина, и прародителем эолийского племени греков[118]. Понятие принадлежности к греческому роду со временем менялось, как менялись и географические границы Греции (Эллады), сквозь которые проникали обычаи и порядки, казавшиеся южным грекам примитивными. Да и смешение македонцев с некоторыми негреческими народами делало их для эллинов скорее варварами, чем греками, что нередко использовалось в политических целях[119]. Однако царская семья Македонии претендовала на особое происхождение. Она прослеживала свою родословную до самого известного из греческих героев, Геракла, и через него до Зевса.

Геродот в V веке до н. э. дает самое раннее изложение македонского мифа, который он услышал «из первых уст» во время пребывания при македонском дворе[120]. Он сообщает, что три брата, потомки Геракла через Темена (царя Аргоса), были изгнаны из своего родного города Аргоса на Пелопоннесе. Они отправились на север, найдя убежище в Иллирии, а затем перебрались в Верхнюю Македонию, где стали служить местному царю в месте под названием Лебея (то есть Котел). Гаванес и Аероп, два старших брата, заботились о лошадях и волах, а младший, Пердикка, пас скот поменьше – овец и коз. Жена царя отвечала за кормление работников, но каждый раз, когда она пекла хлеб для маленького Пердикки, он увеличивался в два раза по сравнению с обычным размером, что считалось важным предзнаменованием. Когда это повторилось несколько раз подряд, царица решила посоветоваться с мужем. Вместе они истолковали это как предупреждение богов. Трех братьев вызвали в царский дворец и велели покинуть страну. Но они отказались уйти без причитающейся им платы. Царь пришел в ярость и указал на солнечный луч, струившийся через отверстие в крыше – дымоход для центрального очага. «Вот плата, которую вы заслуживаете!» – воскликнул он. Гаванес и Аероп были ошеломлены. Однако Пердикку не смутил гнев царя. Вынув свой железный нож, он небрежно прочертил линию вокруг пятна солнечного света на полу и начал зачерпывать лучи в складки своей туники, тем самым принимая божественное благословение. «О царь, мы принимаем то, что ты нам предлагаешь», – только и сказал он. Затем все трое ушли.

Вскоре после этого один из приближенных лебейского царя указал на странность этого поступка и возможные опасности, которые он предвещал. Вооруженных всадников послали выследить и убить братьев, но было уже поздно. Беглецы пересекли реку, которая чудесным образом поднялась за их спиной. Всадникам пришлось отказаться от погони, и братья были спасены. Они продолжили странствие вниз по равнинам и наконец поселились в месте под названием Сады Мидаса на склонах горы Бермия (или Вермион). Геродот торопливо заканчивает рассказ, коротко заявляя, что они продолжали завоевывать окружающие территории. Пердикка стал первым царем, исполнил свое предназначение и основал правящую семью Македонии. Геродот называет их Теменидами, в честь происхождения Пердикки от Темена, но в других источниках они упоминаются как Аргеады – имя, которое предпочитают современные историки[121]. Вероятно, Аргеадами македонские цари были названы по имени Аргея, сына Пердикки, созвучному Аргосу, или в честь Аргея, сына бога Македона.

Однако истории об основателях того или иного рода имеют свойство изменяться с течением времени, ими часто манипулируют, чтобы отразить новую реальность и пожелания правителей. К моменту рождения Александра сюжет трансформировался, в него включили другого родоначальника, Карана. Он также считался потомком Геракла и Темена и был поставлен в списке царей раньше Пердикки[122]. Предание гласит, что по совету Дельфийского оракула Каран отправился на север с отрядом греков, чтобы колонизировать новую землю. По одной версии, он поселился в Орестиде (регион в Верхней Македонии), а по другой – отправился в низины, где искал для себя подходящую столицу. Оракул посоветовал ему довериться передвижениям местных коз – животные-поводыри были частым мотивом в рассказах об основателях, – и, убегая от ливня, Каран последовал за неким стадом, которое укрылось в поселении под названием Эдесса. Каран решил, что это подходящее место и переименовал его в Эги (то есть «Козьи места»)[123]. Другая традиция, однако, приписывает основание династии и царства Пердикке, который тоже получил указания от Дельфийского оракула[124]. Элементы из обеих историй, кажется, перемешиваются в дальнейших пересказах. Во всем этом могло содержаться зерно правды: смутные воспоминания о переселении одной группы македонцев из высокогорья в низменности, где они постарались закрепить за собой территорию под властью нового правящего клана[125]. Несмотря на путаницу в легендах об основании династии, главная идея состояла в том, что царская семья могла претендовать на славную родословную, восходящую к Аргосу в Греции, Гераклу и Зевсу. Вероятнее всего, такая родословная была создана уже для ранних царей Македонии, чтобы узаконить их права. Независимо от того, какими были исторические основания для их претензий на царство, они постарались сделать эту версию общеизвестной, чтобы в нее поверили другие народы.

Город Эги стал горнилом, где ковалось Македонское царство, превратился в символическую столицу македонской истории, мифологии и национальной идентичности, в место, где будут погребены все последующие цари. Название во множественном числе – Козьи места – указывало на совокупность разрозненных поселений вокруг центрального узла, в котором располагались основные общественные и религиозные постройки. Этот городской центр, относившийся к классической и эллинистической эпохам, был заново открыт археологами рядом с современной деревней Вергина на склонах Пиерийских гор. Среди них и акрополь в верхней части поселения, и общественные строения на склонах и террасах, спускающихся к равнине. Обширный доисторический некрополь площадью около 200 гектаров окружает северную и восточную части участка, там раскопаны остатки сотен курганов и гробниц железного века, датируемых от 1000 до 700 года до н. э.[126] Археологи обнаружили, что многочисленных членов семей захоранивали в одном кургане, а размер насыпи указывал на статус рода. Курганы располагались рядами и группами, которые, как считают специалисты, представляли разные родственные кланы – и в жизни и в смерти жители образовывали сплоченные союзы. От пребывания в местных почвах скелеты полностью разрушились, от умерших остались только зубы да погребальный инвентарь. Мужчин хоронили с железным оружием – ножами и мечами, что подчеркивало их статус воинов и охотников, а женщин – с украшениями: головными уборами, брошами, браслетами, перстнями и кожаными ремнями с заклепками. Остатки скипетров, увенчанных триадами двойных топоров из бронзового листа, лежали в могилах нескольких высокородных женщин, которые, возможно, были жрицами – предшественницами могущественных цариц IV века до н. э., таких как Эвридика и Олимпиада. Высота курганов и ассортимент погребального инвентаря говорят нам о стабильном и процветающем обществе. Оно было хорошо структурировано, имело общие традиции и простые, строгие вкусы.

Приход или возвышение Аргеадов в качестве ведущего клана обычно датируют серединой VII века до н. э., хотя это могло произойти и раньше. Следом началась экспансия на окружающие земли. Фукидид продолжает историю с того места, на котором остановился Геродот, сообщая, что Аргеады разгромили и изгнали фракийцев из Пиерии (то есть «Богатой земли») и местное племя из Боттии, большой, плодородной равнины между реками Альякмон (Галиакмон) и Аксиос, также известной как Эматия («Песчаное место»). Последовали дальнейшие завоевания – изгнание племен из Эордеи, области нагорья, удобно расположенной между Верхней и Нижней Македонией, из Альмопии, к северу от Боттии (Эматии)[127]. Эта экспансия пришлась на VI век до н. э. и принесла Аргеадам новые возможности и богатства. Исключительные по роскоши захоронения со множеством золотых предметов найдены в некрополях Архонтикона и Синдоса, расположенных к востоку от Эг и недалеко от Термейского залива. Это одно из самых захватывающих современных археологических открытий, сделанных в Северной Греции. По всей видимости, они принадлежали периферийным державам, которые либо вынужденно переселились в другие земли, либо вошли в состав растущего Македонского царства[128].

Эги значительно обогатился за счет военных трофеев. С конца архаического периода роскошный погребальный инвентарь элитных захоронений постепенно увеличивается, в то время как богатство могил, принадлежащих поселениям вокруг Термейского залива, скудеет. Специалисты отмечают, что македонская материальная культура до и после этого периода имеет двойственный характер. Консервативные и одновременно открытые внешнему влиянию, македоняне защищали старые обычаи, но при этом были готовы осваивать новую культуру, с которой знакомились по мере расширения территории. Такая двойственность позволяла им сохранять свою идентичность, не переставая меняться[129].

Должно быть, Александру с детства были известны истории о былых царях Македонии, легенды об их подвигах, взлетах и падениях смешивались в устной традиции с другими мифами и сказками. Например, предание о том, как младенца Аэропа прямо в колыбели принесли на построение македонян и присутствие царя побудило воинов сражаться храбрее и отразить иллирийское вторжение. Или рассказы о прославленных деяниях Александра I, который, согласно довольно причудливой легенде, убил персидских послов, прибывших за традиционными дарами земли и воды (символами покорности), и, несмотря на борьбу за статус Великого царя всей Греции, во время Персидских войн V века до н. э. тайно сообщил грекам о военных планах персов, получив за это прозвище Филэллин – Друг греков[130]. Были и рассказы о смутных годах царствования сына Александра I, Пердикки II, правившего во время Пелопоннесской войны, о свершениях великого царя-строителя Архелая, во дворце которого по-прежнему жила царская семья, о долгом царствовании деда самого Александра, Аминты III, и коротких царствованиях дядей, Александра II и Пердикки III.

Мальчику наверняка казалось, что род Аргеадов существовал с незапамятных времен, его древность и высокое происхождение с пеленок наполняли македонян почтением к своим царям, которое было очевидно и сыну Филиппа[131]. Вплоть до времен Александра только те, кто обладал этой благородной кровью, могли взойти на престол, но принадлежность к царской семье несла с собой и колоссальную нагрузку. Царь не был просто церемониальной фигурой. От него ждали руководства в битвах и на царской охоте, управления религиозными праздниками, умения вершить суд и контролировать внешнюю политику, защищать всех, кто находится под его властью. У македонян не существовало письменного свода законов, но предполагалось, что царь будет придерживаться обычного права (номой) – кодекса предков, который скреплял его отношения с остальными македонянами. Советы и собрания соотечественников обеспечивали решающую роль системы сдержек и противовесов царской власти, и одним из наиболее важных родовых обрядов было провозглашение избранного царя. Нарушение этих отношений или невыполнение царских обязательств могло привести к потере уважения, предвестнику заговоров и дворцовых переворотов – постоянной угрозы в мире, где родственники царя, обладающие схожим происхождением, до поры до времени держались в тени.

Молодой Александр должен был доказать, что станет лучшим защитником своего народа – по преимуществу македонян, а также окажется достойным своих царственных предков. Возможно, возвышенная генеалогия служила ему благословением, но в случае избрания на трон он должен был отстоять личное право на него. Впрочем, ему посчастливилось родиться во времена благоприятных возможностей. Славные подвиги его отца Филиппа, наверняка ставшие сюжетом многих «сказок на ночь», принесли царскому двору новые богатства, а юному царевичу позволили получить лучшее образование, которое можно было купить за деньги.

МАЛЕНЬКИЙ АХИЛЛ

Плутарх утверждает, что за воспитание Александра отвечали многие, но лишь один имел настоящую власть и стоял над остальными: это был Леонид[132], родственник Олимпиады, суровый молосс, которого Плутарх описывает как человека с чувством собственного достоинства и суровым нравом. Женам Филиппа, видимо, предоставлялось право голоса в вопросе о том, какое образование должны получить их дети. Кинанна, дочь иллирийки Аудаты-Эвридики, обучалась военному делу у своей матери – по обычаю их родины, а влияние Олимпиады легко заметить в выборе Леонида на роль главного наставника ее сына[133]. Несмотря на то что Александр вырос в Македонии, его воспитывали в молосских традициях. Вероятно, у матери была надежда, что некоторые качества Леонида передадутся ее отпрыску. В основе старинного воспитания лежали принципы соперничества и подражания, и, по рассказам современников, Александр копировал манеры своего наставника – даже походку[134]. В греческом мире пайдагогос – буквально «проводник детей» – сопровождал ребенка на всем пути его обучения и развития, отводил в школу и встречал после занятий, отвечал за нравственное воспитание подопечного. Такая роль часто отводилась доверенному слуге семьи. Леонид обладал более высоким статусом, но не гнушался возложенных на него обязанностей, хотя его чаще называли приемным отцом и наставником Александра, телохранителем, который мог защитить мальчика, если возникнет необходимость.

Плутарх описывает молодого Александра как честолюбивого и серьезного, зачастую демонстрирующего довольно взрослое для своего возраста поведение, однако отмечает, что царевич был импульсивным и порой жестоким. Последняя характеристика может быть ретроспективной вставкой с учетом позднейшей истории, хотя, надо признать, эти слова не лишены правдоподобия: вероятно, у юного Александра случались приступы гнева, пока дисциплина не взяла верх над эмоциями. Те, кто занимался его образованием и воспитанием, в конце концов поняли, что разумнее убеждать мальчика, а не приказывать ему.

Взросление Александра началось со смены окружения. Его переселили из женской половины в мужскую часть дворца или в какое-то другое здание в Пелле, где он стал жить с Леонидом. По македонскому обычаю подобрали мальчиков, которые должны были учиться и воспитываться рядом с ним и стать его будущими сподвижниками[135]. Выбор близкого круга друзей был царской прерогативой, наградой для детей из знатных семей. Античные источники отличают друзей детства Александра от других сподвижников, называя первых синтрофой – «выращенными вместе». Современные историки чаще предпочитают определение «приемные братья». Они были примерно одного возраста с Александром, и, как полагают, в их число входили Леоннат, Марсий, Протей (сын Ланике) и Гефестион, который оставался ближайшим другом Александра на протяжении всей жизни[136]. Достигнув возраста начала обучения, обычно семи лет, мальчик получал новую одежду – уменьшенное подобие взрослого костюма македонских мужчин, хотя и с небольшими вариациями: детская шапка каусия, короткий военный плащ хламис (или хламида), хитон (туника) и прочные башмаки крепиды; к этому добавляли нижнее белье и тонкую одежду, сотканную матерью и сестрами[137]. На западном городском кладбище были обнаружены статуэтки мальчиков из Пеллы, и они вполне соответствуют обычным изображениям, известным в эллинистическом мире. В Британском музее представлен особенно очаровательный экземпляр: мальчик с дерзкой улыбкой, кудрявыми волосами и туго натянутым плащом, защищающим от холода. Легко вообразить, что это маленький Александр.

Терракотовая фигурка мальчика в македонской одежде. The British Museum: © The Trustees of the British Museum

Считается, что строгий режим тренировок, введенный Леонидом, был спартанским. Известно, что наставник проверял все сундуки с личными вещами Александра и убирал оттуда угощения, которые Олимпиада пыталась передать сыну. Позднее Александр говорил, что под опекой Леонида его завтрак состоял из ночного перехода, а ужин – из легкого завтрака[138]. Леонид учил Александра самоограничениям и привычке переносить физический дискомфорт – в дальнейшей жизни это ему понадобится. Он также сдерживал склонность Александра к чрезмерным подношениям богам. Однажды Леонид заметил: «Александр, только когда завоюешь земли пряностей, сможешь позволить себе так щедро использовать благовония. До тех пор экономно пользуйся тем, что у тебя есть». Когда позже Александр завоевал эти территории, он отправил шестнадцать тонн ладана своему старому наставнику вместе с посланием: «Я послал тебе смирну и ладан в изобилии, чтобы ты был не так скуп к богам»[139]. Надо полагать, Александр долго готовил этот ответ, но Леонид остался в абсолютном выигрыше: такое количество экзотического товара стоило целое состояние.

Форсированные марши Леонида были частью более широкой программы физического воспитания, которая включала гимнастику и атлетическую тренировку в школе борьбы (палестре) и вокруг нее под руководством специальных наставников, мастеров своего дела (их называли пейлотрибы). Поддерживая физическую форму мальчика и способствуя его развитию, Леонид преподавал важные жизненные уроки: дисциплину, готовность к соперничеству и понимание преимуществ тяжелого труда. Это были первые шаги на пути к личному совершенству или доблести (арете) в соответствии с аристократическими идеалами греков. Александр научился ездить верхом и, возможно, уже в раннем возрасте получил некоторые навыки обращения с оружием, включая пращу, лук и стрелы, копье[140].

Физические занятия составляли лишь часть образования Александра. По традиции, в греческих городах, таких как Афины, мальчиков обучали «свободным искусствам»: чтению, письму, основам арифметики и музыки[141]. Филиск из Эгины упоминается в источниках как учитель грамматики, который научил Александра буквам и познакомил с литературой. Античные авторы сообщают, что именно он посоветовал своему ученику: «Позаботься о своей репутации, не стань чумой [или великим бедствием], приноси [мир и] здоровье»[142]. Учитель музыки, которого, вероятно, звали Левкипп, взялся научить Александра игре на кифаре, струнном инструменте, похожем на лиру, и основам лирической поэзии, которую читали под аккомпанемент кифары. На одном из уроков он велел Александру ударять по струне в соответствии с мелодией. «“Какая будет разница, если я ударю по той?” – спросил Александр, указывая на другую струну. Учитель ответил: “Это не имеет значения для человека, которому суждено стать царем, иначе обстоит дело с тем, кто всерьез занимается искусством игры на кифаре”»[143]. В дополнение к этим столпам греческого образования Александр учился геометрии у Менехма, а Анаксимен из Лампсака давал ему уроки публичных выступлений[144]. Такая образовательная программа была рассчитана на формирование разностороннего человека, одновременно культурного и физически крепкого, способного произвести благоприятное впечатление в аристократических кругах и среди простых солдат. Должно быть, таким было требование самого Филиппа, который на собственном опыте мог убедиться, какие знания и качества нужны правителю.

В мире культуры была одна фигура, возвышавшаяся над остальными, – Гомер, прославленный как просветитель Греции. Обучение чтению и письму шло рука об руку с чтением его эпических произведений[145]. Невозможно переоценить значение Гомера для древних греков. Знание его произведений было своего рода «культурным кодом» Античности: если вы знали произведения Гомера, вы были частью традиции, большого мира. Они входили в разум ребенка с ранних лет через детские истории и визуальную культуру, пропитанную мифами и легендами. После изучения алфавита, постижения слогов и написания слов начиналась работа с текстом[146]. Копирование и повторение отрывков Гомера с их устаревшей лексикой, синтаксисом и грамматикой было боевым крещением, равным тому, как если бы современный ребенок, минуя сказки Беатрис Поттер, сразу перешел к чтению Шекспира[147]. Сомнительно, чтобы в первые годы обучения мальчик действительно понимал то, что переписывал, но влияние эпических произведений на античное образование было столь велико, что их никогда и ничем не заменяли, и ученик, благодаря беспрестанному заучиванию и повторению, со временем знал их наизусть.

Изучение текстов составляло лишь часть гомеровского наследия, потому что легенды из его эпоса широко распространялись через многообразную устную традицию, в первую очередь через выступления рапсодов – профессиональных чтецов гомеровских поэм. Они выступали на любом празднестве, неизменно собирая вокруг себя публику. Одержимые музами, с горящим от вдохновения глазами, обращались они к толпе и доносили до нее слова Гомера, жестами и методикой голоса воскрешая события минувших дней; они заставляли аудиторию смеяться и плакать, трогали слушателей за душу эмоциональным повествованием и исполнительским даром. Несомненно, юный Александр и прежде должен был слышать поэмы Гомера, распеваемые сладкими голосами рапсодов, появлявшихся при дворе[148]. Широко раскрыв глаза, сидя на полу со скрещенными ногами, он и его друзья совершали воображаемое путешествие в легендарное прошлое. Истории формировали личность слушателей. Благодаря этому опыту они узнали и полюбили голос, говоривший с ними из глубины веков.

Сегодня слышать «Илиаду» или «Одиссею» на древнегреческом – неважно, читает эпос эксцентричный профессор, современный актер со сцены или некто на YouTube – странное, почти мистическое откровение. Речь напоминает религиозные песнопения. Древние стихи написаны гекзаметром – каждая строка содержит шесть метрических единиц, называемых стопами. Эти стопы могли быть ритмизованы одним из поэтических ритмов: дактилем (один длинный и два коротких слога) или спондеем (два долгих слога), причем строка гекзаметра всегда заканчивалась стопой спондея. Сочетание двух поэтических стоп обеспечивало гибкость, в то же время подчинявшуюся строго заданным форме и ритму. Именно ритм текста придавал эпосу гипнотическую силу, слова и фразы взлетали ввысь и ныряли вниз с каждым вздохом исполнителя, по мере развития истории. «Илиада» была более популярна, чем «Одиссея», и сегодня, независимо от перевода или языка, начальные строки сохраняют древнюю магию:

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,

Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал:

Многие души могучие славных героев низринул

В мрачный Аид и самих распростер их в корысть плотоядным

Птицам окрестным и псам (совершалася Зевсова воля), –

С оного дня, как воздвигшие спор, воспылали враждою

Пастырь народов Атрид и герой Ахиллес благородный[149].

С этими словами слушатель погружается в мир героев, в эпоху позднего бронзового века и расцвета микенской цивилизации в Греции (около 1600–1100 годов до н. э.). «Илиада» посвящена ключевому эпизоду, который произошел в конце десятого, последнего года панэллинской кампании против троянцев – войны, спровоцированной любовным влечением и бегством прекрасной Елены Спартанской и Париса, царевича Трои. Поведение Агамемнона, главного полководца всей кампании, едва не обошлось ахейским грекам слишком дорого. Забрав у Ахилла троянскую пленницу Брисеиду, он вызвал гнев великого воина, который отказался сражаться и удалился в свой шатер. Только гибель Патрокла, ближайшего соратника и друга Ахилла, убеждает его снова вступить в бой, и тогда он бросает вызов виновнику смерти Патрокла, другому герою, благородному Гектору, царевичу и защитнику Трои, а затем безжалостно убивает его. С гибелью Гектора последние надежды троянцев рассеиваются над залитыми кровью равнинами Троады. Поэма строится вокруг этого напряженного момента, финальной схватки между героями. Действие разворачивается стремительно и стихийно. Повторяются эпитеты: «быстроногий» Ахилл, «конеборный» Гектор, «винно-темное» море (или «винноцветное») и цитадель «ветреной» Трои (Илиона). Они закрепляются в сознании слушателя, картина складывается из тысячи штрихов. Изящные сравнения помогают сделать самые невероятные моменты эпоса понятными обычному слушателю: белая пыль поднимается с поля боя, укрывая воинов, как мякина во время веяния, ахейцы набрасываются на врага, как стая волков, выхватывая ягнят из испуганного стада. Но, пожалуй, самым яркой чертой эпоса является жестокость сражений. За каждым великолепным героем, продирающимся сквозь ряды врага, остаются многочисленные жертвы, обреченные на мрачную вечность в подземном царстве. Кровь брызжет из ран, бронза с хрустом ударяется о кости. Когда смерть затуманивает глаза павших, доспехи безжалостно срывают с их тел, а победители насмехаются над трупами и участью погибших. Это опьяняющая смесь поэтики и мучительной реальности древней войны. Кое-кто из слушателей рапсода, должно быть, содрогался при мысли, что их самих постигнет подобная участь в грядущих битвах. Другие радовались возможности обрести вечную славу, и среди них, без сомнения, был Александр.

Наш современник может воспринимать поэмы Гомера и как всего лишь фантазию, созданную блестящим умом, записанную на папирусе в VIII веке до н. э. и затем превращенную в объект поклонения. Но для древних эти события были реальными, как и их герои, и власть бессмертных. Эта вера сделала произведения Гомера важнейшим источником вдохновения, особенно для детей и молодежи того времени. Это был античный канон, который служил моральным руководством и кодексом чести. Для македонян гомеровские поэмы имели особое значение: такие ценности, как храбрость, уважение, верность и доброе правление, оставались для них столь же важными, как для греков позднего бронзового века. Для Александра произведения Гомера были не просто увлекательным повествованием, а частью семейной истории.

Неоптолем, сын Ахилла (известный также как Пирр), поселился в Эпире после окончания Троянской войны и стал родоначальником молосских царей. Таким образом, Александр мог считать Ахилла своим предком со стороны матери. Скорее всего, Олимпиада познакомила его с содержанием эпоса, когда Александр был еще малышом и жил в женской части дворца. Эти предания сопровождали его на протяжении всех лет обучения. Повзрослев, он мог читать многие стихи поэм наизусть, а во время ранних кампаний спал с личным экземпляром «Илиады» под подушкой… с «Илиадой» и кинжалом[150]. Древние историки сообщают, что он считал поэму пособием по военному искусству. Могущественный царь и грозный копьеносец Агамемнон якобы восхищал Александра больше других героев, но все же именно Ахилла он почитал превыше всех[151]. Ахилл быстрее, сильнее, искуснее, чем остальные герои. Он красноречиво говорил, умел играть на лире, а его доблесть в бою, а также близкие отношения с бессмертными богами вызывали уважение. Наставление Пелея своему сыну «тщиться других превзойти, непрестанно пылать отличиться» – знаменитая строка, заключающая в себе смысл существования Ахилла, слова, которыми Александр будет руководствоваться в жизни, стремясь опередить всех в остро конкурентном мире македонского двора[152]. Но, как и у всех завораживающих и почитаемых героев эпоса, у Ахилла была своя темная сторона. Он мог быть угрюмым, упрямым и безжалостным; его ссора с Агамемноном, внутренний раздрай между долгом и гордостью, любовью и судьбой едва не привели ахейцев к гибели. Однако негативные черты делали Ахилла ближе и в некотором роде «человечнее». У Александра тоже были свои недостатки. Хотя он стремился идти по стопам Диониса, подражать Персею и Гераклу – прародителю македонской династии Аргеадов, всегда находившемуся в центре царской идентичности, – по всей вероятности, именно Ахилл оказал самое сильное влияние на юного Александра. Он был воплощением героического идеала, подлинным образцом для преклонения и соперничества – как для Александра, так и для других мальчиков[153]. Современники Александра даже позволяли себе такое сравнение, которое особенно культивировал еще один учитель Александра – акарнанец Лисимах, по словам Плутарха, человек не очень утонченный: он называл себя Фениксом (так звали наставника Ахилла), а Александра Ахиллом; Филиппа, соответственно, величали Пелеем. Лисимах пользовался большим уважением и занимал второе место после Леонида; его положение в кругу учителей царевича было ближе к традиционному пайдагогосу[154]. Позже он сопровождал Александра в Азию и участвовал в приключениях, достойных гомеровского эпоса[155]. Но жажда похвалы и чести за достижения (кудос) или славы / известности (клеос) оставалась бы пустыми амбициями без средств реализации. Для побед нужно было сильное войско, и именно отец Александра создал армию, которая принесла Александру бессмертную славу. Заодно Филипп создал новую Македонию.

РЕВОЛЮЦИЯ ФИЛИППА

Западная Македония кажется отдаленной даже в нашу эпоху быстрых путешествий. Весна здесь наступает поздно, зима – слишком рано, резкое падение температуры иногда приносит «холод, который убивает птиц». Основная часть населения занята сельским хозяйством: выращивает бобы – ключевой ингредиент горного рагу и супов, а также перец, крокусы, зерно и виноград. Из кислого черного винограда здесь делают пьянящее, своеобразное по вкусу вино. Пастухи и их стада до сих пор бродят по пастбищам, горные склоны во многих местах оголены прожорливыми животными, стаи свирепых сторожевых собак защищают коз и овец от хищников. Если пойдете на запад по современной Эгнатиевой дороге, то попадете на возвышенное плато с электростанциями в Птолемаиде, которые жгут местный бурый уголь и снабжают электричеством большую часть Северной Греции. Этот регион и в древности был энергетическим центром, поставщиком прекрасных лошадей и лучших воинов, таких как Пердикка и Кратер из Орестиды, Птолемей из Эордеи и Полиперхон из Тимфеи, полководцев, сыгравших решающую роль в сложившейся со временем армии Александра. Этот ресурс питал успех Филиппа на полях сражений.

Топография Западной Македонии, расположенной вокруг водораздела реки Галиакмон и рассеченной горными цепями, сформировала территории древних регионов Верхней Македонии: это были Эордея, довольно рано вошедшая в царство Аргеадов, Элимея, Линкестида, Орестида и Тимфея – области, которые сегодня приблизительно совпадают с административными округами Козани, Флорина, Кастория и Гревена. Обдуваемые ветрами склоны Пиндоса – горного хребта Греции – образуют естественный барьер на западе, с Эпиром по другую сторону гор, а на севере македонские земли когда-то простирались на территории современной Албании и Республики Северная Македония[156]. Римский историк Ливий считал, что суровые климатические условия повлияли на характер местных жителей. «Эта часть света в целом холодна, трудна для возделывания и сурова; ее обитатели характером схожи со своей землей», – писал он. Свирепыми македонян делали соседи-варвары, чьи регулярные набеги заставили осваивать военное дело[157]. Как и приход весны, археологическое изучение высокогорного региона отставало от раскопок на прибрежных низменностях. В 1911–1912 годах Алан Уэйс и Артур Вудворд описали Македонию как археологическую terra incognita и призвали к новым исследованиям, чтобы дать ответы на давние вопросы[158]. Их желание исполнилось, и с годами число раскопок в регионе стало расти, позволив ученым изучать жизнь горцев[159]. В частности, одна локация дала особенно много сведений для понимания истории региона – Айани в древней Элимее.

Регионы Верхней Македонии

В XIX веке удалось обнаружить множество древних останков вокруг Козани, недалеко от реки Галиакмон[160]. Несколько драгоценных надписей – говорящих камней, встроенных в церковные стены, – были найдены в Каллиани (современный Айани). Наряду с другими свидетельствами, они позволили исследователям связать деревню с древним городом Айани. В 1960-х годах к расследованию приступил местный учитель Сиамбанопулос. С помощью жителей деревни и приезжих археологов он стал собирать разрозненные артефакты, и среди потрепанных тетрадей и старых парт начальной школы постепенно сформировался археологический архив. Сиамбанопулос согласился с предыдущими исследователями в том, что скалистый холм Мегали Рачи был центром находок и, вероятно, там располагался древний акрополь. Однако размер и вид окружающего города все еще оставались неопределенными. Летом 1983 года на холме начались раскопки, которые проводил 17-й Эфорат доисторических и классических древностей под руководством археолога Георгии Карамитру-Ментесседи. Вскоре стало ясно, что вся изучаемая территория была заполнена зданиями, что свидетельствовало о заселении местности с эпохи неолита до I века до н. э. С тех пор раскопки на этом участке не прекращаются[161].

Вид с некрополя Айани. Фотография автора

Холм удобен множеством естественных террас, которые умело использовали для построек древние архитекторы. Вокруг нижних уровней обнаружены остатки домов, современные названия которых связаны с теми или иными особенностями или находками: Дом с лестницами, Дом с пифосами (кувшинами для хранения), Дом с ткацким станком. Каждое строение разделялось на несколько комнат, отведенных для различных нужд: мастерские, дворы, жилые и складские помещения, а фундаменты надежно скреплял строительный раствор. В некоторых домах сохранились следы декора в виде расписной штукатурки и плитки. На верхних террасах обнаружены три группы общественных зданий, которые, возможно, составляли часть агоры или царского дворцового комплекса. Они относятся к позднему архаическому и классическому периодам (с начала V до IV века до н. э.), что делает их одними из самых ранних монументальных общественных строений, найденных в Македонии. Примерно в километре к северу от этого места археологи обнаружили одно из главных кладбищ Айани. Оно примечательно рядом погруженных в землю каменных гробниц, которые также относятся к архаической и классической эпохам. Часть захоронений была огорожена стенами, погребальные памятники и инвентарь свидетельствуют о культе умерших. Несмотря на то что гробницы были разграблены еще в древности, археологам удалось собрать фрагменты былого богатого убранства и отделки. Вероятно, захоронения принадлежали царской семье Элимеи[162].

Айани почти наверняка был столицей Элимеи, ее урбанизированным ядром, окруженным небольшими поселениями и фермами. Здесь жила одна из жен Филиппа – Фила; отсюда пришли в его войско грозные воины-конники. Айани обладал всеми признаками процветающего и образованного общества, типичного для эллинистического мира и уходящего корнями в глубокую древность. Открытия археологов опровергли старые представления о том, что этот регион был отрезан от важных событий, происходивших в других частях греческого мира.

Дальнейшие археологические работы в Верхней Македонии выявили ряд других богатых кладбищ: одно рядом с Пентавриссосом в префектуре Кастория, а другое в Ахладе во Флорине. Они вполне могут быть царскими центрами Орестиды и Линкестиды – очевидно, в каждом регионе были свои подобия Айани. Правили ими независимые царские семьи, многие из которых имели собственные мифические генеалогии[163]. В разное время эти династии становились подданными и союзниками Аргеадов, сохраняя местных царей. Однако древние источники, до времен Филиппа, дают основание предположить, что эти отношения были крайне непостоянными. Историк Дж. Р. Эллис назвал время до Филиппа периодом напряженности, недоверия и откровенной вражды[164]. Все эти политические образования страдали от иллирийских набегов, и высоко в горах возвели много небольших крепостей и цитаделей, в которых жители могли укрыться в трудные времена[165]. Именно эта нестабильность делала союз с Филиппом более привлекательным. Победив Бардила в начале своего правления, Филипп показал себя храбрецом и впоследствии смог привлечь на свою сторону другие македонские регионы. Объединение Верхней и Нижней Македонии позволило Филиппу включить новые могущественные общины в свое растущее государство и армию. Это стало началом его революции, началом возвышения Македонии.

История македонской армии до Филиппа темна и бесславна. В античных источниках есть лишь несколько кратких упоминаний о ней: отдельные рейды конных отрядов в ответ на натиск превосходящего фракийского войска, позорное бегство перед битвой против жителей Линкестиды и иллирийцев. Архелай предпринял кое-какие реформы, реорганизовав кавалерию и вооружив пехоту, но армия оставалась малочисленной и довольно неэффективной, а затем произошло сокрушительное поражение Пердикки III от армии Бардилы, в результате чего погибли и сам царь, и более 4000 македонян[166]. Эта цифра требует пояснения. Вероятно, погибшие составляли основную часть армии, а значит, потери македонского войска превышают потери во всех крупных сражениях Александра, вместе взятых.

Когда Филипп пришел к власти, восстановление и улучшение армии было жизненно необходимым делом. Диодор Сицилийский в шестнадцатой книге «Исторической библиотеки», одного из главных источников о царствовании Филиппа, сообщает, что царь созывал македонян на различные собрания. Подняв их пошатнувшийся боевой дух вдохновенными речами, он заручился поддержкой и начал воплощать смелые планы военной реформы. Слишком долго Македония была раздробленным краем, неспособным сдерживать окружающих врагов. Пришло время перемен, время перейти в наступление. Вероятно, Филипп опирался на опыт, полученный во время своего пребывания в Фивах. Он изменил боевые единицы, перевооружил пехоту, проводил постоянные маневры и учения, по существу создавая новую македонскую фалангу, или боевое построение[167]. Другие источники содержат более подробные сведения: тяжелая пехота была разделена на подразделения, состоящие из рот численностью около 500 человек каждая (лохой), и ряды, состоявшие из 10, а позднее 16 человек в глубину (декадес)[168]. Первоначально Филипп запретил использовать вспомогательный транспорт и брать в походы больше одного слуги на низовое подразделение пехотинцев[169]. Форсированные дневные переходы на 300 стадий (около 50 километров) по пересеченной местности увеличили выносливость воинов, которые сами несли военное снаряжение, кухонную утварь и продовольствие[170]. Филипп также отказался от обычая вести войну в течение полугода. Ему было все равно – зима сейчас или лето[171].

Основным наступательным оружием македонской фаланги была сариса – гигантская деревянная пика длиной 15–18 футов (4,5–5,5 метра)[172]. Ряды пехоты, одновременно выставлявшие вперед эти мощные копья, сбивались в практически несокрушимую массу, выглядевшую со стороны врага как спина дикобраза, причем через передний ряд торчали пять или шесть наконечников копий нескольких линий пехотинцев[173]. Длина сарисы намного превышала длину стандартного греческого копья, и македонские тяжелые пики наносили ужасные повреждения еще до того, как противник оказывался на расстоянии, позволявшем дать отпор. Чтобы удержать сарису, требовались обе руки, поэтому щиты были уменьшены в размерах и перекинуты через плечо с помощью ремня[174].

Сарисой можно было действовать только при условии невероятной силы и мастерства, поэтому дисциплина стала необходимым условием успеха фаланги. Филипп разместил самых опытных бойцов впереди и сзади отдельных рядов, образуя прочный панцирь, который поддерживал и направлял остальных бойцов. На тренировочных площадках македоняне отрабатывали различные построения, меняя расстановку в соответствии с предполагаемыми сценариями боя, иногда удваивая или утраивая глубину шеренги или смыкая ее, чтобы создать стену из щитов – построение, которое Филипп, по-видимому, заимствовал из эпоса Гомера[175]. Команды подавались сигналами труб: «Сарисы вверх! Сарисы вниз!» Воины двигались в относительной тишине, единственными звуками, которые они издавали, были топот ног и странное мычание. Вступая в бой, они выкрикивали мощный боевой клич во славу бога войны Эниалия: «Алалалалай!»[176] Для врага это было предвестьем надвигающейся гибели. Один римский полководец позже описывал наступление македонской фаланги как самое ужасающее зрелище, которое он когда-либо видел[177]. Тяжелая пехота настолько овладела своим новым оружием, что могла использовать его и для расчистки зарослей во время марша, раскачивая пики взад-вперед рубящим движением, сносящим любое препятствие между македонянами и их врагами. Но решающее значение для эффективности этого оружия имел рельеф местности. Если македоняне продвигались по пересеченной или холмистой территории, в линии фаланги могли появиться просветы, куда потенциально мог прорваться враг. Филипп должен был выбирать правильную топографию для предстоящего сражения[178].

С присоединением территорий Верхней Македонии к своему царству Филипп смог создать новые батальоны (таксис), состоявшие из 1500 человек, в которых совместно сражались родственники, а возглавляли их зачастую люди, хорошо знакомые воинам. Иерархия власти оставалась прежней, за единственным исключением: царь из династии Аргеадов теперь занимал главенствующее положение. Филипп отобрал из армии самых сильных и высоких, чтобы сформировать новый элитный корпус численностью 3000 человек, так называемых «пеших Спутников» или «пеших гетайров» (педзетайров). Этот корпус делился на меньшие группы по 500 человек, среди которых была и постоянная царская дружина (эгма), окружавшая царя в бою. Этим воинам поручали самые сложные задания, и они могли менять доспехи в зависимости от ситуации. В стандартных боях они располагались справа от линии, образуя ключевое связующее звено между фалангой и конницей. В отличие от других частей, которые набирались по мере необходимости, служба педзетайров, судя по всему, была круглогодичной, и они быстро превратились в высококвалифицированный профессиональный отряд сильнейших античных воинов. Помимо них, царя защищал элитный отряд телохранителей из семи человек, занимавших привилегированное положение. Впервые их существование засвидетельствовано при Филиппе, хотя не исключено, что подобный отряд сопровождал и прежних царей[179].

Македония славилась превосходными всадниками, которые учились ездить верхом раньше, чем ходить, и наслаждались общением с лошадьми, как их мифический предок, бог Македон. Среди первых серебряных монет аргеадских царей, чеканившихся при Александре I, была монета с изображением конного воина на одной стороне и передней половины козла на другой[180]. Спутники царя составляли ядро тяжелой кавалерии и дополнялись другими элитными воинами. Их вооружение включало копье из прочной древесины кизила (ксистон), а для более близких столкновений предназначался саблевидный рубящий меч (копис) с острым как бритва лезвием. Интенсивность их обучения под руководством Филиппа была схожа с подготовкой пехоты, а координацию действий и дисциплину они оттачивали при личном участии царя. Спутники разделялись на эскадроны численностью около 200 человек с царским эскадроном (агемой), отборной конной «гвардией» (300–400 человек), набранной из уроженцев Верхней Македонии, которые составляли внутри армии еще один эскадрон[181]. На неком этапе была заимствована система организации войска, существовавшая у фракийцев и скифов, и это превратило конницу в главную атакующую силу армии[182]. Несмотря на отсутствие седел и стремян, вооруженные всадники отлично умели управлять конями, их мастерство было исключительным, они могли наносить противнику сокрушительные удары.

Командиры, возглавлявшие различные формирования, направляли атаки на бреши в обороне вражеской армии, а навыки всадников позволяли вступать в рукопашный бой. Это была тактика, ранее редко применявшаяся древней кавалерией[183]. Однако этим нововведения Филиппа не ограничились. Он продолжал совершенствовать армию на протяжении всего своего правления, добавляя новые специализированные бригады, например отряды легкой кавалерии, в которую входили копейщики и разведчики, стрелки, вооруженные дротиками и пращами, лучники, набранные на Крите и в Македонии, наемные и союзные отряды, а также небольшой флот и инженерный корпус, архитекторы и саперы которого могли обрушить стены любого города. Такое разнообразие и сбалансированность армии сделали македонцев грозными и одинаково эффективными в обычных сражениях, партизанской войне и длительных осадах. Во время своего первого крупного сражения с иллирийцами Филипп смог собрать только 10 тысяч пехотинцев и 600 кавалеристов. К 338 году до н. э. его войско увеличилось до 30 тысяч пехотинцев и 2000 всадников (включая силы союзников)[184]. Такая армия могла завоевать не только Грецию, но и самые отдаленные уголки известного тогда мира[185].

Военная реформа оказала глубокое влияние на македонское общество. Служба в армии для многих стала основным ремеслом, поскольку само войско превратилось в профессиональную организацию, где доход обеспечивался и жалованьем, и грабежами. Земли, приобретенные в результате завоеваний, сдавались в аренду или дарились Спутникам, чтобы прочнее привязать аристократию к царю. Ее поместья попадали под защиту армии и приносили дополнительные доходы, которые облагались налогом в пользу царя[186]. Но не только богатые извлекли выгоду из государственной политики Филиппа. Он основал множество поселений на новых границах, позволив обычным гражданам разорвать связи с прежними землевладельцами и получить свою землю, так что простой люд тоже был обязан своим благополучием царю. Позднеантичный автор Юстин, написавший в III веке н. э. краткое изложение ныне утраченной «Истории Филиппа» Помпея Трога, сообщает, что македонскому правителю удалось создать «одно царство и один народ из большого числа различных кланов и племен»[187].

Особенности управления македонским царством становятся понятнее для нас благодаря развитию эпиграфики. В новаторском исследовании «Македонские учреждения при царях» (1996) греческий ученый Мильтиадес Хацопулос опровергает старые представления о том, что Македония оставалась племенным царством, управляемым исключительно царями и кланами. Он показал, что многие города и общины имели органы гражданского управления, такие как собрания, советы и магистраты, и что Македония могла быть разделена на отдельные гражданские территории задолго до прихода римлян, которым обычно приписывают это достижение. Хацопулос предполагает, что Филипп уважал традиции присоединяемых земель и стремился интегрировать существующие структуры власти в свое царство[188]. Неукрепленные деревни верхних македонян сохранили свою территориальную организацию, которая была ориентирована на городские центры и имела такой же гражданский аппарат, как в городах, расположенных в долинах. Царь мог обращаться к различным группам своих подданных через Спутников и эпистатаев, избранных в местных общинах на роль представителей Филиппа. Аттический греческий язык стал для них лингва франка, и царские декларации (диаграмматы) распространялись по всем регионам, сообщая их населению о политических изменениях. Организация разрозненных элементов в единое царство также значительно упрощала набор в армию.

Спутники оставались глазами и ушами царя: они были его послами, полководцами, наместниками и представителями. Их статус подчеркивался на ежегодном празднике Зевса Покровителя Дружбы (Зевс Гетайрейос), на котором, возможно, принимались в число Спутников новые люди[189]. За время своего правления Филипп расширил круг сподвижников. Принятая на сегодня учеными цифра 800 человек упоминается Феопомпом, который написал историю Филиппа и какое-то время находился при македонском царском дворе в середине IV века до н. э. Личная свита царя, ядро знати, вероятно, насчитывала от 80 до 100 человек[190]. Распространив власть на немакедонские народы, Филипп смог ослабить господство традиционной аристократии. Чтобы укрепить преданность влиятельных членов македонского двора, Филипп реформировал или, возможно, даже изобрел институт базиликой пейес, то есть «царских юношей», или своего рода пажей[191]. Избранные мальчики вступали в этот круг примерно в возрасте от 14 до 18 лет. Их набирали из аристократических семей по всему царству и привозили в Пеллу, где они фактически были заложниками и страховкой от восстания. В их официальные обязанности входило обслуживание царя на званых обедах, посещение жертвоприношений, сопровождение царя на охоте, подготовка лошадей перед битвой и охрана царской опочивальни. Это была жесткая и иногда унизительная система, но ее политические преимущества перевешивали все недостатки.

За время своего пребывания при дворе юноши приобретали навыки лидерства и получали доступ к управлению государством. По окончании учебы они могли попасть в отборную царскую пехоту и в ряды Спутников. Одно из самых впечатляющих недавних открытий в Северной Греции дает представление об их жизни и внешности. В 1994 году археологи обнаружили македонскую гробницу высокого ранга в Агиос Афанасиос, к западу от Салоник. Ее фасад был богато украшен настенными росписями. Притолоку венчала сцена пиршества, среди участников которой можно было заметить несколько юношей, предположительно царских пажей, но самые запоминающиеся картины располагались по сторонам от дверного проема: двое молодых людей, почти в натуральную величину, вероятно из группы почетных заложников, охраняют место захоронения, которое, несомненно, принадлежит важной персоне. На юношах македонская одежда, они держат сарисы, застыв в безмолвной печали. Посетить гробницу, спуститься под защитный навес и посмотреть на них – значит столкнуться лицом к лицу с прошлым и увидеть представителей древней македонской знати, молодого поколения, сыгравшего серьезную роль в общем успехе царства[192].

Македонские стражи из гробницы в Агиос Афанасиос. Alto Vintage Images/ Alamy Stock Photo

На реформирование Македонии Филиппу нужны были деньги. И если запад поставлял ему свежие человеческие ресурсы, то восток сулил несметные богатства.

С захватом Амфиполиса в 357 году до н. э. в распоряжении Филиппа оказались богатые внутренние районы в окрестностях горы Пангеон. Македонский царь сохранил свою монополию на древесину и полезные ископаемые – и того и другого в регионе было в изобилии. Его предок Александр I контролировал прибыльные рудники в горах Дисорон, вероятно, на горе Менойкон к западу от Стримона, и, как сообщается, эти рудники давали царской казне талант серебра в день[193]. Филипп нуждался в таком источнике драгоценного металла, а потому нанял нескольких горняков для осмотра старых выработок и поиска новых. Археологические исследования вокруг горы Пангеон к настоящему времени выявили более 50 древних галерей, прорытых в ее склонах[194]. Во время одной такой экспедиции, упомянутой в источниках, рабочие спустились в подземный мир пещер с реками и озерами неподвижной воды – почти сцена из романа Жюля Верна[195], которая подозрительно напоминает речную пещеру истоков реки Ангитис возле Драмы, где сталагмиты, похожие на расплавленный воск, свисают с влажных сводов, а их призрачные образы отражаются в речном потоке, который на километры тянется внутри скалы[196]. Неизвестно, нашли ли посланцы Филиппа то, что искали, но старые выработки дальше к востоку оказались более богатыми серебряной рудой.

Вскоре после рождения Александра в 356 году до н. э. Филипп откликнулся на призыв о помощи жителей города Крениды, колонии острова Тасос, основанной несколькими годами ранее у подножия горы Лекани. Горожане страдали от набегов фракийцев, и потому Филипп взял город, переименовав его в Филиппы, – он стал первым из городов, названных в честь царя. Пополнив бывшую Крениду новыми поселенцами, он вложил средства в ее развитие. Среди построек, относящихся ко времени его правления, можно выделить крепкие городские стены и театр[197]. Царь также помог осушить заболоченную равнину Филипп (Драмы), превратив ее в сельскую идиллию[198]. В горе Лекани к тому времени уже обнаружили золото, но добыча велась неэффективно. Горняки Филиппа помогли наладить работу в руднике, рабочая сила заметно возросла за счет пленников, взятых на поле боя. Метко прозванный «холмом Диониса», прииск открывал несметные богатства. До сих пор неизвестно, где именно он находился, хотя считается, что в нескольких километрах к северу от Филипп, но античные источники единодушны в том, какую пользу этот рудник приносил Филиппу[199]. Диодор утверждает, что царь получал оттуда ежегодный доход в тысячу талантов[200]. Приобретение пангейских золотых рудников сделало Филиппа одним из богатейших людей на Эгейском море и поддержало его честолюбивые планы по вступлению Македонии в новую эпоху. В период своего правления Филипп чеканил монеты в беспрецедентных масштабах и стал первым царем, выпускавшим золотые статеры[201]. Они известны под его именем как одна из основных валют Древнего мира. Их распространение в континентальной Европе даже повлияло на иконографию доримских монет, которые чеканились племенами железного века, в том числе в далекой Британии. Помимо финансирования инфраструктуры царства, статеры Филиппа шли на жалованье большому количеству наемников, которых царь использовал в основном для укомплектования гарнизонов и аванпостов. Золотые монеты также составляли фонд для подкупа нужных людей[202]. Диодор сообщает, что, по словам самого Филиппа, расширение Македонии было обязано больше золоту, чем силе оружия[203]. Столкнувшись с необходимостью взять казавшийся неприступным город, он часто спрашивал, не может ли золото успешнее перебраться через эти стены[204]. Александр спал с экземпляром «Илиады» под подушкой, а Филипп, по всей видимости, видел свой талисман в увесистой золотой чаше[205].

В отношениях с коренными фракийцами Филипп следовал примеру прежних греческих колоний, которые ранее были основаны в этом регионе. По мере того как его влияние распространялось на восток, он установил взаимовыгодные отношения, в которых торговля и безопасность перевесили опасения по поводу захвата территорий чужеземцами. Филипп сохранял свое господство с помощью силы, но также стремился обеспечить стабильность с помощью союзов, которые помогли сформировать буферную зону на краю Македонского царства, между реками Стримон и Нестос. Он подстраховал регион, построив сеть крепостей, частично вдоль нижнего течения Нестоса. Как орлиные гнезда, они располагались высоко в горах и находились в прямой видимости друг от друга. Усилия, затраченные на их постройку, были огромными, и это свидетельствует о значительных инвестициях Филиппа в новые земли[206].

Пополнение рабочей силы, рост добычи полезных ископаемых и расширение владений помогли Филиппу совершить настоящую революцию. Изменения были колоссальными, и позже Александр подвел им итог в речи, произнесенной перед македонской армией в Описе, к северу от Вавилона, в 324 году до н. э.:

Филипп принял вас, когда вы были беспомощными бродягами, одетыми по большей части в шкуры, кормившими немногочисленных животных в горах и защищавшими их в безуспешных битвах с иллирийцами, трибалами и соседними фракийцами. Он дал вам плащи вместо шкур, спустил вас с гор на равнины; он сделал вас равными в битвах с варварами на ваших границах, так что вы стали полагаться в своей безопасности не столько на силу своих укреплений, сколько на свою природную храбрость. Он сделал вас горожанами и установил порядок, основанный на добрых законах и обычаях. Благодаря ему вы стали господами, а не рабами и покорили тех варваров, которые раньше грабили ваше имущество и угоняли вас в плен[207].

Эта речь содержится в «Анабасисе Александра» Арриана, одном из основных рассказов о его царствовании. Спорный вопрос, является ли эта речь литературным творением Арриана, отражением реальных слов Александра или, что более вероятно, представляет собой общую суть его рассуждений. Некоторые элементы, такие как изображение первобытного образа жизни высокогорья, противоречат археологическим находкам, но тем не менее отражают позднейшие представления об основополагающей роли Филиппа в построении Македонского царства. Достижения Филиппа заложили основу для будущей славы и завоеваний Александра. Во многих отношениях, если бы не было Филиппа, не было бы и Александра Великого.

Происходящее на севере не осталось незамеченным в других краях. К концу 350-х годов до н. э. Филипп уже был известен как человек незаурядного таланта, и его действия вызывали беспокойство у соседних народов. В Афинах среди тех, кто выступал против растущей мощи Македонии, был молодой и амбициозный политик. Он станет величайшим противником Филиппа и одним из самых известных ораторов Древнего мира. Звали его Демосфен.

Глава 3. Боги, война и вино

Лучшее время для посещения Пникса – сразу после рассвета. Именно на этом холме сходилось демократическое народное собрание древних Афин – экклесия. Город уже оживает. Дворники подметают улицы, владельцы кафе расставляют столы и стулья, в столице начинается очередной насыщенный событиями день. Зрительный зал под открытым небом занимает седловину между холмами Нимф и Муз, к западу от Акрополя. В 1950-х годах дальновидный архитектор Димитрис Пикионис озеленил эту территорию. Вымощенные камнем дорожки теперь вьются между подросшими деревьями и кустами, земля покрыта полевыми цветами, яркими и разнообразными, словно стеклышки калейдоскопа. Это уголок спокойной красоты между дымящимися от жары асфальтовыми дорогами и бетонными высотками.

Если подходить от расположенной неподалеку агоры, среди стройных сосен можно заметить изогнутую подпорную стену. Она идет вдоль нижней части склона, наверху ее расположена плоская площадка. Пешеходные дорожки огибают большие каменные блоки и ведут в Пникс, полукруглое пространство, отшлифованное временем и ногами многочисленных посетителей, частично покрытое пожелтевшей травой. Платформа оратора (бема или вима) выдается вперед из горизонтального уступа, пересекающего верхнюю часть площадки. Выдолбленная из природной скалы, она известна как «камень». Строение, которое можно увидеть сегодня, датируется 330-ми годами до н. э., но ранний Пникс, современник первых лет правления Филиппа, имел ту же планировку, хотя и уступал позднему по масштабу: его вместимость обычно оценивается в шесть – восемь тысяч человек[208]. В этом ныне пустынном пространстве некогда звучали голоса великих ораторов древности, и среди многих обсуждавшихся на Пниксе вопросов была надвигающаяся, хотя пока призрачная угроза со стороны Македонии. В конечном счете принятые здесь решения определили будущее не только афинского города-государства, но и остальной Греции.

Демосфен. Новая глиптотека Карлсберга, Копенгаген. Ny Karlsberg ullstein bild Dtl / Getty Images

В том же сером утреннем мареве, с которого начинаются многие афинские дни, площадь заполнялась древними горожанами. Вновь прибывшие занимали свои излюбленные места, зевая и потягиваясь, жалуясь на небрежность чиновников; деревенские жители уже думали о возвращении домой; любители светской жизни задерживались, чтобы поболтать на близлежащем рынке. Как только все собирались, совершалось ритуальное жертвоприношение поросенка, которого затем проносили вдоль границы участка, чтобы его кровь очистила всех, находящихся в пределах площадки. Глашатай возносил молитву посвящения и проклятие любому оратору, слова которого будут направлены на разрушение города. Совет пятисот (Буле) заранее определял повестку дня. Ораторы обычно составляли небольшую часть населения, постоянно посещавшего собрания. Летом 351 года до н. э., когда глашатай спросил: «Кто хочет говорить?», вперед вышел Демосфен.

Его путь к трибуне был непростым. Демосфен потерял отца примерно в возрасте семи лет, и контроль над семейным поместьем перешел к недобросовестным опекунам, которые растратили его наследство. Будучи болезненным ребенком с дефектом речи – он с трудом выговаривал букву «р», – Демосфен постоянно подвергался насмешкам сверстников, которые дали ему прозвище Батал, то есть «заика» и «неженка», однако слово имело и другие, более оскорбительные ассоциации[209]. Недостаток друзей и средств, слабое здоровье, отсутствие традиционного воспитания все же не помешали ему получить образование. Возможно, он даже учился у знаменитого оратора Исея. По достижении совершеннолетия Демосфен получил остатки изрядно уменьшившегося состояния и сразу подал в суд на своих опекунов, обвинив их в растрате. В конце концов он выиграл дело, но смог вернуть лишь часть украденного. Однако неурядицы познакомили его с афинским правом, показали важность тщательного исследования, подготовки к выступлению и правильного произнесения речи. В итоге он приобрел репутацию молодого человека с незаурядными навыками и амбициями. Некоторое время он писал речи для других ораторов, а затем целиком посвятил себя общественной жизни[210].

Ранние выступления Демосфена не имели успеха. Речи его часто были путаными и сложными для восприятия, скорее многословными, чем убедительными. По словам Плутарха, после одного особенно неудачного выступления друг-актер провожал его домой, надеясь дать какой-нибудь мудрый совет. Демосфен жаловался, что израсходовал все силы, пытаясь завоевать благосклонность слушателей, но, увы, безрезультатно. Актер пообещал изменить ситуацию и попросил его прочитать несколько строк из Софокла или Еврипида, что Демосфен и сделал – это не составляло труда для любого образованного грека. Затем актер повторил эти строки, но с артистизмом опытного исполнителя. Идея была простой: содержание – это одно, а «игра» – совсем другое, настоящий мастер публичных выступлений должен достичь совершенства в обоих. Демосфен принял совет близко к сердцу. Он начал преодолевать дефекты речи с помощью множества новых упражнений: говорил с камешками во рту, чтобы улучшить произношение, усиливал голос, произнося речь на ходу или даже поднимаясь бегом в гору, декламировал дома перед большим зеркалом вместо публики. Когда позже его спросили о секрете ораторского искусства, он ответил: «Игра, игра, игра»[211].

Теперь ему было около тридцати пяти, он был худощав и слегка хмурил брови, возможно, у него уже появились залысины, заметные на более поздних портретах. Справа от него возвышался Акрополь – величественные мраморные монументы, согреваемые первыми лучами солнца, слева – святилища Зевса и нимф, которые посещали женщины с вотивными дарами, надеясь заручиться божественной поддержкой для зачатия, легких родов или исцеления больного ребенка. А рядом с ним – члены экклесии: граждане мужского пола, допущенные к голосованию, то есть достигшие возраста 18–20 лет. Им заплатили за участие – в то время это был единственный способ обеспечить хорошую явку. Некоторые сидели на полу или на деревянных скамьях, прихватив с собой хлеб и вино, чтобы при необходимости унять урчание в животе. Другие, вероятно, стояли, переговаривались с друзьями из своего района или деревни. Девять официальных лиц, наблюдавших за ходом заседания, вместе с членами Совета пятисот расположились вокруг трибуны оратора лицом к собранию. Как только заседание началось, раздались аплодисменты и насмешки, толпа выражала симпатии политических партий. Речь, произнесенная Демосфеном в 351 году до н. э., стала переломным моментом в его карьере. В ней он использовал новый эмоциональный стиль аргументации, сочетавшийся с ясностью построения и языком, доступным широкому кругу граждан Афин – от изощренных софистов до незатейливых колбасников, – и поднял тему, которая будет доминировать в греческой политике следующих десятилетий. Этой темой был царь Македонии. Сама речь известна как Первая филиппика[212][213].

Преамбула Демосфена была вполне спокойной. Он объяснил, что уже говорил со старейшинами, поэтому тема, которую он хочет обсудить, не нова, но их советы не принесли ему удовлетворения. Затем он перешел к своему главному аргументу: «Итак, прежде всего, не следует, граждане афинские, падать духом, глядя на теперешнее положение, как бы плохо оно ни представлялось. Ведь то, что в этих делах особенно плохо у нас в прошлом, для будущего оказывается весьма благоприятным. Что же это именно? Это то, что вы сами, граждане афинские, довели свои дела до такого плохого состояния, так как не исполняли ничего, что было нужно. Вот если бы вы делали все, что следовало, и, несмотря на это, дела были бы в таком положении, тогда и надежды не могло бы быть на их улучшение»[214][215]. Демосфен решил пойти в атаку; теперь его слова разили огнем. Один из современников отмечает, что он кружился вокруг ораторской трибуны во время своих речей, меняя тон и положение рук, чем усиливал воздействие слов[216]. Должно быть, это выглядело впечатляюще.

Наконец, добившись внимания аудитории, Демосфен обозначил основные проблемы, с которыми столкнулись афиняне. Во-первых, их собственная вялость в защите своих интересов за пределами Аттики, во-вторых, новая угроза с севера как две неразрывно связанные между собой вещи. Демосфен считал, что именно бездействие его сограждан привело к возвышению Македонии. «Если же кто-нибудь из вас, граждане афинские, думает, что с Филиппом трудно вести войну, и судит об этом по тому, как велики имеющиеся у него силы, и еще потому, что наше государство потеряло все укрепленные места, тот человек судит, конечно, правильно, но все-таки пусть он примет в расчет то, что мы, граждане афинские, когда-то владели, как своими, Пидной, Потидеей и Мефоной и всей той областью с окрестностями»[217].

Халкидики

Формально Афины находились в состоянии войны с Македонией с момента захвата Амфиполиса в 357 году до н. э. Как указывает Демосфен, после этого Филипп искоренил все другие опорные пункты афинян на севере, лишив их прямого доступа к природным ресурсам региона. В море его небольшой флот совершал набеги на другие афинские форпосты. Одним из наиболее дерзких рейдов стал захват македонцами священной посольской триеры[218] «Парал» во время ее визита в Марафон. Для города-государства, гордого своим военно-морским флотом и прошлыми победами, это было крайне унизительно[219]. Но незадолго до выступления Демосфена произошло более неприятное событие. Филипп оказался втянут в дела Центральной Греции.

Третья Священная война представляла собой десятилетнюю борьбу за контроль над Дельфами, обителью пифий-прорицательниц Аполлона, одним из самых священных мест в античном мире. Фокидяне, жители одной из областей Центральной Греции, расположенной по соседству с Дельфами, захватили святилище в 356 году до н. э., после того, как Амфиктиония – собрание дельфийских племен – оштрафовала их за обработку священной земли. В следующем году вспыхнула война[220]. Богатство Аполлона теперь использовалось для финансирования бесконечных наемных армий под предводительством честолюбивых фокидских полководцев. Афины и Спарта, хоть и не поддерживали войну, были союзниками фокидян, но ни один из них не мог оказать полноценную помощь, поскольку Афины были втянуты в другой конфликт с рядом мятежных членов Второго Афинского союза, а спартанцы давно находились в унизительном положении перед Фивами. Против фокидян сражались фессалийцы и фиванцы, но первых раздирали внутренние разногласия. Тираны города Феры, лидеры Фессалийского союза, поддерживали врага, то есть фокидян.

Филипп уже в начале своего правления активно действовал в Фессалии, укрепляя отношения с правящей семьей Алевадов в Ларисе и помогая урегулировать спор с Ферами. В то время он женился на Филинне и, возможно, также на Никесиполис. Однако спокойствие продлилось недолго. Ферские тираны – Ликофрон и Пифолай – вскоре возобновили военные действия против Ларисы. В 353 году до н. э. Филиппа призвали на помощь с целью ограничить их влияние, и это привело к конфликту с Фокидой, которая отправила 7000 человек на помощь ферским тиранам. Так региональный спор вырос до панэллинского, затрагивающего большинство греков[221]. Филипп одержал быструю победу, но новый мир тоже был недолгим, так как действия македонян побудили главу фокидян Ономарха войти с войском в Фессалию. Филипп и его фессалийские союзники потерпели поражение в двух битвах, одно из которых было сокрушительным[222]. Диодор описывает катастрофическое влияние этого события на положение Филиппа: «Он подвергался крайним опасностям, а его солдаты были настолько подавлены, что покинули его». К большой чести Филиппа, ему удалось спасти ситуацию. «Пробудив в большинстве мужество, – продолжает Диодор, – он с великим трудом заставил их повиноваться его приказам»[223]. Позже Филипп утверждал, что не бежал с поля битвы, а пятился, как баран, готовясь бодаться еще яростнее[224].

Сдержав слово, Филипп вернулся в Фессалию в следующем году. На этот раз он выступил в роли защитника Аполлона, готового спасти дельфийское святилище от врагов-безбожников. Его армия шла в бой, украшенная лавровыми венками, сделанными из ветвей любимого богом дерева[225]. Македоняне встретились с войском Ономарха в месте, называемом Полем Крокусов, к югу от современного Волоса. Сорок тысяч человек сражались не на жизнь, а на смерть в удушающей жаре и пыли Фессалии, и это стало самой кровавой битвой в истории античной Греции[226]. Македоняне сбросили врагов в море, убив 6000 наемников и фокидян, в том числе самого Ономарха[227]. Около 3000 человек были взяты в плен и насильственно утоплены как осквернители храмов, а тело их полководца прибили к деревянному кресту в качестве жертвы Аполлону. Массовые казни, должно быть, представляли собой ужасное зрелище: раздувшиеся тела покрывали пляж и мрачно дрейфовали в яркой синеве Эгейского моря.

После этого Филипп освободил Феры от тиранов, а затем продолжил кампанию в Фессалии, подчиняя себе другие мятежные города и стремясь объединить расколотый регион под своим руководством[228]. Вероятно, именно в это время он был избран главой (архонтом) Фессалийского союза. Эта пожизненная должность давала ему право привлекать местных жителей в свои войска – а Фессалия славилась превосходными конными воинами – и использовать в своих интересах ресурсы и доходы региона[229]. Надо полагать, ему предоставили власть архонта в надежде, что он положит конец Священной войне, которая никак не стихала. В конце концов он повел армию на юг, но там его остановили афиняне, которые заняли Фермопильский проход – ворота Греции, – преградив Филиппу путь к Фокиде и Дельфам.

Итак, война не была пока завершена, но репутация македонского царя взлетела до небес. «Его считали мстителем за святотатство, поборником религии», – писал Юстин[230]. Вернувшись в Пеллу, Филипп узнал, что у его жены-фессалийки Никесиполис из Фер родилась дочь. Ее назвали Фессалоникой – «Победой в Фессалии» – в честь свершений Филиппа, но ее мать умерла вскоре после родов, и, вероятно, девочку приняла на воспитание Олимпиада. Позже Фессалоника упоминается в царской свите как еще одна сестра Александра, который в то время благополучно обитал в женской половине дворца и еще не приступил к обучению[231].

Афиняне с растущим беспокойством наблюдали за тем, как расширяется влияние Македонии, и именно это послужило контекстом для Первой филиппики Демосфена. Далее в этой речи оратор заявляет, что Филипп провел кампанию на западе Фракии, приблизившись к контролируемому афинянами Херсонесу и полуострову Галлиполи – ключевому звену на жизненно важном для Афин пути поставки зерна с берегов Черного моря. Афиняне заключили союз с местным фракийским царем Керсоблептом, угрожая новым завоеваниям Филиппа, и его кампания, вероятно, стала реакцией на это. Тем не менее вскоре болезнь вынудила царя отказаться от действий на востоке, избавив афинян от необходимости посылать туда дополнительные боевые корабли[232]. Однако угроза не исчезла. Речь Демосфена отражает явно обеспокоенное состояние горожан: «Ну а как, по-вашему, нужно рассматривать вот эти теперешние события? Я, по крайней мере, думаю, что для свободных людей высшей необходимостью бывает стыд за случившееся. Или вы хотите, скажите, пожалуйста, прохаживаясь взад и вперед, осведомляться друг у друга: “Не слышно ли чего-нибудь новенького?” Да разве может быть что-нибудь более новое, чем то, что македонянин побеждает на войне афинян и распоряжается делами греков?»[233]

Несмотря на проблемы, с которыми столкнулись афиняне, Демосфен был убежден, что еще не поздно действовать. Он призвал народное собрание очнуться от летаргии и начать войну с Македонией, перестать драться с Филиппом, как варвары, зацикливаясь на наносимом ударе, и взять инициативу в свои руки. Именно поэтому он выдвинул предложение из двух частей. Во-первых, он рекомендовал создать силы быстрого реагирования, которые можно было бы быстро развернуть для отражения любого будущего наступления Македонии, будь то Фермопилы, Херсонес, Олинф или любое другое место, на которое нацелится противник. Во-вторых, послать отряд партизан на север, чтобы преследовать македонян на их собственной территории, «вести непрерывную раздражающую войну»[234]. Такой подход был бы превентивным, а не реагирующим. Теоретически это был хороший план, но он требовал значительного финансирования, и афиняне, вероятно, не хотели продолжать конфликт после изнурительной Социальной войны (357–355 годы до н. э.). Демосфен завершил речь предупреждением: если они не сразятся с Филиппом сейчас, пока он еще держится севера, он скоро появится у них на пороге[235]. Однако его слова не достигли цели. Глашатай попросил поднять руки в поддержку предложения Демосфена. После приблизительного подсчета стало ясно, что, несмотря на яркость выступления, его новый стиль и эмоциональное содержание, оратору не удалось поколебать большинство. Но это был не конец спора, а только начало. В течение следующих нескольких лет Демосфен произнес много пламенных речей против македонского царя, сделав на этом себе имя. Он был убежден, что на карту поставлено будущее Афин. И оказался прав.

Демосфен был не единственным, кого беспокоила македонская агрессия. Халкидский союз, возглавляемый городом Олинфом, наблюдал, как с каждым годом росла мощь Филиппа, а близость территорий вскоре сделала конфликт неизбежным. В нарушение существующего соглашения они предложили совместные действия Афинам. Услышав эту новость, Филипп решил нанести халкидским вождям предупреждающий визит и, по-видимому, рассказал басню о боге войны Полемосе и богине Гибрис (буквально «наглая надменность»)[236]. Согласно сказанию, эти боги были последними из бессмертных, не разделенными на отдельные существа. Бог войны так любил Гидрис, что, куда бы она ни пошла, в страну, город или деревню, бог войны обязательно следовал за ней. Не слишком тонкий намек, но в изяществе не было необходимости. Филипп владел лучшей армией, он это знал. Он ушел с Халкидики, но его влияние сохранилось. Так, некий Ласфен уже крыл дом подаренной ему македонской древесиной, а некий Евтикрат, судя по всему, бесплатно получил большое стадо крупного рогатого скота. Другие внезапно становились обладателями овец или табунов лошадей. Золото Филиппа проникало за городские стены[237].

В 349 году до н. э. Филипп решил обойтись без предупреждения и вторгся на Халкидики, вероятно, под предлогом, что Олинф дал убежище двум его единокровным братьям, Арридею и Менелаю (третьего и старшего единокровного брата, Архелая, он к тому времени уже устранил)[238]. Филипп поставил городу ультиматум: либо его братья покинут Олинф, либо он – Македонию[239]. Его армия рассредоточилась по региону, начиная с периферийных городов Халкидского союза. Одни он сровнял с землей, других убедил подчиниться, подкуп и предательство привлекли третьих. Это был коварный план, направленный на то, чтобы изолировать главный город. К концу первого года под его властью оказалась большая часть полуострова. Олинф предпринял шаги, чтобы заключить союз с афинянами. Демосфен поддержал их просьбу в знаменитых Олинфских речах. Справедливо заметив, что защитники теперь «ведут войну не ради славы и не из-за участка земли, а ради того, чтобы спасти отечество от уничтожения и рабства»[240], он призывал своих сограждан к сплочению, и его услышали. В ходе войны на Халкидики отправились три отдельных отряда, но последний прибыл слишком поздно, чтобы чем-либо помочь[241].

В следующем, 348 году до н. э., Филипп занял оставшиеся отдаленные крепости и сразился с олинфским войском в двух битвах. Потерпев поражение, противники отступили в свой город, под защиту крепких стен. Сегодня археологические раскопки Олинфа производят жутковатое впечатление. Разрытые останки цветущего города кажутся внезапно срезанными до основания, буквально до каменных фундаментов. Внутри домов обнаружены слои обрушившейся черепицы, покрывающие древние полы со следами сильного пожара. Среди обломков обнаружены многочисленные пращи и наконечники стрел, на многих написаны имена нападавших: Филиппа и некоторых его военачальников. На одном найдены слова: «Неприятный подарок», что свидетельствовало о грубом чувстве юмора македонских воинов[242].

В конце концов жителей Олинфа сломила не осадная тактика. Демосфен рассказывает, что 500 всадников перешли к Филиппу, а вскоре и сам город был предан его вождями[243]. Армия грабила, насиловала, сжигала. Стоя на ухоженной площадке, трудно представить сцены происходившей здесь бойни: оглушительный звук рушащихся зданий, треск и грохот бушующих пожаров, крики солдат, которые борются за лучшую добычу, срывая полки со стен и разбивая деревянные сундуки. Мужчины, женщины и дети Олинфа были собраны и закованы в цепи, вырваны из нормальной жизни и низведены до статуса рабов. Многие были проданы, чтобы собрать дополнительные средства на дальнейшие военные кампании. Их судьба должна служить напоминанием о том, что каждая великая историческая победа построена на трясине человеческих страданий. В тот летний день 348 года до н. э. город был разрушен до основания. За исключением нескольких мелких деревень, никогда больше его территория не была заселена. Там, где когда-то стояли дома, остались груды черепицы, фонтаны и рынки опустели, звуки городской суеты сменились тишиной и стоном ветра над руинами. Олинф стал призраком. Даже окрестная сельская местность оставалась необитаемой вплоть до поздней Античности, а дурные воспоминания сохранились в этом крае на века. О братьях Филиппа больше никто не слышал.

Олинф. Werner Otto / Alamy Stock Photo

Весть о разрушении Олинфа распространилась по всему греческому миру. Это было громкое заявление о том, на что способен Филипп. Позднее Александр воспользовался тем же оружием устрашения. Несмотря на поразившую всех жестокость, действия Филиппа произвели ожидаемый эффект. Халкидики стал частью его царства, новые земли были переданы сподвижникам, и регион больше никогда не сопротивлялся. Для македонян настало время праздновать.

ГОРОД ЗЕВСА

Философ Демокрит однажды сказал, что «жизнь без праздника – это длинный путь без заезжего двора»[244]. Праздники давали необходимый отдых от рутины повседневной жизни, возможность пообщаться и повеселиться. Они столь же важны в современной Греции, как и в древней, и продолжают придавать течению дней календаря остроту и вкус, хотя сегодня отмечают христианские события, а не восхваляют языческих божеств. В Северной Греции многие праздники сохраняют элементы, очевидно восходящие к архаичным временам, о которых не осталось ни воспоминаний, ни письменных свидетельств. Традиции, фольклор и история сплелись в них гордиевым узлом. Дух прошлого все еще можно почувствовать в январе среди одетых в козьи шкуры арапидов региона Драма, чей устрашающий вид, тела, украшенные колокольчиками, по мнению местных жителей, изгоняют злых духов и пробуждают весну. Или во время карнавала в Наусе, когда юноши в призрачно-белых масках исполняют боевые танцы на улицах, пропитанных дымом от барбекю и петард. Другие празднества – это откровенное прославление языческого прошлого, например фестиваль фаллосов в Тирнавосе, неподалеку от Ларисы, который проводится в первый понедельник Великого поста. По этому случаю местные жители выставляют на улицах изготовленные из разнообразных материалов пенисы всех мыслимых размеров, призывая прохожих поцеловать их гордые творения; женщин поднимают на плечи, чтобы принести плодородие, а вокруг кипящих котлов со шпинатным супом громко распевают непристойные песни. Среди ритмичного боя барабанов и звуков деревянных флейт все еще чувствуется присутствие Диониса. Его тень продолжает веселиться, музыка и танцы длятся до поздней ночи, современные вакханки распаляют энтузиазм вином, ципуро и узо.

Месяцы древнего македонского календаря были названы в честь богов и их праздников, связанных с этими периодами года и зачастую совпадающих с важными датами сельскохозяйственного цикла[245]. Особое значение имели два праздника: весенний Ксандика, отмечавший начало сезона военных кампаний: войска участвовали в учениях, тренировочных боях и военных танцах, ритуально очищались перед грядущими сражениями, проходя между расчлененными частями убитой жертвенной собаки; и праздник Зевса Олимпийского и Муз, который знаменовал наступление македонского нового года – он приходился на первое новолуние после осеннего равноденствия, примерно в начале октября[246]. Современные дни святых воинов Георгия и Димитрия, отмечаемые 23 апреля и 26 октября, вероятно, восходят к древним праздникам, отмерявшим этапы сезонных миграций пастухов на высокогорные пастбища и обратно. В конце V века до н. э. Архелай основал или реорганизовал праздник Зевса Олимпийского и Муз, превратив его в грандиозное чествование Диона – города Зевса, расположенного у подножия горы Олимп[247]. Если Эги был родовым очагом Македонского царства, то Дион стал его алтарем. Именно сюда отправился Филипп во главе победоносной армии после разграбления Олинфа.

«Я Олимп! Великий в былые времена и известный во всем мире», – так начинается знаменитая греческая народная баллада.

Легендарный дом олимпийских богов виден из любой точки Македонии, это основной ориентир для всех, кто живет в его тени. На вершине Олимпа находится огромная скала в форме петушиного гребня, известная как «Трон Зевса»; считалось, что именно там восседает царь богов, мечущий молнии, управляющий погодой и вмешивающийся в дела смертных. Внизу простирается плато Муз, названное в честь девяти дочерей Зевса, которые танцевали и пели на радость отцу, а свежий горный воздух звенел их сладкими голосами. Олимп стал первым национальным парком и биосферным заповедником Греции, и сегодня его ежегодно посещают тысячи туристов. Археологические данные показывают, что современные люди не первыми забрались на эту гору. Между 1960 и 1965 годами на пике Агиос Антониос (2816 метров над уровнем моря) во время строительства станции наблюдения за погодой было обнаружено несколько черепков глиняной посуды, свидетельствующих о жертвоприношениях, а также фрагменты скульптуры и небольшие мраморные стелы. На трех из них написано имя Зевса Олимпийского. Это останки эллинистического святилища Зевса, располагавшегося на вершине горы. Задолго до современных исследователей и туристов жрецы и паломники совершали трудные восхождения во имя благочестия[248].

Поросшие лесом восточные склоны массива, испещренные потоками, темнеют на фоне умиротворяющей зелени площадей Диона; близость гор и города придает этому месту особую святость. Его открытие связано с одним из отцов-основателей македонских исследований – Уильямом Мартином Ликом, или полковником Ликом, как его обычно называли. Его четырехтомное «Путешествие по Северной Греции» представляет собой образцовую работу по греческой топографии с бесценной информацией о ландшафте, каким он был в XIX веке, до того, как произошли радикальные перемены века грядущего. Полковник Лик успешно сочетал военную точность с энциклопедическим знанием классики и умел находить утраченные древние поселения.

Ясным декабрьским утром 1806 года, когда рассветные лучи коснулись снежных вершин Олимпа, Лик спустился на Пиерийскую равнину. Миновав маленькую деревню Мелатрию, он наткнулся на два интригующих невысоких холма и обратил внимание на их необычные формы, скорее всего повторявшие очертания укрытых землей древних построек. Лик справедливо рассудил, что один из холмов был театром, а другой – стадионом. Рядом он также заметил основания городских стен и могильную стелу или надгробный камень, но густая растительность, разросшаяся вокруг развалин, мешала дальнейшему исследованию. Он записал об открытии в дневнике, с уверенностью заявив, что это поселение: «Не может быть никаких сомнений, что здесь стоял знаменитый Дион, который, несмотря на скромные размеры, был одним из ведущих городов Македонии и великим оплотом ее морской границы на юге»[249].

Отчет Лика знаменует появление Диума, или Диона, в археологических записях. Раскопки начались в 1928 году под руководством Университета Аристотеля в Салониках. В последующие десятилетия перед учеными медленно открывались город и ряд святилищ в его окрестностях. Археологические находки охватывают разные периоды. Город был застроен и обнесен стенами одним из «преемников Александра» Кассандром, а многие внутренние постройки относятся к римским временам, включая бани и великолепную виллу Диониса с грандиозной полихромной мозаикой, изображающей бога на колеснице, запряженной пантерами[250]. Скорее всего, в середине IV века до н. э. здесь располагалось небольшое поселение. Куда важнее были святилища к югу от него, посвященные многочисленным богам и богиням. Их обветренные руины все еще окружены почти экзотическим изобилием пышной зелени и спокойных источников. Святилище Деметры – один из наиболее изученных примеров таких религиозных центров: сюда приходили женщины, чтобы помолиться о потомстве и плодородии земли. Два небольших храма этого святилища построены в конце VI – начале V века до н. э. Они относятся к типу мегаронов[251], небольших узких строений с глубокими вестибюлями. Когда-то их интерьеры были дополнены деревянными скамьями вдоль стен и культовыми статуями. Рядом выкопали колодцы с водой для очищения, установили жертвенники и столы для жертвоприношений[252]. Даже в более поздние времена это место оставалось вполне архаичным и сельским, что характерно и для других македонских святилищ. Строительство монументальных храмов, подобных тем, что существовали в других частях греческого мира, на севере, судя по всему, не приветствовалось.

Александру было восемь лет во время праздника 348 года до н. э. Он всего лишь год или два получал образование, но уже заслужил репутацию человека, склонного к щедрым подношениям богам, к большому огорчению наставника Леонида. Религиозность Александра коренилась в македонском окружении: он вырос среди провидцев, жрецов, совершающих очистительные ритуалы и сложные обряды, запаха экзотических благовоний и свежепролитой жертвенной крови[253]. Изучение основных обрядов и ритуалов было важной частью воспитания царевича. Если бы он однажды стал царем, то унаследовал бы и положение главного жреца, посредника между богами и людьми. В число его многочисленных священных обязанностей входили ежедневные приношения богам, совершение возлияний при входе в любой город Македонии и управление главными праздниками[254]. Филипп славился благочестием и воплощал идеал религиозного царя, который знает, как следует себя вести и как демонстрировать окружающим потенциальные преимущества хороших отношений с высшими силами. Олимпиада тоже внушала сыну преданность богам, особенно Дионису. Узнавать волю богов царевичу помогал и доверенный провидец (мантис) Аристандр из Телмесса. Позже он стал незаменим в царствование Александра, толкуя приметы, гадая по внутренностям жертвенных животных и даже анализируя сны молодого царя, которые в древности считались важными для предвидения будущего[255].

Посещение Диона Олимпийского стало ключевым моментом в формировании молодого Александра. Это был один из немногих случаев, когда все царство собиралось вместе с посольствами других городов и народов. Празднование 348 года до н. э. отличалось особой пышностью, царская семья выставлялась напоказ. Как часто бывает и на современных фестивалях, ландшафт заметно преобразился. Перед Олимпом возникло море палаток и людей, повсюду толпы и лавки, в тени орудовали воры, на каждом углу были устроены игорные притоны. Центром празднования Олимпии было святилище Зевса Олимпийского. В эллинистические времена его окружали стена и колоннады, но более ранняя версия классического периода была гораздо скромнее: она включала лишь священную рощу с алтарями для жертвоприношений. Одинокая металлическая башня высилась в западной части святилища, откуда с высоты птичьего полета открывался вид на плоское прямоугольное пространство, ныне частично заросшее ежевикой, дикой мятой и несколькими молодыми платанами, и на реку Бафира (Геликон), протекающую по его восточной границе.

Очевидно, праздник открывала царская процессия. Царь и его семья, Спутники и множество религиозных служителей вели жертвенный скот из города по священному пути к святилищу. Шествие сопровождали гимны, музыка и молитвы величайшему из богов. Войдя на территорию, древние паломники оказывались перед впечатляющей экспозицией, отсылающей к истории Македонии. Здесь были статуи царей, военные трофеи, вотивные дары, свисающие с ветвей дубов, и многочисленные каменные стелы с высеченными на них договорами и клятвами прошлых лет. Двигаясь дальше, процессия приближалась к величественному алтарю. Его прямоугольный фундамент длиной 22 метра был сложен из внушительных блоков известняка, пространство между которыми заполнял полусырцовый кирпич. Скромный вид противоречит важности этого сооружения, когда-то самого священного места в Македонии.

Перед алтарем археологи обнаружили несколько загадочных каменных оснований с большими бронзовыми крючками, некоторые из них были снабжены массивными бронзовыми кольцами. Как только их нанесли на план святилища, стало ясно, что основания выстроены правильными рядами, некоторые располагаются на расстоянии четырех метров друг от друга, остальные – с чуть большими промежутками. Всего таких оснований было тридцать шесть[256]. Близость к алтарю дала ключ к разгадке: они использовались для привязывания скота перед массовым забоем волов в честь Зевса Олимпийского. Александр вполне мог наблюдать, как его отец руководил ритуалом: рога каждого животного украшали гирляндами и лентами, а клок их шерсти бросали в пламя алтаря. С окроплением ячменных зерен и воды произносилась последняя молитва, и на жертву опускался двойной топор. Животных оглушали, затем их головы поднимали к небу, словно получая согласие на смерть. Женщины издавали пронзительный ритуальный клич, известный как ололиге, когда жрецы перерезали горло животным, а печальный звук флейты сопровождал потоки яркой крови, устремлявшиеся на землю. Потом туши тащили к монументальному алтарю, где снимали с них кожу и разделывали; бедренные кости и внутренности сжигали в качестве приношения богу, и столб едкого дыма поднимался в небесное царство Зевса. Остальное мясо, вероятно, варили в огромных котлах для последующего пира.

Когда солнце склонялось к закату, зажигали факелы и светильники, освещая царский шатер – центр всего пиршества. Филипп был верховным господином и хозяином, гостеприимство считалось священной обязанностью и средством демонстрации власти и престижа. Македонские праздники выполняли множество важных общественных задач[257] – прежде всего они укрепляли связи между царем, его Спутниками и воинами, а также помогали налаживать отношения с высокопоставленными гостями. Дарение подарков было ключевым элементом любого собрания, предполагалось, что царь поделится своим богатством. Такой обычай помогал помогал скрепить новую дружбу. Диодор пишет, что Филипп был внимательным хозяином, участвовал во множестве бесед, подносил гостям чаши для питья, произносил тосты и раздавал подарки, его щедрость обильно подпитывалась олинфской добычей[258]. Царя кольцами окружали приближенные и пажи, воплощая ту иерархию, вершиной которой он был. Мужчины, с венками на головах и в парадных одеяниях, возлежали на деревянных ложах с мягким покрытием, фасады этой мебели инкрустировались драгоценными материалами и миниатюрными сценами из слоновой кости. К ним присоединялись прекрасные гетеры, искусные в разговоре и возбуждении желания. Царские жены и их дети, возможно, тоже в какой-то момент являлись на пир, но, скорее всего, они собирались отдельно от мужчин. Мясо жертвенных животных распределялось между тысячами других посетителей, расположившихся лагерем вокруг царского шатра[259].

В IV веке до н. э. актеры часто становились послами, поскольку умели красноречиво говорить и играть любые роли. Представители этой профессии легко приобретали друзей, и Сатир, знаменитый комедийный актер, был одним из тех, кто, как известно, присутствовал на том празднике. Однако, несмотря на окружавшее его веселье, вид у него был мрачный. Филипп спросил, что его удручает, и Сатир ответил, что хотел бы попросить царя об услуге, но боится его реакции. Филипп развеял его опасения, пообещав предоставить все, что гость пожелает. Сатир согласился и сказал, что знает двух пленниц из Олинфа, которых послали работать на царские виноградники. Они были из хорошей семьи и брачного возраста, и он хотел бы помочь им, предоставив приданое и подобрав женихов. Филипп согласился. Это было прекрасное проявление его благожелательности, и многие жаждали его дружбы[260].

Звук трубы служил сигналом к серьезной попойке[261]. Македония в те времена, как и в наши дни, производила много прекрасных вин, и распределение дара Диониса требовало определенных церемоний. Вино приносили в специальных кувшинах, а затем переливали в небольшие ведерки, стоявшие у основания каждого ложа. Участники могли решить, сколько воды или других ингредиентов – фруктов, меда или специй – следует добавить, чтобы коктейль пришелся им по вкусу. Слуги и царские пажи разливали смеси в чаши из драгоценного металла. Такие чаши были обнаружены в македонских гробницах и часто оказывались маленькими и изощренно украшенными, демонстрируя вкус к афинским формам и одновременно к варварской яркости декора. Во время Олимпийских праздников вместо отдельных ведерок мог использоваться большой кратер или кувшин для смешивания вина. Один очень крупный и прекрасный образец (почти метр высотой и весом 40 килограммов) был найден в гробнице в Дервени, к северу от Салоник. Украшенный сценами дионисийских пиршеств, он намекает на великолепие питейных собраний, которыми могли сопровождаться торжества, посвященные богам[262].

Македонские пиршества и симпосии (питейные собрания) были столь же разнообразны, как и круг их участников или обстоятельства, которые становились для них поводом[263]. В некоторых случаях они являли образцы эллинистической изощренности: собравшиеся рассуждали о философии, сравнивали строки Гомера или спорили о происхождении героев; в число изысканных развлечений входили музыка и танцы юношей и девушек. Однако это могли быть и шумные сборища, на которых вспыхивали жесткие конфликты и соперничество, особенно когда дело доходило до обильной выпивки. Произносились тосты, и участники пили неразбавленное вино, что считалось варварской практикой, хотя и составляло часть македонской культуры, в которой прославлялась мужская доблесть[264]. И Филипп, и Александр считались изрядными выпивохами, но этого требовала их роль как потомков Геракла, величайшего пьяницы в истории. Соревнования «кто всех перепьет» были обычным делом, победителю вручался венок, а в источниках даже упоминается смерть от чрезмерного возлияния[265]. Свобода слова, прерогатива македонян также часто могла приводить к пьяным спорам и дракам, in vino veritas[266]. Поскольку празднования продолжались до глубокой ночи, многие гости переходили на местные танцы, такие как карпайя, в ходе которой разыгрывалась сцена схватки между фермером и угонщиком скота, или боевой телесий, в котором участвовали вооруженные воины. Были и другие пляски, по рассказам античных авторов, имитировавшие половой акт[267]. Про Филиппа говорили, что он увлекался танцами и иногда водил пьяные шествия у царского шатра[268].

За грандиозными жертвоприношениями Зевсу Олимпийскому и сопутствующими пиршествами следовала программа состязаний и игр, длившаяся девять дней. Соревнования проходили на стадионе и в окрестностях и включали атлетические и конные выступления. Фрагментарная надпись из Диона упоминает пятиборье, пеший забег на длинные дистанции и, видимо, схватку с быком – такая практика имела место и в Фессалии: состязание походило на родео, участники спрыгивали с лошадей и пытались побороть разъяренного быка, повалив его на землю[269]. Театральные представления / конкурсы также входили в эту программу празднеств, и традиция дожила до наших дней, превратившись в фестиваль Олимпос, который проходит каждое лето в Пиерии. В эти дни театр Дион снова наполняется людьми, многие из которых приносят собственные подушки, чтобы с удобством устроиться на жестких деревянных трибунах; в толпе распространяется запах духов и попкорна. С наступлением темноты актеры выходят на сцену и разыгрывают по-прежнему популярные трагедии великих драматургов прошлого – Эсхила, Софокла, Еврипида – или дерзкие комедии Аристофана. Старые истории обретают новый контекст. Посещение спектаклей вызывает особый трепет, ведь именно здесь, в театре Диона в его самом раннем воплощении, под руководством самого Еврипида ставились «Вакханки», «Ифигения в Тавриде» и «Архелай» – трагедии, написанные во время пребывания автора в Македонии. Последняя из них была посвящена его царственному благодетелю Архелаю[270].

Александр был большим поклонником произведений Еврипида, изучение которых составляло важную часть его образования. Он мог прочитать наизусть много стихов и, по рассказам, во время последнего пиршества перед смертью даже разыграл сцену из «Андромеды». Исследуя внутреннюю Азию, он столкнулся с трудностями при поиске экземпляров классических произведений, поэтому попросил своего друга Гарпала, одного из Спутников, присылать ему книги. Именно поэтому на македонский фронт отправляли произведения великих трагиков[271]. На протяжении всего царствования Александр старался найти время для своей страсти, разделяя ночи в соответствии с расписанием: отдых, государственные дела и музы[272]. Наблюдая за развлечениями в Дионе, он начинал понимать важность торжеств в укреплении македонского единства, а также в репрезентации возвышающейся надо всем, как Олимп, царской власти. Это был способ вознаградить людей после напряженных военных кампаний, расслабиться и подвести итоги прожитых месяцев[273]. Позже он назовет каждый день программы празднеств в Дионе именами муз, добавив новые конкурсы, посвященные непреходящей любви к искусству, в которой он воспитывался на протяжении всего детства и юности. Как и его отец, Александр умел преподнести себя и со временем стал главным актером на сцене империи.

За пределами Македонии стали ходить слухи о растущей роскоши двора Филиппа. Афиняне, ценившие возвышенные образцы утонченных званых обедов, описанные Платоном и Ксенофонтом, предпочитали взирать на всё с высот морали и оценивать северян пренебрежительно, высмеивая их излишества и разврат, хотя афинские пиршества тоже нередко заканчивались пьянством и оргиями. Все это было на руку Демосфену, который заявлял во второй Олинфской речи: «…если найдется какой человек воздержный или вообще пристойный, не расположенный сносить повседневный разврат, пьянство, бесстыдные пляски, такого он [Филипп] презирает и ценит ни во что ‹…› они в пьяном виде исполняют пляски, которые я не решаюсь назвать здесь перед вами»[274]. Но эти рассказы основывались на чужих свидетельствах. Вскоре Демосфен смог самостоятельно узнать правду.

КОГДА ВСТРЕЧАЮТСЯ ФИЛИПП И ДЕМОСФЕН

Примерно во время Халкидской войны пошли слухи, что Филипп готов заключить мир с Афинами. Однако разрушение Олинфа на время исключало такую возможность. Лишь полтора года спустя, когда актер Аристодем отправился в Македонию, чтобы договориться об освобождении афинских пленных, взятых во время войны, эта идея вновь оказалась в центре внимания. Посол вернулся, заявив, что Филипп по-прежнему выступает за примирение и даже за союз с Афинами[275]. Граждане проголосовали за то, чтобы направить на север послов для начала переговоров.

На это решение повлиял ряд факторов. К этому моменту Третья Священная война превратилась в ожесточенную бойню между фокидянами и фиванцами, ни одна сторона не обладала явным превосходством, позволявшим добиться окончательной победы. Фивы отправили посольство к Филиппу с просьбой о поддержке, и он предоставил им небольшой военный отряд, недостаточный, чтобы сыграть решающую роль. Филипп желал сам получить славу того, кто завершит эту войну, но такая перспектива для Афин выглядела весьма тревожно, поскольку грозила возвращением могущества Фивам, их давнему противнику. Примерно в то же время афиняне распространили обращение к государствам Греции, приглашая их посольства к себе, чтобы обсудить отношения с Македонией. Афиняне надеялись получить значительный отклик но, судя по всему, ни у кого не было особого желания продолжать конфликт. Зато Филипп проявлял активность: он снова отправился во Фракию, где захватил новые прибыльные серебряные рудники и угрожал афинским владениям в Херсонесе. Он также оказался втянутым в осаду фессалийского города Алос, у которого был в некотором роде союз с афинянами. Этот город контролировал жизненно важный проход на юг и приближал Филиппа к Центральной Греции, что выглядело совсем уж зловеще. Оставался нерешенным и вопрос об афинских пленных, сбивали с толку действия фокидян, которые недавно дали отпор афинским и спартанским силам, посланным для защиты прохода в Фермопилах. На фоне этих событий примирение с Филиппом казалось наилучшим выходом из положения.

За подготовку официальной делегации в Пеллу взялся афинский государственный деятель Филократ. Среди одиннадцати избранных членов афинского посольства были две восходящие звезды политики: Эсхин, бывший актер, прославившийся силой голоса, и самый молодой член группы, Демосфен, которому было на тот момент почти сорок[276]. Они покинули Афины в конце зимы 346 года до н. э. Глашатай, посланный вперед, чтобы обеспечить безопасный переход, встретил посольство в Ларисе на севере Фессалии и провел их на заключительном этапе пути. Они прошли через Темпе, миновали Гераклион (приграничный город Македонии), Дион, Пидну и Мефону, а затем обогнули вершину Термейского залива и направились в Пеллу. В это время года земля застыла в ожидании первых всходов весны, полосы пашни резко выделялись в свете лучей низко стоявшего солнца; на промерзшие улицы время от времени налетали шквалы ветра со снегом.

Филипп готовился вести свою армию на восток, обратно во Фракию, чтобы разобраться с непокорным царем Керсоблептом. Рядом с городом, вероятно, был разбит палаточный лагерь, население обслуживало армию и участвовало в приготовлениях к грядущей кампании. Среди других присутствовавших в Пелле посольств были фиванцы и фессалийцы, которые просили Филиппа снова встать на защиту Аполлона и положить конец Священной войне. Наконец афинян провели во дворец к царю. У нас есть свидетельства того, что произошло дальше. И Эсхин, и Демосфен рассказали об этом событии в более поздних сохранившихся речах, написанных после того, когда стали заклятыми врагами, разошлись во взглядах на внешнюю политику и вступили в схватку в суде[277]. Их речи писались не для истории, и к ним следует относиться с осторожностью, но под колкостями и взаимной клеветой скрываются бесценные сведения о том невероятном моменте мировой истории, когда представители самого выдающегося города-государства Греции наконец впервые встретились лицом к лицу с Филиппом.

Афиняне решили произносить свои речи по очереди, в соответствии с возрастом, начиная со старших членов посольства. Филипп внимательно слушал, что говорил каждый из них, запоминая доводы и готовясь к ответам. Эсхин был предпоследним, в речи «О посольстве» он излагал свои аргументы, говорил о старых союзах между Афинами и Македонией, напоминая Филиппу, что афинский полководец Ификрат однажды спас ему жизнь, предложив защиту его семье после смерти отца. Упомянуть Амфипол – город, который привел к конфликту двух держав, – предполагалось в финале. Эсхин сказал, что жители этого города не должны были проигрывать, изначально он был афинским и, возможно, все еще оставался их собственностью, несмотря на принадлежащее Филиппу право завоевателя. Мягко говоря, сомнительное утверждение. Эсхин произнес сдержанную речь, полагаясь на прекрасный, хорошо поставленный голос. Теперь все взоры обратились к последнему из ораторов – Демосфену, уже известному своим умением вдохновлять слушателей. По пути в Пеллу он хвастался, что его доводы легко «зашьют Филиппу рот», и теперь все ожидали «шедевра красноречия»[278].

Собравшиеся ерзали на местах, подаваясь вперед в ожидании кульминации. Демосфен вышел в центр и, слегка поправив плащ и бросив быстрый взгляд на аудиторию, приготовился начать речь. А затем произошло нечто поразительное. Один из величайших ораторов своего времени, человек, произнесший бесчисленное количество речей перед тысячами слушателей в афинских судах и собраниях, застыл. Ему удалось выдавить что-то невнятное, а потом он замолчал. Филипп, изображая великодушного хозяина, призвал гостя не торопиться и вспомнить приготовленные слова, но это был провал. По словам Эсхина, «последовало молчание; затем глашатай приказал нам отойти»[279]. Причины неудачи Демосфена остаются неясными. Обычно его выступления были тщательно подготовлены. Один современник насмехался над тем, что они пахли ламповыми фитилями, намекая, что оратор усердно работал над ними до глубокой ночи[280]. Возможно, придуманные Демосфеном аргументы уже были произнесены другими участниками посольства и ему мало что оставалось сказать, а может, богатство и великолепие царского дворца лишили его самообладания.

Филипп посоветовался со своими Спутниками, перед тем как снова принять афинян. Он обязался ответить на каждый изложенный ими аргумент. О провале Демосфена вежливо не упоминали. Несомненно, вновь заговорили об Амфиполе: он принадлежал Македонии, и возврата быть не могло. Однако относительно афинского контроля над Херсонесом решили иначе: Филипп пообещал не ступать на эту землю, пока идут переговоры, и выразил желание поддерживать дружбу. Точные цели Филиппа остаются неясными, но вполне вероятно, что во время переговоров он думал о Священной войне. В конечном счете он знал, что ее окончание возможно только в случае нейтрализации Афин. Обещанием мира и союза он связывал афинянам руки, еще больше изолируя Фокиду перед решающим наступлением.

Македонские цари имели репутацию людей вероломных, говорящих одно, а делающих другое, отправляющих по миру целые корабли, груженные ложью. Филипп не оказался исключением, когда взял Амфиполь, пообещав его Афинам, а затем оставил город себе[281]. Но он был мастером интриги, обладал отличной памятью и красноречием, а афинян впечатлил прием, поэтому они слишком увлеклись идеей заключения мира. Было намечено потенциальное соглашение, а затем в честь послов устроили пир. Демосфен, хотя и был известным трезвенником, смог воочию убедиться, «что они гордятся гостеприимством, свидетельствующим о богатстве и великолепии»[282]. Для Филиппа все это было дипломатической игрой.

Посольство покинуло Пеллу через неделю. Но это было только начало переговоров, и послам предстояло дать официальный отчет Совету и Ассамблее обо всем, что произошло. Они везли в Афины письмо Филиппа, выражавшее его дружеские чувства. На обратном пути Демосфен разговаривал со своими спутниками и дерзнул расспрашивать их о благоприятном впечатлении от царя. Те охотно кивали, хваля среди прочего отличную память, красивую внешность и его способность бражничать. Но Демосфен всего лишь хитрил: их речи позволили ему составить более циничный портрет послов, соответствующий его прежним речам и наиболее благоприятный для толпы. Он опроверг доводы послов, заявив, что первое качество, за которое те хвалили Филиппа, «подходит для софиста, второе – для женщины, третье – для губки, но ни одно из них не пристало царю»[283].

За их возвращением в Афины внимательно следили трое македонских послов, Антипатр, Парменион и Еврилох, входившие в ближний круг Филиппа. Они должны были принять клятвы от афинян, если установятся мир и союз. Демосфен любезничал с ними, лично развлекал, добивался, чтобы гости заняли места в первом ряду театра, стремился показать, что афинское гостеприимство не уступает гостеприимству аргеадского двора. Однако условия соглашения вызвали споры. Суть вопроса заключалась в том, кто именно должен в нем участвовать. Фокида, Керсоблепт и фессалийский город Алос, который Филипп все еще осаждал, не входили во Второй Афинский союз, но имели собственные отдельные соглашения с Афинами. Для обсуждения предложений и голосования по ним была созвана двухдневная сессия народного собрания на Пниксе. После обмена мнениями решили исключить союзников, не входящих в лигу, поскольку македонские послы явно дали понять, что без этого рассчитывать на согласие Филиппа не приходится. Македония и Афины сохранят за собой все владения, которые у них были на момент соглашения, но афиняне, несмотря на удерживаемый ими Херсонес, вынуждены будут признать окончательную потерю Амфиполя. Члены посольства, посетившего Пеллу, снова собрались и отправились на север – на этот раз чтобы принести клятвы Филиппу и его союзникам.

Они собирались в путь медленно, и уже в Афинах проявились внутренние разногласия. Во время путешествия спутники избегали Демосфена, отказываясь обедать с ним или, по возможности, ночевать в одном помещении. Они прибыли в Пеллу в мае, когда Филипп все еще находился во Фракии, превращая Керсоблепта в своего вассала. Вскоре к афинянам присоединились многочисленные греческие посольства: фессалийцы, фиванцы, лакедемоняне (спартанцы) и, что интригует, фокидяне[284]. Очевидным становился масштаб вовлеченности Филиппа в греческие дела. Афиняне, которые всегда считали себя главными среди греков, отныне были лишь одним из многих государств, имевших дело с Македонией.

Александру в ту пору было девять лет, и именно в связи с этими событиями появляется первое свидетельство очевидца о мальчике. Эсхин пишет, что во время их пребывания в Пелле царевич появился на послеобеденном развлечении. Он играл на кифаре, что указывает на достаточную музыкальную подготовку, читал стихи и вел дискуссию с другим мальчиком, личность которого, к сожалению, неизвестна. Вероятно, это был один из его приемных братьев, вместе с которыми он воспитывался. И хотя царевич был слишком юн, чтобы принимать участие в застолье и разговорах взрослых, его присутствие было явной демонстрацией культуры македонского двора и утонченности царской семьи. Посольство обратило внимание на таланты мальчика, и позже о нем говорили в Афинах. Демосфен, очевидно, отпустил несколько непристойных шуток насчет царевича – это было началом вражды между ними, а Эсхина обвинили в попытке соблазнить его. Но главное: несмотря на юность, об Александре уже говорили за пределами Македонии[285].

Вернувшись в Пеллу, Филипп сразу приступил к подготовке похода на юг, чтобы закончить Священную войну. Афинское посольство снова удостоилось аудиенции, и на этот раз первым выступил Демосфен. Он держался более уверенно, но столь подобострастно, что некоторые из его спутников прятали лица от стыда, когда он рассказывал обо всех своих добрых делах в отношении македонских послов. Очевидно, до Филиппа дошли слухи о его клевете на афинян, и Демосфен сделал все возможное, чтобы исправить положение: «Я не сказал, что вы красивы, потому что самое прекрасное из всех существ – это женщина; не сказал, что вы замечательно пьете, ибо это, по-моему, комплимент для губки; не сказал, что у вас отличная память, ибо думаю, что такая похвала может относиться к завзятому софисту»[286]. Вторым выступал Эсхин, который обратился к более важным вопросам, связанным с судьбой фокидян. Он умолял, чтобы наказание понесли только лидеры и Филипп не позволял фиванцам наживаться за счет Фокиды. Ответ царя был туманным, он вел опасную дипломатическую игру, устраивая частные беседы с противоборствующими сторонами, тщательно маневрируя во имя того, чтобы занять главенствующую позицию. Через своих Спутников он передавал послам многочисленные обещания. Эсхина, который был убежденным противником Филиппа, заставили поверить, что царь последует его совету, в то время как фиванцев и фессалийцев, вероятно, уверили в обратном. Царила атмосфера тревожности и неопределенности. Теперь Демосфен понимал, насколько непроста сложившаяся ситуация, и опасался будущего.

Филипп удерживал афинян в Пелле до тех пор, пока не подготовился к кампании, заявив, что ему нужна их помощь для разрешения ситуации в Алосе. Он согласился вернуть афинских пленников, взятых в Олинфе и других местах, перед летним праздником Панафиней, но до тех пор они оставались под его «опекой», хотя Демосфену и удалось заплатить выкуп за некоторых из них – доброе дело, которому он впоследствии будет придавать большое значение[287]. Филипп также откладывал момент принесения клятв, необходимых для ратификации мира, пока не достиг города Феры. К тому времени было слишком поздно для каких-либо политических маневров. Заключенный мир назвали в честь его активного сторонника – Филократа. Условия Филократова мира высекли на каменных стелах, установленных в Афинах и Македонии.

Посольство отплыло обратно в свой город спустя два месяца. Участники представили отчет Совету, и Демосфен, по-видимому, выразил обеспокоенность, заявив, что задержки дорого обошлись грекам и дали Филиппу время расширить свою власть. Он призвал не отказываться от Фокиды и не покидать Фермопилы. На следующий день было созвано народное собрание, где зачитали еще одно вежливое письмо Филиппа, в котором он извинялся за задержки и заверял в своей благожелательности к Афинам. Эсхин помог успокоить граждан, рассказав о том, что считал планами Филиппа, и утверждая, что Афины только выиграют от его действий. Было принято решение о распространении мира и союза на потомков Филиппа, а также о помощи Амфиктионии, если фокидяне не сдадут Дельфы. Созвали еще одно посольство, чтобы сообщить о решениях Филиппу. На этот раз Демосфен вежливо отказался от участия в нем, а Эсхин, по всей видимости, симулировал болезнь, чтобы соперник в его отсутствие не смог убедить Собрание отказаться от своих решений.

Тайные переговоры Филиппа с фокидянами подготовили почву для его продвижения в Центральную Грецию. Они сдали ему Фермопилы, полководец Фалаик отозвал 8000 наемников, которыми командовал, а оставшиеся фокидяне быстро капитулировали[288]. Священная война закончилась без кровопролития. Надежды афинян на мягкое наказание их союзников рухнули, когда Филипп передал решение в руки совета Амфиктионии, на котором присутствовали враждебно настроенные стороны. Города Фокиды были разделены между соседями, членство в совете аннулировано, а на жителей налагались огромные штрафы до тех пор, пока богатства Аполлона не будут восстановлены. Тем не менее все могло быть гораздо хуже: итейцы, входившие в состав совета, призывали убить всех фокейских мужчин, способных держать оружие[289]. Афиняне чувствовали себя обманутыми, и мир с самого начала оказался непопулярным. Соглашение не принесло ощутимых выгод, Амфиполь ушел из рук, союзники-фокидяне были фактически уничтожены, фиванская власть не только не покорилась, но вновь окрепла и возросла, а Филипп получил контроль над Фермопильским перевалом. Какое-то время афиняне думали, что на их город вот-вот нападут македоняне, был даже издан указ об эвакуации сел и подготовке окрестных крепостей к защите города. Однако дальнейшие заверения македонского царя развеяли их опасения. Но последствия соглашения ожесточили граждан. Росли разногласия среди членов первого посольства. Демосфен быстро дистанцировался от мира, его антимакедонская риторика наконец нашла благодарную аудиторию, и вскоре это сделало его самым влиятельным человеком в городе.

В награду за прекращение войны Филиппу предоставили два голоса в совете Амфиктионии, ранее принадлежавших Фокиде. Это дало ему право официально вмешиваться в дела материковой Греции и даже предоставило промантию, то есть особую привилегию первым консультироваться с Дельфийским оракулом, потеснив Афины с вершины списка[290]. Филипп также в некотором качестве председательствовал на Пифийских играх в Дельфах, которые не проводились почти десятилетие, и афинские официальные лица решили бойкотировать это празднество[291].

Символическая процессия проделала длинный путь вверх по возвышающимся над долиной Федриадам – сияющим скалам, которые образуют живописный фон для священных Дельф. Фокидское оружие сбросили в пропасть, война закончилась[292]. Пока железо лязгало и стучало о камни, погружаясь в глубины ущелья, Амфиктионы могли поразмыслить о плачевном состоянии святилища. Сокровищницы стояли пустыми, храм Аполлона перекопали в поисках спрятанных богатств, даже знаменитый золотой треножник, установленный в память о победе греков над персами при Платеях в 479 году до н. э., не избежал гибели: его переплавили, чтобы оплатить услуги наемников. На прежнем месте осталась только девятиметровая бронзовая колонна в виде обвивших друг друга змей, на которой были выгравированы имена защитников[293]. Форму этого памятника можно рассматривать как метафору капризной политической природы городов-государств. Вместе они могли противостоять сильнейшим тиранам и добиваться славных побед, но чаще всего давняя враждебность друг к другу удерживала их от союзов и могла привести к ужасающим событиям, губительным для Эллады. Опыт Филиппа в обращении с противоборствующими сторонами окажется бесценным в последующие годы. Огромная известность, которую он приобрел во время Священной войны, позволит ему поднять и укрепить свой статус.

Тем временем Александр, почти не покидавший Пеллу, мужал в меняющемся мире. Отныне Македония играла ведущую роль в греческих делах, Филипп превратился в самого могущественного человека на Балканах и в Греции. Подходя к концу начального образования, Александр играл на кифаре для своего отца на симпозиуме. По словам Плутарха, Филипп забеспокоился: «Тебе не стыдно так хорошо играть?» – спросил он[294]. Очевидно, Александр слишком много времени уделял музыке, а не более мужским занятиям. С тех пор нет ни одного упоминания о том, что он публично играл на музыкальном инструменте. Последующие годы были посвящены военной подготовке. Богатства царского двора продолжали привлекать лучших людей своего времени, и у Александра появились новые друзья и наставники, среди которых были величайший мыслитель древности и один необыкновенный конь.

Глава 4. Друзья

Когда Александру было лет одиннадцать, к македонскому двору явился фессалийский торговец лошадьми Филоник[295]. Он привел исключительного коня, фарсальского жеребца, и запросил за него астрономическую сумму в 13 талантов[296]. Царь и его окружение, в котором находился молодой Александр, спустились на ближайшее пастбище, чтобы осмотреть животное. Лошади классической Греции были по современным меркам маленькими, лишь изредка достигая 15 ладоней в холке, но коренастыми, с бочкообразным телом, толстой шеей и маленькими элегантными головами[297]. Фарсальцы славились огромными стадами и табунами, они сумели вывести лучших в Греции коней. Жеребец Филоника, скорее всего гнедого или каштанового окраса, отличался большим размером и благородным нравом[298]. Конь и так был горяч, но в тот день буквально бесился, вставая на дыбы и не позволяя никому приблизиться. После нескольких неудачных попыток Филипп разозлился, посчитав, что конь слишком дикий, чтобы его объездить. Он приказал увести животное. Александр думал иначе. «Какого коня они теряют, и все потому, что не умеют с ним обращаться или не смеют попробовать!» – возмутился он, зная, что отец его слышит. Филипп до поры до времени молчал, а Александр продолжал демонстрировать презрение к окружающим. В конце концов Филипп сорвался. «Ты придираешься к старшим, потому что думаешь, что знаешь больше, чем они, или можешь лучше управлять конем?» – «По крайней мере, с этим я бы справился лучше», – ответил Александр. Филипп повернулся к юному сыну со смешанным чувством опасения и недоверия. «А если не сможешь? Какое наказание заплатишь за такую дерзость?» – «Я заплачу стоимость коня», – парировал Александр.

По толпе прокатился смешок. Разве можно было ожидать, что мальчик добьется успеха там, где потерпели неудачу опытные всадники? Что это, сумасбродство или самоуверенность? Плутарх, подробно изложивший эту историю, раскрывает ее загадку. Мальчик заметил то, на что не обратил внимания никто другой: конь шарахался от собственной тени. Александр приблизился, не заходя к нему сбоку, двигаясь медленно и осторожно, чтобы не напугать животное, как было сказано в древних руководствах по верховой езде[299]. Оказавшись достаточно близко, он накинул на коня уздечку и повернул его мордой к солнцу, подальше от тени. Понадобилось немного времени, чтобы конь успокоился. Александр следил за его движениями, некоторое время бежал рядом, говорил нежные слова и поглаживал, что охлаждало разгоряченный дух жеребца. Осторожно откинув в сторону плащ-хламиду, Александр выжидал подходящего момента. Затем одним быстрым, легким движением он вскочил на коня и натянул повод, постоянно следя за тем, чтобы конь не перекусил удила. Убедившись, что завоевал доверие жеребца, он повысил голос и погнал его быстрее, сжимая бока. Мальчик и конь совершили первый совместный выезд. Филипп и его сподвижники были обеспокоены, боясь за юного всадника, чье падение могло не только подорвать его уверенность в себе, но и стать причиной травмы. Их страх улетучился, когда они увидели, что Александр с большим искусством управляет конем, а затем, сделав нужные повороты, мчится обратно к ожидающей его толпе. Все приветствовали молодого царевича, и, говорят, Филипп даже плакал от радости. Когда Александр спешился, царь поцеловал сына и сказал пророческие слова: «Мой мальчик, ты должен найти царство по себе. Македония слишком мала для тебя».

Пари было выиграно, Филоник получил деньги за коня, причем плату, видимо, внес не Филипп, а Демарат из Коринфа, аристократ, приехавший с Пелопоннеса и друживший как с отцом, так и с сыном[300]. Фессалийских коней помечали тавром в зависимости от места, из которого они прибыли. Кентавр был на клейме тех, кого вырастили в окрестностях Ларисы, топор – на конях из Фер. Жеребец Александра, вероятно, был назван в честь фарсальского тавра в виде головы быка, выжженного на бедре, – Буцефал (дословно «бычья голова»)[301]. Он оставался у Александра на протяжении всей жизни, и начало их отношений было таким же невероятным, как и последующие совместные приключения. Это было уникальное животное. Украшенный царственным одеянием, он позволял садиться на себя только Александру[302]. Когда его похитили враждебные племена у Каспийского моря, Александр пригрозил уничтожить все население, если коня не вернут целым и невредимым. Все закончилось благополучно, коня вернули[303]. Как сообщается в источниках, Буцефал прожил 30 лет, перенося тяготы походов и сражений и унося хозяина на край известного мира. Он умер в 326 году до н. э. на берегу реки Гидасп (Джелам) на территории современного Пакистана, измученный возрастом и тяжелыми трудами[304]. Александр был глубоко опечален утратой. Он устроил похороны своего любимца и сам возглавил процессию. Вокруг могилы заложили город, названный в честь животного, – Александрия Буцефала[305].

Эта история многое говорит нам о молодом Александре: он с раннего возраста демонстрирует непревзойденные способности к верховой езде и понимание психологии животных, огромную веру в себя и готовность идти на риск на глазах публики. Это также дает редкое представление об отношениях Филиппа и Александра: юношеская пылкость вознаграждается отцовской гордостью. Пожалуй, перед нами первое свидетельство в пользу того, что Александр не был обычным ребенком. Плутарх пишет, что Филипп, увидев его потенциал, «не решался полностью доверить обучение и воспитание сына учителям музыки и других наук, входящих в круг общего образования, считая, что дело это чрезвычайно сложное»[306][307]. Александр получил исключительного коня, а отец предоставил ему исключительного учителя.

Стагира (или Стагир) на Халкидики занимает скалистый мыс с двумя холмами на восточной стороне полуострова, к северу от Афона. Город был основан переселенцами с острова Андрос в VII веке до н. э. и процветал в архаическую и классическую эпохи[308]. Место это обращено к морю, главному пути сообщения и торговли между многочисленными греческими колониями региона, и со всех сторон окружено каскадами лесной зелени, сбегающими по крутым склонам в Эгейское море с несколькими раскаленными от солнца песчаными пляжами между ними. Облака темнокрылых бабочек населяют затененные опушки леса, соловьи поют в зарослях, и трудно не поддаться очарованию этого уголка. Густая растительность затрудняла археологические работы, обширные раскопки не проводились вплоть до 1990-х годов. Однако затем в ходе девяти последовательных сезонов были обнаружены основные постройки и инфраструктура поселения. Теперь это место комфортно обустроено для туристов, над руинами пролегли дорожки из пропитанного креозотом дерева, установлены информационные щиты.

Старинные постройки поджидают за каждым углом среди кустов, гудящих от стрекота цикад. Планировка поселения напоминает современные деревни и города греческих островов: стены домов прижимаются к скале, вымощенные камнем улочки прихотливо извиваются, отовсюду открываются невероятные морские виды, – цивилизация пребывает в гармонии с природой. Некоторые античные дома стояли к востоку от агоры, занимая террасы на склоне, между которыми вниз по скале тянулась узкая дорожка, а над домами возвышались раскидистые оливковые деревья. В наиболее сохранившемся доме был закрытый внутренний двор, куда вели двери из кухни и мужской столовой. С верхнего этажа открывался великолепный вид на юг вдоль дикой береговой линии, некогда кипевшей жизнью: женщины молятся в святилищах, расположенных на краю мыса, рыбаки вытаскивают ежедневный улов, горожане спешат на заседания совета, дети играют в одной из многих тихих бухт, где водятся морские ежи и крабы. Именно в таком доме в 384 году до н. э. родился Аристотель.

Аристотель. Афинский археологический музей. Agefotostock / Alamy Stock Photo

Аристотель был одним из самых блестящих умов античного мира. Он написал более 150 трактатов обо всем – от космологии до политики, от метеорологии до свойств души, от животных до искусства. Он анализировал суть трагедии с тем же пониманием дела, как и внутренности каракатицы. Он был третьим звеном в цепи великих умов классической эпохи (Сократ, Платон, Аристотель), и среди его наиболее известных учений – идея о стремлении к умеренности во всем, к «золотой середине», как ее назовут позже. Однажды он написал, что «все люди по своей природе жаждут знания», но его от мудрых предшественников отличает эмпирический подход[309]. Он собирал огромные объемы данных, каталогизировал и классифицировал все, что видел в окружающем мире. Философия переводится как «любовь к мудрости», и Аристотель был ее воплощением[310].

Он провел ранние годы в Стагире, возможно, посещал Пеллу, где его отец, Никомах, известный врач, служил при дворе Аминты III. Жизнь Аристотеля была тесно связана с положением дел в Македонии. Не исключено, что именно отец, работавший с кровью и внутренними органами, лихорадками и припадками, пробудил в сыне страсть к познанию мира. Но Аристотелю не суждено было пойти по пути Никомаха, его родители умерли, когда он был еще молод, и его опекуном стал Проксен из Атарнеи. В возрасте 17 лет Аристотеля отправили в Афины, в Академию – необыкновенное сообщество людей, занимавшееся образованием и науками, во главе с известным философом Платоном. Это определило всю дальнейшую жизнь Аристотеля. Он остался в Афинах еще на 20 лет, прославившись ненасытной жаждой к познанию, за что получил прозвище Читатель[311]. На первых порах он увлекался естествознанием, астрономией и собиранием пословиц; ближе к концу своего пребывания в Академии он стал преподавать риторику.

Но в 348–347 годах до н. э. все изменилось. Халкидская война наводнила Афины беженцами, что вызвало враждебность к македонцам. Стагира участвовала в боевых действиях и была разграблена Филиппом в 349 году до н. э.: во время раскопок там были найдены пращи с его именем и именами его военачальников[312]. Для Аристотеля, человека, имевшего семейные связи с Аргеадами, Афины стали опасным местом. Примерно в то же время умер Платон, и Аристотеля больше ничто не удерживало в городе, поэтому он решил переехать. Он перебрался ко двору Гермия, тирана Атарнеи и Ассоса, городов на побережье Малой Азии (в современной Турции), с которым познакомился в Академии, где они стали близкими друзьями. Позже Аристотель женился на его приемной дочери или племяннице Пифиаде. После длительного обучения в Академии наступило время активной работы. Он присоединился к сообществу философов в Ассосе и, возможно, помогал разрабатывать новые законы. На расположенном неподалеку острове Лесбос Аристотель останавливался у другого интеллектуала, Теофраста, который разделял его увлечение миром природы. Во внутренней лагуне города Пирра (современный Калони) они совместно проводили исследования, опрашивая местных рыбаков, анализируя ежедневный улов и бродя по берегам в поисках образцов растений. Эти труды легли в основу их будущих работ по зоологии и ботанике[313]. В 343 или 342 году до н. э. из Македонии Аристотелю пришло приглашение стать учителем Александра.

Филипп был не чужд философии. По рассказам, находясь в заложниках в Фивах, он познакомился с принципами учения Пифагора[314]. Платон посылал одного из своих учеников, Евфрая, ко двору Пердикки III – старшего брата Филиппа, чтобы помочь ему в первые годы царствования. Однако присутствие человека из Академии большинству местных пришлось не по нраву. Говорили, что он педантично организовал жизнь в ближайшем окружении царя: обедать с правителем дозволялось лишь тем, кто разбирался в геометрии и философии. Однако для Филиппа приезд этого философа имел большое значение. Евфрай убедил Пердикку отдать под контроль младшего брата определенную территорию, вероятно вокруг Амфиполя. Именно это позволило Филиппу утвердиться в качестве лидера и заслужить верность войск. Таким образом, он был идеально подготовлен, чтобы взять на себя управление, когда Пердикка погиб в битве с иллирийцами[315]. Филипп оставался поклонником Платона и, как сообщается, оказал философу почести после его смерти. Но Аристотель был непосредственно связан с македонской царской семьей, и именно это, а не просто его обучение в Академии делало его предпочтительным кандидатом на роль наставника царевича[316]. Филипп добился его согласия, назначив за услуги благородную и достойную плату[317]. Он также согласился восстановить родной город Аристотеля, Стагиру, возможно по дополнительному ходатайству Александра[318]. Археологи нашли подтверждение этому, исследовав позднеантичную стену на северо-восточной окраине северного холма, относящуюся именно к этому времени. Однако, очерчивая территорию, немного меньшую, чем прежние границы города, она указывает на то, что, несмотря на новые инвестиции, дни истинной славы Стагиры миновали. К концу I века до н. э. город был заброшен[319].

Встреча юного Александра и Аристотеля – событие экстраординарное. Некоторые считают, что даже слишком экстраординарное, чтобы быть правдой, но все же это правда, хотя и смешанная с романтическими домыслами[320]. Часть проблемы заключается в том, что более поздние античные авторы оценивали это знакомство уже в свете великих достижений учителя и ученика. Но в то время Александр был всего лишь молодым царевичем 13 или 14 лет, а Аристотель – бездомным философом чуть за 40. Ни один пока не прославился. Их отношения пока были мало кому интересны.

Плутарх пишет, что Александр должен был учиться у Аристотеля не в Пелле, а в Миезе, на склонах горы Вермион, возвышающейся на западном краю равнины Эматии. Останки древнего города сегодня находятся на территории, засаженной садами скороплодных деревьев. Персики, нектарины, абрикосы, виноград и яблоки созревают здесь со скоростью мифической бегуньи Аталанты; по летним дорогам грохочут старые полноприводные автомобили, доверху нагруженные свежими плодами; жизнерадостные песни упитанных дроздов наполняют сады; в богатой палитре красок преобладают зеленый и синий. Гомер называл этот край «прекрасной Эматией». Сегодня местные жители считают его раем[321].

Плутарх, единственный античный автор, связавший Аристотеля и Александра с Миезой, продолжает рассказ: Филипп предоставил учителю и ученику святилище нимф – Нимфей – для занятий в окрестностях Миезы. Во времена Плутарха, во II веке н. э., путешественникам все еще показывали каменные сиденья и тенистые дорожки школы Аристотеля[322]. Она была вновь найдена в середине 1960-х годов Фотиосом Петсасом в местности под названием Кефалари (Исвория), недалеко от реки Арапица – возможно, это древний Астрейос, где македонские рыбаки когда-то ловили форель с помощью искусственных мух (согласно историческим источникам, они первыми использовали этот прием)[323]. В этом районе находится целый массив пористых вулканических скал, обработанных человеческими руками, а в них – обширная сеть пещер. Между задней стеной комплекса и кристально прозрачными источниками было место для нескольких сооружений, в первую очередь для стои, или крытой дорожки для прогулок, кровля которой крепилась одной стороной к скале, а другой опиралась на ионические колонны. Археологи обнаружили декоративный терракотовый желоб на крыше, позволяющий датировать постройку IV веком до н. э. Если приехать сюда весной, когда окрестные сады окрашиваются пурпуром, розовым и белым сиянием цветущих фруктовых деревьев, или осенью, когда на земляные дорожки, словно снег, осыпаются старые листья, Нимфей завораживает. Нимфы, может быть, и ушли из этих мест, но, восседая среди дикого инжира, от опавших плодов которого в воздухе стоит аромат забродивших фруктов, гость без особых усилий может вызвать в воображении призраки Александра и Аристотеля. Скрипят сандалии по тенистой дорожке, мальчики спят в пещерах, философ и царевич жарким, удушливым днем систематизируют окружающий их мир.

Однако кое-что не дает покоя исследователям. Сомнений в том, что Нимфей находился именно здесь, почти нет; но действительно ли здесь была школа Аристотеля? Место слишком напоминает древний карьер; здесь найден один участок глубоких раскопок и даже несколько намеченных блоков, которые предстояло вырубить из скалы. С тех пор на склонах Вермиона были обнаружены другие подобные карьеры. Стало быть, эти горы служили источником строительного материала и, соответственно, разрабатывались. Но до эпохи Филиппа в Македонии почти не было монументальных сооружений. Именно поэтому кажется вероятным, что добыча камня относится к его правлению и связана с великими проектами, которые он финансировал за счет военных трофеев. Крытая стоя появилась позже, по всей вероятности в середине 340-х годов до н. э. Нимфея еще не существовало. Общепризнано, что Александр и Аристотель также были не одни: во время обучения рядом с царевичем находились другие мальчики, приемные братья Александра[324]. Где они ели, занимались спортом и тренировались? Другими словами, где инфраструктура? Где следы реальности, которую всегда нужно искать за завесой романтики? Эти вопросы недавно привели к появлению еще одной версии о местонахождении школы Аристотеля.

Нимфей в Миезе (Исвория). Shutterstock

В 1970-х годах раскопки проводились в паре километров к северо-востоку от Нимфея, между Копаносом и Лефкадией, недалеко от ядра древней Миезы. Среди фруктовых садов был обнаружен колоссальный комплекс общественных зданий, занимавший площадь около 300 × 150 м[325] и возведенный на нескольких уровнях террас, спускавшихся по склону. В нижней части был устроен парадный вход, внутренний коридор оформлял фальшивый фасад из полуколонн, а пандус вел вверх, к двум небольшим зданиям и дорической стое с мозаичными полами. Уровнем выше находился большой двор-перистиль, окруженный с северной и западной сторон анфиладами пиршественных залов, богато украшенных бронзовыми деталями дверей, дорическими колоннами и мраморными порогами. Позднее к юго-западу от комплекса раскопали небольшой театр.

Комплекс датируется второй половиной IV века до н. э. и определяется по-разному: то как святилище бога исцеления Асклепия, расположенное на древней агоре, то как гимнасий. Недавно археолог Анжелики Коттариди заново изучила все свидетельства. Она отметила, что ряд продолговатых комнат, примыкающих к зданию с перистилем, очень похож на известные эллинистические казармы, а общий стиль архитектуры напоминает македонские дворцы. Коттариди считает, что это грандиозное сооружение было построено Филиппом, но является не святилищем на агоре или одиноким гимнасием, а новой школой для царских пажей, то есть финансируемым государством учреждением, которое обеспечивало инфраструктуру, необходимую для обучения и воспитания элитной молодежи Македонии. Следовательно, этот комплекс составляет часть реальной обстановки, в которой Александр жил в Миезе[326].

Комплекс был разрушен в первые десятилетия III века до н. э., вероятно, в результате зафиксированного в то время кельтского вторжения. После него Миеза не оправилась, хотя еще долго существовала в качестве малонаселенного городка вплоть до IV века н. э. Коттариди предполагает, что именно разрушение школы привело к тому, что в эпоху Древнего Рима пребывание здесь Аристотеля стали связывать с близлежащим Нимфеем, наиболее эстетически привлекательным архитектурным памятником из всех сохранившихся на месте былой Миезы. Только дальнейшие раскопки могут подтвердить идеи Коттариди, так что нас ждет развитие нового направления в македонской археологии. Более того, возникает повод пересмотреть обстоятельства обучения Александра с учетом реального контекста его времени.

Как утверждают античные авторы, Филипп высоко ценил образование, что подтверждается целой когортой наставников, окружавших Александра с ранних лет, а также важной ролью пажей во время его правления[327]. По мере новых завоеваний и образования союзов Филипп расширял центр в Миезе, вероятно, под влиянием подобных сооружений в Фивах, Спарте и Афинах. Комплекс был создан для превращения аристократических отпрысков в мужчин, способных принести пользу царю и государству. Их обучение сочетало изучение наук с жестким режимом физических тренировок, готовивших к военной службе. Этот македонский центр вполне можно назвать Сандхерстом или Вест-Пойнтом[328] той эпохи.

В греческом мире гимнасий считался местом, где юноши получали высшее образование. В Афинах, например, было три таких общественных институции. Они как магнит притягивали городскую молодежь, которая занималась там спортом, встречалась с друзьями, – это были центры досуга в античном мире[329]. Нахождение за чертой города, в открытой местности с тенистыми садами, делало гимнасии приятными для отдыха, а также удобными для обучения верховой езде. Здесь же собирали войска перед началом кампаний. За молодежью тянулись софисты и философы, которым нужно было заработать и привлечь новых учеников. Один из гимнасиев был устроен при Академии, и Платон жил рядом с комплексом; другой находился в Ликеоне (или Лицее), где преподавал Аристотель по возвращении в Афины в 335 году до н. э. Комплекс в Миезе структурно напоминал другие гимнасии, но в то же время именно он стал прототипом аналогичных сооружений, найденных в более поздних эллинистических царских городах. У них была единая архитектурная концепция; здания, в которых жили, тренировались и обучались мальчики, воплощали греческие идеалы образования для подростков: крепкое, здоровое тело вкупе с острым умом. Миеза была отлично приспособлена, чтобы служить новой школой для пажей за пределами столиц-близнецов Эг и Пеллы, но на достаточно близком расстоянии от обеих. Здесь хватало места для тренировок, а летом в среднем было прохладнее, чем в больших городах. Не исключено, что комплекс служил летней резиденцией царского двора.

Ученые пытались реконструировать стадии развития этого культурного и образовательного центра[330]. Было высказано мнение, что избранные сыновья македонской знати начинали программу обучения в возрасте 14 или 15 лет. В течение четырех лет они были пажами, причем последний год предполагал службу при царе[331]. В 18 лет они становились эфебами, продолжали обучение еще два года и составляли пешую царскую гвардию для торжественных случаев. По достижении 20 лет юношей зачисляли в войско. Это происходило на весенний праздник Ксандика: они приносили клятвы верности, а позже вступали в ряды кавалерии Спутников или другие престижные подразделения. Успех программы был таков, что один из античных авторов заметил: «Никогда прежде ни Македония, ни любая другая нация не получала столь богатого урожая блестящих мужей»[332].

Размер комплекса в Миезе косвенно указывает на число мальчиков, участвовавших в программе Филиппа. Большинство археологических памятников после изучения засыпали для защиты от разрушения, но, прогуливаясь по территории, можно оценить его огромный масштаб. Каждый из 11 пиршественных залов, обнаруженных на настоящее время, мог вместить семь лож, на каждом обычно размещались по два человека. Простая арифметика показывает, что мест хватило бы для более чем 150 человек. Это число согласуется с древними источниками, которые сообщают, что в каждой группе одногодок было по 50 мальчиков, причем старшие мальчики уже были включены в царскую свиту[333]. У нас нет свидетельств, что Александр обучался в рамках этой программы, однако представляется весьма вероятным, что он все же в ней участвовал (в эллинистический период царские дети обязательно служили пажами[334]). Однако, будучи самым одаренным из сыновей Филиппа, он быстро прошел через систему, заняв первую ответственную должность в 16 лет. Таким образом, прежние представления об идиллической юности, проведенной под руководством Аристотеля и исключительно в окружении близких друзей, уступают место гораздо более детализированной картине: около 150 мальчиков тренируются вместе с Александром в школе под присмотром многочисленного персонала, включавшего учителей, поваров, конюхов и прислугу. Присутствие Аристотеля при македонском дворе долгое время затмевало ту физическую подготовку, которую проходил Александр: обучение верховой езде, тренировку тела и приобретение прочих навыков, необходимых для воина. За эту часть воспитания царевича с самого детства отвечал Леонид, сторонник длительных пеших походов и скудного пайка. Подобная практика продолжалась и в Миезе.

ТЕЛО

В последние годы изучение гимнасиев и их роли в македонском обществе значительно продвинулось[335]. Исключительно ценными для понимания организации гимнасиев стали две надписи: так называемый закон Верии (или Береи) о гимнасиях и закон Амфиполя об эфебах. Оба относятся к позднему Македонскому царству и связаны с указами, изданными предпоследним македонским царем Филиппом V[336]. Во время своего правления (221–179 годы до н. э.) он столкнулся с растущей римской экспансией в Грецию и на Балканы. Филипп V использовал гимнасии на низовом уровне для набора и обучения нового поколения воинов.

Законы невероятно подробны и описывают разные возрастные группы гимнасия: пейдесы (14/15–18 лет), эфебы (18–20 лет) и неански (20–30 лет). Гимнасии предстают строго регламентированными заведениями; ни рабам, ни пьяницам, ни людям вульгарных промыслов не разрешалось туда входить. Запрещалось тренироваться в другом центре, и в течение года проводились три проверки успеваемости каждого обучающегося. Мастер гимнасия (гимнасиарх) полностью контролировал происходящее в нем и имел право штрафовать и даже наказывать тех, кто нарушал правила. Самой важной датой в календаре была Гермейя, или праздник Гермеса – бога, который наряду с Гераклом покровительствовал гимнасиям. Призы вручались за дисциплину, трудолюбие, хорошую физическую подготовку и победы в пешем и факельном забегах. К сожалению, часть надписи из Верии, посвященная обучению пейдесов, не сохранилась, хотя метание копья и стрельба из лука упоминаются как ежедневные упражнения для старшей группы эфебов. Закон Амфиполя содержит более подробную информацию. В нем излагается программа для эфебов, которая, возможно, схожа с программой пейдесов. Занятия проходили два раза в день, в период от восхода до заката, с перерывом на обед, под контролем специального персонала и под присмотром мастера гимнасия. Утром учеников вывозили за город, чтобы они упражнялись в верховой езде, стрельбе из лука, метании копья и камней пращой. Днем мальчики возвращались в спортзал, чтобы отрабатывать те же упражнения, за исключением верховой езды. Никаких занятий науками не упоминается. К этому времени македонское образование стало чисто милитаристским и предназначалось для быстрой подготовки бойцов, защищавших города и все царство.

Специалисты, изучавшие эти тексты, обратили внимание на сходство между законами и описаниями учебного процесса – как реального, так и идеализированного, известного по трудам Ксенофонта, Платона и Аристотеля[337]. Судя по всему, Филипп V опирался на опыт прошлого при построении собственной политики. Он почитал своих предшественников на македонском престоле и как-то раз попросил принести ему для личного чтения особую рукопись «Истории Филиппа II Македонского» Феопомпа[338]. Соблазнительно было бы предположить, что эти эпиграфические надписи на стелах являются далеким эхом системы, существовавшей в середине IV века до н. э., что находит некоторое подтверждение в отсылках к жесткому милитаристскому воспитанию Александра. «Повсеместно признано, что с детства он хорошо подготовлен и обучался военному искусству»[339], – писал Полибий, греческий историк II века до н. э.

В подростковом возрасте мальчики, должно быть, получали определенные знания о тактике и истории войн. В IV веке до н. э. широко распространялись литературные сборники, полные примеров полководческого искусства, а также специальные руководства по военному делу, в которых рассказывалось, например, о выживании города в осаде и управлению казной в период войны[340]. Не менее важны были групповые схватки и учебные сражения – практика, засвидетельствованная как в Спарте, так и на Крите, – а также игры с мячом, такие как эпискирос, где две противоборствующие команды из 12–14 игроков пытались перебросить мяч через линию ворот противника, – идеальная тренировка слаженности действий небольшого отряда. Поздние историки упоминают, что Александр был азартным игроком в мяч[341]. Мальчикам давали возможность добиться личного успеха и выделиться среди сверстников на соревнованиях по легкой атлетике, а также на таких фестивалях, как Гермейя и Олимпийские игры в Дионе. Найденные археологами надписи, датируемые IV веком до н. э., свидетельствуют о важности пеших и конных забегов в Македонии, которые, вероятно, знаменовали собой переход от одной возрастной группы в другую. Состязания составляли один из многочисленных обрядов перехода к взрослению[342].

У Аргеадов участие в Панэллинских играх было традицией. Первым там выступил Александр I, поскольку сумел доказать судьям свое греческое происхождение, поведав историю Пердикки I и его генеалогию от Темена из Аргоса. Геродот пишет, что Александр I стал победителем в пешем забеге[343]. Архелай и Филипп также участвовали со своими лошадьми в конных состязаниях, выиграв несколько скачек. Но сын Филиппа, Александр, хоть и считался быстрым бегуном, не хотел участвовать в Играх. Позже он отклонил приглашение, сказав, что его соперниками могут быть только цари, в противном случае соревнование будет нечестным, «потому что его победа была бы победой над простолюдинами, а его проигрыш – поражением царя»[344].

Его нежелание участвовать или даже посещать общеэллинские мероприятия могло быть связано с интересом отца к атлетическим состязаниям, особенно борьбе, и последующими удручающими проигрышами[345]. Плутарх указывает, что Александр за время своего царствования провел много спортивных состязаний между воинами армии, а также соревнований в охоте и по боям с посохами, но сторонился раздачи призов за боксирование или панкратион – разновидность вольной борьбы. Плутарх предваряет эти сведения заявлением, что Александр вообще не любил всю атлетику и атлетов[346]. Это утверждение может показаться несколько парадоксальным, ведь мы знаем о покровительстве царя многочисленным играм. Однако неприязненное отношение к профессиональным спортсменам с их специальными рационами для наращивания мышц и индивидуальными режимами тренировок возникло не вчера. Враждебность к атлетам усилилась в IV веке до н. э. из-за растущей пропасти между ними и солдатами. К тому времени атлетика превратилась в развлечение, и многие посвящали жизнь соревнованиям, становясь спортивными звездами. Что, естественно, вызывало неприязнь и соперничество между представителями двух профессий, ведь одни добывали славу на поле боя, а другие – на состязаниях[347]. Александр всегда отдавал предпочтение первым. Как сообщают античные авторы, он желал признания совершенно особого рода – не известности спортсмена или красноречивого оратора, а славы героев древности[348].

Различные физические упражнения для мальчиков в гимнасиях помогали сформировать навыки, которые можно было успешно применить в бою. Специальные тренировки приучали к обращению с разными видами вооружения, атлетика помогала тренировать тело, а учебные сражения и игры с мячом развивали командный дух и слаженность действий. Верховая езда тоже оставалась важной частью обучения в Миезе, мальчики готовились вступить в конные отряды, а пока мчались по Эматийской равнине, отрабатывая боевые порядки, для совершенства которых требовались суровые и многократные упражнения. Стук копыт звучал как далекий раскат грома. Александр с Буцефалом приобретали умения, необходимые для того, чтобы возглавить атаку.

Многочисленные македонские гробницы Миезы, которыми славится этот древний город, рассказывают историю воспитания грозных воинов. Погребальные камеры Лисона и Калликла украшены росписями с изображением доспехов: мечей, щитов, поножей, шлемов и кирас. В так называемой гробнице Кинха обнаружено одно из самых подробных сохранившихся изображений македонского кавалериста: всадник запечатлен художником в момент, когда собирается пронзить копьем вражеского пехотинца. Но самое величественное погребение в Миезе – это Гробница суда, обнаруженная в 1954 году и впоследствии тщательно отреставрированная. Ее можно посетить и сегодня: древнее сооружение спрятано внутри металлического каркаса, отдаленно напоминающего авиационный ангар. Расписной фасад напоминает дворец мертвых, по фронтону идет фриз, на котором, как считается, запечатлена битва между македонцами и персами. По обеим сторонам от дверного проема нарисованы фигуры. Погибший воин в боевом облачении, с копьем в руке, в белой кирасе с пурпурной отделкой. Рядом с ним стоит Гермес, проводник мертвых в подземный мир. Жизнь воина рассматривается на суде Эака, бога, ответственного за решение судьбы уроженцев Европы, и Радаманта, судьи тех, кто родился в Азии. Предполагают, что гробница была построена для Певкеста, одного из Спутников Александра, спасшего жизнь царя в Индии и удостоенного чести стать его восьмым телохранителем. Певкест был родом из Миезы и, возможно, позднее вернулся в родной город, где в конце концов обрел свое последнее пристанище. Двойные образы судей отражают судьбу воина, сражавшегося на разных континентах, наследие македонского военного превосходства.

РАЗУМ

Македонские ученики Аристотеля, должно быть, отличались от его учеников в Академии или при дворе Гермия: шумные, привыкшие соперничать, одетые, как принято у знати, в каусии, хламиды и крепиды, физически крепкие, стройные и высокие, как сарисы… Александр, унаследовавший от отца более скромное телосложение, должен был выглядеть не так впечатляюще на их фоне.

Аристотель наверняка был не тем учителем, которого они ожидали увидеть. Биографы философа отмечают, что он носил кольца на пальцах, изысканную одежду и обувь, педантично следуя древней моде, хотя на сохранившихся портретах он выглядит грубовато и совсем непохож на утонченного денди. Некоторые источники предполагают, что он шепелявил, имел тонкие ноги и маленькие глаза[349]. Он высоко ценил хорошее образование; природные способности, исследование и практику считал ключами к успеху. Когда его спросили, чем образованные люди отличаются от необразованных, он якобы ответил: «Тем же, чем живые от мертвых»[350]. К современной молодежи он относился довольно пренебрежительно. «Ныне молодые по характеру алчны и склонны делать все, что им угодно, – писал он в сочинении о риторике, – они гневливы, вспыльчивы и способны внимать ярости… они думают, что знают все, и упрямы»[351]. Судя по рассказам, одним из его любимых выражений было «Корни образования горьки, но плоды сладки» – несомненный результат размышлений учителя, который повидал на своем веку немало нерадивых учеников. Дисциплина была необходима, она не давала растрачивать остроту ума на всякую ерунду[352]. Другое свидетельство предполагает, что он не хотел тратить время на тех, кто медленно соображает. Когда его спросили, как ученики могут добиться успехов в учебе, он ответил: «Нагоняя тех, кто впереди, и не дожидаясь тех, кто отстал»[353].

Неизвестно, сколько мальчиков обучал Аристотель в Миезе, возможно, только ближайшее окружение Александра или тех, кого удалось отвлечь от занятий в гимнасии. Учитывая дорогостоящее образование Александра, вряд ли царевич был одним из отстающих. Проще представить его всезнайкой, стремящимся проявить себя лучше, чем сверстники и, возможно, чем новый учитель. В «Романе об Александре» юный царевич упрекает Аристотеля, когда тот спрашивает учеников, какие милости они окажут ему, когда унаследуют положение своих отцов. «Зачем вы спрашиваете меня о том, что произойдет в будущем, – ответил Александр, – если у вас нет уверенности в том, что произойдет завтра?»[354] Это, конечно, литературный вымысел, но учитель и царственный ученик наверняка на многое смотрели по-разному. Позже они и вовсе расходились во мнениях по целому ряду вопросов, включая отношения с варварами. Наилучшим образом жизни для Аристотеля была жизнь, проведенная в спокойном созерцании; для Александра – в действии и познании природы божественного. Один фрагмент из утерянного сочинения по философии сообщает, что царевич жаловался Филиппу на наставника, отвергая его рассуждения против Никагора, тирана Зелеи, и насмехаясь над его претензией быть воплощением бога Гермеса. Александр, очевидно, думал иначе, и это дает нам редкое свидетельство о его раннем религиозном мировоззрении[355]. Однако связь между учеником и учителем в Античности имела особый статус, и нет причин сомневаться в том, что их отношения были дружескими и между ними даже существовала привязанность. Плутарх, всегда стремившийся подчеркнуть философскую сторону личности Александра, пишет, что он полюбил Аристотеля и восхищался им, пожалуй, больше, чем Филиппом, потому что один дал ему жизнь, а другой научил его, как прожить эту жизнь благородно[356].

Тем, кто захочет прикоснуться к сути аристотелевских лекций, не придется долго искать. До нас дошел целый корпус философских трудов, занимающий значительную часть полок в любом книжном магазине или библиотеке. К сожалению, ни одного из публичных выступлений Аристотеля, которые в античную эпоху вызывали восхищение, не сохранилось; то, что осталось, по оценкам специалистов, составляет лишь пятую часть написанного при жизни и, как полагают, является конспектами его лекций. Они нелегки для восприятия и требуют постоянной концентрации внимания, недаром поэт XVIII века Томас Грей сравнил их чтение с поеданием сухого сена[357]. Современный читатель сталкивается с теми же трудностями, что и древние ученики, которые слушали учителя, прогуливаясь по затененному портику школы. Легко отвлечься, особенно если у нас нет возможности задать вопросы, чтобы прояснить непонятное. Однако те, кто терпеливо следил за цепочкой логических суждений, получали в награду моменты подлинного озарения. Для IV века до н. э. это были смелые мысли, даже дерзкие и экстраординарные. Практика ходьбы и разговора определяла аристотелевский подход к философии. Он и его преемники стали известны как перипатетики, слово это происходит от греческого «ходить, прогуливаться». Согласно одному преданию, идея такого способа преподавания первоначально родилась в Македонии. Диоген Лаэртский, создавший жизнеописание Аристотеля, упоминает, что, когда Александр выздоравливал от болезни, учитель присоединялся к нему на ежедневных прогулках, во время которых они обсуждали ряд тем, чтобы скоротать время, а ходьба стимулировала мышление[358].

Что именно входило в учебную программу в Миезе, долгое время оставалось предметом споров. Этот период не упоминается напрямую ни в одной из сохранившихся работ Аристотеля. Плутарх в «Жизнеописании Александра» указывает в качестве тем обсуждения этические и политические доктрины, что вполне правдоподобно. Аристотель особенно заботился о том, чтобы сформировать добродетельного человека; сохранившиеся трактаты «Никомахова этика» и «Евдемова этика» относятся к числу его самых знаменитых произведений. Очевидно, предполагалось и изучение политики. В течение жизни Аристотель собрал сведения о более чем 150 базовых законах греческих полисов, чтобы понять принципы действия при разных типах правления, – предмет этот был как никогда актуален в период масштабного вмешательства Македонии в дела Греции. Собрание законов дополняло знаменитый труд Аристотеля, озаглавленный «Политика»: в нем он исследует различные системы правления, давая настоящий мастер-класс по политической философии. Считается, что основная часть этого произведения была создана во время пребывания Аристотеля в Лицее / Ликеоне (335–323/2 годы до н. э.), но нет сомнений, что текст основан на вдумчивых исследованиях, интерес к которым не угасал на протяжении всей жизни Аристотеля. Один поздний источник утверждает, что заказчиками этого сочинения были Филипп и Александр[359]. Другой вопрос – как часто учитель и ученик обсуждали подобные темы во время обучающих прогулок в Миезе. Аристотель однажды написал, что «юноша не годится для лекций по политологии, потому что не разбирается в практических делах жизни, из которых политика черпает свои предпосылки и содержание»[360].

Один из афинских соперников Аристотеля дает драгоценное описание другого предмета, которым занимались в Миезе. Исократ был престарелым учителем и главой престижной школы в Афинах, специализировавшейся на искусстве публичных выступлений. Он проповедовал преимущества своей образовательной системы для подготовки молодых людей к реалиям политической и гражданской жизни и высмеивал философов Академии, которые, по его мнению, впустую тратили время на теорию, не принося никакой пользы своим ученикам. Примерно в 342 году до н. э. он написал письмо Александру, составленное образцовым дипломатическим языком и оставляющее терпкий привкус кислого винограда. Вероятно, причиной самого письма и его тональности послужило то, что в качестве наставника для сына Филипп выбрал философа Академии, а не одного из последователей Исократа, например Феопомпа, который также провел некоторое время при македонском дворе[361]. Исократ призывает Александра отказаться от критики (приема оспаривания темы с двух противоположных сторон) в пользу исократовского подхода к риторике. Реакция Александра неизвестна, но ему должно было польстить внимание передовых умов того времени к процессу его обучения.

Исократ, однако, был не в состоянии оценить обычаи македонского общества, где ценились свобода слова и возможность диспута между царем и его соотечественниками. Обсуждение темы с противоположных сторон тренировало ум и развивало способность вести дискуссию, отстаивая свои аргументы. Ученик мог взвесить все за и против любого предмета, чтобы принять обоснованное решение. Это также поддерживало дух соперничества, ведь каждый юноша претендовал на победу, что и составляло подход Аристотеля к риторике, поскольку он стремился сочетать мудрость с ораторским красноречием[362].

Метод, очевидно, оставался популярным в кругу Александра и его друзей, и они продолжали практиковать его, когда отправились в Азию. На одну пирушку был приглашен Каллисфен, родственник Аристотеля и официальный летописец кампании. Собравшиеся развлекались, и, когда общая чаша дошла до Каллисфена, ему предложили вознести хвалу македонянам. Каллисфен произнес воодушевляющую речь, которая имела такой успех, что все аплодировали и бросали в него гирлянды – знак особой чести. Александр был доволен выступлением, но счел задачу слишком легкой. Он процитировал строчку из «Вакханок» Еврипида: «Когда умен оратор и предмет / Искусно выбран им, не диво речью / Ему пленить сердца»[363][364]. Затем он дал Каллисфену более сложную и опасную задачу. «Но покажи нам силу своего красноречия… обличением македонян, чтобы они могли стать еще лучше, узнав свои недостатки». Каллисфен согласился, однако это был уже не гимнасий: в пиршественном зале собрались не мальчики, а закаленные в боях воины. Аристотель, вероятно, сказал бы, что ему не хватило здравого смысла, но Каллисфен на мгновение забыл, с кем имеет дело[365]. Он пустился в ожесточенные разглагольствования против македонян. Лица окаменели, все замолчали. Кровь закипела в жилах, когда Каллисфен заявил, что только распри между греками позволили Филиппу прийти к власти. Он даже процитировал пословицу: «Во время мятежа и низкий человек в чести»[366]. Александр ответил, что Каллисфен представил доказательства «не своего красноречия, а своей недоброжелательности к македонянам». Его дни были сочтены.

Еще несколько предметов, вероятно, входили в учебную программу Миезы. Плутарх упоминает искусство врачевания, основываясь на письмах, в которых Александр помогал своим Спутникам советами по лечению[367]. Письма, на которые опирается Плутарх, могли быть фальшивками – эпистолярный жанр приукрашивал реальность и включал немало поздних текстов, формируя своеобразную традицию. То, что Александр имел некоторые познания в медицине, вполне правдоподобно. Македонский царь отвечал за здоровье своего народа как в мирное, так и в военное время, а также был прямым посредником в общении с богами-целителями. Болезни и травмы были обычным делом, и благоразумно при таких условиях знать целебные свойства некоторых растений[368]. Ранний интерес к медицине царевичу могли привить Филипп Акарнанский, врач, который с детства заботился о здоровье Александра, и Олимпиада, серьезно относившаяся к благополучию сына.

Трудно найти более подходящее место для изучения медицины, чем предгорья Вермиона. Изобилие цветов и трав сделало их фармацевтической Меккой, когда-то этот край был известен как «Сады Мидаса» – название, связанное с фригийцами, которые, как считалось, населяли этот район в далеком прошлом. Природа словно превращала в золото все, что здесь произрастало[369]. Аристотель и Теофраст, сопровождавший его в Миезу, продолжили биологические изыскания среди ботанического разнообразия предгорий: они опрашивали собирателей корней и трав, наблюдали и описывали различные виды, найденные во время прогулок по окрестностям, и могли делиться знаниями с учениками[370].

Сегодня многие растения продолжают цвести под эматийским солнцем, оставаясь «руками богов», как назвал их один античный врач, и у каждого есть множество вариантов применения, а корни сплелись с древними мифами и историей[371]. Тысячелистник (Achillea millefolium) был известен как растение Ахилла: кровоостанавливающие свойства делали его полезнейшим растением во время войны, когда надо было лечить боевые раны. Базилик душистый (Clinopodium acinos) успокаивал боли в животе, шалфей снимал лихорадку, вареный осот был полезен для почек, а железняк, или горный чай (Sideritis scardica), боролся с зимними простудами. Большая часть этих знаний о растениях сохранилась у современных жителей Северной Греции. Стены школы Аристотеля давно рухнули, но окружающий мир природы остался прежним. Несмотря на интенсивное садоводство, в этом районе продолжает жить, расти и процветать древняя мудрость.

Изучение античной литературы той опоры также продолжалось под руководством Аристотеля. Он, как и Александр, восхищался великими афинскими драматургами, считая трагедию высшим видом искусства. В Миезе был собственный театр, и драматические тексты оживали на сцене. Театр был обнаружен в 1992 году к северо-востоку от комплекса общественных зданий. Построенный в ранний эллинистический период, он был реконструирован римлянами, но находки бронзовых монет Филиппа и черепков глиняной посуды IV века до н. э. указывают на существование раннего, относительно простого сооружения – возможно, это был поросший травой холм с деревянными скамьями для публики и нехитрым пространством для представлений[372]. В ночь на последнее августовское полнолуние здесь снова ставят пьесы классиков, звучат строки Эсхила, Софокла и Еврипида, эхом разносятся по склону холма голоса актеров, тонущие в плодоносных садах.

Гомер сохранял главенствующую роль в программе обучения. Юноши к этой поре взросления должны были хорошо знать эпос, некоторые могли читать большие отрывки наизусть, и настало время задавать вопросы, обсуждать, извлекать моральные уроки. Критика Гомера имеет долгую историю, и многие интеллектуалы находили недостатки в его произведениях, ссылаясь на различные несоответствия и неправдоподобность историй, препарируя его эпос на части и доходя порой до нелепости и неуместности. В их числе критик Зоил Амфипольский, известный как «бич Гомера»; Платон, который, несмотря на глубокую любовь к стихам «Илиады» и «Одиссеи», отказал им в пребывании в своем идеальном государстве, полагая, что они собьют с толку молодежь. Аристотель, напротив, был ярым сторонником Гомера и относился к его поэмам с привычной научной строгостью[373]. Он считал, что поэзия выше критериев для других искусств, в тексте допустимы и выдумка, и фантазия, если они создают драматический эффект. Он умолял читателей учитывать контекст времени, когда были созданы поэмы, – времени, отличного от современной им эпохи. Этими доводами, изложенными в «Поэтике», Аристотель успешно отмел старые аргументы. Его подход, безусловно, нравился Александру, и существует предание, что именно от Аристотеля он получил особую рукопись «Илиады» – тот самый экземпляр, который держал под подушкой в Азии[374]. Пока Александр находился в Миезе, эпос обретал новую реальность: после недавних успехов Филиппа пошли разговоры о новой панэллинской кампании в Азии.

ЗОВ ПЕРСИИ

После заключения Филократова мира и окончания Третьей Священной войны Исократ написал открытое письмо Филиппу. Он призывал его объединить греков в совместном походе против их заклятого врага – Персии. Персидские войны V века до н. э. и осквернение святынь Греции так и не были должным образом отомщены, и Исократ полагал, что новый мир дает возможность городам-государствам снова объединиться, покончить с ожесточенным соперничеством между собой и прославить Элладу. «Если ты добьешься успеха, – писал он, – твоя репутация встанет вровень с репутацией самых выдающихся людей в истории, и даже если ты не оправдаешь своих ожиданий, во всяком случае, ты завоюешь расположение всех эллинов, а лучше завоевать такое расположение, чем брать силой множество эллинских городов»[375].

Персидская империя славилась сказочным богатством и экзотическими чудесами. Через посредство региональных наместников и сатрапов Великий царь из династии Ахеменидов контролировал огромную часть известного мира, от Египта, Леванта и Малой Азии, через Ирак и Иран – сердце Персии, вплоть до Центральной Азии на северо-востоке и долины Инда на востоке. Говорили, что от восхода и до захода солнца Великий царь мог повелевать множеством народов[376]. Несмотря на популярные среди греков представления о персах как изнеженных и раболепных людях, находящихся под пятой деспотических правителей, их царство процветало и по большей части оставалось стабильным. Персидская империя вовсе не прозябала в упадке, как предполагали некоторые античные авторы[377]. К тому же дихотомия Востока и Запада не была столь контрастной, как часто представляется[378]. На побережье Азии существовали греческие города-колонии, поддерживался регулярный обмен людьми, товарами и идеями через Эгейское море. Великий царь персов выступал в качестве арбитра и гаранта прежнего эллинского мира, и его двор привлекал самых разных греков – от артистов до врачей, да и многие солдаты-наемники находили хорошо оплачиваемую работу в персидских войсках. На самом деле, против Александра сражалось больше греков, чем за него, во время его азиатского похода[379].

У македонян были сложные отношения с Персией. Около 30 лет, в конце VI – начале V века до н. э. (512/11–479 годы до н. э.), они были подданными Великого царя, являясь вассальным государством империи Ахеменидов. Персы называли их яуна такабара – «греки со щитами вместо шапки», что указывает на их типичные головные уборы – каусию или петсос, широкополые шляпы, защищавшие от солнца. Ряд ученых полагает, что в своем развитии македонский царский двор находился под сильным влиянием восточных моделей[380]. В любом случае Персидская империя преподнесла амбициозным македонским вождям немало полезных уроков о том, как контролировать новые земли и народы. В начале своего правления Филипп заключил договор о мире и союзе с Артаксерксом III (до вступления на престол носившим имя Ох), однако после окончания Священной войны македонец стал вынашивать идею персидской кампании, по-видимому, независимо от призывов Исократа[381]. Филипп хорошо знал историю, и Полибий сообщает, что он черпал уверенность в опыте предыдущих греческих армий, отважившихся вторгнуться в Персию, включая знаменитые подвиги Ксенофонта и 10 тысяч, а также походы спартанского царя Агесилая в 390-х годах до н. э.[382] «Эти два примера, – пишет Полибий, – показали Филиппу трусость и лень персов в сравнении с военной эффективностью его самого и македонян». В чем Филипп твердо был уверен, так это в том, что перед началом каких-либо военных действий против Персии нужно наладить отношения с греческими соседями.

Пока Александр был занят физическими упражнениями и учебой в Миезе, Филипп сосредоточился на укреплении своих границ. Он привел большую армию в Иллирию, опустошил ее города и сельскую местность. В крупном сражении он победил царя Плеврата, но был в очередной раз ранен: ему сломали ключицу[383]. Затем он появился в Фессалии, сменил наиболее беспокойных городских тиранов и реорганизовал структуру региона, передав его управление в ведение четырех тетрархов[384]. В Эпире он лишил власти царя Ариббу; его место занял воспитанный при македонском дворе Александр, брат Олимпиады, таким образом Филипп расширил власть молоссов дальше на юг, в сторону Амбракии[385]. В конце 340-х годов до н. э. македонский царь смог сконцентрироваться на покорении Фракии и начал продвигаться к Геллеспонту, древнему мосту между Европой и Азией. Постепенно разговоры о войне с Персией обретали очертания, замысел начинал воплощаться в жизнь.

Александр с детства был очарован Персией. Он читал Геродота и Ксенофонта и восхищался деяниями ахеменидского правителя Кира Великого. Именно его глубокое понимание Персидской империи, ее системы управления, коммуникаций и политики в отношении подчиненных народов в конечном счете позволило ему повторить успех великих царей прошлого и обеспечить собственные завоевания. В Пелле, по словам Плутарха, Александр однажды встречался и беседовал с персидскими посланниками. Вместо того чтобы расспрашивать о висячих садах Вавилона или о золотой лозе из царского дворца в Сузах, инкрустированной драгоценными камнями, он интересовался протяженностью дорог, размером армии и самим Великим царем. Плутарх сообщает, что молодой царевич произвел впечатление на послов, они «считали повсеместно обсуждаемые дарования Филиппа ничем по сравнению с нетерпеливым стремлением его сына совершать великие дела»[386].

Это были не единственные персы, посетившие Македонию. В конце 350-х годов до н. э. беглый сатрап Артабаз нашел убежище в Пелле[387]. Его сопровождали многочисленные сыновья и дочери, как говорят, 21 человек, а также другие члены его большой семьи, в том числе родосский полководец Мемнон[388]. Будущее Александра оказалось тесно связано с этой знатной семьей: Мемнон и сын Артабаза, Фарнабаз, были ключевыми военачальниками, противодействовавшими его вторжению на побережье Малой Азии. Жена Мемнона, Барсина, стала его царственной любовницей и родила Александру сына, названного Гераклом. Сам Артабаз временно исполнял обязанности сатрапа Бактрии. Персидский контингент, судя по всему, оставался в Пелле до середины или даже до конца 340-х годов до н. э. и, должно быть, поставлял сведения об экзотических обычаях и новостях с Востока. Брат Мемнона, Ментор, в конце концов помог семье получить дозволение вернуться в Персию. Ментор сражался за Великого царя против мятежных египтян и показал себя достойным доверия. Позже он совершил поступок, последствия которого сильно ощущались в Миезе.

Речь идет о Гермии, тесте Аристотеля и тиране Атарнея и Ассоса, который недавно восстал против персидской власти. Вскоре после отвоевания Египта Артаксеркс нацелился на восстановление власти в этой части Малой Азии[389]. В 341 году до н. э. Ментор устроил ловушку, пригласив Гермия на встречу представителей двух держав. Гермий согласился, возможно больше полагаясь на свои дипломатические способности, чем на грубую силу. Но его немедленно арестовали и в кандалах отправили в Сузы. В Афинах Демосфен произнес речь, заявив, что теперь «агент» Филиппа схвачен и все македонские приготовления к войне против Великого царя будут раскрыты[390]. Это первое упоминание о связи между Филиппом и Гермием, возможно установленной с помощью Аристотеля в надежде создать союз перед грядущей войной. Гермия пытали, чтобы получить сведения, но в последнем письме друзьям он заявил, что держал язык за зубами и не сделал ничего, недостойного философа. Потеря друга и союзника сильно ударила по Аристотелю, и он был так взволнован, что написал стихи в его честь:

Добродетель,

Многотруднейшая для смертного рода,

Краснейшая добыча жизни людской,

За девственную твою красоту

И умереть,

И труды принять мощные, неутомимые –

Завиднейший жребий в Элладе:

Такою силой

Наполняешь ты наши души,

Силой бессмертной,

Властнее злата,

Властнее предков,

Властнее сна, умягчающего взор.

Во имя твое

Геракл, сын Зевса, и двое близнецов Леды

Великие претерпели заботы,

Залучая силу твою.

Взыскуя тебя,

Низошли в обитель Аида Ахилл и Аякс.

И, о твоей ревнуя красе,

Вскормленник Атарнея не видит более полдневных лучей.

Не за это ли ждет его песнь

И бессмертье

От муз, дочерей Мнемосины,

Которые во имя Зевса Гостеприимца

Возвеличат дар незыблемой его дружбы?[391][392]

Тема стихотворения – стремление к личному совершенству или добродетели (арете) – была лейтмотивом древнегреческого образования. Именно это двигало героями древности, оправдывало их упоминание в мифах, стихах и песнях. Добродетель продолжала оставаться идеалом как для школьников, так и для взрослых, будь то философы, государственные деятели, солдаты или военачальники. В сознании общества стремление к добродетели означало стремление к бессмертию: тело может умереть, но имя живет. Значение стихотворения Аристотеля не могло остаться не замеченным Александром, который равнялся на подвиги героев. Подобно Ахиллу, он обращал взор на восток, где надеялся завоевать славу и богатство.

В стихотворении Аристотель использует еще одно важное слово, которым более поздний историк Арриан характеризует внутреннюю потребность Александра делать и видеть новые и необычные вещи, – потос, страстное желание или жажда. Именно потос заставил его подняться на акрополь Гордия, чтобы исследовать легендарный гордиев узел, потос вынудил его принять решение основать город Александрию в Египте, потос подтолкнул его к экспедиции для исследования Каспийского моря. Это слово воплощает интеллект и далеко идущую любознательность, которую, должно быть, взращивал в юноше Аристотель[393]. Возможно, именно в Миезе перед его взором открылся более широкий мир – не высеченный в камне, а изменчивый, постоянно развивающийся, мир новых открытий, тот мир, где его потос сможет в полной мере реализоваться.

Развитие астрономии, геометрии и математики, наряду с существующей египетской и вавилонской мудростью, позволило греческим интеллектуалам в VI веке до н. э. наметить теоретическую концепцию мира[394]. Позднейшие авторы, в основном опирающиеся на рассказы путешественников и исследователей, дополняли эту первоначальную схему ойкумены, или обитаемой земли, топографическими подробностями. Вскоре было постулировано, что мир не плоский, а сферический; эту идею поддерживал Аристотель[395]. Позже он разделил земной шар на пять климатических зон и описал ойкумену как территорию, простирающуюся вокруг земной поверхности от Геркулесовых столбов – мысов, примыкающих к Гибралтарскому проливу, на западе – до Индии на востоке, между двумя точками, разделенными внешним океаном. Однако на карте все еще оставалось много белых пятен, особенно в дальних областях ойкумены, которые не были должным образом исследованы. Говорили, что они населены странными расами людей и диковинными существами. Аристотель предполагал, что внешний океан можно увидеть с высоты Гиндукуша[396]. Александр позднее подверг эту гипотезу проверке, и, когда он пересекал горы в 329 году до н. э. по пути в Индию, океана не было видно. Должно быть, тогда он осознал, что мир намного больше, чем считалось прежде.

Наряду с прагматичными целями взять под контроль периферийные районы империи Ахеменидов и обезопасить тыл, вероятно, именно потос побуждал Александра двигаться вперед: внешний океан стал бы подходящей кульминацией его восточных кампаний. Однако солдаты не разделяли его амбиций. На реке Гифасис (Биас) на севере Индии они заявили, что с них достаточно. Бои в Индии были жестокими, и наступивший сезон дождей окончательно смыл их решимость биться дальше. Ходили упорные слухи о воинственных народах впереди, пора было возвращаться. Александр собрал войско и произнес речь, чтобы разжечь их честолюбие. «…Если кто-то жаждет услышать, каков будет предел настоящей битвы, он должен понять, что перед нами не осталось большого участка земли до реки Ганг и восточного моря. Это море, уверяю вас, окажется соединенным с Гирканским морем, ибо великий океан окружает всю землю»[397]. Для Александра край земли был мучительно близок, но его людей это не убедило. Они потупили взоры, как виноватые школьники, избегая пронзительного взгляда царских глаз. «Напряжение и опасности – цена подвигов доблести, и приятно людям жить храбро и умереть, оставив после себя бессмертную славу»[398], – продолжал Александр, взывая к ценностям, которые многие усвоили с юности. Но все было бесполезно. Слишком многие погибли не только в бою, но и от болезней, оружие ржавело, одежда изодралась. Пора было идти домой. Александр угрюмо ушел в свой шатер, заявив, что пойдет дальше один, если они не передумают. Он продолжал приносить жертвы, чтобы обеспечить безопасную переправу, но предзнаменования оказались неблагоприятными, и в конце концов он объявил своим полководцам, что решил повернуть назад. Двенадцать огромных алтарей были воздвигнуты на берегу Гифасис и установлена бронзовая табличка со словами: «Здесь Александр остановил свой поход»[399]. Позднее говорили, что в беседе с придворным философом Анаксархом о теории Демокрита про бесконечное количество миров Александр сокрушался, что не может стать повелителем даже одного из них[400].

СПУТНИКИ И ВРЕМЯПРОВОЖДЕНИЕ

Александр был не единственным, кто проникся мудростью Аристотеля. Его приемные братья разделяли те же мечты и амбиции. Вероятно, именно в Миезе он завязал дружеские отношения с царскими пажами, людьми, которые добьются известности за время его правления и помогут ему расширить границы Македонской империи. Среди них Пердикка из Орестиды, которому после смерти Александра было дано кольцо власти, Лисимах, Селевк и Птолемей, которые продолжили создавать собственные эллинистические царства, критянин Неарх, адмирал флота, братья Лаомедон и Эригий с Лесбоса, Гарпал из Элимеи, впоследствии казначей Александра. Многие прославились своим компетентным руководством и храбростью: Пердикка возглавил атаку в битве против фиванцев, Лисимах боролся со львом, Селевк с голыми руками пошел на дикого быка, сорвавшегося с привязи, Эригий убил в единоборстве вражеского вождя[401]. Но самой важной в жизни Александра была его связь с другим молодым человеком. Аристотель определял дружбу как единую душу, обитающую в двух телах. Такое высказывание лучше всего характеризует дружбу Александра с Гефестионом, самым доверенным наперсником и сподвижником[402].

Сложно воссоздать личность Гефестиона по историческим записям; ему редко уделяют внимание[403]. Он выглядит амбициозным, обаятельным и образованным, но временами вспыльчивым и склонным к спорам, чем напоминает Александра, хотя, судя по всему, Гефестион был выше и привлекательнее своего повелителя, недаром, согласно известному преданию, персидская царица-мать приняла за царя именно его. (Александр, как сообщается, ничуть не смутился, ответив: «Вы не ошибаетесь, мать, этот человек тоже Александр»[404].) Гефестион не провалил ни одного порученного ему дела, и его положение вызывало немалую зависть у Спутников Александра. Но самое главное, Гефестион был искренне предан и пользовался полным доверием Александра, будучи посвященным в его сокровенные чувства, честолюбивые замыслы и переменчивые настроения. Однажды, когда Александр молча читал конфиденциальное письмо от Олимпиады, Гефестион, лежавший рядом с ним, тихонько прислонил голову к голове Александра и тоже начал читать. Александр не мог его остановить и положил ему на губы перстень, указывая, что надо сохранить тайну[405].

В древности существовало предание, что Гефестион поддерживал переписку с Олимпиадой. Очевидно, она завидовала привязанности к нему Александра и как-то раз написала язвительное письмо, полное угроз. Гефестион чувствовал себя достаточно уверенно и полагался на дружбу Александра, поэтому решительно ответил ей, употребляя даже царственное «мы» по отношению к себе: «Перестань ссориться с нами, не сердись и не угрожай. Если ты будешь упорствовать, мы не будем сильно обеспокоены. Ты знаешь, что Александр значит для нас больше всего на свете»[406]. Если это правда, то это единственные слова, произнесенные «правой рукой» Александра, которые дошли до нас. После его смерти в 324 году до н. э. Александр обезумел от горя.

В античных источниках не раскрывается, были ли их отношения интимными[407]. Образцом дружбы для них могли стать Ахилл и Патрокл, взаимоотношения которых не переставали обсуждаться и в IV веке до н. э. Многие полагали, что в основе их дружбы лежала страсть, но неясно, насколько далеко более поздние авторы зашли с этим сравнением[408]. Однополые отношения не были редкостью в греческом мире. Считалось, что это помогает в воспитании юноши, его готовности подражать старшим. Такие связи строго контролировались общественными нравами и варьировались от места к месту. В Элиде и Беотии любовники-мужчины могли быть одного возраста, и есть свидетельства, что в Македонии имели место связи среди царских пажей[409].

Однако сексуальность составляла одну из ключевых тем враждебной пропаганды, и авторы часто использовали ее, чтобы намекнуть на моральную испорченность македонян. Феопомп, например, изображает двор Аргеадов как своего рода публичный дом[410]. Другие свидетельствуют о связях Филиппа с молодыми людьми, что на самом деле могло быть клеветой, потому что мы не знаем, были ли македоняне более свободными в своих сексуальных практиках, чем другие общины греческого мира[411]. Современные представления препятствуют научным дебатам и делают такие темы спорными и даже болезненными. На научной конференции 2002 года в Салониках обсуждение этой темы вызвало бурю негодования у части местных жителей, и властям пришлось направить полицейских, чтобы не дать протестам перерасти в полномасштабные беспорядки[412]. Сцена из фильма Оливера Стоуна, где Александр ложится в постель с персидским евнухом, побудила группу греческих юристов пригрозить режиссеру судебным иском.

В целом в сексуальном плане Александр, по-видимому, был человеком сдержанным[413]. Те, кто позже стремились настроить против него людей, пытались обратить против него этот слух. В частности, Теофраст распространял сведения о том, что Александр был импотентом[414]. Согласно его словам, Олимпиада и Филипп рано начали проявлять беспокойство по поводу явного отсутствия полового влечения у их сына и даже наняли дерзкую куртизанку из Ларисы – Калликсену, – чтобы пробудить его либидо. Та якобы заявила, что царевич был девственником, хотя роль первой соблазнительницы приписывали также другой куртизанке из Ларисы, Панкасте, и даже Барсине[415]. Тем не менее у Александра было три жены: знатная бактрийская дама Роксана и две персиянки, Статира и Парисатида[416]. Согласно Плутарху, Александр однажды заметил, что «именно сон и половой акт больше, чем что-либо другое, напоминали ему о том, что он смертен». Потребность в том и другом рассматривалась им как слабость человеческой природы, а потому, вероятно, напоминала о краткосрочности жизни[417].

Но было другое занятие, которое занимало Александра больше остальных, – охота. При дворе она рассматривалась не только как развлечение, но и своего рода инициация, обряд перехода во взрослый возраст. Как и все македоняне Александр должен был показать себя искусным охотником – эта традиция укоренилась в обществе, образы охоты чеканили на монетах, рисовали в гробницах и выкладывали мозаикой из речной гальки[418]. Страсть Александра к этому виду спорта засвидетельствована в античных источниках, которые сообщают, что на охоте он проявлял такое же бесстрашие, как и на войне. Знаменитый саркофаг Александра из Сидона, в настоящее время хранящийся в Археологическом музее Стамбула, с одной стороны, представляет царя в битве, а с другой – на охоте. Эти два занятия были неизменной парной репрезентацией царской силы и власти.

Поднявшись к подножию горы Вермион, путник видит, как стройные ряды фруктовых деревьев уступают место густым лиственным лесам. Полог буковых крон вскоре застилает солнце, и землю покрывают поросшие мхом валуны и бурлящие ручьи и речки. В Македонии легко найти такие уголки настоящей, нетронутой дикой природы. В древности леса здесь были гораздо обширнее и спускались дальше к равнине и окаймленным тростником озерам – идеальная среда обитания кабанов и оленей. Это был рай для охотников, и по всей стране существовали особые охотничьи угодья, принадлежавшие царю.

Александр и его друзья, вероятно, начали охотиться с первых дней «мужского» обучения. Птицы, зайцы и лисы были начальной, простой добычей, на которой тренировали навыки. По мере взросления мальчики переходили к более опасным животным. Впервые добыть кабана без использования сетей означало пройти испытание, необходимое для принятия во взрослое общество (только после этого мужчине дозволялось возлежать на кушетке во время пира), – что было весьма непросто. Например, преемник Александра на троне, Кассандр, не смог пройти это испытание даже к 35 годам, несмотря на то что считался способным охотником[419]. Неизвестно, когда и при каких обстоятельствах Александр убил своего первого кабана, но античный автор Ксенофонт написал трактат об охоте, который остается лучшим способом представить всю сложность этого опасного и захватывающего занятия[420].

При входе в охотничьи угодья спускали одну из сопровождающих собак, чтобы она смогла уловить запах зверя. Собаки были незаменимыми помощниками охотников. Излюбленные породы македонян – громоздкие молосские мастифы и быстрые, поджарые лаконские гончие. Животные были хорошо обучены, одинаково искусно охотились как на людей, так и животных. Античные авторы сообщают, что Филипп использовал псов, чтобы выслеживать разбегавшихся врагов в гористой местности фракийской Орбелии[421]. Как и у многих других молодых македонян, у Александра с детства было несколько таких питомцев, в частности упоминаются две его поздние собаки: Триака, подаренная ему сатрапом в Азии, и Перита, известный как «Зверь Индии»[422]. Как и в случае с Буцефалом, в честь Периты был назван город[423]. Из-за обилия дичи в Македонии не требовалось долго искать зверя, собаки быстро брали след.

Охотники, пешие или конные, следовали за главным; вероятно, их сопровождали более опытные егеря и слуги. Александр двигался впереди сквозь тишину леса, бесшумно и легко, как утренний туман, мокрые палые листья бука, плотно устилавшие землю, скрадывали звук шагов. По мере приближения к каменоломне можно было различить следы присутствия кабана: сломанные ветки, деревья, ободранные клыками, – это означало, что охотники близки к цели. Собак брали на поводок и намечали общий план действий. Охотники должны были обследовать периметр вокруг логова, чтобы выбрать места, подходящие для ловли и укрытия. Александр шепотом отдавал приказы, расставляя людей. Охота развивала многие навыки, необходимые для войны, она напоминала битву. Затем все занимали свои позиции, каждый с любимым оружием – двойным топором, дротиком или копьями разной длины. Ксенофонт упоминает, что лучшие копья для кабана должны иметь лезвия 15 дюймов длиной с толстыми зубьями в середине гнезда, чтобы прочно засесть в плоти зверя[424]. Оставалось лишь время для краткой молитвы Аполлону, Артемиде и Гераклу Охотнику, затем следовало приступать к делу. Часть трофеев полагалось принести в дар богам.

Когда все было готово, гончих спускали с привязи, и они с бешеной скоростью исчезали в густых зарослях, непроницаемых ни для ветра, ни для дождя. За пронзительным лаем и звуком щелкающих зубов раздавался испуганный визг кабана. Внезапно более 100 килограммов мышц, увенчанных смертоносными клыками, вырывались из подлеска; глубоко посаженные глаза зверя горели смесью страха и ярости. Короткие ноги и приземистое тело позволяли переходить в смертельно быструю атаку: кабану ничего не стоило отбросить человека, словно соломенное чучело. Без сетей, которые могли бы остановить зверя, охотники полагались на слаженные действия и обученных псов, направляя кабана к месту планируемого заклания, куда следовало привести главного охотника – Александра. На карту была поставлена его честь. Ему предоставляли право первого удара, но на охоте может случиться всякое. Если упустить шанс, то преуспеть могли другие участники, дав повод для насмешек в пиршественных залах гимнасия.

Если кабану удавалось ускользнуть, охотники преследовали его пешком – так проверялась выносливость, необходимая для будущих походов на вражескую территорию. Когда растерянный и дезориентированный зверь появлялся на открытом пространстве, наступало время сбить его с ног метким коротким копьем или дротиком, в противном случае в дело вступали длинные копья. Охотник оказывался в опасной близости к зверю – настоящее испытание храбрости. Ксенофонт описывает технику, необходимую для нанесения смертельного удара при пешей охоте: ноги врозь, туловище повернуто влево, копье вытянуто вперед, левая рука сжимает древко, правая готова вонзить острие в цель, глаза устремлены на голову кабана и его смертоносные клыки[425]. Близкое сражение требовало скорости, ловкости и выдержки, стук сердца заглушал остальные звуки, адреналин наполнял тело, готовя его к бою или к бегству. Вероятно, эти несколько секунд до удара были ужасны. Цель находилась в области шеи, но каждый охотник знал, что резкий рывок головы кабана вбок может легко выбить копье из руки, и тогда не оставалось ничего другого, как упасть и молиться, чтобы клыки не нанесли смертельную травму, ибо ярость кабана была ужасна. Если повезет, гончие удержат зверя прижатым к земле, и копье вонзится в плоть со всей силой, на которую способен охотник. С оглушительным визгом и подгибающимися ногами кабан рухнет, гончие станут рвать его шкуру, сила зверя пойдет на убыль, и удар двойного топора пресечет последние остатки жизни в его покалеченном теле. Как и всякий македонец, Александр никогда не забудет своего первого кабана, убитого без сетей.

Этот опыт тесно связал Александра с его сверстниками. Во время учебы в царской школе в Миезе эти знатные юноши, вырванные из собственных семей, сформировали вокруг царевича обширный клан. Они вместе учились, тренировались, спали, ели и играли. Сменялись сезоны, шли чередой годы, юноши расцветали, их тела крепли, а головы наполнялись знаниями о мире. Тем временем за пределами школы Филипп продолжал фракийские войны, и длительное отсутствие отца открывало перед Александром новые возможности. Ранней осенью 340 года до н. э. его призвали обратно в Пеллу. Одно дело образование, другое – жизненный опыт. Пришло время на деле показать все то, чему он научился.

Глава 5. Военная кампания

Когда Александру исполнилось шестнадцать, его назначили регентом Македонии и хранителем царской печати[426]. Эта должность предполагала повседневное управление царством, то есть сочетание общественных, административных и военных обязанностей. Александр впервые ощутил вкус настоящей власти. Среди мудрых слов, которые Филипп, по легенде, сказал сыну в качестве напутствия, были такие: сохраняй единство с македонянами, завоевать их благосклонность намного проще, когда правит кто-то другой[427]. Филипп имел репутацию человека, открытого для соотечественников и готового позаботиться о них, – этим его качеством они восхищались. Возможно, так было не всегда[428]. Согласно одному из рассказов, некая пожилая женщина пыталась подать царю прошение, но ее постоянно отсылали прочь: царю не хотелось вдаваться в подробности, он говорил, что не хватает времени. «Тогда не будь царем!» – отрезала просительница[429]. Филипп услышал это и изменил свое поведение.

Теперь настала очередь Александра иметь дело с народом. Если он хотел подражать отцу, ему следовало давать регулярные аудиенции и отвечать на поток письменных обращений, ежедневно поступающих во дворец. Перстень с печатью использовался для скрепления всей официальной корреспонденции[430]. Это была не самая приятная обязанность, зато Александр на практике повторял аристотелевские уроки, полученные в Миезе. Надежность и последовательность суждений были важными качествами для любого правителя, и приобрести их можно было только с опытом[431]. К счастью, в принятии решений Александру помогала группа опытных советников, бесценных сподвижников его отца, привыкших к деликатным государственным делам. Они могли высказать мнение сразу или отправиться на место, подробно исследовать источник проблемы.

Одним из самых образованных и опытных людей Филиппа, верным сторонником царской семьи, которому можно было доверить управление в отсутствие царя, был Антипатр. Известный редкой трезвостью – исключительный случай для Македонии – и обширными знаниями, он написал историю иллирийских войн Пердикки III и поддерживал дружбу со многими выдающимися умами того времени, включая Исократа и Аристотеля. По словам античных авторов, Филипп утверждал, что спит спокойно, пока бодрствует Антипатр[432]. Трудно понять, где он находился во время регентства Александра: в одной хронике говорится, что во Фракии, в другой – в Пелле, но вполне вероятно, что царевич и советник его отца провели вместе немало времени[433]. Возможно, порой роль советника Александра играла Олимпиада, хотя и неофициально. Воссоединившись с сыном после разлуки в период его обучения, она могла предоставить ценную информацию о замыслах и маневрах различных придворных клик. Поддержка этих двух людей оставалась решающей на протяжении всей юности Александра.

Александр, вероятно, слишком близко к сердцу принял совет отца и, чтобы укрепить свое положение при дворе, начал раздавать щедрые подарки некоторым македонянам. За что вскоре получил выговор от Филиппа. «Сын мой, какие рассуждения привели тебя к столь напрасному ожиданию, что люди, чью любовь ты приобрел деньгами, будут тебе верны?» – якобы написал царь в одном из писем[434]. Примерно то же самое могла сказать Олимпиада, которая позднее, когда ее сын стал царем, заметила, что было бы неправильно делать личных Спутников равными ему по богатству. Но Александр не считал друзьями тех, кто отказывался от его даров, и в этом следовал примеру родителей[435]. Про Филиппа говорили, что в Греции он больше купил, чем завоевал[436].

Несмотря на значительные полномочия регента, истинная власть принадлежала македонскому царю. Он принимал все важные решения, руководил политикой государства, где бы ни находился: во дворце, временном доме или походном шатре, – и одна из основных обязанностей Александра состояла в том, чтобы следить за безопасностью линий снабжения и сообщения между царем и столицей. Управленческие таланты были не менее важны для будущего царя, чем военная слава, и об Александре заговорили как об одаренном администраторе. К осени 340 года до н. э., когда он стал регентом, Филипп отсутствовал в столице уже более двух лет, проводя кампанию во Фракии. Этот период скудно описан в античных источниках и, следовательно, слишком мало упоминается в книгах по истории, но эти годы имели решающее значение как для развития внешней политики Филиппа, так и для формирования его армии. Завоевание Фракии представляло собой монументальную задачу: эта страна была значительно больше Македонии, и там обитало множество воинственных племен. Филипп испытал предельные возможности своего войска, одновременно подготовив его к позднейшему персидскому походу Александра; познакомил солдат с партизанской тактикой и методами осады грозных прибрежных укреплений. Кроме того, именно фракийская кампания породила новые механизмы контроля над завоеванными территориями и тем самым заложила основы Македонской империи. Археологические открытия на востоке Балкан и развитие самостоятельной дисциплины, посвященной изучению истории и культуры Фракии, к настоящему времени дают некоторое представление об этих достижениях, а также о самих фракийцах – загадочном народе, в борьбе с которым Александр приобрел свой первый опыт ведения войны.

ФРАКИЯ – ПОСЛЕДНИЙ РУБЕЖ

Национальный исторический музей Болгарии находится в пригороде Софии – Бояне. Первоначально он строился как роскошная резиденция для Государственного совета Народной Республики Болгария, когда страна была однопартийным социалистическим государством. Типичный памятник тоталитарной архитектуры с приземистым коричневым фасадом был спроектирован так, чтобы вписаться в окружающий национальный парк Витоша. Осенью яркие рыжие и желтые краски леса, как золотое руно, окутывают весь комплекс. Интерьер сохранил былое величие: полированные каменные полы, люстры, словно ледяные гирлянды, свисающие с деревянных кессонных потолков, а лестницы напоминают каскады водопадов; огромные задние окна обрамляют горные пейзажи, впуская мир природы в церемониальные помещения первого этажа. Рядом располагается уникальный выставочный зал – не столько в плане архитектуры (в здании есть более впечатляющие пространства), сколько по своему содержимому. В узком, продолговатом помещении теснятся многочисленные шкафы-витрины. Экспонаты сверкают в свете подвешенных над ними галогенных ламп. Это Фракийский зал, здесь хранится одна из самых необычных в мире коллекций древних металлических артефактов.

Общая картина в сознании посетителей складывается не сразу: каждая витрина является продолжением предыдущей. Позолоченные серебряные накладки с рельефными изображениями охоты, забытых мифов, сражений между дикими зверями; изящные серебряные чаши с вогнутыми «пупками»; серебряные рога для питья, оканчивающиеся то передней частью скачущей лошади, то мордой оленя; сосуды с широко поставленными ручками и каплевидные кувшины; изысканные ожерелья и золотые нагрудные бляшки. Одну серьгу в виде крошечной фигурки Ники на колеснице лучше рассматривать с помощью лупы – так можно будет оценить ее изящество. Накал этого художественного великолепия достигает пика в центре зала, где находится невероятное сокровище Панагюриште – девять искусно украшенных пиршественных сосудов из золота высшей пробы, не потускневшего за тысячелетия, проведенные под землей.

Предметы, извлеченные из зарытых кладов и неразграбленных гробниц, свидетельствуют о мастерстве фракийцев в области декоративной обработки металла, особенно торевтики – искусства резьбы или чеканки рельефных рисунков. В зале представлены артефакты, в которых чувствуется влияние окружающих регионов: Скифии, Греции, Македонии и Персии. Скорее всего, это произведения царских мастерских. Сегодня их истинная ценность заключается вовсе не в весе или качестве металла, а в самих изображениях. Фракийцы были бесписьменным народом и не оставили ни историй, ни повествований на своем языке, теперь они продолжают жить в нашей памяти прежде всего благодаря искусству и археологии. В этом музейном зале, среди сверкающего множества древних сокровищ, можно ощутить пульс фракийской жизни.

Фракия

Древняя Фракия включала территорию современной Болгарии и части Румынии, Восточную Грецию и европейскую часть Турции. На севере она простиралась за Дунай до Карпат, на юге – до побережья Эгейского моря; горизонтальные линии Родоп и Стара-Планины, или Балканского горного хребта (древний Гем), делят внутреннюю часть, а между ними лежит Фракийская равнина. Суровая зимой и душная летом, эта страна была описана путешественником Патриком Ли Фермором как «полная мух и пыли»[437]. Мир фракийцев состоял из священных гор с вырубленными в скалах святилищами, влажных туманных лесов и открытых лугов. Население жило по большей части в разбросанных тут и там деревнях с домами-землянками, а многочисленные цари – в надежных башнях. Это был излюбленный край бога войны Ареса и родина холодного северного ветра Борея[438].

Фракийцев нельзя назвать нацией в современном смысле этого слова, скорее, лоскутным одеялом различных племен, число которых могло доходить до 40. Геродот полагал, что фракийцы были самым многочисленным «народом» в мире после индийцев[439]. Древние авторы утверждают, что они напоминали своих богов голубыми глазами и рыжими волосами. Знатные люди украшали себя татуировками, а самыми уважаемыми в обществе были те, кто жил войной и набегами[440].

Фракийцы во многом походили на македонян – как структурой общества, выстроенного вокруг наследственной монархии, так и культурой ведения войны, пиршества, охоты и дарения подарков, хотя во Фракии было принято, чтобы царь принимал, а не преподносил дары[441]. Некогда фракийцы населяли значительную часть Македонии, затем ранние цари династии Аргеадов оттеснили их на восток. В военном отношении они были грозной силой, но хроническое отсутствие сплоченности помешало им стать непобедимыми. Такое мнение высказал в «Истории» Геродот[442]. Эта идея оказалась пророческой, поскольку в 429 году до н. э. царь Одриссы Ситалк добился, казалось бы, невозможного и объединил множество разрозненных племен. Его армия, согласно античным авторам, насчитывала 150 тысяч человек, треть из которых составляла кавалерия. Войска Ситалка вторглись в Македонию и опустошили ее, а затем вернулись в свои земли с богатой добычей. Это была явная демонстрация силы и могущества, исторический урок, который должны были хорошо усвоить все последующие македонские правители. В середине IV века до н. э. Одрисса оставалась доминирующей державой в регионе[443]. Ее цари сформировали надплеменное государство, контролировавшее основную часть Фракии к югу от гор Гема. Одна особенно богатая группа курганов, принадлежащих одрисским царям и знати, была обнаружена в долине между Средна-Горой и Стара-Планиной, неподалеку от современного города Казанлык. Небольшое количество гробниц открыто для публики, их облицованные гранитом входы ведут в небольшие, хорошо построенные каменные склепы, многие из которых напоминают куполообразные ульи. По оценкам специалистов, в окрестностях находится около 1500 курганов, их округлые очертания контрастируют с пастбищами и полями розовых кустов, составляющими основу аграрного хозяйства этого региона. Как и в Египте, в Болгарии есть своя долина царей.

Филипп приступил к ликвидации одрисских владений в ходе военных кампаний 356, 352 и 347–346 годов до н. э. Начиная с прибрежных территорий, македонское влияние, как дикая виноградная лоза, постепенно продвигалось на восток. Керсоблепт, один из одрисских царей, был покорен, но ненадолго. Вскоре он снова начал создавать проблемы, нападая на греческие города и опустошая окрестные земли. Диодор сообщает, что Филипп двинулся на восток в 342 году до н. э., чтобы защитить эти города, но, несомненно, у него были и другие мотивы[444]. Фракия, с ее значительными природными ресурсами и положением на перекрестке дорог Европы и Азии, была ценным призом для любого желающего стать завоевателем. Множество золотых и серебряных предметов в музейном зале свидетельствуют о богатствах, которыми обладала Фракия. Однако одрисы не собирались легко отказываться от власти.

В самом конце Фракийского зала есть находка, которая показывает посетителям элитного воина той эпохи, возможно, царя или его родственника, современника Филиппа и Александра, вероятно, одного из многих, кто столкнулся с ними на поле битвы. Останки были обнаружены в 2005 году в погребальном кургане, использовавшемся с доисторических времен, недалеко от сел Маломирово и Златиница на юго-востоке Болгарии[445]. Украшения воина подчеркивали его высокий социальный статус: венок из золотых оливковых листьев и плодов все еще венчал голову покойника, изображение богини Ники было приколото спереди. Двадцать девять золотых накладок, найденных у тела, очевидно, представляют собой остатки диадемы, а на мизинце левой руки он носил массивный золотой перстень с печаткой. Вокруг покойного, наряду с другими ценными вещами, было разложено разнообразное оружие: изогнутый меч, нож, семь копий и две группы стрел, древки которых, колчаны и лук давно истлели. Но что действительно делает это захоронение особенным, так это боевые доспехи. Они были законсервированы, собраны и выставлены на обозрение в прямоугольной стеклянной витрине: бронзовый шлем в халкидском стиле, с гребнем в виде устрашающей трехголовой змеи, нагрудный щиток, надевающийся через шею, новаторский для той эпохи панцирь из железных чешуек, обеспечивающий свободу движения и защиту во время боя. Удивительные позолоченные серебряные поножи (представленные отдельно) украшали левую ногу воина, а на колене было выгравировано лицо суровой богини. Во время раскопок нашли также двух лошадей, принесенных в жертву у могилы.

Облик этого воина напоминает гомеровское описание мифического фракийского царя Реза, который отправился в Трою на снежно-белых конях и в прекрасно выкованных доспехах из чеканного золота, достойных бессмертного бога[446]. Наверняка бок о бок с ним сражались и другие конные воины в великолепных доспехах, представители местной аристократии. Конницу поддерживала одна из лучших легких пехотных армий Древнего мира – этих фракийских воинов называли пельтастами из-за овальных или серповидных щитов пельте. Опытные партизаны, предпочитавшие ночные рейды и засады в горах, они были вооружены изогнутыми кинжалами и разнообразными по форме копьями. Античные авторы утверждают, что они сражались, как дикие звери, распевая перед битвой гимн титанам, а после боя собирали и выставляли напоказ головы убитых. Греки часто приглашали фракийских пехотинцев как наемников, и благодаря своим боевым навыкам они заслужили уважение в македонской армии[447].

Филипп адаптировал свою тактику к фракийскому стилю ведения войны. Вместо того чтобы полагаться на македонскую тяжелую пехоту, вооруженную копьями-сарисами, он сформировал отряды авангарда из легкой пехоты, пращников, лучников, наемников и уделил особое внимание кавалерии[448]. Разделив свои силы на колонны, каждая из которых находилась под командованием опытного военачальника, Филипп мог атаковать несколько племенных территорий одновременно. Он дал ряд сражений, не все из них были успешными. Однажды, когда его преследовали фракийцы, он приказал арьергарду встать и сражаться, в то время как остальная часть его армии бросилась наутек. В другой раз он отправил послов во враждебный фракийский город для переговоров. Как только враги собрались, чтобы выслушать их, Филипп приказал атаковать[449]. Древние источники дают нам лишь часть информации, но археология помогает проникнуть в суть истории.

Недавно в Центральной Болгарии, у подножия пика Кози Грамади («Козьи громады»), на высоте около 1113 метров над уровнем моря, в горах Средна-Гора, была обнаружена ранее неизвестная крепость одрисов[450]. Стены из великолепно обтесанного камня окружают пространство в 3,4 гектара посреди густого лиственного леса, с двух сторон защищенное крутыми ущельями. Доступ контролировался через единственную проездную башню, а внутри крепости были устроены отдельные зоны для жилья и коммерции. В центре располагалось монументальное прямоугольное строение, которое, возможно, использовалось как сокровищница. В окрестностях обнаружили религиозное святилище, небольшое поселение и могильники[451]. Ниже, в предгорьях, у села Старосел, есть более доступная для посещения группа культовых памятников (курганов и храмов). Вся территория когда-то была центром фракийской власти.

Комплекс просуществовал недолго и датируется периодом между началом IV века и 340-ми годами до н. э. Причину его гибели выявили во время раскопок: многочисленные железные наконечники стрел и более 150 пращей, на некоторых читаются имена военачальников Филиппа[452]. Большинство таких находок сосредоточено на невысоком холме, примерно в 200 метрах к юго-востоку от крепости. Очевидно, здесь македоняне разбили осадный лагерь, и найденные предметы представляют собой неиспользованные боеприпасы. Нападающие сосредоточили атаку на главном входе в крепость, и их превосходящие силы привели к неизбежному результату. Защитники были побеждены, а укрепленный центр сожжен дотла. Вскоре над руинами сомкнулся лес, безразличие природы в очередной раз стало благодеянием для археологов. Подобные наборы пращей в последнее время извлекают при раскопках других горных укреплений по всей Болгарии, что дает археологам возможность проследить передвижения македонской армии[453].

Судя по всему, Филипп начал кампанию, продвигаясь от побережья Эгейского моря вверх по древней реке Эврос (Марица), и там приступил к подчинению основных поселений Фракийской равнины. Демосфен в речи, произнесенной весной 341 года до н. э., упоминает, что Филипп осаждал такие места, как Дронгилон, Кабила и Мастейра. Суровые зимы и крайние опасности делали кампанию очень трудной[454]. Затем он отправился в горы, чтобы подавить остатки сопротивления. Это была изнурительная операция, и царь был вынужден вызвать подкрепление из Фессалии и Македонии[455]. Перенесенные лишения едва не погубили его. Зимой 342–341 года до н. э. Филипп опасно заболел, но все же выздоровел и победил Керсоблепта и его соправителя Тереса. Одрисское владычество в этих краях сменилось македонским. Затем Филипп обратил взоры к Пропонтиде, региону, где находился пролив Геллеспонт (современные Дарданеллы), соединявший Эгейское и Мраморное моря и обеспечивавший доступ к Черному морю. Некоторые греческие города Пропонтиды нарушили союзные обязательства, и македоняне немедленно осадили их. Примерно в конце 340 года до н. э. до Пеллы дошли слухи о восстании фракийского племени маэди (или меот). Часть армии оставалась в Македонии как раз на такой случай. Александр мог бы поручить кампанию против повстанцев другому военачальнику, но это было не в его правилах. Жаждущий сражения, он собрал своих людей и отправился во Фракию.

АЛЕКСАНДРОПОЛЬ

Река Майдои (ныне Мандави) некогда занимала среднее течение долины реки Стримон (современная Струма на юго-западе Болгарии), в двух-трех днях пути от Пеллы[456]. Голубоватые воды легко скользят по раскинувшимся вокруг лугам, извиваясь между гравийными отмелями, обсаженными высокими тополями, и небольшими песчаными островами, обнажающимися в жаркие месяцы. Дикие леса спускаются с окраин близлежащих гор Пирин. Согласно Аристотелю, пеонские быки (европейские бизоны) в древности водились в диких землях на западных границах Пеонии. На них охотились ради мяса и шкур: каждую можно было растянуть так, что она покрывала обеденный зал на семь человек[457]. В этих краях произошла первая известная нам битва Александра, возможно, именно там он впервые убил человека, чего требовал еще один важный обряд посвящения молодого македонянина.

В этой кампании Александр окунулся в военную жизнь и все, что с ней связано: разведка, обустройство лагеря и обеспечение тыла. Как и при исполнении других обязанностей царского наместника, его обязательно сопровождали ветераны, посвятившие войне всю жизнь. Плутарх, единственный, кто оставил сведения об этой кампании, не сообщает подробностей, что произошло дальше, но похоже, Александр легко покорил долину Майдои. Он взял главный город местного племени, изгнал мятежников и разместил вместо них смешанное население. Столицу региона переименовали в Александрополь – «город Александра». Это был первый из переименованных или названных в его честь городов от Египта до Индии[458].

Еще не установлено, где именно находился этот Александрополь – поселение вскоре исчезло из исторических записей. Существует несколько предположений, где город мог располагаться. Участок неподалеку от курортного города Сандански, пожалуй, подходит лучше всего. Высокий холм у соседней деревни Ласкарево похож на холмы, на которых македоняне основывали свои города, например Филиппы и Гераклея Синтика (недавно найденные возле Петрича)[459]. Ранее некоторые ученые считали, что, переименовав город, Александр тем самым демонстрировал протест против отца, но эта идея была убедительно опровергнута[460]. Гораздо более вероятно, что он следовал примеру Филиппа, причем скорее с его разрешения, чем по собственной инициативе, при этом проявляя понимание и уважение к его новой внешней политике.

Во Фракии Филипп впервые применил многогранный подход к консолидации недавно завоеванных территорий. Племена, которые можно было расположить к себе выгодами от союза с македонянами, были включены в общую структуру государства; другие, особенно те, что обитали в отдаленных горах, оставались в стороне и сохраняли автономию[461]. Филипп сосредоточился на покорении поселений во внутренних районах Фракии. Те, что сопротивлялись, были завоеваны, а их земли заселены смешанными общинами македонских и греческих граждан и воинов. Вероятно, среди них были такие города, как Пауталия (Кюстендил), Филиппополь (Пловдив), Берое (Стара-Загора) и Кабиле, которые впоследствии стали оковами Фракии. Армия смогла укрепить их за считаные недели, но такую деятельность трудно проследить по данным археологии, свидетельства IV века до н. э. обычно погребены глубоко, под множеством более поздних культурных слоев[462]. Однако в Кабиле археологи обнаружили каменные башни и фрагменты окружающих стен, которые защищали акрополь и были, предположительно, связаны с ранними фазами македонского господства в регионе[463]. Они перекрывают области с находками, свидетельствующими о более ранней религиозной деятельности фракийцев, что может быть совпадением. Расположенные на возвышенностях святилища позволяли следить за порядком на завоеванных землях и могли служить символическим воплощением новой власти. Аналогичный процесс вполне мог происходить и в Александрополе.

Предположительно, македонская башня в Кабиле. Фотография автора

Новые поселенцы либо заменили высшие слои фракийского общества, либо сформировали ядро для новой системы управления. Феопомп предполагает, что эти люди не отличались высокими нравственными качествами, поэтому один из фракийских городов Филиппа был известен как «Дегенератвиль»: там царь собрал «обвиненных в вырождении… подхалимов, лжесвидетелей, профессиональных жалобщиков и других выродков в количестве двух тысяч человек»[464]. Фракийские поселения Филиппа, по-видимому, имели в древности репутацию «Города грехов». Несмотря на возможности, которые переселение открывало для новых жителей, необходимость покинуть родину, очевидно, вызывала некоторое недовольство. Юстин описывает чувства тех, кто был вынужден оставить свои дома во время переселений, предпринятых Филиппом в 340-х годах: «Переселенцы с тоской смотрели то на могилы предков, то на древних божеств своего рода, то на дома, в которых они родились и произвели на свет детей, и оплакивали то свою судьбу, из-за которой дожили до этого дня, то судьбу своих детей, не родившихся позже»[465].

Новые семьи и военные гарнизоны были вынуждены максимально использовать свое новое положение. Некоторые поселения получили названия в честь покинутых городов: Эматия или Берое. Люди принесли с собой богов, обычаи и вкус к эллинской культуре, домашние традиции и, таким образом, стали проводниками эллинизма в новых и чужих им землях, и этот процесс продолжался при Александре по мере продвижения на восток. Поселения составляли главный аспект раннего империализма Македонии, но они были лишь частью великого замысла Филиппа. Чтобы укрепить свою власть в регионе, он построил форты и сторожевые посты для защиты главных горных перевалов и драгоценной прибрежной дороги, обеспечив инвестиции в развитие некоторых греческих городов. Например, Абдера была основана на новом месте во время его правления, что обеспечило ей процветание[466]. Целая сеть городов, оборонительных сооружений, контрольных пунктов и система союзов помогали консолидировать с трудом завоеванные Филиппом земли. Позже на население была наложена десятина, важный источник нового дохода для царской казны[467]. При Александре появилась должность наместника Фракии – назначенец управлял регионом, взимал налоги и набирал войска, – но этот пост, скорее всего, восходил к временам Филиппа[468]. Фракийцы были включены в растущую македонскую армию, в составе кавалерии и легкой пехоты. Из археологических источников становится ясно, что вторжение Александра в Азию произошло, когда уже окончательно сформировалась опробованная на практике македонская модель экспансии.

ФИЛОКРАТОВ МИР

Быстрые действия Александра во Фракии успешно укрепили тыл Македонии, пока Филипп продолжал кампанию вокруг Пропонтиды (Мраморного моря). Он перебрался в этот район ранее, в 340 году до н. э. Афинские клерухи, или поселенцы в Херсонесе, беспокоили его союзника Кардию и совершали набеги на территорию, контролируемую Македонией, что усиливало враждебность между царем и Афинами. Этот антагонизм вынудил Филиппа пройти со своим еще молодым флотом, вероятно перевозившим осадные орудия, вдоль херсонесского побережья[469]. С обеих сторон сквозило недоверие. Филократов мир висел на волоске.

Насколько нам известно, вскоре после этого Филипп направил афинянам открытое письмо, в котором сообщал о своем недовольстве положением дел[470]. В послании он жаловался на недавнее поведение афинян и заявлял: «Вы не должны удивляться длине письма, ибо у меня много обвинений, которые я нахожу важными, и есть необходимость изложить их все ясно и откровенно»[471]. Среди «обвинений» в нарушении условий договора о мире значились также похищение Никия, македонского посланника, не утихающий спор о владении эгейским островом Галоннес и недавние события в Херсонесе, где Амфилох, один из послов Филиппа, был заключен в тюрьму и подвергнут пыткам. Ходили слухи об афинском посольстве в Персию, целью которого было спровоцировать ее на войну с Македонией. Но «венцом абсурда», по выражению Филиппа, стал отказ афинян начать новые переговоры о перспективах внесения поправок в мирный договор. Письмо Филиппа деловитое, дипломатичное, но за тщательно подобранными фразами чувствуется тень огромной силы. Послание заканчивается зловещим абзацем: «Таковы мои жалобы. Поскольку вы были агрессорами и, благодаря моей выдержке, продолжаете совершать нападки на мои интересы и причиняете мне весь вред, который в ваших силах, я буду защищаться, справедливость на моей стороне, и, призывая богов в свидетели, я доведу мой спор с вами до конца»[472].

Мирное соглашение 346 года до н. э. начало разваливаться вскоре после окончания Третьей Священной войны. Несколько лет спустя Филипп отправил в Афины посольство во главе со своим другом Пифоном из Византия, чтобы предложить изменения к договору с возможностью его распространения на другие греческие города-государства и построение Общего мира. Эсхин поддержал эту идею, но Демосфен и его сторонники опасались доверять словам царя, и посольство получило отказ[473].

Вскоре Филократа обвинили в получении взяток от Филиппа во время предыдущих посольств в Пеллу. Он сбежал до того, как дело было передано в суд, что многие восприняли как доказательство вины. Аналогичное обвинение в измене было выдвинуто против Эсхина, кампанию против которого возглавил Демосфен, но Эсхину удалось оправдаться, пусть и с малым перевесом в 30 голосов. Это была пиррова победа, резко ослабившая его политическое влияние, хотя он оставался сторонником мира до конца своей карьеры[474].

Таким образом, в конце 340-х годов до н. э. в Афинах возобладали антимакедонские настроения, что сделало Демосфена, теперь уже ведущего оратора города, повелителем общественного мнения[475]. Он дистанцировался от мирного договора вскоре после его заключения и рассматривал это соглашение как временный перерыв перед возобновлением военных действий[476]. И снова Пникс содрогнулся от пламенных тирад Демосфена против Филиппа, оратор обвинял своих сограждан в том, что они подобны людям, которые выпили слишком много сока мандрагоры, оцепенели и не желают действовать[477]. Филипп, утверждал он, уже находится в состоянии войны с Афинами. Демосфен привлек внимание народного собрания Афин к растущему числу случаев, по его мнению, демонстрирующих имперские амбиции Филиппа. Он упоминал вмешательство македонского царя в дела многих греческих городов-государств, включая Мегару, Мессению, Элиду и Эвбею. Македонское влияние, утверждал Демосфен, распространяется, как заразная болезнь, захватывая даже тех, кто считал, что находится на безопасном расстоянии[478]. Но самым тревожным было развитие событий в районе Херсонеса и его окрестностей на побережье Черного моря.

Демосфен уже понял, что Филипп слишком силен, чтобы сражаться против него в одиночку. В 341 году до н. э. в речи, известной как Третья филиппика, он призвал афинян во имя победы сплотить другие греческие города и возглавить их союз. Филипп, по его словам, был «не только негреком и не родственником греков, но даже не варваром из страны, имя которой можно было бы назвать с честью, а всего лишь злобным негодяем из Македонии»[479]. Всех, кто выступает за такого царя, Демосфен обвинил в коррупции, заявив, что «лучше тысячу раз умереть, чем пресмыкаться перед Филиппом»[480]. Он носился по Греции и путешествовал по Эгейскому морю, пытаясь заручиться поддержкой. В одну из поездок он посетил Византий, будущий Константинополь (современный Стамбул)[481]. Отношения афинян с жителями Византия испортились после Союзнической войны 350-х годов, когда они последовательно восставали против Второго Афинского союза. С тех пор Византий вместе с другими городами региона перешел на сторону Филиппа. Но Демосфен сумел сыграть на опасениях по поводу растущей власти македонского царя. Впоследствии жители Византия разорвали союз с Македонией, и Афинское народное собрание послало 40 кораблей под командованием Хареса, чтобы помочь сопротивлению в районе Херсонеса и Пропонтиды[482].

Перинф, один из ближайших союзников Византия, был первым городом, который осадил Филипп в начале лета 340 года до н. э.[483] Поселение занимало узкую скалистую горловину, окруженную морем и связанную с материком перешейком шириной всего 200 метров. Сегодня античный Перинф идентифицирован как Гераклея Мраморноморская в европейской части Турции. Среди современных построек сохранились лишь несколько сегментов двух стен, некогда окружавших город: одна защищала цитадель и акрополь, другая – нижний город. У Перинфа были две природные гавани, так что жители могли получать запасы с моря[484]. Уверенность горожан в надежности обороны означала, что даже золото Филиппа не могло перебраться через их стены. Тем не менее они, должно быть, со страхом следили за приближением македонской армии: 30 тысяч человек с множеством осадных машин заполнили подступы к городу с суши, причем эти войска только что одержали победу над фракийцами. В Перинфе наверняка знали о судьбе тех, кто сопротивлялся Филиппу, особенно об участи жителей Олинфа. Диодор, судя по всему, опирался на историю IV века до н. э., написанную Эфором, в своем детальном описании хода событий, которые стали переломным моментом в истории античных войн[485]. Историк Гай Гриффит называет это первой великой осадой македонской эпохи[486].

По прибытии инженерный корпус Филиппа начал собирать огромное количество осадной техники. Тараны, размещенные в деревянных корпусах, были должным образом смонтированы и, подобно гигантским черепахам, двинулись к городским воротам. Наготове были штурмовые лестницы, а осадные башни, высота которых, по преданию, составляла 80 локтей (около 37 метров), отбрасывали тень на городские стены. Они возвышались над укреплениями Перинфа, позволяя опытным лучникам, пращникам и стрелкам из тяжелых орудий воображать себя Аполлонами, мечущими во врага пламенные стрелы с небес. Не менее усердно трудились под землей инженеры Филиппа. Перед саперами стояла непростая задача – подорвать стены и башни. Если копать слишком мелко, туннель мог бы обрушиться на землекопов; слишком глубоко – им не удалось бы обрушить конструкции наверху.

Усилия македонян вскоре начали приносить плоды, и часть Истмийской стены была снесена. Однако нападающим помешали перинфяне, которым удалось возвести вторую, вспомогательную стену. Защитников города поддерживали жители Византия, которые по морю доставляли в осажденный город припасы. Флот Филиппа был слишком мал, чтобы помешать этому. Не разочарованные первым провалом, македоняне готовились к новому прорыву на суше. Воины были разделены на отряды и атаковали город поочередно, день за днем, ночь за ночью[487]. У защитников такой передышки не было, ресурсы их врага казались безграничными. Новости о кампании Филиппа вскоре распространились по Пропонтиде и Азии. Великого царя Артаксеркса III (Оха) также все больше беспокоили известия о растущей власти македонского царя, и он написал прибрежным сатрапам, чтобы они прислали подкрепление осажденным[488]. В упорстве перинфяне и их союзники не уступали македонянам, и мрачная изматывающая схватка продолжалась. Филипп поддерживал боевой дух своих людей, суля богатые награды: «Надежда на прибыль укрепляла их дух перед лицом опасности»[489]. Когда в стенах удавалось пробить брешь, катапульты, выпускавшие титанического размера стрелы, помогали расчищать проходы сквозь укрепления. Отряд сомкнувших ряды воинов, скорее всего пеших Спутников – элитного пехотного корпуса Филиппа, – прорвался в город. Завязалась жестокая рукопашная схватка. Вскоре тела павших грудами лежали на улицах. С колоссальным трудом и тяжелыми боями македонянам все же удалось преодолеть вторую Истмийскую стену, но теперь на помощь защитникам города пришла его планировка. Дома стояли тесно друг к другу, ярус за ярусом поднимаясь к акрополю, словно гигантский амфитеатр. Всякий раз, когда македоняне пробивали оборону, жители Перинфа блокировали переулки и использовали самый нижний ряд домов в качестве следующей импровизированной городской стены. Осада затягивалась, и конца ей не было видно.

К осени 340 года до н. э., примерно в то же время, когда Александр впервые стал наместником отца, Филипп принял решение распространить военные операции вдоль побережья. Он разделил армию, послав отряд на восток для нападения на Селимбрию (современный Силиври, Турция), а сам отправился с другим значительным войском на Византий[490]. Именно на фоне всех этих событий наконец началась война между Македонией и Афинами. Точная хронология событий остается неясной – сведения противоречивы, – но именно дерзкая македонская миссия стала либо первым актом, либо причиной войны.

К этому времени нагруженные зерном суда с Черного моря собрались у северного устья Босфора, у мыса, известного как То Иерон, буквально «священное место»: там находился крупный религиозный комплекс, который когда-то занимал мыс Кавак на азиатском побережье Босфора[491]. Это было неприкосновенное место; одно из преданий приписывало основание святилища Ясону и аргонавтам, и поколения моряков собирались там, чтобы молиться Зевсу о попутных ветрах, надеясь на успешный проход по коварному фарватеру Босфора[492]. Афинский полководец Харес отвечал за защиту флотилии, но вскоре его отозвали на встречу с персидскими сатрапами. Вероятно, он полагал, что священный статус мыса и прикрывающие его боевые корабли сохранят всех в безопасности до его возвращения. Это легкомыслие обошлось слишком дорого. Филипп сразу же взял в руки инициативу. Он послал свой флот через проливы, чтобы захватить грузовые суда, но с первой попытки сделать это не удалось. Тогда он высадил специальный десант на азиатском берегу. Под покровом тьмы он предпринял молниеносную очную атаку и сумел захватить всю флотилию, насчитывавшую, согласно некоторым источникам, 230 кораблей. Он пощадил 50 человек, не имевших прямого отношения к афинянам, а остальных ограбил. При этом набег принес ему грузы на сумму 700 талантов и пленных – не исключено, что даже аргонавты гордились бы подобной вылазкой[493]. Позднее он оправдывал свои действия тем, что нуждался в кораблях и припасах для тех, кого осаждал в Селимбрии[494]. Получив катастрофические новости, афиняне разбили стелу, на который были записаны условия Филократова мира. Афины и Македония снова находились в состоянии войны.

Тем временем Филипп приступил к осаде Византия. Его жители были известны как бонвиваны, любители удовольствий, прославившиеся празднествами и пристрастием к выпивке. Современник Александра высмеивал город, называя его подмышкой Греции[495]. Один из самых выдающихся граждан, Леон, был известен огромным брюхом; согласно одному позднему источнику, Филипп пытался купить это брюхо, но не смог позволить себе запрошенную цену[496]. Жители Византия переживали осады, стены города были высокими и крепкими[497]. Люди покинули близлежащую территорию и, подобно перинфянам, полагались на свои укрепления. Филипп сначала возвел частокол поперек мыса, а затем перекинул мост через Золотой Рог, обеспечив безопасность важного наземного пути к Черному морю. Захваченные корабли с зерном были разобраны, древесина использовалась для постройки осадных машин, а храм Аида (Плутона) демонтировали, чтобы обеспечить дополнительный строительный материал[498]. Мы мало знаем о ходе осады Византия, однако это был период больших инноваций македонского инженерного корпуса. Главный конструктор, фессалиец Полиид, изобрел осадную башню нового типа, ее назвали гелеполис. Исследователи полагают, что именно тогда на поле боя появилась торсионная катапульта, которая, вероятно, некоторое время находилась в стадии разработки. С помощью туго закрученных сухожилий македонские воины могли запускать стрелы и камни с большей силой, чем на прежних механических устройствах[499]. Позднее говорили, что Филипп почитал эти орудия войны величайшими сокровищами[500].

Жители Византия так верили в неприступность своих стен и морскую мощь, что поначалу даже отказались от помощи афинян. Их воодушевила победа над македонским флотом, в результате которой они вынудили противника отступить в Черное море[501]. Афиняне по-прежнему рвались поддержать осажденных и направили на север 40 кораблей под командованием военачальника Фокиона Доброго. Он был надежнее Хареса, и на этот раз в Византии помощь из Афин приняли. Совместными усилиями они сумели досадить Филиппу[502]. Даже местные собаки были настроены против агрессоров и во время одной ночной атаки подняли тревогу[503]. Осада безуспешно продолжалась всю зиму и следующую весну. Македонские силы были теперь рассредоточены на севере Пропонтиды и Босфоре, столь масштабная кампания явно свидетельствовала о военной мощи и амбициях. Но победы не предвиделось, а персидские наемники, посланные на помощь Перинфу, в конце концов вынудили Филиппа снять осаду с этого города, а вскоре и с Византия[504]. Возможно, македоняне заключили с защитниками городов некие соглашения, и это помогло выйти из тупика[505]. Примерно тогда же к Филиппу присоединился Александр. Юстин утверждает, что его вызвали «для первоначального обучения у отца в полевых условиях»[506]. Трудно установить, в какой момент Александр прибыл на место. Юстин упоминает об этом в контексте более общего рассказа о последних деяниях Филиппа в Пропонтиде. Заманчиво было бы предположить, что Александр стал свидетелем какой-то части осадных операций. Такой опыт обеспечил бы его знаниями и идеями для будущей роли полководца. Позже он унаследует созданный при Филиппе инженерный корпус и его технические достижения. Ученики Полиида, Диад и Хариас, вероятно, сопровождали его в походе в Азию. Сочетая новые достижения в области осадной техники с личной «пламенной и предприимчивой решимостью», как выразился один ученый, Александр стал самым искусным мастером осады городов в древней истории[507].

Филипп не видел сына почти три года. Александр за это время сильно изменился. Он уже не был тем мальчиком, которого ругали за слишком вольное обращение с кифарой. От него можно было много ожидать еще тогда, когда он укротил Буцефала, но теперь эти надежды подкрепились стараниями многочисленных учителей и воспитателей. Мудрость Аристотеля развила его интеллект, он уже показал себя способным наместником. Так называемое «Путешествие Александра», краткий латинский обзор правления царя, созданный в IV веке н. э., представляет одно из самых запоминающихся описаний Александра, точно соответствующее образу юноши, который прибыл к Филиппу[508]. Его волосы, как пишет анонимный автор, были густыми и зачесанными назад от лица, что отражало его любовь к быстрой верховой езде. У него были выступающий лоб с несколько орлиным носом и резкое, вызывающее выражение лица. Как и отец, он был среднего роста, с тонкими конечностями, но с мускулистым телом. В бою он показал отличную координацию и скорость, будучи неутомимым бегуном и сильным метателем копий. Другие описания упоминают его «тающий взгляд» (вероятно, ускользающий) и светлую кожу с загаром на лице и груди. Его тело источало сладкий запах, возможно выдавая пристрастие к дорогим специям и ароматам. Он был быстрым в движениях и обладал хрипловатым голосом[509]. Может быть, у него уже появились неровные бакенбарды, присутствующие на более поздних портретах, хотя, скорее всего, он был чисто выбрит. В целом древние авторы утверждают, что он обладал природной красотой, но в его внешности было нечто тревожащее[510].

Греческий писатель Дион Хризостом, живший во времена римского принципата, сравнивает молодого Александра с породистым щенком, который не выносит, когда хозяин уходит на охоту без него[511]. Филипп, по его словам, пытался отговорить сына от участия в походе, но тщетно: Александр не мог держаться в стороне[512]. Царевича могли сопровождать некоторые его друзья, возможно, другие молодые люди, проходившие последний год обучения у царя. Эта группа знатных юношей приехала на восток, чтобы познакомиться с реалиями жизни во время военной кампании, жизни, к которой их готовили с самого детства.

К ДУНАЮ

После неудачи с осадой Перинфа, Селимбрии и Византия Филиппу нужно было восстановить боевой дух своих войск. Он выбрал целью скифов, обосновавшихся вокруг дельты Дуная и южнее, – с афинянами можно было разобраться позже, когда сложатся благоприятные обстоятельства. Однако, прежде чем двинуть армию на север, ему нужно было вывести флот из Пропонтиды. Филипп сделал это, следуя своей обычной манере. В руки врага попало письмо, адресованное Антипатру, находившемуся в Пелле. Там сообщалось, что Филипп направляется обратно во Фракию, чтобы подавить восстание, и Антипатр должен как можно скорее присоединиться к нему. «Фальшивые новости» отвлекли афинян, и они вывели свои боевые корабли из Пропонтиды. Воспользовавшись этим, македонские суда беспрепятственно ускользнули обратно в более безопасные воды[513].

Вероятный путь армии к прекраснотекущему Истру, или Дунаю, пролегал вдоль побережья Черного моря, которое греки когда-то называли «Негостеприимным». Но после того как путешественники знакомились с этими краями и колонизировали их, название смягчилось, и море превратилось в «Гостеприимное»: Эвксинский Понт[514]. Македонский флот миновал греческие города Аполлония Понтика (Созополь), Анхиал (Поморье) и Месемврия (Несебр), расположенные на далеко выступавших в море скалистых мысах – так цапли со стальными глазами замирают над водой, где кишит рыба. Сегодня это район интенсивной современной застройки, вдоль песчаных пляжей высятся жилые дома и отели. На веренице фонарных столбов вдоль современного шоссе гнездятся аисты, они прихорашиваются и наблюдают за прохожими с отрешенностью монахов-столпников. Филипп, вероятно, уже побывал в этом регионе ранее во время прежней фракийской кампании: вдоль побережья найдено некоторое количество македонских пращей, а ряд массовых захоронений под Аполлонией Понтикой может быть напрямую связан с военными действиями[515]. Полиэн, македонский писатель II века н. э., составивший книгу военных стратагем, упоминает неудачную осаду поселения, которое он называет Караэ. Судя по всему, это был черноморский город, но никаких подробностей неизвестно и идентифицировать его не удается[516].

Далее на север побережье современной Болгарии разделяет обширный лесистый массив Стара-Планина, берег поднимается, его восточная оконечность отрезана морем и представляет собой ряд опасных утесов. Нынешний город Варна (древний Одессос) лежит по другую сторону гор, на плато Франга. Знаменитый автор IV века н. э. по имени Иордан рассказывает захватывающую историю о том, как Одессос был оккупирован гетами (которых он считал прародителями готов) – одним из самых могущественных фракийских народов – во главе с местным царем Котеласом (Гудилой). По прибытии Филиппа из главных ворот вышло посольство жрецов, одетых в белое, играющих на арфах и распевающих гимны. Их бесстрашие перед откровенно превосходящими силами противника нервировало македонян[517]. Кровопролития удалось избежать благодаря дипломатии. Жители, видимо, пришли к разумному решению заплатить Филиппу за то, чтобы он двинулся дальше, не причиняя им бед[518].

Регион к северу от Одессоса, простирающийся до Дуная, сейчас называется Добруджа и разделен между Болгарией и Румынией. Это плоский малонаселенный край. Зимой плодородный чернозем поглощает любой свет, делая ночи исключительно темными. Стаи ворон садятся на обнаженные ветви деревьев, подобно зловещей заколдованной листве, каркают и хлопают крыльями во влажном утреннем воздухе. Даже в весенние и летние месяцы тут трудно избавиться от ощущения изоляции. Отчасти такое восприятие региона сформировано римским поэтом Овидием. Его сослали сюда в 8 году н. э. после того, как он навлек на себя гнев императора Августа. В городе Томы (Томис) – сегодня это румынская Констанца – он написал собрание стихов «Скорби», или «Скорбные элегии» (Tristia), и стихотворные «Письма с Понта» (Ex Ponto). В них он вверяет папирусу свое горе – унижение оттого, что его вырвали из круга друзей и поклонников и отправили в то место, о котором можно сказать: «Нет, счастливый сюда не забредет человек»[519]. Теперь его окружали некультурные местные жители: деревенские греки, скифы и геты – люди, у которых «голос свиреп, угрюмо лицо»[520]. Описание этого края Овидием передает глубокое чувство одиночества и затерянности: бесконечные зимы и варварские набеги на аванпост империи, тоскливый скрип повозки кочевника, время от времени нарушающий мрачную тишину над замерзшими водами Дуная. Для Овидия изгнание сюда было предельно похожим на смерть.

Филипп, человек гораздо более прагматичный, видел ценность этого региона. Урожай зерновых здесь был значительным, и, избавившись от скифов, царь, очевидно, хотел взять под контроль их торговлю. Дунай также представлял собой естественную преграду, которая помогла бы защитить север Фракии. С Филиппом прежде имел дело скифский царь Атей. Когда македоняне были заняты осадой Византия, он обратился к ним за помощью. Атею доставлял проблемы загадочный царь истриотов, вероятно живший в дельте Дуная[521]. Обещание усыновления, которое делало Филиппа наследником территории, удерживаемой скифами, должно было подсластить сделку. Филипп, всегда стремившийся расширить свое влияние, согласился и отправил отряд солдат на север, но тем временем царь истриотов умер, и Атей немедленно отказался от соглашения, македоняне получили отказ в оскорбительной форме. В послании Атея говорилось, что скифы превосходят македонян и никогда не просили их о помощи. Более того, у Атея уже есть сын, так что он не нуждается в другом наследнике. В ответ Филипп запросил средства для поддержки осады Византия. Учитывая плохой прием, оказанный его посланникам, большего от Атея ждать не приходилось. Однако и этого македоняне не получили. Зато грубость Атея послужила прекрасным поводом для новой кампании.

Филипп пытался как можно дольше скрывать свои замыслы от Атея. Он отправил вперед гонцов, чтобы объяснить кажущиеся враждебными действия его армии. Филипп якобы продвигался на север не для войны, а во имя выполнения религиозного долга. Во время осады Византия он пообещал установить бронзовую статую Геракла в устье Дуная и теперь намеревался исполнить свой обет. Но Атей не был так прост. Хитрый старый царь видел насквозь уловки Филиппа. Он ответил, что не позволит македонской армии войти на его земли, однако предложил поставить статую от имени Филиппа; а если они проигнорируют его распоряжения, он уничтожит статую и расплавит ее, чтобы сделать наконечники стрел. Македоняне шли дальше, не смущенные такими угрозами.

По мере приближения к противнику, должно быть, все чаще возникали разговоры о том, что ждет впереди. Скифы были грозными конными лучниками, женщины часто сражались вместе с мужчинами. Ходили слухи, что они пьют из черепов своих врагов и очищаются, вдыхая дым от конопли, который заставляет их завывать от восторга. Они были любителями кислого кобыльего молока, варварами в штанах, но прославленными воинами. Тем, кто читал Геродота, знакомы рассказы о великом персидском царе Дарии I. Он вторгся в Скифию в 513 году до н. э., но не смог вступить в бой с противником. Отряды скифов просто увлекали персов все дальше в пустыню, совершая короткие набеги всякий раз, когда появлялась возможность. В конце концов Дарий вынужден был отступить с позором[522].

Филипп без труда сумел навязать Атею прямую конфронтацию. Македонский царь хотел получить контроль над землями и городами в районе дельты Дуная, а Атей не собирался этот контроль уступать. Битва произошла где-то к югу от реки, македоняне столкнулись со скифской армией, состоящей из пехоты и конницы. Скифы были в характерных одеяниях ярких цветов: огненно-красных и ярко-синих. Многие знатные воины носили двойные ремни с замысловатыми пряжками; они были вооружены прочными составными луками и короткими мечами с рукоятью, обернутой тонкой золотой пластиной. К конской упряжи крепились мрачные напоминания о свирепости всадников – жуткие скальпы убитых, которые пугающе развевались на ветру. Атей повел армию в бой, что было своего рода подвигом, учитывая, что скифскому царю было уже за 90[523]. Предположительно, он изображен на небольшой коллекции серебряных монет, обнаруженных на побережье Черного моря в ХХ веке: верхом, в полном военном облачении, с натянутым луком[524].

Монета с изображением Атея. D. Draganov

Говорят, доблестью и решимостью скифы превосходили македонян, но это не могло их спасти. Атей был убит, и Юстин сообщает, что Филипп выиграл битву благодаря хитрости[525]. Однако римский историк Фронтин предполагает, что ключевым фактором стала дисциплина македонского войска[526]. Филипп, пишет он, разместил самую надежную кавалерию в тылу и приказал казнить любого македонского воина, который попытается бежать с поля боя. Смерть в схватке с врагом была достойнее гибели от рук товарищей, и так македонянам удалось разгромить скифов. Роль Александра во время этой битвы не зафиксирована, но он мог находиться в рядах кавалерии, которой было поручено поддерживать порядок. Победа не принесла много серебра или золота, кроме того, что можно было содрать с мертвых, но Филипп был вознагражден другой добычей: его армия захватила в плен 20 тысяч женщин и детей, такое же количество породистых кобыл и большое стадо крупного рогатого скота[527]. Остальные скифы, вероятно, отступили за Дунай, и геты вернули себе контроль над регионом. Примерно в то же время Филипп взял шестую жену, некую Меду, дочь местного гетского царя Котеласа, который отдал за ней богатое приданое, и еще одну трофейную жену или, скорее, наложницу в дополнение к царскому гарему[528].

Армия начала долгий переход обратно в Македонию, темп замедлился из-за многочисленной живой добычи; двигались, вероятно, на запад вдоль Дуная. Но эта часть обратного пути неизбежно была сопряжена с опасностью. Путь домой пролегал через земли грозного племени трибаллов, которых одни авторы относят к иллирийцам, другие – к фракийцам. Они потребовали долю македонской добычи в обмен на безопасный проход. Филипп, естественно, отказался. Это решение едва не стоило ему жизни. В последовавшей битве он был тяжело ранен в руку, в бедро ему попало копье, причем удар был такой силы, что убил под ним коня[529]. Все подумали, что он мертв, и в суматохе трибаллы захватили большую часть скифской добычи[530]. Затем армия беспорядочно двинулась обратно в Пеллу. Филиппу суждено было охрометь на всю оставшуюся жизнь, но Александр пытался поддержать его боевой дух, говоря: «Ободрись, отец, и продолжай свой путь, радуясь, чтобы на каждом шагу вспоминать о своей доблести»[531]. Несмотря на пережитые трудности, опыт военной кампании сблизил отца и сына.

Впереди у Александра было несколько напряженных лет: он был назначен наместником, основал свое первое поселение и сражался против медов, скифов и трибаллов. Вскоре он столкнулся с новым грозным противником. Война за Фракию закончилась, война за Грецию только начиналась.

Глава 6. Дорога на Херонею

Пока Филипп находился во Фракии, Амфиктионическая лига в Дельфах (она же Дельфийский союз), как обычно, занималась своими делами, управляя святилищами Аполлона и собираясь два раза в год – весной и осенью. Но среди членов Лиги тлело недовольство, оставшееся после окончания последней Священной войны и усугублявшее вековую вражду между городами-государствами. На осеннем собрании 340 года до н. э. локры[532] из Амфиссы, города, расположенного к западу от Дельф, обвинили афинян в нарушении благочестия и попытались наложить на них штраф в 50 талантов[533]. Само преступление было довольно безобидным. Афиняне совершили ошибку, посвятив несколько щитов – старых трофеев времен персидских войн – новому храму Аполлона в Дельфах до того, как он был освящен. Но главным камнем преткновения стала добавленная к посвящению подпись, гласившая: «Афиняне от мидийцев [персов] и фиванцев, когда они воевали против Эллады»[534]. Слова были подобраны неудачно и напоминали о темном для фиванцев периоде истории, когда они «мидизировались», выступая в качестве союзников персидского царя. Обвинением в бесчестии жители Амфиссы, вероятно, попытались снискать расположение фиванцев.

Эсхин был среди афинских посланников, направленных в Дельфы для урегулирования конфликта, и едва он начал защищаться от обвинения, как один из амфиссийцев, которого оратор назвал «непристойным типом… невежественным человеком», прервал его и начал оглашать длинный список обид на афинян[535]. Эсхин вынужден был выслушивать оскорбления и постепенно все больше раздражался. Когда ему наконец дали шанс опровергнуть сказанное, он использовал свои превосходные ораторские способности, чтобы из обвиняемого превратиться в обвинителя. На площадке для собраний, в верхней части города Дельфы, возвышающегося над прибрежной равниной Кирры, или Крисы, – священной земли Аполлона, – Эсхин указал членам Лиги на амфисские постройки, со всей очевидностью незаконно возведенные на священной земле. Кроме того, локры из Амфиссы обнесли стеной священную гавань, которой было запрещено пользоваться, и Эсхин напомнил, что ходят слухи: жители Амфиссы собирают дань с кораблей, привозящих товары.

На следующее утро члены Лиги и несколько молодых дельфийцев спустились на равнину, чтобы поближе взглянуть на сооружения, указанные афинянином. Эсхин оказался прав, и компания разграбила гавань и сожгла здания, осквернявшие священную землю. Однако жители Амфиссы не были готовы оставаться в стороне. Они внезапно явились в полном вооружении, захватили в плен нескольких амфиктиониев и рассеяли остальных. После этого решили организовать специальное собрание Лиги, которое должно было состояться в Фермопилах перед следующим официальным весенним собранием.

Резолюция была одобрена афинянами, несмотря на то что Демосфен публично выступил против этой идеи. Он видел потенциальные проблемы, связанные с участием в споре: фиванцы, естественно, защищали бы амфиссийцев, и это могло привести к новой войне с Филиппом и его союзниками-амфиктиониями. Если бы Фивы были разрушены, вскоре за ними могли последовать Афины. Именно поэтому Демосфен решил использовать хитроумный трюк, чтобы добиться своего. Он вошел в залы городского совета, изгнал тех, кто не являлся официальными членами, и нашел неопытного составителя документов, который записал новое предложение. В нем оговаривалось, что посланники Афин должны направляться только на регулярные собрания Амфиктионической лиги, а это означало, что они не смогут посетить особое собрание в Фермопилах. Когда цикл заседаний совета завершился, а многие посланники, включая Эсхина, уже вернулись домой, Демосфену удалось ратифицировать предложение, превратив его в закон. По этой причине ни афиняне, ни фиванцы не присутствовали в Фермопилах, когда против Амфиссы была объявлена новая Священная война. Армию Амфиктионической лиги возглавил фессалиец по имени Коттиф, а Филипп в то время все еще находился во Фракии. Ему не составило труда усмирить амфиссийцев – их предводители были сосланы, на город наложен большой штраф, полную сумму которого требовалось уплатить до заседания Лиги осенью 339 года до н. э., но к назначенному сроку выплаты все еще не было, а изгнанные вожди вернулись в Амфиссу. Тогда Лига обратилась к Филиппу, недавно прибывшему в Македонию, и доверила ему командование своей армией в надежде, что он добьется большего в разрешении конфликта.

Момент для начала продвижения на юг был самый подходящий. Филипп оправился от раны, и новая Священная война стала дымовой завесой, под прикрытием которой он мог затевать кампанию против афинян. В походе его должен был сопровождать Александр, уже зарекомендовавший себя в бою, но Филипп беспокоился из-за отношений с Фивами. Могущественный город-государство, лидер Беотийского союза, был официально на стороне Македонии, но фиванцы явно симпатизировали Амфиссе и недавно изгнали из Никеи македонский гарнизон, контролировавший ключевой Фермопильский проход[536]. В Фивах настороженно следили за растущей мощью и влиянием Филиппа, в городе появлялись признаки недовольства. Ситуация была опасной и требовала осторожности.

Филипп решил обойти Фермопилы стороной. Он повел свою армию в центр Греции по более сложному и менее популярному маршруту между горами Калидромон и Эта. Доступ к этому «черному ходу» стал возможен благодаря союзам македонского царя с местными народами и свержению власти фокейцев в ходе последней Священной войны. Македоняне, чьи ряды постоянно пополнялись отрядами союзников, разбили базовый лагерь в Китинии, в области Дорида. Отсюда открывался прямой путь на юг, в Амфиссу через перевал Гравья. Стороннему наблюдателю могло показаться, что Филипп имел целью лишь разрешение конфликта, вылившегося в очередную Священную войну, и у афинян нет причин для тревоги. Но затем македонский царь неожиданно повернул на восток и занял Элатею в Фокиде, недалеко от границ Беотии и всего в трех днях пути от Афин[537]. Это ясно указывало на то, что Филипп стремится быстро выиграть обе войны, не откладывая соперничество с Афинами на потом. Такое известие повергло афинян в панику.

На рассвете следующего дня горожане поспешно собрались на Пниксе, прибыв задолго до председательствующих на собрании членов городского совета[538]. Многие провели бессонную ночь: страх распространялся, как лесной пожар, от дома к дому, от улицы к улице. Как только все собрались, толпе рассказали последние известия, и глашатай задал обычный вопрос: «Кто желает говорить?» Среди тысяч горожан, сидевших, стоявших, скрючившихся, в отчаянии глядевших друг на друга, воцарилась тишина. Глашатай снова и снова повторял вопрос, ответа не было. В толпе нервно перешептывались, множество встревоженных глаз искали одного человека – не полководца, а оратора, который предвидел растущую угрозу с севера и столько раз на этом месте произносил пламенные речи против Филиппа. В самый темный час афиняне обратились к Демосфену. Наконец он появился на трибуне, как фигура божественного провидения в греческой трагедии, готовый указать путь к спасению. Он справедливо отметил, что отношения между Филиппом и фиванцами весьма неустойчивы, поэтому македонский царь остановился в Элатее, а не пошел к Аттике через Беотию. У афинян не было времени собирать других союзников, но они должны были убедить своего извечного врага, город Фивы, присоединиться к ним в борьбе против Филиппа. Только вместе у них оставалась надежда победить его. Свобода греков зависела от способности афинян убеждать.

Центральная Греция

Демосфен призывал своих сограждан изгнать страх и предлагал всем боеспособным мужчинам и всей коннице отправиться в Элевсин, по дороге в Фивы, чтобы показать миру: теперь Афины готовы сражаться, а если потребуется, прийти на помощь соседу. Следовало срочно отправить в Фивы десять послов. Самое главное – они не должны просить об одолжении, лишь предлагать свою помощь, не выставляя никаких условий. Предложения Демосфена были приняты единодушными аплодисментами; конечно, он вошел в число десяти послов, отправленных на север. Он был не только выдающимся оратором Афин, но и фиванским проксеном – почетным представителем Афин в этом городе. Его связи и знание менталитета фиванцев могли иметь для миссии решающее значение. Фиванцы отличались воинственностью, их нелегко было убедить в чем-либо, и гораздо более гибкие афиняне пренебрежительно называли их «беотийскими свиньями»[539].

К тому времени, когда посольство достигло Фив, там уже находились представители Филиппа из круга его союзников по Амфиктионической лиге и избранных Спутников, группу возглавляли Аминта (вероятно, племянник Филиппа) и некий Клеарх[540]. На фиванском акрополе – Кадмее – было созвано специальное собрание, горожане хотели выслушать обе стороны. Македонянам, как союзникам Фив, было предоставлено право говорить первыми. Они заявили, что беотийцы должны выразить благодарность Филиппу за все сделанное им добро и наказать афинян за прошлые обиды. Под слоями восхвалений, благостных слов и хлестких обвинений отчетливо читался ультиматум: либо фиванцы разрешают македонянам свободный проход через свои земли и, если того пожелают, присоединяются к разграблению Аттики, либо они отказываются от союза с Филиппом и объявляют себя его врагами. Казалось, самым разумным выбором будет путь наименьшего сопротивления[541]. Наступал черед Демосфена, и судьба Афин зависела от успеха его слов. Он не застыл, как много лет назад в Пелле, а произнес речь столь страстную и блестящую, что беотийцы отбросили все другие соображения. Их мужество и благородное честолюбие воспламенились, все были охвачены пламенем патриотизма и желанием вернуть свободу, и в едином порыве фиванцы связали свою судьбу с Афинами[542]. По крайней мере, так описал это событие Демосфен. Однако реальная ситуация была не столь проста, как он пытался ее представить.

В середине 2000-х годов в средневековом кодексе была найдена часть ранее утерянной речи Гиперида, еще одного участника посольства в Фивы[543]. Речь «Против Диондаса» дает иную картину происходивших событий. Согласно ей, беотийцы не приняли решение немедленно, они долго и вдумчиво взвешивали аргументы и планировали отправить к Филиппу собственное посольство, в первую очередь для обсуждения статуса крепости Никея, которую амфиктионы требовали передать локрам. Тем временем они изучали возможный союз с Афинами и выдвигали условия в собственных интересах: афиняне должны признать законность притязаний Фив на всю Беотию, взять на себя большую часть расходов на проведение военной кампании, а в ходе любых наземных действий передавать командование фиванцам[544]. Вероятно, они рассчитывали на обычные долгие челночные переговоры, характерные для той эпохи, что давало дополнительное время для обдумывания стратегии, но они сильно недооценили страх афинян, которые сразу приняли все условия и двинули войска к Фивам, чтобы скрепить союз. Надо полагать, именно быстрое прибытие афинских войск, а не блестящая речь Демосфена заставило фиванцев отказаться от союза с Македонией[545]. Не сохранилось письменных рассказов о том, как Филипп отреагировал на это известие: что он испытал – удивление, гнев? Почти наверняка это был гнев. Дипломатия потерпела неудачу, и ему приходилось переходить к решительным мерам.

Греческая коалиция действовала с удивительной скоростью, заняв ключевые укрепления, охранявшие проходы на юг, прежде чем Филипп смог отреагировать. Перевал Гравья на пути к Амфиссе был блокирован 10 тысячами наемников и отдан под командование легковерного Хареса и второго полководца – Проксена. Другие силы разместили в Парапотамии, где река Кифисос выходила на равнины Беотии. Такое положение войск фактически перекрывало единственный альтернативный путь на юг. Обе армии подготовились к долгой зиме у склонов горы Парнас[546].

Александр впервые участвовал в зимнем походе. Он получил возможность наблюдать за тем, как царь поддерживает моральный дух войска, применяет необходимые дисциплинарные меры, без которых не удержать армию под контролем. Однажды Филипп вынужден был наказать двух опытных воинов, Аэропа и Дамасиппа, которые тайком провели в лагерь женщину-арфистку. Царь изгнал обоих – суровое наказание за вполне безобидный проступок[547]. Он заслужил репутацию строгого человека среди участвовавших в походе королевских пажей, наказывая тех, кто пренебрегал своими обязанностями или небрежно выполнял приказы. Согласно одному из античных свидетельств, он как-то раз велел высечь юношу, нарушившего строй, и казнил другого за то, что тот без разрешения снял доспехи[548]. Позднее и Александр приобрел репутацию человека, сурово наказывающего за неисполнение долга[549]. Не всегда легко быть царем.

Зима постепенно уступала место весне, но тупиковая ситуация не менялась, и потому Филипп снова решил применить военную хитрость. Харес однажды уже попался на его уловку в Пропонтиде, вдруг удастся снова обмануть его, теперь уже в Гравье? Устроили так, что в руки противника попало поддельное письмо Филиппа к Антипатру, в котором говорилось, что македонский царь откладывает вторжение из-за восстания, вспыхнувшего во Фракии. Было тщательно организовано отступление. По мере того как покачивающиеся при движении фаланги наконечники сарис удалялись, греческие воины, занимавшие перевал, чувствовали, что можно ослабить бдительность. Несколько дней спустя Филипп внезапно атаковал[550]. Он прорвался через перевал и разгромил наемников. В течение дня македоняне дошли до Амфиссы, и Священная война закончилась. Афинско-фиванский оборонительный союз отвел свои войска от Парапотамии к Херонее[551].

Примерно в то же время произошли два столкновения между македонянами и греками, о которых упоминает Демосфен: одно – битва у безымянной реки, другое состоялось зимой, и там афиняне проявили себя способными бойцами, достойными восхищения, благодаря их дисциплине, снаряжению и решимости[552]. Наиболее подробная информация о первом из этих сражений сохранилась в сборнике стратегий Х века н. э.[553] Тот год надолго запомнился как исключительно дождливый, и в ночь перед сражением грекам удалось тайно затопить участок, лежавший между противниками[554]. На следующий день фиванцы организовали притворное отступление. Заманив в ловушку конницу противника, греки смогли взять в плен много людей и лошадей, увязших в грязи. Возможно, именно эта неудача побудила Филиппа искать дальнейшие пути дипломатического решения конфликта. В ответ Демосфен пригрозил посадить в тюрьму любого, кто предположил бы саму возможность мира. Это позволило сохранить коалицию[555]. Становилось ясно, что финальная, решающая битва неизбежна. Она состоялась у Херонеи в августе 338 года до н. э. – там решалось будущее Греции[556].

ХЕРОНЕЙСКИЙ ЛЕВ

Плоские равнины и стратегическое положение в центре Греции сделали Беотию традиционным местом столкновений, недаром фиванский полководец Эпаминонд назвал ее «танцевальной площадкой Ареса»[557]. Силы коалиции выбрали Херонею из-за окружавших ее гор, которые сужали долину Кифисоса до узкого горлышка и служили естественной защитой. Сегодня на севере, позади шахматной доски полей, гора Аконтион обрамляет горизонт, реку Кифисос и железнодорожную ветку, проходящую у самого ее основания. Поезда время от времени проносятся на фоне неровно окрашенного склона. Деревня Херония (на месте древнего города Херонея) расположена к югу от горы Турион и представляет собой скопление домов с красновато-коричневыми крышами, растянувшееся вдоль главной дороги. Посетитель увидит здесь дворы с тощими курами и ветхими сельскохозяйственными машинами, здания, под сенью старинного акрополя Петрах (буквально «скала») на каменных уступах руин театра, напоминающего след от укуса великана, вцепившегося в подошву горы. Это родина Плутарха, который провел здесь большую часть жизни, открыл школу для сыновей своих друзей и создал невероятное количество произведений на самые разные темы. Несмотря на удаленность от основных центров культуры, он отказался покинуть любимую Херонею; впрочем, с тех пор она стала еще меньше[558]. Работая над «жизнеописанием Александра», Плутарх мог использовать и местное устное предание, но его описание битвы при Херонее удручающе коротко. В этом он, увы, не одинок. Другие древние авторы тоже не приводят подробных сведений.

В июне 1937 года британский историк Николас Хаммонд приехал в Херонию, чтобы исследовать поле боя. Он был выпускником Кембриджа и провел уже год, путешествуя по горному хребту Пинд, следуя затерянными дорогами, определяя места для археологических раскопок, копируя надписи и делая все возможное, чтобы избежать грозных пастушьих собак (что удавалось не всегда). Знание греческого языка и ландшафта позже сделало его ценным сотрудником Союзных войск, действовавших в Греции во время Второй мировой войны. Эксперт по взрывчатым веществам и беспроводной связи, он был десантирован с парашютом на оккупированную нацистами территорию, чтобы поддерживать связь с местным Сопротивлением, и в это время он вернулся к Пинду, жил в диких местах, с которыми познакомился еще студентом. В конце концов он дослужился до звания подполковника, получил британский орден «За выдающиеся заслуги» и греческий орден Феникса[559]. Однако больше всего он известен как выдающийся ученый, проявлявший особый интерес к Древней Македонии и Эпиру. На протяжении своей карьеры он написал более 130 статей и 15 книг, в том числе подготовил основополагающий трехтомник «История Македонии» в соавторстве с такими учеными, как Гай Гриффит и Фрэнк Уолбанк. Другие историки ранее предлагали собственные интерпретации битвы при Херонее, но все они оставались спорными[560]. Хаммонд попытался согласовать сохранившиеся отрывочные письменные свидетельства с более подробными топографическими данными об этом месте. Его обзор впоследствии нашел отражение в большинстве книг по истории, посвященных битве, и остается наиболее правдоподобной реконструкцией[561].

Как и другие исследователи, Хаммонд полагал, что правое крыло греков стояло у македонского погребального кургана, или полиандриона (буквально «общая могила»), расположенного рядом с рекой Кифисос, где, как считалось, проходили одни из самых ожесточенных боев. Отсюда он выстроил по диагонали линию фронта через равнину, на расстояние около двух километров до долины Ликуресси, к юго-востоку от Херонеи, где, как сообщает Плутарх, греки разбили базовый лагерь. Он был защищен укрепленным Петрахом на северо-западе, а также прикрывал с тыла перевал Керат, важный путь эвакуации, который вел через холмы к Лебадее (современная Левадия). Плутарх назвал реку, вытекающую из долины Ликуресси, – Гемон (буквально «кровавый поток»), но полагал, что его прежнее название было Термодон. Он пересекал равнину по направлению к Кифисосу, и Хаммонд предположил, что на его берегу произошли ключевые события битвы, что и привело к переименованию реки[562].

План битвы при Херонее

Хаммонд считал, что афиняне заняли позицию слева; союзников, включая беотийцев, а среди них фиванцев, поставили справа, рядом с македонским курганом. Фиванцам во главе с их полководцем Теагеном было поручено общее командование фалангой[563]. Очевидно, союзные войска также располагали значительной кавалерией, но она, по-видимому, не сыграла серьезной роли во время сражения, и ее местонахождение во время битвы остается неизвестным. Афинские полководцы Харес, Лисикл и Стратокл командовали своими отрядами[564]. Где-то в их сомкнутых рядах, развернутых в соответствии с племенами, был Демосфен: на его щите сияло золотом пожелание «Удачи»[565]. Он проделал большую работу, помогая выстроить оборону: к антимакедонскому союзу присоединились ахейцы, аркадцы, коринфяне, эвбеяне и другие[566]. Восхищаясь широтой своих сил и помня о победе над македонской конницей несколькими месяцами ранее, союзники пребывали в бодром расположении духа, но им недоставало опытных военачальников. У них не было ни Ификрата, ни Эпаминонда, ни Пелопида. В этом отношении преимущество было у Филиппа.

Структура македонской линии фронта изучена более подробно. Александр стоял со своим отрядом где-то на левом фланге. Во времена Плутарха дуб рядом с Кифисосом и соседнее с ним болото ассоциировались с местом, где он разбил шатер накануне битвы[567]. Очевидно, Александра поставили во главе кавалерии Спутников. Несмотря на то что ему было всего 18 лет, он уже приобрел репутацию храброго и стремительного бойца, а компенсировать его неопытность могло окружение из нескольких бывалых военачальников, среди которых был одаренный кавалерийский командир Клит Черный, а также Парменион – вероятно, он отвечал за действия всего левого крыла[568]. Филипп однажды сказал, что афинянам везет: им удается найти и избрать десять военачальников каждый год, а он нашел только одного – того самого Пармениона[569]. Должно быть, доверие, оказанное Филиппом, было суровым испытанием для Александра. Против него выступали лучшие бойцы греческой армии, в том числе отборный Священный отряд пехотинцев из Фив, состоявший, по словам источников, из 150 пар мужчин, связанных тесными узами. Они были убеждены, что любовь – единственный непобедимый полководец[570].

Сам Филипп занимал правое крыло, традиционное для македонского царя, и его сопровождали «отборные люди», скорее всего пешие Спутники. Они сражались в пехотном строю, и их поддерживали королевские пажи и недавние ученики, новое поколение молодых копейщиков, среди которых были друзья детства Александра. Другие подразделения получили свои приказы. Ядро фаланги, вооруженной сарисами, около 9000 человек, занимало центр фронта, а легкая пехота, лучники и пращники прикрывали фланги[571]. Фессалийская кавалерия не упоминается в рассказах о сражении, но она должна была присутствовать, возможно, она оставалась в резерве. Согласно источникам, армия македонян и их союзников насчитывала более 30 тысяч пехотинцев и 2000 всадников[572]. Значительная часть этих войск была собрана как внутри Македонии, так и за ее пределами, что стало возможно после 20 лет завоеваний Филиппа. Диодор утверждает, что македоняне имели численное превосходство над греками, однако Юстин пишет о численном преимуществе греков[573]. Не исключено, что силы сторон были примерно равны.

Македонские приготовления должны были завершиться задолго до начала битвы. Местность разведана, ножи, мечи, копья и стрелы наточены, Филипп, его Спутники и другие вожди союзников разработали свои планы. Управление их коллективными силами требовало большой дисциплины и координации: быстрые приказы, четкие направления атак и скорость действий имели решающее значение для победы. Возможно, Филипп, подобно Александру перед эпическим сражением при Гавгамелах в 331 году до н. э., велел своим командирам «убедить каждого человека в момент опасности держать свое место в строю и соблюдать порядок, хранить полное молчание, когда это необходимо при наступлении и, напротив, громко кричать и выть, когда это потребуется, чтобы внушать величайший ужас противнику; воины должны строго подчиняться приказам и четко, кратко передавать их другим подразделениям, и каждый человек должен помнить, что пренебрежение своим долгом одного воина поставит под угрозу все дело и навлечет опасность на всех, а решимость следовать своему долгу содействует общему успеху»[574].

Должно быть, воины провели беспокойную ночь, их нервы были напряжены, часы то тянулись, то летели. При свете факелов Филипп и избранная группа его приближенных принесли жертвы местным богам. В Херонее поклонялись Аполлону, Гераклу и Зевсу – любимым богам македонян. При царе находились предсказатели, в первую очередь Аристандр, которые должны были прочесть замыслы бессмертных по еще теплым внутренностям жертвенных животных[575]. Перед сражением предсказатели наблюдали за небом в поисках предзнаменований успеха. Цари династии Аргеадов считали орла, пикирующего из облаков, и одновременные удары молнии счастливыми знаками, показывающими: Зевс на их стороне[576]. Но греков в преддверии битвы преследовали тревожные знаки. Служители Элевсинских мистерий, очищаясь в море, подверглись нападению и были убиты акулой[577]. Дельфийская пифия изрекла страшные пророчества; Демосфен заявил, что ее подкупил Филипп, но жертвы афинян также приносили лишь дурные предзнаменования. Демосфен призывал сограждан игнорировать их, утверждая, что великие вожди прошлого считали такие знаки лишь оправданием трусости. Необходимо следовать велениям разума, уверял оратор[578].

Македоняне развернули войска на рассвете, выстроившись против линии греков. Перед битвой воины опорожняли мочевые пузыри и выпивали немного вина, чтобы успокоить нервы.

Сегодня акрополь Петрах представляет одну из лучших точек обзора древнего поля боя, ныне обычного участка земли, где происходили необычные события. Постепенно очертания горы Аконтион начинают светиться розовато-красным. Местные фермеры уже встали, их тракторы и полноприводные автомобили с грохотом мчатся по грунтовым дорогам, окаймляющим каждое поле, сонное стрекотание сверчков вскоре сменяется пением птиц, возвещающим наступление нового дня. Когда солнце выходит из-за Аконтиона, его бледно-желтые лучи заливают узкую равнину. Прохладный утренний воздух – это роскошь, которая не продлится долго, блики света играют на неровной вспаханной почве и в кустах хлопка, множество разбрызгивателей незаметно совершают пируэты на металлических основаниях, направляя драгоценные струи воды на созревающий урожай.

В тот роковой августовский день, более 2000 лет назад, равнина ощетинилась оружием, которое держали примерно 60 тысяч человек, и только с высоты современный зритель может получить некоторое представление о том устрашающем зрелище: танцевальной площадке Ареса, заполненной отрядами, войсковыми соединениями, рядовыми воинами, – все это была сцена, приготовленная для грядущего кровавого балета. Стоя там, на равнине, можно было увидеть лишь то, что находится рядом. Простым воинам не нужно было беспокоиться о грандиозных планах, их задача заключалась в том, чтобы подчиняться приказам, убивать и не быть убитыми.

Вероятно, битва началась со столкновения между авангардами легкой пехоты, которые пытались вытеснить друг друга с флангов, используя пращи, дротики и стрелы, неся первые потери, – то была обычная прелюдия к основному сражению. Затем обе стороны громко спели пеан – священный гимн в честь богов войны, призыв к бессмертным помочь их стороне. Единый рев множества голосов вселял уверенность в себе и в товарищах. Наступление македонян знаменовал сигнал труб. Хаммонд считает, что скорость движения македонских войск была определена заранее, и правое крыло медленно начало выдвигаться перед остальной частью фронта, так что македоняне шли против греков наискось.

Поле битвы при Херонее. Современный вид. Фотография автора

Греки поверх щитов следили за приближением македонян. Лес железных пик вздымался к небу, но их еще предстояло опустить параллельно земле, топот ног барабаном стучал в ушах, под кирасами начинал собираться пот, от этого копья в руках казались скользкими. Крики командиров разносились над строем греческих воинов, пробуждая ярость и отвагу. Предки афинян однажды отбили натиск персидских полчищ, фиванцы победили грозных спартанцев. Было много причин для оптимизма, но надвигавшаяся армия выглядела непривычно: это были хорошо обученные и опытные солдаты, которые практиковали новый тип ведения войны, более совершенный и более гибкий, чем традиционный подход гоплитов.

Еще один сигнал трубы, и сарисы опущены, направлены прямо на греков. Острия пяти рядов копий, торчащих из передней линии, мрачные лица македонян, едва различимые сквозь слои дерева и железа; самые грозные воины, окружавшие Филиппа – пешие Спутники, – вероятно, были вооружены как и их враги: мечами, копьями и большими щитами. Затем над македонскими войсками разнесся зловещий боевой клич: «Алалалалай!» Греки ответили тем же, человек кричал на человека, словно их разделяли горы. Ксенофонт, рассказывая о другом сражении IV века до н. э., описывает картину боя: воины «впечатывали щит в щит… толкали и ударяли, убивали и падали. Не было ни криков, ни тишины, только странный шум, который производят вместе ярость и битва»[579].

Диодор – единственный, кто оставил общую характеристику хода сражения, говорит, что в течение долгого времени исход боя был неясен, с обеих сторон погибало много воинов, так что сперва схватка давала надежду на победу и тем и другим. Хаммонд полагает, что к этой части сражения следует отнести хитрость, описанную Полиэном: Филипп как будто уступил и начал осторожно отводить назад свое правое крыло[580]. Греки были разгорячены битвой и опьянены успехом. Они клюнули на приманку и погнались за отступавшими, афинский полководец Стратокл призвал своих людей оттеснить врага обратно в Македонию[581]. Филипп заметил по этому поводу, что афиняне не умеют побеждать, а затем двинул свои войска вперед и вправо, воины сомкнули ряды и растянули линию фронта, образовав в центре плотное укрепленное углубление. Целью царя было расшатать строй греков и отсечь их левое крыло от остальной армии. Филипп полагал, что чем дольше будет длиться сражение, тем сильнее оно будет благоприятствовать его войскам, более подготовленным и опытным[582]. Хаммонд утверждает, что македоняне отступили примерно на 150 метров и этот маневр совершили меньше чем за полчаса[583]. Александр, возглавлявший верхом на Буцефале кавалерию Спутников, терпеливо наблюдал за происходящим: его крыло все еще медленно продвигалось вперед, а строй изгибался, как рука метателя диска. Он ждал того момента, что составлял основу генерального плана Филиппа, момента, который обещал победу. Как и предсказывал царь, наступление греков начало тянуть их линию фронта влево. Однако те, кто находился напротив Александра, оставались на прежней позиции, стараясь не обнажать фланг. Разрыв появился в середине линии: либо между подразделениями греческих союзников, либо там, где они примыкали к беотийцам. И Александр устремился к образовавшейся бреши[584].

Копья кавалеристов врезались в щиты гоплитов, некоторые всадники продолжали сражаться даже сломанными концами пик, другие хватались за острые как бритва сабли – кописы. Это был новый тип кавалерийского боя, больше похожий на сражение конной пехоты, чем на обычную тактику дальних ударов и набегов, привычную для греков. Лошади македонян были исключительно хорошо обучены, они поворачивали, вставали на дыбы и таранили людей вокруг; конские ноги переплетались с телами людей, а Спутники обрушивали на врага дождь ударов, смерть обрушивалась на пехотинцев сверху[585]. Античные авторы сообщают, что Александр первым ворвался в ряды противника и сразил многих, понуждая Буцефала углубляться дальше, рассекая греческие силы надвое, а окружавшие его Спутники сражались доблестно, все время открывая новые бреши в позициях греков[586]. Тем временем Филипп отступил на некую возвышенность, которую Хаммонд идентифицировал с берегами реки Термодон / Гемон.

Наступала последняя фаза плана. Трубы дали сигнал к общему наступлению. И греки почувствовали на себе всю мощь македонской фаланги[587]. Острая сталь разрывала плоть, рассекала животы, как спелые гранаты, земля почернела от запекшейся крови, воздух пропах потом и фекалиями. Некоторых охватило боевое безумие, мертвые и раненые падали на землю, их быстро сменяли те, кто стоял сзади. К этому моменту кавалерии Спутников удалось разгромить большую часть греческого левого крыла, обратив многих в бегство, но Священный отряд устоял, твердо удерживая свои позиции и сражаясь с вооруженной сарисами фалангой. Александр собрал своих людей и приготовился к новой атаке, как считается, повторяя слова, которые он позже произносил перед битвой с персами: «Давайте еще раз атакуем, македоняне, еще раз доблестно!» Плутарх утверждает, что Александр получил признание за то, что первым прорвал ряды Священного отряда[588]. В конце концов фиванцы были окружены и разрублены на куски. Воины в центре и слева понесли одинаковые потери и были отброшены в сторону долины Ликуресси. Те, кто не бежал, были уничтожены. Воды Термодона стали красными от крови. Победа принадлежала македонянам.

Поле битвы было усеяно изувеченными частями человеческих тел. Под палящим августовским солнцем безжизненные останки вспухали гнойниками и раскалялись, победители снимали доспехи с мертвых, а эскулапы и те, кто обладал хоть какими-то познаниями в искусстве врачевания, принимались за лечение раненых. Беспокойные духи мертвых бродили по равнине, «земля была залита кровью, друг и враг лежали мертвые бок о бок, щиты разбились вдребезги, копья сломались надвое, кинжалы были вырваны из ножен, некоторые на земле, некоторые вонзились в тела, некоторые еще сжаты мертвой рукой»[589]. Так Ксенофонт описывает другую сцену после битвы, но то же самое должно было твориться и под Херонеей. Погибло более тысячи афинян, столько же людей потеряли беотийцы; вероятно, и их союзники, фиванский Священный отряд, были практически полностью уничтожены. Позже Филипп смотрел на этих элитных фиванских воинов, лежащих там, где они пали в бою, в окружении сломанных сарис, и лил слезы, говоря: «Проклятие тем, кто воображает, что эти люди когда-либо сделали или испытали нечто позорное!»[590] Возможно, это отсылка к слухам о гомосексуальности этих воинов, которые многие считали клеветой[591]. Две тысячи афинян и много беотийцев были взяты в плен, остальной части армии удалось бежать через перевал Керат и перегруппироваться в Лебадии. Среди них был Демосфен. Сначала оратор держался достойно, но он не был настоящим бойцом. Во время бегства он зацепился плащом за кусты ежевики и, не оглядываясь, воскликнул: «Возьмите меня живым!»[592] Филипп не преследовал бежавших. Победа была решающей, сопротивление греков сокрушено, но, по словам Плутарха, позже он содрогнется от «силы и способностей оратора, который заставил его за один день рискнуть своей империей и самой жизнью»[593].

Для совершения похоронных обрядов македоняне выбрали место рядом с Кифисосом. Огромный земляной курган (примерно 7 метров в высоту и 70 метров в ширину) сегодня порос черным кипарисом, деревом мертвых. Раскопки на нем провел Йоргиос Сотириадес в начале ХХ века[594]. Под насыпью он обнаружил остатки большого погребального костра, застывшую массу пепла, костей и полуобгоревших бревен, около 10 метров в диаметре и местами до 75 сантиметров толщиной[595]. Число погибших македонян не приводится, но размер костра указывает, что их было немало. Тела сожжены сильным жаром, так что остались лишь фрагменты. С места происшествия были извлечены два больших ящика с обугленными человеческими останками, а рядом найдена целая коллекция железного оружия – сарисы, дротики, мечи и ножи, некоторые из них сейчас выставлены в местном музее[596]. Подношения были простыми. Ни золота, ни серебра, только предметы повседневного обихода, сопровождавшие войско в походе: несколько монет, немного керамики и амфора с вином.

Македонская погребальная насыпь в Херонее. Фотография автора

Филипп возглавлял церемонию – захоронение погибших воинов было царской обязанностью. Произносились речи, приносились жертвы, армия проходила маршем в честь павших товарищей[597]. Пальмовая ветвь храбрости была высшей наградой, присуждаемой человеку, который сражался с величайшей доблестью. Позднее Александр удостоится этой награды в Азии, но, вероятно, при Херонее пальмовую ветвь получил Филипп, поскольку ему принадлежала общая заслуга в достижении победы[598]. Рассказ Диодора о битве явно тяготеет к романтике, он изображает отца и сына, соревнующихся друг с другом во имя славы победителя. Александр, по его словам, был настроен показать Филиппу свою доблесть в бою, никому не уступая в отваге. Ему удалось проявить себя не только способным воином, но и умелым, мужественным вождем – и это был явный признак грядущего. Многие награды, вероятно, вручили другим храбрым воинам: дары помогали укрепить боевой дух и одновременно усиливали первостепенное значение чести[599]. Когда зажгли погребальный костер, прогремели трубы, раздались боевые возгласы воинов, некоторые бросали собственные подношения на кучу тел, столб черного дыма поднимался в отягощенный военными миазмами воздух Беотии, резкий запах горящей плоти наполнял ноздри собравшихся[600]. Должно быть, за сожжением тел последовали пиршества и погребальные игры. Затем воины потрудились, чтобы засыпать землей останки мертвых. Македоняне не воздвигали монументов, их захоронения на полях сражений и связанные с ними ритуалы сохранялись в местной памяти и в естественном ландшафте[601].

На въезде в современную деревню Херония, расположенную на другой стороне долины, находится еще одно массовое захоронение. Оно отмечено колоссальной статуей льва, обращенного к македонскому кургану на северо-востоке. Во время раскопок в 1880 году в прямоугольной ограде вокруг основания статуи было обнаружено 254 скелета, мужчины были уложены аккуратными рядами, «фалангой мертвецов», как назвал это один историк[602]. Поскольку число умерших близко к 300, обычно считают, что здесь лежат воины Священного отряда. Отчеты о раскопках неполны, хотя недавно были обнаружены некоторые оригинальные рисунки расположения скелетов и общего вида братской могилы[603]. Проводивший первые раскопки археолог вскоре умер, и его записи были утеряны. Известно, что шесть ящиков с костями отправили в Археологический музей в Афинах, но их местонахождение тоже неизвестно. Однако для изучения сохранилась небольшая коллекция останков: набор костей, который, как полагают, принадлежит группе от 12 до 18 человек. Они дают представление о жестокости войн IV века до н. э. и о сокрушительном ужасе македонской военной машины в действии[604].

Из десяти наборов останков все, кроме одного, имеют признаки черепно-мозговой травмы. На трех черепах остались следы ударов мечом сверху, что соответствует кавалерийской атаке, на одном – колотая рана, нанесенная острием копья. Воин, упавший на землю, похоже, был растоптан наступающими македонянами, однако кто-то нашел время, чтобы убедиться в неизбежности его смерти. Другой умер от удара большим тупым предметом, вероятно, краем щита, который врезался ему в лицо снизу вверх, отделив его от черепной коробки. Череп, обозначенный как «Гамма 16», представляет собой самый жуткий образец: прямой удар меча поперек лба и второй, тыльной стороной клинка кавалериста, который промчался мимо этого человека и начисто срезал ему лицо. Многочисленные рубленые раны на ногах и иногда отсеченные ступни позволяют предположить, что тела были изуродованы после смерти. Легко увлечься романтикой древних сражений: славные деяния победителей, блестящая хореография подразделений на поле боя в успешных голливудских фильмах. Это идеализированное далекое прошлое, но найденные кости возвращают нас к реальности: хаосу, отчаянию, тяжелым ранам, увечьям и ужасающим актам насилия, которые сопровождали каждую победу македонян. Война, независимо от того, в какие времена она происходит, – это ад.

После того как обязанности перед мертвыми были исполнены, Филипп и его люди устроили праздник. Это был способ сбросить напряжение и на время забыть о невзгодах, сопровождавших кампанию. Воодушевленный вином и победой, царь возглавил комос, пьяную процессию через скопление афинских военнопленных. Один из них, оратор Демад, упрекнул Филиппа в бесчувственности. Античные авторы приписывают ему такие слова: «О царь, когда судьба выбрала тебя на роль Агамемнона, неужели тебе не стыдно играть роль Терсита?»[605] Терсит был самым одиозным персонажем «Илиады» из всех, кто штурмовал Трою, причем он был хром на одну ногу, как и Филипп после ранения, так что оскорбление попало в цель и сумело задеть царя за живое[606]. Он сбросил гирлянду и мгновенно переменил свое поведение. Юстин, однако, фиксирует альтернативную версию, согласно которой Филипп ловко скрывал свою радость от победы, не смеясь за обедом, не позволяя устраивать игрища и отказавшись от гирлянды и ароматных притираний: «Насколько мог, он побеждал, не заставляя никого чувствовать, что был завоевателем»[607]. Эта версия кажется более вероятной, поскольку согласуется с его общим великодушием к афинянам на протяжении всего его правления. Тем не менее в какой-то момент он заговорил с Демадом, которого отправил в Афины с македонскими посланниками для начала мирных переговоров.

Город впал в отчаяние, получив известия из Херонеи. Женщины выходили на пороги домов, отчаянно выпытывая у прохожих новости о своих близких. Надежды у афинян оставались только на мужчин старше 50, освобожденных от военной службы. Плотно завернувшиеся в плащи, они шаркали по улицам, сознавая важность своей новой роли. Оскудевшее городское собрание поспешно проголосовало за ряд решительных мер подготовки к тому, что они считали неизбежным – нападению Македонии: освобождение рабов, предоставление гражданства проживающим в Афинах иностранцам (метекам), призвание в город прежних изгнанников. Один из современников позже утверждал, что вид собрания, принимающего такие акты, несомненно, взволновал бы любого зрителя и довел бы его до слез сочувствия к страданиям афинян[608]. Все мужчины были заняты срочными делами: копали рвы, возводили частокол. Все ожидали осады. Женщин и священные предметы эвакуировали в афинский порт Пирей, а ближайшим союзникам разослали просьбы о помощи. Но опасения афинян оказались напрасными. Демад по прибытии дал им понять, что Филипп желает мира.

Горожане поручили Фокиону, Демаду и Эсхину выяснить, на каких условиях может быть заключен такой мир. Они вернулись в Беотию, хотя реальные переговоры вести не могли. Филипп был снисходителен и позволил им сохранить демократическое управление. Македонский гарнизон в город не вводили, а афинский флот должен был остаться нетронутым, однако царь настаивал на роспуске Второго Афинского союза, разрешив сохранить контроль над некоторыми из островных владений. Этими решениями Филипп продемонстрировал правильное понимание источника афинской власти: лишив афинян гегемонии над Эгейским морем и тем самым уменьшив доходы, получаемые с островов, выплачивающих дань, он подрезал крылья афинского господства в Аттике. Почти наверняка они вынуждены были отозвать поселенцев из Херсонеса, по крайней мере, с тех пор об афинских колонистах там ничего не было слышно. Афины приняли условия Филиппа. Ситуация могла быть гораздо хуже, особенно если сравнить ее с тем, как поступил македонский царь с Фивами.

Филипп жестоко обошелся с вероломными союзниками, назначая цену за фиванских военнопленных и требуя выкуп даже за тела убитых фиванцев[609]. Правящая элита была отправлена в изгнание, кто-то нашел прибежище в Афинах, кто-то был обезглавлен, а на место прежней демократии пришло правительство из трех сотен промакедонски настроенных горожан. Фивы лишились главенства в Беотийском союзе, а в качестве дополнительного оскорбления Филипп разместил на Кадмее македонский гарнизон из двух тысяч воинов. Но и на этом македонский царь не остановился. Чтобы еще больше ограничить фиванское влияние, он предоставил независимость Оропу, городу на границе с Аттикой, ранее находившемуся под контролем Фив, а беотийские города Платеи, Орхомен и Феспии, ранее разрушенные Фивами, были восстановлены и вновь заселены[610]. Все они должны были служить постоянной гарантией от возвращения фиванского господства в регионе. Почему Филипп пощадил Афины, остается неясным. Возможно, он хотел взять на себя управление их значительным флотом, поскольку у него на уме было вторжение в Персию, но не исключено, что в конечном счете за его решением стояла забота о собственной репутации. Он был слишком хорошо осведомлен о яде и желчи, израсходованных такими ораторами, как Демосфен, в стремлении изобразить его чудовищем. Филипп якобы сказал: «Я пытаюсь и словами, и делами доказать, что они лжецы»[611]. Некоторые Спутники настаивали на более суровом наказании Афин, в частности на введении в город македонского гарнизона, но царь «предпочитал остаться хорошим человеком на долгие времена, а не повелителем на короткий срок»[612]. Озабоченность своим образом в истории передалась по наследству и его сыну.

В качестве еще одного знака доброй воли по отношению к афинянам царь освободил их военнопленных, хотя был разгневан, когда они попросили вернуть личное имущество, захваченное македонянами. «Не кажется ли вам, – сказал Филипп своим людям, – что афиняне думают, будто мы побили их в игре в кости?»[613] Мертвые также должны были сопровождать живых обратно на родину. С согласия Филиппа их забрали с поля боя, разделили (где возможно) на соответствующие племена и, скорее всего, кремировали. Их должно было сопровождать специальное македонское посольство, в состав которого входили Антипатр, македонский вельможа по имени Алкимах и Александр[614]. Единственное в его жизни путешествие в Афины никак не описано в античных источниках, но оно не могло не произвести впечатления на молодого человека. Все его образование основывалось на афинской культуре, этот город был родиной театра, центром философской мысли и политического ораторского искусства, перечень его знаменитых граждан – от Тесея до Фемистокла – превосходил по длине гомеровский список кораблей. Однако недавние события в Херонее делали момент для визита македонянина в Афины не слишком подходящим. Настроение в городе явно было мрачным. Государственный деятель Перикл когда-то сравнил потерю молодых граждан в битвах с годом без весны[615].

Задачей посольства было получение присяги на верность, но у Александра наверняка оставалась возможность исследовать город и удовлетворить свое прославленное любопытство. Как и у современных туристов, его маршрут, вероятно, включал обязательные для посещения достопримечательности: богато украшенную агору, заполненную лавками, досками объявлений, судами, стоями и статуями, – к прежнему собранию вскоре должны были добавить скульптурные изображения Филиппа и Александра; а учитывая интерес Александра к философии, возможно, он посетил Академию. Может быть, именно на территории вокруг гимнастического зала Александр соревновался со знаменитым бегуном Кристоном, о чем рассказывает Плутарх. По словам историка, Александр был возмущен тем, что чемпион замедлил шаг, чтобы не оскорбить его[616]. И конечно, Акрополь – венец архитектурной славы Афин. Он виден из любой части города, глаза постоянно обращаются к его крутым склонам, розовеющим в утреннем свете, Акрополь – владения богов и птиц.

В наши дни во время долгой прогулки к пропилеям – древнему входу на Акрополь – путнику не терпится увидеть, что скрывается за стенами. Туристов ждут маленький, изысканный храм Ники Аптерос, выглядывающий из-за кромки ограждения, парадная лестница, исчезающая между мраморными колоннами, расстилающийся внизу современный город, лучи Гелиоса, танцующие в бесчисленных окнах, на автомобильных капотах и асфальтированных дорогах. Колоссальная бронзовая статуя Афины Промахос (Воительницы), богини со щитом и копьем высотой около девяти метров, некогда приветствовала посетителей древнего Акрополя, хотя, к сожалению, сегодня от нее остались лишь фрагменты постамента. В Афинах именно Акрополь был центром культа богини Афины. Согласно мифу, она выиграла состязание на право покровительствовать этому городу, взяв верх над богом морей Посейдоном, и подарила жителям оливковое дерево, гораздо более полезное, чем дар Посейдона в виде источника с соленой водой. В необычной формы храме Эрехтейон хранилось ее самое священное изображение – деревянная статуя, которая, как считалось, явилась с небес; но самым величественным зданием Акрополя был Парфенон, величайший храм античной Греции. Он был полностью выстроен из белоснежного пентелийского мрамора, который со временем стал желтовато-кремовым; каменные блоки были настолько точно подогнаны, что даже лезвие ножа не могло проникнуть в стык между ними. Скульптуры и архитектурный декор были подчеркнуты яркими красками, теперь уже стертыми временем. Внутри находился шедевр афинского скульптора Фидия – статуя Афины Парфенос (Девы) высотой 11 метров, отделанная золотом и слоновой костью, на руке ее стояла фигура Ники-Победы в человеческий рост.

Все эти памятники восстали из пламени персидского разрушения. Священный центр Афин был разграблен в 480 году до н. э. царем Ксерксом и его бесчисленными полчищами. Возрождение Акрополя после побед греков при Саламине и Платеях ознаменовало начало золотого века Афин. Александр понимал значение этого места для коллективного греческого сознания. Позднее он прислал сюда в дар 300 персидских доспехов, сопроводив их надписью-посвящением: «Александр, сын Филиппа, и греки, кроме лакедемонян, поднесли эту добычу от варваров, живущих в Азии»[617]. Храм Афины принял и увековечил его достижения, как если бы они были совершены афинянами. Александр покинул город после того, как его и Филиппа провозгласили почетными гражданами. Он принес присягу на верность отцу, без сомнения мечтая о возможностях, которые ожидали его в будущем.

ПРОЩАЙ, ОРУЖИЕ

Той зимой афиняне устроили похороны погибших на войне – за стенами города, на государственном кладбище Демосион Сема в районе Керамикос, названном в честь многочисленных гончарных мастерских и описанном историком Фукидидом как «самый красивый пригород» Афин[618]. Археологический парк Керамикос, в котором сохранилась часть древнего кладбища, затерялся в современном городском ландшафте. Это идеальное место для прогулки прохладным серым зимним утром. Темные дождевые облака плывут по размытому влагой небу с величавой элегантностью трирем в море. Реплики погребальных стел и скульптур заняли место оригиналов, и прохожих окружают образы скорби, последнего прощания, запечатленного в мраморе. Застывшие вне времени сестры Деметрия и Памфила безучастно глядят из-под фронтона своего могильного барельефа, играя покрывалами. Неподалеку Дексилей навеки предстал в пылу битвы, поднявшим коня на дыбы над поверженным врагом. Некоторые изображения умерших сопровождают эпитафии. В местном музее находится поминальная стела Эвколины:

Эта женщина носила имя, означавшее Легкость.

Теперь она лежит в земле, разделив

Всеобщую судьбу[619].

Одна из самых трогательных эпитафий сохранилась на стеле матроны Амфареты. Она изображена играющей с умершим внуком, ребенок радостно тянет ручки к игрушечной птичке:

Я держу на руках любимого ребенка моей дочери, которого держала на коленях, когда мы оба были живы и видели свет солнца, и теперь, мертвая, я держу его мертвого[620].

Демосион Сема начинается в двух сотнях метров от остатков ворот Дипилон, на пути к Академии. Это была самая широкая дорога в городе, местами достигавшая чуть более 40 метров в ширину, грандиозный бульвар мертвых, где за государственный счет были погребены великие и достойные афиняне бок о бок с павшими в битвах. Эти памятные захоронения отображали историю города и его идеалы[621]. Сегодня сохранился лишь небольшой участок дороги с несколькими каменными гробницами – основательно построенными, внушительными. Когда-то рядом с ними стояли стелы со списками погибших и описанием тех, кто лежит на этом кладбище. Павшие в битве при Херонее были похоронены где-то за пределами современного археологического парка, их эпитафия содержала строку: «Никогда не терпят неудач и никогда не бывают побежденными только боги»[622]. Путешественник II века н. э. Павсаний оставил сведения, что их погребение находилось рядом с захоронениями павших в Амфиполе, Делионе в Беотийской Танагре, Фессалии, на Кипре и во время морского сражения у Геллеспонта[623]. Может быть, однажды в будущем эти погребения будут найдены, но сегодня раскрытая северная часть кладбища – самый дальний доступный участок того места, где, как считали афиняне, была похоронена греческая свобода[624].

За два дня до похорон был установлен шатер, в котором выставили прах погибших, чтобы семьи могли отдать им дань уважения. Основная церемония началась перед рассветом с шествия. Десять гробов из кипариса, по одному для каждой части города, были перевезены на кладбище на повозках. Их сопровождала вереница скорбящих, а за ними следовала одиннадцатая повозка, украшенная, но оставленная пустой. Она была предназначена для тех, кто пропал без вести – первых в письменной истории неизвестных солдат[625]. Демосфен, несмотря на катастрофическое поражение и его центральную роль в развязывании конфликта, был избран оратором для произнесения панегирика. По возвращении в Афины он помогал готовиться к осаде, а позже за заслуги перед городом его удостоили венка, так что он по-прежнему пользовался уважением и доверием народа[626]. Афинскому полководцу Лисиклу не так повезло. После поражения при Херонее оратор Ликург назвал его «живым памятником позора и бесчестия нашей страны», и военачальник был казнен[627].

Надгробную речь, вероятно, произнесли рядом с могилами до того, как они были засыпаны. Когда начало светать, Демосфен поднялся на платформу, откуда открывался вид на толпу; многие, вероятно, сидели на трибунах, временно возведенных для этого события. Панегирик соответствовал установленному стандарту. Демосфен рассказал о благородном происхождении мертвых, их храбрости в бою, достоинствах демократии и о мифических историях десяти племен, составлявших десять частей города. Затем он подвел итог:

Для отцов и матерей горько оставаться в старости без своих детей, лишенными заботы тех, кто им близок и дорог. Но гордость и честь видеть их обладателями бессмертных почестей и памятника их доблести, воздвигнутого государством, признанными людьми, на все времена заслуживающими жертвоприношений и игр. Детям больно оставаться сиротами, потерявшими своих отцов. Но как прекрасно быть наследниками отцовской славы. В этой боли мы должны отыскать причину для действия, которому должно следовать всем смертным, источник этот в славе и чести, в выборе тех, кто пожелал погибнуть благородно[628].

Это была не самая блестящая из его речей: ограничения, наложенные традицией, сильно повлияли на выбор слов. Он завершил панегирик просто и резко, как было принято: «И теперь… излив свое горе и выполнив свою часть труда, как того требуют закон и обычай, расходитесь по домам»[629]. Демосфен считал, что душа греческой свободы умерла вместе с павшими на поле боя, с их потерей «все былое сияние греков погрузилось во мрак и глубокую тьму»[630]. Исполнив свой долг, он вышел из центра всеобщего внимания, продолжая предлагать декреты, но уже не от собственного имени[631]. Будущее города было поручено другим. Все взгляды теперь были прикованы к Филиппу. Он контролировал Грецию. Вопрос был в том, что он собирался с ней делать?

Глава 7. Примирение

Эпиграфический музей в Афинах содержит более 14 тысяч надписей – головокружительное множество указов, законов, договоров, подтверждений привилегий и финансовых разоблачений, – непреходящее свидетельство любви греков к бюрократии, архив, высеченный в камне. Стелы разного размера и полноты с надписями обрамляют главные залы музея, на каждой нанесены краской номера, а на прочных полках выше размещены фрагменты разбитых блоков. EM 7146 и 7182 имеют особое отношение к событиям, последовавшим за победой Филиппа при Херонее, и являются двумя частями одной и той же стелы, некогда установленной на афинском Акрополе. Надпись в плохом состоянии, нужны стремянка и сильный луч направленного света, чтобы разобрать истершиеся следы резца древнего каменщика. Точная реконструкция текста оказалась сложной задачей, но считается, что первый фрагмент гласит:

Клятва. Клянусь Зевсом, Землей, Солнцем, Посейдоном, Афиной, Аресом, всеми богами и богинями: я буду соблюдать мир (?), и я не нарушу договора с Филиппом (?) и не подниму оружия во вред против кого-либо из тех, кто соблюдает клятвы (?), ни на суше, ни на море, и я не нападу ни на один город, ни сторожевой пост, ни гавань любого из тех, кто участвует в мире, действуя каким-либо приемом или хитростью, и я не ниспровергну царство Филиппа или его потомков, не нарушу свода законов, принятых в каждом государстве, которое приносило клятву о мире, и сам я не буду делать ничего против этих соглашений, и я не позволю это никому другому, насколько это возможно. Если кто-либо совершит какое-либо нарушение договора, касающегося соглашений, я приду на помощь тем, кого обижают (?), и я буду воевать с тем, кто нарушает общий мир (?), как было решено на общем совете (синедрионе), созванном гегемоном, и я не отвергну…[632]

Надпись обрывается на полуслове, но сохранившийся текст, который едва можно прочитать, фиксирует основополагающий момент в древней истории, кульминацию того, как видел Филипп будущее Греции, – сегодня эту структуру называют Коринфским союзом.

Основа для этого соглашения была заложена в течение нескольких недель и месяцев после битвы при Херонее. Разобравшись с Фивами и Афинами, Филипп обратил взор на другие региональные державы. Оставшиеся антимакедонские города-государства сдались ему, едва он двинулся на юг, в индивидуальном порядке заключая договоры с новым повелителем Греции[633]. Следом произошла естественная реорганизация местных органов власти, и промакедонские фракции вышли на передний план. Гарнизоны, подобные тому, что был размещен в Фивах, также были последовательно оставлены в нескольких ключевых местах: в Амбракии на западе Греции, в Коринфе и, вероятно, эвбейской Халкиде[634]. Лакедемоняне во главе со Спартой не присоединились к греческому союзу и не вышли на поле боя в Херонее. Они уже давно были сокрушены Фивами, но с поражением их извечного врага многие пелопоннесцы начали опасаться возвращения владычества Спарты. Некоторые видели спасение от этого в Филиппе и теперь просили его войти в их земли, принимая царя как своего нового защитника[635].

Передвижения македонской армии на Пелопоннесе отследить непросто, в источниках остался лишь тонкий след из хлебных крошек, по которому можно попытаться пройти. Павсаний в своем «Путеводителе по Греции» (II век н. э.) упоминает остатки лагеря Филиппа в Нестане, на северных границах Аркадии, а также источник, названный именем македонского царя[636]. На агоре города Мегалополис, дальше к юго-западу, жители посвятили царю недавно возведенную стою, в которой, надо полагать, стояла его статуя – как знак, что он нанес визит[637]. Скорее всего, Александр в это время находился с армией[638]. В Гортине, в дне пути к северу от Мегалополиса, местные жители сохранили предание, согласно которому царевич посвятил Асклепию нагрудник и копье в городском святилище, и они все еще находились там во времена Павсания[639]. У нас нет бесспорных доказательств, что Александр совершил путешествие; он мог переслать дары-посвящения с кем-то из своих людей, но выбор святилища согласуется с тем, что мы знаем о его любопытстве и тяге к врачеванию. Были и другие достопримечательности, способные произвести особое впечатление на него, а также на Филиппа во время их пребывания на юге Греции. Могила Эпаминонда, известного фиванского полководца, находилась на пути через Аркадию, как и великолепный храм Афины Алеи в Тегее, в котором, по преданию, хранились иссохшая шкура и бивни мифического калидонского вепря. Согласно одной из местных легенд, у источника за стенами храма Геракл надругался над девицей Авгой. Пелопоннес был ареной многих подвигов героя, таких как убийство немейского льва и стимфалийских птиц – на этих легендах вырос Александр. Теперь он и его отец шли по стопам прославленного предка[640].

Главной целью их кампании были спартанцы. Согласно Плутарху, Филипп написал им письмо с вопросом, должен ли он войти на их территорию как друг или враг. «Ни то ни другое» – был знаменитый ответ[641]. Тогда он опустошил их землю, вырубая деревья, уничтожая посевы и сжигая усадьбы. Затем границы Лаконии были изменены в пользу его союзников[642]. Только когда все споры уладились, вероятно в конце 338 года до н. э., Филипп созвал греков на Коринфском перешейке для создания нового союза. Лакедемоняне отказались принять в нем участие, «полагая, что то, что было не согласовано городами, а навязано завоевателем, являлось не миром, а рабством»[643].

Пелопоннес

Торжественное собрание проходило, судя по всему, в святилище Посейдона в Истмии, там, где находится опоясанный морем хребет с видом на Саронический залив[644]. Каждые два года греки со всего мира приезжали сюда, чтобы провести Истмийские игры. Они были одним из четырех главных состязаний панэллинского круга, наряду с Олимпийскими, Пифийскими и Немейскими играми. Спортсмены, умащенные оливковым маслом, соревновались за венки из дикого сельдерея, игры устраивались в честь героя-мальчика Меликерта (Палемона). Само святилище было сильно разграблено в древности, но фундамент храма Посейдона все еще можно увидеть. Когда-то перед ним стояли статуи морского бога и его свиты, а священная земля была усеяна просоленными изображениями. Среди пиний, которые древний географ Страбон упоминает как примечательную особенность этого места, также сохранились руины театра, нескольких малых святилищ, пещеры для ритуальных пиршеств и стартовая линия изначального стадиона[645]. Инфраструктура всего святилища была рассчитана на большие скопления людей, и это делало его подходящим местом для собрания. На этот раз греки прибыли на Истмийский перешеек не для игр, а по требованию Филиппа. Демосфена не было среди афинских делегатов, хотя он мог баллотироваться на выборах в качестве одного из официальных представителей. Городское собрание мудро проигнорировало его кандидатуру, поскольку это могло быть истолковано как вызов новому порядку[646].

Точная природа Коринфского союза до сих пор остается предметом обсуждений, но, по сути, это была организация, призванная поддерживать новый общий мир между греками, над идеей которого Филипп размышлял с конца 340-х годов до н. э. Он сам и его советники, среди которых, вероятно, был и Аристотель, знали историю и стремились извлечь уроки из прошлого, чтобы наладить более стабильные отношения между полисами[647]. В качестве органа, принимающего решения, был создан синедрион, или совет греков. Они могли выносить суждения и действовать с относительной автономией; собрания устраивались ежегодно там, где в том же году проводили одни из панэллинских игр[648]. Филипп был избран гегемоном, то есть главой исполнительной власти, поскольку становился гарантом мира, железной рукой в бархатной перчатке.

На первый взгляд Коринфский союз предполагал свободу, но на самом деле это был механизм македонского контроля. Клятва, священный договор, связала воедино города-государства и народы Греции. Они поклялись соблюдать решения собрания и не воевать ни друг с другом, ни с Филиппом и его преемниками. Если кто-то нарушит мир, он столкнется с могущественной коалицией во главе с Македонией. Второй фрагмент стелы в Эпиграфическом музее сохранил имена некоторых участников собрания, среди которых фессалийцы, амбракиоты, фокейцы, локры, малии, перраэбы и жители Ойи, а также выходцы с островов – Самофракии, Тасоса, Закинфа и Кефаллении (Кефалонии). Рядом с именами указаны числа, которые, вероятно, представляют собой количество голосов, предоставленных каждой партии в совете, а также названы их военные обязательства, зависящие от размеров государства[649]. Вместе два мраморных фрагмента передают звучание многочисленных голосов древних греков, в унисон заявляющих о желании положить конец междоусобным войнам. Во время создания этого союза Филипп продемонстрировал наилучшие дипломатические качества, постепенно выстраивая организацию и способствуя избранию должностных лиц. Вероятно, на следующей встрече, состоявшейся весной 337 года до н. э., он объявил новую стадию своего великого плана: формирование наступательного союза для вторжения в Персию[650].

Идея была представлена грекам как война возмездия, расплата за разрушение персами греческих святынь в 480–479 годах до н. э. Эта кампания поможет сплотить разрозненные общины, а мир между эллинами будет скреплен персидской кровью. Коринфский перешеек был подходящим местом для этого предложения, так как во время персидских войн именно здесь был сформирован Эллинский союз, и Филипп смог воспользоваться воспоминаниями о прошлом, чтобы подкрепить свою идею сильными эмоциями[651]. В этой священной войне он представлял себя защитником богов, сражающимся от их имени, чтобы завоевать расположение греков. Совет проголосовал за войну; у его участников, собственно, не было другого выбора. Филипп был избран главнокомандующим, после чего каждому государству-участнику было приказано набрать войска и начать приготовления[652].

За фасадом благочестивого возмездия скрывались истинные амбиции Филиппа. Провести такую кампанию он стремился давно. Завоевание Фракии и урегулирование греческих дел, хотя и виделись важными сами по себе, служили необходимыми предпосылками для любой серьезной экспедиции на восток. Персы уже заявили о своей враждебности к Македонии, послав войска для защиты осажденных пропонтийских городов, и Филипп хотел раз и навсегда положить конец их вмешательству в греческие дела[653]. Размах его амбиций остается неясным, но весьма вероятно, что они напоминали те планы, о которых говорил Исократ в открытом письме царю, распространенном после заключения Филократова мира: завоевать всю Персидскую империю. Если бы это оказалось невозможным, то минимальной задачей было взять под контроль Малую Азию от Киликии до Синопа или по крайней мере освободить ионийские города этого региона[654]. После битвы при Херонее Исократ, которому уже исполнилось 98 лет, снова взялся за перо и отправил Филиппу последнее письмо, убеждая его вступить в бой: «Будьте уверены, что непревзойденная слава, достойная деяний, совершенных вами в прошлом, будет принадлежать вам, когда вы заставите варваров – всех, кроме тех, кто сражался на вашей стороне, – стать рабами греков и когда заставите царя, которого теперь называют Великим, делать все, что вы ему прикажете. Ибо тогда вам не останется ничего, кроме как стать богом»[655]. Исократу так и не довелось увидеть воплощение своей давней мечты – он умер вскоре после написания этого письма, – но тщательно подобранные слова предполагают, что среди прочих мотивов персидской кампании стремление Филиппа к вечной славе было, пожалуй, самым сильным[656].

Казалось, наступило самое удобное время для кампании. Недавно умер великий царь Артаксеркс III (Ох). Его сын Арс (Артаксеркс IV) унаследовал трон, но первые годы после вступления на престол часто были тревожными для новых монархов, нестабильность играла на руку врагам[657]. Однако Филипп не торопился с походом. Он был вдали от Македонии больше года, и воинам нужно было немного отдохнуть и провести время со своими семьями. Кроме того, слишком рано было говорить о том, окажется ли Коринфский союз достаточно стабильным решением внутренних проблем Греции. На следующую весну планировалась передовая экспедиция, чтобы обеспечить плацдарм для основного вторжения, которое должно было состояться через год. Но прежде чем Филипп покинул Пелопоннес, он нашел время, чтобы заказать уникальный памятник, который увековечил его достижения и продемонстрировал новый статус Аргеадов как вождей греков. Он был возведен в одном из самых почитаемых священных мест в эллинском мире – священной роще Алтис в Олимпии – и стал известен как Филиппейон.

Филипп уже использовал Олимпийские игры как полезный инструмент пропаганды. Его лошади и колесницы в прошлом выигрывали прославленный оливковый венок, и он чеканил специальные монеты, чтобы отметить это событие. Элейцы, контролировавшие данную область, сопровождали македонян в Лаконию и были вознаграждены новой территорией, отнятой у спартанцев. Теперь они разрешили Филиппу построить монумент в пределах границ святилища Зевса[658]. Для строительства был нанят знаменитый скульптор Леохарес; вероятно, планировалось завершить его к 111-м Олимпийским играм в 336 году до н. э.[659] Если следовать современной туристической тропе, руины Филиппейона окажутся одним из первых зданий при входе в обнесенный стеной Алтис. Он занимал возвышенное место рядом с Пританейоном (где проходил торжественный пир для победителей Олимпийских игр), святилищем героя Пелопса, холмом Крона и храмом Геры, то есть соседствовал с самыми важными памятниками Олимпии. Долгое время были видны только два концентрических кольца камней фундамента Филиппейона, а также несколько оставшихся мраморных фрагментов, но в 2005 году Немецкий археологический институт провел реставрацию круглого фасада, вернув ему часть первоначального величия. На вершине трехступенчатого мраморного подиума установлены несколько вновь собранных ионических колонн, увенчанных секцией изогнутого антаблемента. Когда-то они окружали зал толоса, в котором находились статуи Аргеадов в натуральную величину, расположенные на полукруглом основании. Считается, что изображение Филиппа было помещено в центре, напротив дверного проема. Его отец, Аминта III, и мать, Эвридика, предположительно, стояли слева от него, Александр и Олимпиада – справа. Павсаний сообщает, что все статуи отделали слоновой костью и золотом, такое сочетание материалов называлось хрисоэлефантина и обладало для греков божественным значением. Колоссальный Зевс Олимпийский работы Фидия, установленный в главном храме святилища, был сделан из того же материала[660].

Для тех, кто никогда раньше не видел Аргеадов, а только слышал об их многочисленных победах, позволивших прежде незначительному царству укрепиться и вырасти, это было первое знакомство с царской семьей. Оно сообщало посетителям святилища все, что им нужно было знать: как выглядели члены царской семьи, былые и настоящие, и насколько громко они готовы заявлять о только что обретенной власти над Грецией.

Филиппейон в Олимпии. Sklifas Steven / Alamy Stock Photo

Эта группа статуй демонстрировала династию далеко не полностью. Старшие братья Филиппа, царствовавшие до него, не были показаны, равно как другие жены и дети Филиппа. Александр и его мать Олимпиада имели высокий статус в царском доме, и символическое положение в святилище отражало реальную преемственность власти Аргеадов. Плутарх сообщает, что к этому времени Филипп сильно любил сына. После успеха при Херонее он радовался, услышав, как македоняне в шутку называют Александра своим царем, а Филиппа – своим полководцем. В этом рассказе вполне может быть доля правды, поскольку и Юстин говорит, что Филипп приказал, чтобы к нему обращались не как к «царю Греции» (титул, неприемлемый для греков), а как к «полководцу»[661]. Добрые отношения между отцом и сыном, однако, продлились недолго. Едва достигнув высот взаимного обожания, они вдруг резко испортились.

РАЗРЫВ

Античные авторы сообщают, что источником раздора была женская половина дома[662]. На тот момент Филипп женился уже шесть раз. Одна из царских жен, Никесиполис, умерла вскоре после рождения Фессалоники, и неясно, кто из остальных, кроме Олимпиады и, вероятно, Меды, оставался в живых, но положение Александра давно сделало его мать самой влиятельной из цариц, и она потеряла бы больше всех, лишившись благосклонности супруга. Примерно в 337 году до н. э. в этой шаткой обстановке появилась еще одна жена. Клеопатра была молодой македонянкой знатного происхождения, племянницей и подопечной царского сподвижника Аттала. Древние историки говорят, что Филипп «влюбился в девушку, когда был уже в неподходящем для того возрасте»[663]. Афиней, писавший в начале III века н. э., но опиравшийся на более раннюю биографию Филиппа, сообщает, что «он разрушил всю свою жизнь», когда привел в царскую семью Клеопатру[664]. Новый брак разворошил осиное гнездо тревог, ревности и неуверенности других жен, в первую очередь Олимпиады. Клеопатра воспринималась как откровенная угроза установленному порядку.

В Древнем мире браки заключались как деловое соглашение. Они не имели отношения к делам сердечным, главным считалось деторождение и социальный статус. И хотя нет оснований сомневаться в том, что Филипп влюбился, скорее всего, за этим союзом стояли более веские причины. Во-первых, молодая жена давала шанс произвести на свет больше сыновей. В этом отношении Филипп, насколько известно, не мог слишком похвастаться: у него было всего два сына (Александр и Арридей), один из которых (Арридей) неспособен был самостоятельно править, и три дочери (Киннана, Клеопатра и Фессалоника). Учитывая новую и важную роль Александра в войске, ему, очевидно, суждено было сопровождать Филиппа в Азию; и, хотя это лишь предположение, трудно представить, что его можно было убедить отказаться от грандиозного военного похода и остаться дома. Многочисленные грядущие войны неизбежно подвергли бы риску и царя, и царевича, и Спутники могли беспокоиться о сохранении дома Аргеадов. Позже, когда сам Александр стал царем, Спутники убеждали его жениться перед отъездом в Азию[665]. Во-вторых, важно рассматривать Клеопатру в контексте общей брачной стратегии Филиппа. Каждая из его предыдущих шести жен принесла ему политическую выгоду, и вполне вероятно, что этот последний брак также подразумевал некую практическую цель.

За 20 с небольшим лет Филипп преобразовал Македонию. Его политика строительства государства и армии укрепила и изменила царство до неузнаваемости, взрастила новое чувство национальной гордости среди его населения. Но все это подрывало власть старых аристократических семей и, возможно, привело к затянувшемуся недовольству. Филипп, похоже, намеренно избегал женитьбы на македонянке, чтобы не отдавать предпочтение какой-либо одной семье. Теперь он либо чувствовал себя в достаточной безопасности, либо пытался уладить внутренние разногласия внутри царства, совершив символический акт, который ставил македонян на первое место в царском доме[666].

Предпочтение, которое Филипп оказывал Клеопатре, наряду с присутствием новой и влиятельной македонской фракции в царской семье, в некоторой степени оправдывает опасения Олимпиады. Чтобы подчеркнуть ее обиду, Арриан высказывает предположение, что Клеопатра, став женой Филиппа, сменила имя на Эвридику[667]. Это было обычным делом в царственных браках, но выбор имени имел большое значение: Эвридика, мать Филиппа, возможно, умерла незадолго до появления Клеопатры, и принятие ее имени могло указывать на стремление новой жены занять влиятельное положение матриарха семьи. Александр был предан матери, и, очевидно, это заставило его думать не о масштабных политических и социальных проблемах, беспокоивших Филиппа, а об оскорблении матери и перспективе появления еще одного наследника мужского пола. Между отцом и сыном вспыхивали ожесточенные ссоры[668]. А поскольку царь вот-вот должен был надолго покинуть дом, положение Олимпиады при дворе было камнем преткновения. Александр готов был сражаться за то, чтобы оно оставалось главенствующим. Ставки были высоки, не стоит забывать и о вечном страхе перед узурпацией власти, и о непостоянстве благосклонности двора. Вскоре во дворце закипели страсти.

Апогей конфликта наступил уже на свадебном пиру. После простой официальной церемонии, состоявшей в том, чтобы мечом рассечь буханку хлеба, оба супруга съели ритуальные ломти, а затем начался настоящий пир[669]. Все уже изрядно напились, когда поднялся Аттал, чтобы произнести тост. Он призвал македонян просить богов о том, чтобы новобрачные произвели на свет законного наследника. Слова были подобраны откровенно неудачно. Александр, полумолосс, бесстрашно защищавший свою мать и настороженно относившийся к переменам в своем положении, отреагировал немедленно. «А как же я, негодяй! – закричал он. – Ты принимаешь меня за ублюдка?» В ярости он швырнул чашу в Аттала. Филипп, по словам Плутарха, вмешался, обнажив меч не против Аттала, а против Александра. К счастью, он был слишком пьян, а потому споткнулся и упал, не успев подобраться достаточно близко, чтобы использовать оружие. Александр насмехался над ним, говоря: «Смотрите, люди! Вот тот, кто готовится к походу из Европы в Азию, но неспособен перейти с одного ложа на другое»[670]. Это взрывной эпизод. Действия Филиппа нельзя сбрасывать со счетов, как пьяную выходку, скорее всего, это была кульминация утомительного противостояния между ним и сыном. После завершения пира Александр и Олимпиада немедленно покинули двор, отправившись в добровольное изгнание, их честь и статус были поставлены под сомнение, и они уехали в Эпир. Филипп не спешил с примирением и преодолением раскола в царской семье, и обида нарастала с обеих сторон. Близкие отношения Филиппа и Александра так никогда и не восстановились.

КАКОВ ОТЕЦ, ТАКОВ И СЫН

С самого детства Александр относился к отцу со смесью восхищения и обиды. Филипп был для него образцом для подражания, и они сблизились во время совместных военных кампаний. Но успехи Филиппа порождали в юноше опасение, что именно он, а не Александр, сравняется своими деяниями с героями древности. «Мальчики, мой отец успевает все, – говорил Александр своим друзьям, по утверждению Плутарха, – и для меня он не оставит ни одного великого или блестящего достижения, которое можно было бы явить миру с вашей помощью»[671]. После инцидента с Атталом будущее внезапно стало неопределенным, все, над чем работали Александр и его мать, оказалось под угрозой. В изгнании восхищение отцом неизбежно уступило место острому чувству обиды и соперничеству. Всю оставшуюся жизнь Александра преследовал образ отца, которого непременно надо одолеть. Из этого родилась одержимость превзойти его достижения, и, несмотря на колоссальные масштабы собственных завоеваний, этот комплекс не исчезал. Неуверенность пустила слишком глубокие корни в душе Александра. Страхи явились на всеобщее обозрение во время одного из самых противоречивых событий его дальнейшей жизни.

Это произошло на другом пиру, в азиатской цитадели Мараканда (Самарканд) в 328 году до н. э., примерно через десять лет после ссоры с пьяным Филиппом. К тому моменту завоевания Александра казались совершенно невероятными. Он побеждал персов в каждом решающем сражении и принял титул Царя царей. Он продвинулся на север, в Бактрию и Согдиану, чтобы обезопасить Верхние сатрапии империи Ахеменидов, но местные вожди оказали сопротивление. Предыдущий год был тяжелым, поскольку армия боролась с многочисленными повстанцами. Когда ярость сражений пошла на спад, устроили пир в честь священного дня Диониса, и вино лилось рекой. Юношеская воздержанность Александра в питье медленно слабела за годы непрекращающихся войн; вино, часто более безопасное для питья, чем вода, потреблялось в больших количествах.

Царя окружали друзья и придворные льстецы, и в качестве развлечения они с удовольствием слушали стихи, сочиненные одним из поэтов. Тема, однако, не всем пришлась по вкусу: автор высмеивал македонских полководцев, недавно потерпевших поражение от повстанцев. Ветераны сражений были удручены одобрительной реакцией царя[672]. В частности, обиделся на все это Клит Черный. Он был одним из людей Филиппа; его сестра Ланике нянчила маленького Александра, говорили, что он любил ее как вторую мать[673]. В царствование Александра Клит занимал престижные посты, командовал отрядом царской кавалерии, а затем возглавил кавалерию Спутников, однако возраст и здоровье уже давали о себе знать, и это повлияло на решение Александра назначить Клита сатрапом Бактрии и Согдианы. Такое назначение можно было рассматривать либо как большую честь, либо как понижение в должности, и вполне вероятно, что Клит придерживался второй точки зрения. В пылу пира некоторые из льстецов начали утверждать, что деяния Александра более великие, чем подвиги героев прошлого, в том числе Диоскуров (Кастора и Полидевка) и даже Геракла. Клит, полулежа на соседнем ложе, стал роптать на окружающих, говоря, что это македоняне одержали победы, а без них царь – ничто. Разговор продолжался, теперь достижения Филиппа были принижены в пользу достижений Александра. Римский историк Курций, чья «История Александра» является еще одним ключевым источником сведений о правлении царя, дает особенно мрачный и подробный отчет об этом хвастовстве. Александр, как он пишет, начал говорить, что знаменитая победа при Херонее была его заслугой и отец из ревности присвоил себе всю славу. Курций также упоминает эпизод, который невозможно прокомментировать, так как о нем нигде больше не говорится: якобы Александр спас жизнь отцу, когда между македонянами и некоторыми греческими наемниками в армии вспыхнула драка. Филипп упал с коня и, хотя и притворился погибшим, оказался в смертельной опасности, Александр защитил отца, прикрыв его своим щитом и убивая всех приближавшихся. Но, по его словам, Филипп никогда не признавал, что обязан жизнью своему сыну[674].

Выслушав все это, Клит повысил голос, отстаивая доблесть Филиппа и задев самолюбие Александра. Широко раскрытые глаза царя остановились на старом друге, он пытался разобрать каждое его слово сквозь шум пирушки, вино усиливало гнев, создавая ужасный и в конечном счете смертельный коктейль. Клит задел незажившую рану.

Ссора разгоралась, Клит выразил негодование по поводу своего нового назначения. В этот момент Александр, видимо, попросил его уйти, но тот оставался на своем ложе, пока друзья не потащили его к двери. И тогда Клит разыграл козырную карту. Он спас Александру жизнь во время первой битвы в Азии и решил, что настал момент напомнить ему. «Эта рука, Александр, спасла тебя тогда!» – воскликнул он в гневе[675]. Александр отреагировал – для него это был прямой вызов. Он вскочил и стал искать оружие. Вмешались другие гости, пытаясь удержать двух мужчин, сыпавших оскорблениями. Птолемей и Пердикка держали Александра за талию, в то время как остальные прятали оружие, которое он отчаянно искал. Он резко выкрикнул на македонском наречии, призывая охрану и давая команду трубить сигнал тревоги, словно готовился переворот. Трубач внезапно оказался в эпицентре безвыходной ситуации и, к его чести, ничего не предпринял, несмотря на то что Александр ударил его за непослушание. Друзья пытались успокоить царя. «Но его уши были закрыты, он был оглушен гневом»[676]. Некоторые источники утверждают, что Клита почти удалось увести из пиршественного зала, Александр выкрикивал вслед старому воину: «Клит!» Но, когда показалось, что катастрофа предотвращена, Клит вырвался из рук соратников и вернулся. Арриан утверждает, что он воскликнул: «Вот я, Клит, Александр!»[677] Плутарх уверяет, что Клит процитировал строку из «Андромахи» Еврипида: «Как ложен суд толпы!»[678] – упрек Пелея, обращенный к Менелаю и указывающий на дурной обычай полководцев приписывать все победы исключительно себе[679]. Какими бы ни были точные слова Клита, для него они стали последними. Александр выхватил сарису у одного из охранников и вонзил ее в старого воина[680].

Это событие, более чем какое-либо другое в жизни Александра, раскрывает сложность его характера: он был то блестящим, великодушным и харизматичным, то порывистым, ревнивым и склонным к насилию. Он так и не простил себе того, что потерял тогда самообладание. Поступок никак нельзя было назвать благородным: Александр убил гостя и друга за своим столом, что стало несмываемым пятном на репутации, которой он так дорожил. Часто утверждают, что он унаследовал темную сторону личности от Олимпиады, которую Плутарх называет ревнивой и мстительной женщиной. Но нет сомнений, что Филипп обладал теми же чертами[681]. Юстин говорит, что Александр превзошел отца как в хороших качествах, так и в дурных[682]. Ссора с Клитом имеет четкие параллели со свадебным пиром 337 года до н. э. Александр во многом сын своего отца, и, несмотря на масштабы собственных достижений, призрак Филиппа продолжал его преследовать.

ССЫЛКА

Царской свите потребовалось не меньше недели, чтобы пройти через Верхнюю Македонию и добраться до Эпира, причем маршрут зависел от пункта отправления, которым, предположительно, была одна из столиц – Эги или Пелла. Горный хребет Пинд образовывал естественную границу между странами, через него шли разные перевалы, но ни один путь не был легким. Выбор зависел от количества путников и времени года, но этих деталей мы, увы, не знаем[683]. Один из старейших и наиболее посещаемых маршрутов сегодня проходит через Мецовон, каменную валашскую деревню, известную копчеными сырами и резьбой по дереву, расположенную высоко между скал Пинда. Современная автомагистраль Эгнатиевой дороги уже не проходит через часто засыпанный снегом перевал Катара (или Проклятого) благодаря новому туннелю, пробитому сквозь толщу гор. Затем дорога спускается в Эпир.

Существует разновидность греческой народной песни, которая отражает самую суть этого региона. Она известна как скарос – пастушеская песня, изначально исполнявшаяся для стад, которые в самые жаркие летние месяцы выводили пастись по ночам[684]. Мелодия начинается с восходящих и нисходящих нот задумчивого кларнета; гипнотический звук пробуждает в сознании слушателя образы Эпира[685]. Пейзаж обретает форму, музыкант имитирует трель певчей птицы, журчание горного ручья, тихий шелест дождя. На заднем плане отзываются струны скрипки, словно передавая пульс жизни насекомых высоко в лугах; затем кларнет и скрипка обмениваются соло, разные ритмические слои создают новые чудесные пасторальные видения. Закройте глаза – и вы расслышите довольные голоса овец и коз, щиплющих напоенную росой траву, перезвон их колокольчиков, разносящийся на ветру. Сам Пан не смог бы сочинить более запоминающейся мелодии, настоящего гимна Природе. Музыка подходит к местному пейзажу так же уютно, как к ногам льнет пара тапочек из овечьей шерсти.

Это дом Олимпиады. В этих краях не было таких больших городов, как в Греции, молоссы жили в не окруженных стенами деревнях, раскинувшихся на крутых склонах и в узкой равнине. Семейные жилища концентрировались вокруг общего двора, родственные узы были прочны, а монументальные каменные постройки казались еще новинкой[686]. Культура, традиции и родословная царской линии Эакидов с юных лет производили на Александра сильное впечатление. Он был сыном и Молоссии, и Македонии, и именно к первой он обратился теперь, в момент, когда его будущее вдруг стало неопределенным.

Пассарон, столица Молоссии, вероятно, стал пунктом назначения добровольных изгнанников. Сейчас считается, что город находился там, где теперь стоит замок Янины, на берегу озера Памвотида (в наши дни обычно называемого Янина)[687]. Брат Олимпиады, Александр, был правящим царем молоссов. Появление на пороге сестры и племянника поставило его в неудобное положение. Они были членами его семьи, но своим статусом и расширением владений он был обязан Филиппу. Очевидно, он сопротивлялся уговорам Олимпиады начать войну с Македонией, но предоставил ей безопасное убежище. Неизвестно, что именно получил от него Александр.

Молодой царевич встал перед одним из важнейших решений в своей жизни и, вероятно, искал совета богов. Хотя нет ни одного упоминания о том, что Александр советовался с Додонским оракулом Зевса Найоса, это должно было произойти либо опосредованно, либо напрямую. Оракул считался старейшим в Греции и самым священным местом Эпира. Олимпиада, во время позднейшего похода Александра в Азию, участвовала в управлении делами святилища и однажды сделала выговор афинянам, без ее разрешения украсившим одну из статуй. Олимпиада была в особых отношениях с местными богами и могла побудить сына посетить их или помочь в этом[688].

Святилище и дуб Додоны. Wolfgang Kaehler / Alamy Stock Photo

Святилище находится в уединенной долине к югу от Янины, над которой возвышается гора Томар. Оно было обильно украшено в эллинистическую эпоху, а театр, вмещающий около 17 тысяч человек, остается одним из крупнейших в Греции. Считалось, что Зевс присутствовал в священном дубе, который делил с богиней по имени Диона. Оттуда они давали паломникам божественные советы через шелест листьев и воркование местных голубей. Первоначальный дуб был уничтожен в III веке до н. э., но затем посадили новый на руинах окружавшего его священного дома. Сегодня туристы оставляют монеты в углублении каменного блока по соседству в качестве подношений.

Вопросы записывались на свинцовых табличках и передавались местным жрицам; при раскопках было обнаружено более 4000 таких записей, некоторые из них в настоящее время выставлены в Археологическом музее Янины[689]. Паломники спрашивали, служить ли в армии на суше или на море, родит ли жена еще детей, не является ли суровая зима наказанием за нарушение обычаев. Жрицы интерпретировали волю Зевса, наблюдая за дубом, его движениями и звуками, давая простые ответы «да» или «нет», которые иногда записывались на обратной стороне свинцовой таблички. Паломники покидали святилище с уверенностью, которую может вселить только общение с богами.

Мы не знаем, воспользовался ли Александр божественным советом, но, так или иначе, он решил отправиться на север, в Иллирию. Тот период представляет собой белое пятно в исторических записях. Мотивы Александра, будь то поиски убежища или союзников, не упоминаются; не сказано и о том, как долго он отсутствовал. Вероятно, впоследствии сам царь не хотел вспоминать эти дни, что объясняет пропуски в оставшихся отчетах о его жизни.

Преодолеть разрыв между отцом и сыном в конце концов сумел старый друг царской семьи Демарат из Коринфа, который много лет назад заплатил за Буцефала, а теперь вернулся с Сицилии в Пеллу. Филипп спросил его, как греческие города-государства приспосабливаются к новым порядкам. «Очень хорошо, что ты так заботишься о делах Греции, Филипп, – ответил Демарат. – Но разве не исчезла гармония в твоем собственном доме?»[690] Его слова заставили Филиппа опомниться. Несмотря на болезненную гордость и уязвленное самолюбие, он понимал, что не было никакого смысла держать Александра в изгнании. Оставлять его в тылу было особенно опасно в преддверии персидской кампании. Демарату удалось примирить отца и сына, и Александр снова появился при дворе. Переговоры были непростыми, Юстин сообщает, что молодого человека с трудом убедили вернуться, исключительно благодаря мольбам родственников[691]. Восстановление статуса Олимпиады, вероятно, было частью соглашения, хотя неясно, вернулась она в Македонию или осталась в Эпире[692].

В рассказе о роковом пире и убийстве Клита Курций отмечает событие, которое могло относиться к тому времени. Он сообщает, что Александр, хвастаясь своими достижениями и высмеивая Филиппа, утверждал, «что после похода, который он сам совершил без Филиппа против иллирийцев и одержал победу, он написал своему отцу, что враг разбит и обращен в бегство, а Филиппа нигде не было»[693]. Филипп, по-видимому, в то время находился на Самофракии – возможно, на церемонии открытия Зала танцующих девушек. Этот отрывок в повествовании Курция вызывает много вопросов. Если ему можно доверять, значит, состоялась очередная иллирийская кампания – до или после изгнания Александра. С другой стороны, Александр мог намекать на то, что в Иллирии он продолжал борьбу за македонское превосходство, а не искал союза против отца[694]. Оба варианта звучат убедительно, но совершенно не поддаются обоснованию.

Едва Александра вернули в домой, как он совершил еще один серьезный промах. Согласно Плутарху, единственному античному писателю, засвидетельствовавшему этот инцидент, Александру сообщили о готовящейся свадьбе между его единокровным братом Арридеем и старшей дочерью Пиксодара, династа и сатрапа из Карии на побережье Малой Азии[695]. Предложение исходило от Пиксодара и было доставлено в Македонию актером Аристокритом. Редкая золотая монета карийского правителя найдена среди награбленного в одной из гробниц в Эгах, что дает некоторое археологическое доказательство возможности такого посольства[696]. Арридей был небольшой платой за то, что могло бы стать ценнейшим союзом накануне предстоящей кампании, но за кулисами Олимпиада и друзья Александра разожгли паранойю царевича предположениями, что Филипп стремится дать больше власти немощному сыну и его даже могут готовить в преемники царя. Арридей неспособен был исполнять какие-либо реальные обязанности правителя или его помощника, поэтому сам факт, что Александр поверил в такие странные слухи, дает представление о степени его неуверенности в своем положении. Он принял дерзкое решение тайно противостоять брачному проекту. Для этого он отправил в Карию своего друга-актера Феттала, предложив себя в качестве супруга вместо Арридея. Надо полагать, новость привела Пиксодара в восторг: Александр был гораздо лучшим уловом. Филипп вскоре узнал об этом и пришел в ярость, после чего все свадебные планы рухнули. Царь явился в покои Александра, взяв в качестве свидетеля Филоту, сына Пармениона, возможно друга царевича, ставшего доносчиком. Филипп упрекнул сына за вмешательство, сказав, что он недостоин своего статуса, если хочет стать зятем какого-то варварского царька. Феттала арестовали в Коринфе и заковали в цепи, а других друзей Александра – Птолемея, Гарпала, Неарха и братьев Эригия и Лаомедонта – выслали из Македонии. Положению Александра при дворе был нанесен новый серьезный удар, и он оказался в еще большей изоляции, чем прежде[697].

Брак с представительницей карийской династии, судя по всему, так и не состоялся, но ряд других свадеб примерно того же времени позволил Филиппу укрепить отношения внутри царской семьи. Его племянник Аминта женился на Киннане, воинственной дочери Филиппа от Аудаты-Эвридики[698]. Она уже проявила себя в битвах, приняв участие в предыдущей иллирийской кампании, где ей удалось убить одну из их цариц и обратить врагов в бегство[699]. Этот брак, несомненно, повысил статус Аминты как еще одного подходящего претендента на престол, который мог прийти к власти в случае смерти Филиппа. У них родилась дочь Адея, которую мать обучала военному делу. Она станет ключевой фигурой после смерти Александра. Чтобы укрепить связи с Эпиром, в жены молосскому царю Александру отдали единокровную и единоутробную сестру Александра Клеопатру: дядя вступил в брак с племянницей в октябре 336 года до н. э., свадьба совпала с праздником конца года в честь Зевса Олимпийского и началом персидской кампании. Филипп все еще экспериментировал с новыми формами царских церемоний, и список гостей был значительным: друзья и посланники приехали со всей Греции. Это был последний грандиозный пир перед тем, как снова начнутся военные действия. Торжества проходили в церемониальной столице Македонии, Эгах, в центре города недавно был возведен новый дворец. История его открытия и восстановления – одна из самых захватывающих в македонской археологии, и полученные сведения позволяют во всей красе представить те празднества. Изученный памятник помогает хотя бы смутно вообразить прошлое и события, которые ознаменовали как кульминацию, так и исход царствования Филиппа.

Часть вторая. Царь (336–323 годы до н. э.)

Глава 8. Последнее деяние

В середине XIX века в Грецию прибыл французский археолог Леон Эзе. В свои почти 25 он уже имел наметанный глаз на древности, точно подмечал выступы и неровности, указывающие на прикрытые землей руины, и без труда находил древние материалы, повторно использованные при строительстве современных зданий. Будучи членом Французской школы в Афинах, Леон Эзе заинтересовался территориями, лежавшими за северными границами вновь образованного Греческого королевства, которое в то время простиралось лишь до Фессалии. Эти земли все еще находились под контролем Османской империи и не были достаточно исследованы. Возможно, именно там ждали самые невероятные открытия.

Весной 1855 года во время одного из путешествий в Македонию Эзе встретил образованного священника, который рассказал о руинах Палатиции, небольшой деревни у подножия Пиерийских гор, неподалеку от места, где река Галиакмон (современный Альякмон) выходит на прибрежную равнину Эматия[700]. Ранее Эзе проезжал рядом с этой деревней, но никаких слухов о руинах не слышал. Однако название «Палатиция» – «маленький дворец» – заинтриговало его. Желая не упустить свой шанс и убедиться в правоте священника, Эзе оставил коллег и нанял проводника, который повел его в неизвестность[701]. Когда они приблизились к деревне, предгорье Пиерии расступилось, открыв красочный пейзаж: леса и горные заросли, густые, как кабанья шкура, спускались к берегам Галиакмона, в чьих водах с восторженным гоготом плескались стаи гусей, а посреди живописных рощ из вязов островками выделялись возделанные поля зерна и кунжута. Тут и там были разбросаны сельские дома с красными крышами, которые окружал лабиринт из заборов и потаенных троп, изрытых копытами быков и буйволов. Эзе знал этот район как Румлуки, «Земля ромеев»: словом «рум» или «ромеи» турки-османы называли православных христиан, живших под их властью, хотя в данном случае термин использовался в более узком смысле, чтобы обозначить носителей греческого языка, в отличие от так называемых «болгар» – говоривших на славянских языках жителей областей, расположенных севернее. Обитавшие здесь, в тени Пиерийских гор, люди считали себя прямыми потомками древних македонян, и Эзе писал, что под куртками из овчины и тугими тюрбанами все еще были вполне различимы признаки их прославленного наследия – удлиненные овальные лица, прямые носы, глубоко посаженные миндалевидные глаза, выразительные и умные черты лица. Местные женщины, по его наблюдениям, обладали гордой и утонченной красотой. Они выглядели величаво, разнося по домам глиняные кувшины, а в полях стояли прямо на шатких телегах, одной рукой срезая косой кукурузу, а в другой держа поводья лошадей, – их грация напоминала Эзе о Нике на победоносной колеснице. Он был мгновенно очарован сельской местностью, а позже написал: «Нигде больше природа не оживала более свободно и благородно благодаря сельскому хозяйству»[702].

Местные жители были в восторге от заинтересованности Эзе и охотно водили его по Палатиции, а также по близлежащим деревушкам Кутлес и Барбес (позже объединенных в одну и переименованных в Вергину). «Три деревни полны древних останков, – взволнованно писал Эзе в своем отчете, – церкви и большинство домов буквально построены из фрагментов древних памятников»[703]. Местные жители объяснили Эзе, что источником этих материалов служит небольшое плато, расположенное между Палатицией и Кутлесом. И он отправился его исследовать.

Для молодого француза подъем на холм стал невероятным моментом: когда он наконец выбрался из леса на поляну, она показалась ему похожей на деревенскую площадь. Все было покрыто древней каменной кладкой – ветхие стены, сломанные колонны, декоративные рельефные элементы и море терракотовых плиток, беспорядочно разбросанных по всему плато. На востоке стояла старинная монастырская церковь Святой Троицы, закладная надпись свидетельствовала о ремонте, проведенном в XV веке, но к XIX веку ее уже давно забросили. При ближайшем рассмотрении Эзе обнаружил, что церковь почти органично вырастает из расположенного под ней здания. Он предположил, что оказавшиеся в фундаменте руины принадлежали большому храму, построенному во времена диадохов – преемников Александра. Священник не солгал, когда рассказывал ему о Палатиции: «Я понял не без удивления, – писал Эзе, – что открытие, которое почти ускользнуло от меня, безусловно, должно быть самым интересным во всей моей поездке»[704]. Во Франции находку встретили с изумлением, и в 1861 году Эзе вернулся уже как руководитель специальной научной миссии, спонсируемой Наполеоном III. Его команда сосредоточилась на восточной стороне плато и сумела восстановить большую часть первоначального плана древнего здания. Однако через 40 дней противостоять местным комарам стало невозможно. Один участник за другим оказывался сражен малярией, и Эзе решил свернуть работы, экспедиция отступила к фрегату, стоявшему на якоре в Термейском заливе. Археологический сезон завершился преждевременно, но достичь удалось довольно много. Открытия опубликовали в 1876 году, а увесистый фолиант дополнили прекрасные рисунки, реконструкции и планы, которые любезно предоставил О. Доме, бесценный коллега Эзе. Раскопки изменили мнение о назначении здания. Эзе отверг свою первоначальную гипотезу о храме и предположил, что там находилась величественная царская резиденция, возможно, место отдыха царей и цариц эллинистической Македонии – первое великое открытие македонской археологии. В то время Эзе полагал, что городом была Валла, довольно незначительное поселение, редко упоминаемое в античных источниках[705]. Это звучало не слишком убедительно, оставалось немало оговорок, но все же мнение прижилось и сохранялось в научном обиходе вплоть до 1968 года, когда Николас Хаммонд предположил, что это была не Валла, а не что иное, как Эги, наследственная столица древней Македонии, – именно так принято считать сегодня[706]. Раскопки дворца продолжились лишь после Второй мировой войны, и к 1970-м годам он был полностью раскрыт. Но точная дата, этапы строительства и внешний облик пока оставались неизвестны. В 2007 году местный Эфорат (Комитет по делам античности) приступил к амбициозному проекту по реставрации, надеясь, что новое исследование даст некоторые ответы. Уже более 10 лет это место, скрытое листвой, претерпевает метаморфозы. Полы законсервированы и переложены, стены восстановлены, разрозненные части здания дополнены современными элементами из цемента, укреплены титановыми зажимами и новыми блоками из вулканической пористой породы. Раскопки подтвердили передатировку памятника с эпохи диадохов на время царствования Филиппа. Именно здесь в октябре 336 года до н. э. царь устроил грандиозные торжества в честь бракосочетания своей дочери Клеопатры с Александром Молосским, праздника Зевса Олимпийского и начала Персидского похода.

Сегодня дворец в городе Эги находится на завершающей стадии реконструкции и постепенно становится доступен для широкой публики. Это замечательное сооружение многое может рассказать о царе и о том, каким он хотел предстать перед окружающими[707].

Той осенью все дороги и пути, которые связывали Эги с остальной Македонией и с землями за ее пределами, были заполнены людьми: в город съезжались государственные деятели, музыканты, атлеты, воины, купцы и много кто еще. Филипп пригласил всех друзей из греческих городов и предложил своим сподвижникам сделать то же самое; он хотел, чтобы его считали любезным со всеми, достойным нового положения гегемона Коринфского союза. Некоторые знатные люди, а также представители различных городов-государств привезли в дар Филиппу золотые венки. Так поступили и посланники Афин – и неудивительно, что Демосфена среди них не было; торжественное объявление о каждом даре заканчивалось заявлением, что любой, кто замышляет против царя, не найдет защиты в городе-дарителе[708]. Кое-кто считал своим долгом заверить – и это было новым жестом вежливости и признания господства Македонии во всех греческих делах, – что они совершили это путешествие лишь для того, чтобы насладиться дружелюбной придворной атмосферой и получить максимальное удовольствие от легендарной щедрости царского двора. Впереди всех ждали обильные жертвоприношения, музыкальные состязания и, конечно же, пиршества и неистощимые запасы вина. Филипп давно осознал важность таких празднеств для поддержания морального духа и саморекламы. Это событие стало еще одним свидетельством роскоши и богатства, великим торжеством перед грядущей великой войной.

Эги был прежде всего городом традиций, в котором македонская история и родословная запечатлены в многочисленных памятниках. Сотни доисторических курганов встречали гостей праздника. Издревле почитаемая земля, насыщенная останками предков могучих героев, красноречиво говорила о долголетии македонян и правящего рода Аргеадов. Сразу за одними из главных ворот находилось несколько необычных женских захоронений, вероятно возведенных незадолго до торжества в честь грозной матери Филиппа, Эвридики, – полагают, она умерла около 340 года до н. э. Ее прах захоронили в драгоценной шкатулке и поместили на элегантный мраморный трон, на спинке которого была изображена сцена из подземного мира: Аид и Персефона мчатся на колеснице, чтобы забрать мертвецов[709]. Далее вверх по склону находились агора, святилище Евклеи и театр, недавно построенные и расположенные на той же линии, что и дворец, – все это было частью грандиозного замысла Филиппа: вступление старой столицы в новую эпоху, для чего требовалось место для собраний и осмотра окрестностей, для встреч со старыми друзьями или погружения в атмосферу праздника. В толпе собравшихся были македоняне, греки и представители других народов, многие надели соломенные шляпы, чтобы защититься от яркого октябрьского солнца, некоторые наверняка устраивали пикники в театре или рассматривали товары на выдвижных прилавках. Самые важные гости были приглашены на пир после свадьбы, но прежде им оставалось совершить последнее путешествие по городу.

Огромные размеры дворца и расположение над городом и окрестностями делали его очень заметным: он был в три раза больше Парфенона и покрыт толстым слоем ярко-белой штукатурки, которая, должно быть, блестела как стекло на полуденном солнце. Его массивное основание располагалось над театром, а балкон выходил на северную сторону, обеспечивая царским особам потрясающий вид на равнину Эматия, предгорья Пиерии, плавно изгибающиеся к востоку, и Термейский залив, мерцающий вдалеке. Гости входили с восточной стороны, которую спроектировали так, чтобы она производила сильное впечатление. Сейчас считается, что дворец был двухэтажным, с дорическими стоями по сторонам. Монументальный вход немного выступал из остального фасада и был обрамлен большими ионическими столбами-колоннами. Выше шел ряд полуколонн поменьше и чередующихся ложных окон, увенчанных треугольным фронтоном. Крыша здания была выложена терракотовой черепицей, края оканчивались антефиксами из пальметт, которые пронзали македонское небо; насыщенные красные и глубокие синие тона дополняли рельефные элементы фасада, оживляя белую лепную штукатурку. Архитектором мог быть Пифий, известный тем, что спроектировал великий мавзолей в Галикарнасе – одно из семи чудес Древнего мира[710].

Войдя во дворец, посетители следовали через вестибюли, напоминающие пещеры, и в последнем останавливались перед массивными македонскими дверями толщиной не менее фута. Открыв их, гости оказывались в квадрате света. Огромный перистиль – двор под открытым небом – был сердцем строения. В отличие от других перистилей, которые зачастую строили только для декора, этот использовали для больших собраний или размещения дополнительных гостей на царских пирах. Он был устроен аналогично дворам в аристократических домах, но здесь масштаб поистине поражал своей монументальностью. План базировался на строгих геометрических принципах – «очарование меры» чувствовалось в каждом уголке дворца.

Дворец в Эгах. Robertharding / Alamy Stock Photo

Одной из первых комнат, в которую попадали почетные гости, было круглое помещение – толос, – похожее на Филиппейон в Олимпии, расположенное между входом и внутренним двором. В надписях, найденных здесь, упоминается Геракл Патрос (Геракл, бог рода). Скорее всего, это было священное место с культовой статуей, посвященной знаменитому предку Аргеадов. Его расположение во дворце на важном перекрестке не было случайным; Филипп хотел, чтобы все вновь прибывшие помнили о происхождении царской семьи, о легендарных подвигах героя и сравнивали с ними деяния македонского царя, нового Геракла во плоти[711]. Эта комната, как и череда примыкающих к ней деловых помещений, была весьма нетипичной для античного дворца. Остальные, по-видимому, предполагались для одной-единственной цели: для развлечения.

Прогулявшись по внутреннему двору, посетители проходили один за другим несколько пиршественных залов. Лучшие из них были вымощены мозаикой из речной гальки и небольшими кусочками мрамора, а одной из самых ярких деталей стал цементный пол, окрашенный в красный и охристо-желтый. Стены комнат, судя по всему, также были ярких цветов. Жизнь во дворце представала не в черно-белых тонах, а в великолепных, иногда кричащих красках; вероятно, убранство дополняли картины, статуи, военные трофеи и шкуры убитых на охоте зверей. Те, кого приглашали на почетные ложа в пиршественных залах южного крыла, могли оценить простиравшиеся перед ними мозаики. На одной была изысканная цветочная композиция: центральная розетка окружена спиралевидными усиками, а по краям изображены четыре девушки с цветами. На другой мозаике было представлено, как Зевс в облике быка похищает деву Европу, в честь которой дали имя европейскому континенту. Эта сцена имела особое значение. Как известно, Феопомп заявил: «Европа никогда прежде не рождала такого мужа, как Филипп, сын Аминты»[712]. Накануне персидской кампании, когда Филиппа манили завоевания на новом континенте, он, возможно, стремился позиционировать себя как владыку Европы. Его дочь от Никесиполис назвали Фессалоникой в честь его победы в Фессалии, а дочь от юной жены Клеопатры-Эвридики – Европой[713]. Празднества были необыкновенными. Пиршественные залы наполнялись смехом, музыкой и танцами, запах жареного мяса витал в воздухе, слуги сновали туда-сюда из служебных помещений, примыкавших к главному зданию с западной стороны, опустошали горшки с мочой и следили, чтобы вино никогда не заканчивалось, в то время как царские пажи изо всех сил старались обслужить огромное количество гостей. Внутренний двор был заполнен множеством лож, ленты и свежесрезанные ветви зелени усиливали атмосферу праздника. Во дворце, в сердце нового мирового порядка, жители разных регионов, от Пелопоннеса до Балкан, рассуждали о политике, философии, искусстве и войне.

Филипп был в своей стихии. Царь устроился в комплексе из двух пиршественных залов и общего вестибюля, расположенного напротив главного входа, – в самых просторных помещениях дворца, свидетельствующих о масштабах царственного великолепия Аргеадов. Установлено, что потолки там были двойной высоты, около 11 метров. Вестибюль был декорирован пятью ионическими колоннами и, вероятно, дополнительно освещен сверху из проемов в восточной стене; он мог служить и тронным залом. В каждом примыкающем к нему пиршественном зале хватало места по крайней мере для 30 лож; если учесть, что на пиру обычно на ложе устраивались по двое, в таком зале могли находиться до 120 гостей, хотя при необходимости в вестибюле размещалось гораздо больше приглашенных. Возлежавший на роскошном ложе с пухлыми лиловыми подушками царь дегустировал свежее вино из погреба, поданное в изысканных чашах из драгоценного металла, рассказывал ближайшим сподвижникам занимательные истории и наслаждался принятыми в обществе развлечениями: волнующим словом поэта или лаской одаренной гетеры. Брак между Александром Молосским и дочерью Филиппа Клеопатрой был заключен без каких-либо происшествий или пьяных ссор. Еще один гениальный дипломатический ход царя, укрепивший связи между Эпиром и Македонией, явно удался. Царевич Александр был где-то в толпе благородных гостей, наверное, рядом с отцом, круг его личных друзей резко сократился после дела Пиксодара. Однако разрыв с Филиппом остался в прошлом, и царская семья демонстрировала всем единство, даже несмотря на то, что внутри нее сохранялось недовольство.

К счастью для Александра, Аттала на празднествах не было. Весной того же года они с Парменионом повели передовой отряд численностью около 10 тысяч солдат в Азию. Их задачей было обезопасить переправу через Геллеспонт, создать плацдарм для последующего вторжения и приступить к освобождению греческих городов, и таким образом они лишали персидский флот ключевых стратегических гаваней[714]. Желая вступить в войну с одобрением богов, Филипп спросил у Дельфийского оракула, удастся ли ему победить персидского царя. Он получил следующий ответ: «Бык увенчан. Все сделано. Есть и тот, кто поразит его»[715]. Это был двусмысленный ответ, какие часто дают оракулы, но Филипп предпочел истолковать пророчество в благоприятном для себя ключе. С его точки зрения, Великий Царь персов был быком для жертвоприношения, а сам он вот-вот низвергнет его.

Предполагаемой жертвой был уже не Артаксеркс IV (Арсес), а новый царь – Дарий III (Кодоман). Его предшественник погиб ранее, в 336 году до н. э.; насколько известно, убийцей был вероломный евнух по имени Багой, который также убил всех других царских детей мужского пола. В поисках правителя, которым можно легко манипулировать, на трон был возведен Арташаата – сатрап Армении и представитель дальней ветви царской семьи Ахеменидов (также известен под именем Кодоман). Прославился он храбростью: по рассказам античных историков, он в единоборстве убил чемпиона из иранского племени кадусиев. Вскоре после своего возвышения принял имя Дарий (III) и проявил достаточно мудрости, чтобы покончить с Багоем, но пока рано было говорить о том, каким царем он станет[716]. При македонском дворе судачили о перспективах грядущей войны, Филипп попросил друга-актера, Неоптолема из Скироса, прочесть стихи, относящиеся к персидской кампании. Тот встал с ложа и своим прекрасным поставленным голосом пропел следующие строки:

Ваши мысли взлетают выше воздуха;

Вы мечтаете о возделывании широких полей.

Дома, которые вы планируете, превосходят дома,

Которые когда-либо знали люди,

Но вы ошибаетесь, далеко заглядывая вперед.

Но есть здесь тот, кто поймает стрижа,

Кто идет путем, окутанным мраком,

И вдруг, невиданный, настигает

И лишает нас далеких надежд –

Смерть, источник многих бед для смертных[717].

Слова были выбраны так, чтобы принизить богатства Великого Царя Персии, предполагая, что однажды удача отвернется от него. Филипп был в восторге и, видимо из-за предсказания Дельфийского оракула и новостей о первых победах экспедиционного отряда, верил в успех. Однако он и не подозревал, что неверно истолковал слова пифии. Конец был близок. Где-то в его собственных рядах находился человек, припрятавший нож. Жертвенным быком должен был стать не персидский царь, а сам Филипп.

Павсаний из Орестиды питал к царю личную неприязнь. По слухам, он был придворным фаворитом Филиппа, но затем его сменил другой юноша, по случайному совпадению тоже Павсаний. Во время кампании в Иллирии отвергнутый фаворит сделал жизнь нового царского любимца невыносимой, среди прочих оскорблений назвав его гермафродитом[718]. Обстановка накалялась. Во время крупной битвы с иллирийцами, вероятно в 345 году до н. э., второй Павсаний сражался в рядах царского пешего отряда и решил героически погибнуть. В гуще боя он встал перед Филиппом и принял на себя удары, нацеленные на царя. Его доблестная смерть была последней попыткой очистить свое имя. История эта широко обсуждалась, и Аттал, с которым был дружен погибший Павсаний, решился на возмездие[719].

Предполагают, что вся эта история произошла уже после свадьбы Филиппа и Клеопатры-Эвридики, которая способствовала повышению статуса Аттала. Он пригласил выжившего первого Павсания выпить и угостил юношу чистым вином. Когда тот больше не мог контролировать себя, Аттал передал его погонщикам мулов, самым низшим из низших, и те изнасиловали его[720]. Выздоровев, Павсаний подал прошение Филиппу, требуя справедливости. Царь оказался в неловком положении и вполне ожидаемо встал на сторону нового тестя, однако попытался смягчить гнев Павсания подарками и повышением в должности – тот был включен в отряд царских телохранителей. Тем не менее его честь нельзя было купить. Теперь Павсаний был настроен действовать не против человека, который приказал его изнасиловать, а затем уехал в Азию, а против царя и бывшего покровителя, который отверг его мольбы о справедливости. Все, что ему было нужно, это подходящий момент для удара[721].

На следующий день перед рассветом театр начал заполняться людьми. На сцене предстояло увидеть сочинение Неоптолема, новую постановку, посвященную мифу о Кинире, мифическом царе Кипра[722]. Земляные ступени (койлон), где сидела основная часть зрителей, внизу переходили в деревянные скамьи с узкими проходами, мощенными камнем, которые разделяли отдельные секции; с западной стороны была деревянная надстройка, завершающая симметрию амфитеатра[723]. Только первый ряд сидений (видимо, для представителей македонской знати) был сделан из камня – там могли расположиться сто человек, вероятно ближний круг соратников царя[724]. Всего, по оценкам археологов, театр мог вместить около трех тысяч человек. Орхестра была намного больше, чем требовалось для скромного амфитеатра, – это была арена для политических, религиозных и театральных представлений, но за счет малого числа зрительских рядов она казалась камерной, как будто вы можете потянуться вперед и коснуться исполнителей. Публика ожидала начала празднества в темноте, плотно кутаясь в плащи и пытаясь защититься от осеннего холода. Постепенно звезды на небосклоне тускнели, утреннее небо постоянно менялось, переходя от серебристо-серого цвета к оранжевому, а с первыми отблесками зари окрашиваясь синевой. Подобно щепотке египетской лазури, добавленной кистью художника, день обретал естественное освещение, солнце согревало туманную равнину Эматии, которая послужила сценой для одного из наиболее драматических событий в древней истории.

Рассказы о том, что произошло дальше, предоставлены Диодором и Юстином и основаны на двух ранних историографических традициях, различающихся между собой[725]. Диодор приводит больше подробностей – его версия романтическая и вызывает немало сомнений, но она яркая и запоминающаяся. Он говорит, что войска выстроились для шествия на рассвете, надо полагать – за пределами дворца. Царская свита встряхнулась после излишеств предыдущей ночи и начала спускаться к театру; музыканты, жрецы и актеры шли впереди, по дороге устраивая роскошные представления. Охрана из числа молодых копейщиков замыкала процессию, защищая царя и его друзей, – их триумфальный выход должен был стать прелюдией к празднованиям очередного дня. Небольшой дворик на восточной стороне театра предоставил участникам время и место, чтобы тщательно скоординировать эффектное появление на публике. Затем с подобающей пышностью и торжественностью процессия вступила на орхестру, атмосфера накалялась, по мере того как солнце поднималось все выше, а основное действие приближалось. На орхестре стояли богато украшенные и выполненные с большим мастерством статуи богов: все 12 олимпийцев, но к ним добавилась 13-я статуя. Это был Филипп: он пожелал войти в круг бессмертных. Зрителей взволновали экстравагантные сцены. Филипп приказал своим друзьям идти вперед, пока охранники держались на расстоянии. Царь хотел войти в театр, защищенный одной лишь доброй волей. Он был одет подобающе: белый гиматий, или плащ, золотой венок на голове – «бык увенчан»; чернобородый, возможно уже начавший седеть, слепой на один глаз и прихрамывающий, он с гордостью носил видимые всем шрамы, он был наглядным воплощением тех черт, которые отличали его как исключительного правителя: бесстрашный в бою, красноречивый и искусный в дипломатии, защитник богов и своего народа, ему было чуть больше 45, и он находился на пике своего могущества. Когда царь триумфально появился перед публикой, со всех сторон на него посыпались хвала и поздравления.

Под пристальным взглядом богов и людей Филипп поприветствовал толпу, купаясь в лучах славы. Именно тогда внезапно случилась беда. Павсаний, находившийся среди царских телохранителей, выхватил свой кельтский кинжал, бросился на царя и глубоко вонзил лезвие ему под ребра[726]. Филипп рухнул, как заколотая жертва, его белая одежда окрасилась ужасным багрянцем. Ранение оказалось роковым, царь был мертв. Актера Неоптолема позже спросили, что его больше всего поражает в великих трагедиях Эсхила, Софокла и Еврипида. Он ответил: «Ничто не может сравниться со сценой убийства Филиппа»[727].

Театр в Эгах. Sean Burke / Alamy Stock Photo

Театр погрузился в хаос. Ликование, возгласы и оглушительные аплодисменты, сопровождавшие появление Филиппа, быстро сменились криками ужаса и застывшими в шоке лицами. Царская гвардия молодых копейщиков действовала стремительно: одна группа преследовала убийцу, другая мчалась к павшему царю[728]. Орхестра заполнилась толкающимися людьми, греческие посланники, приглашенные на торжества, спешили покинуть место трагедии. Македонские традиции престолонаследия всегда были делом запутанным и часто кровавым, разумному человеку лучше не задерживаться при дворе, погруженном в смятение. Юстин сообщает, что царевичу Александру и его дяде Александру Молосскому во время торжественного шествия была оказана честь идти рядом с Филиппом. Диодор в своем рассказе их не упоминает вовсе, но они неизбежно стали очевидцами трагедии, хотя, согласно другой версии, Филиппа ударили в коридоре, ведущем на орхестру, прежде чем тот успел появиться на публике. Невозможно узнать, что творилось в голове молодого Александра. Он видел, как отца хладнокровно убили в нескольких метрах от него, и был бессилен помочь. Арриан, который дает дополнительные сведения о последствиях убийства, говорит, что сторонники Александра быстро сплотились вокруг него, вероятно опасаясь за его безопасность, ведь никто не знал, каковы масштабы заговора. Александр из Линкестиды, опытный полководец с гор и зять Антипатра, первым заявил о преданности новому царю. Он надел доспехи и вместе с царской охраной сопроводил своего тезку во дворец, возможно по приказу Антипатра. Поскольку Аттал и Парменион находились в Азии, верный управляющий Филиппа стал теперь самым влиятельным человеком при дворе[729].

РАДУЙСЯ, АЛЕКСАНДР!

Для Александра минуты и часы после убийства имели первостепенное значение, если он хотел воплотить свои надежды получить престол[730]. Его недавний разрыв с Филиппом был широко известен, но они публично примирились, и, если можно доверять рассказу Юстина, Александру была оказана честь идти рядом с отцом по дороге к театру. Филипп определенно назвал его своим избранным преемником и долгое время подчеркивал приближенность сына к царской власти – и при назначении его своим наместником, и во время военной кампании. Это соответствовало македонскому обычаю, но политическая действительность часто не совпадала с желаниями бывшего царя[731]. По словам Плутарха, Филипп, услышав об опасениях Александра, что у отца есть дети от других женщин, помимо Олимпиады, отвел сына в сторону и сказал: «Ну что же, если у тебя много соперников в борьбе за царство, докажи, что ты достаточно достоин и хорош, чтобы получить царство не благодаря мне, а благодаря себе»[732]. Александр никогда не страдал отсутствием уверенности, но он был слишком молод, а значит, еще не пользовался всеобщим уважением. Ему требовалось заручиться поддержкой среди наиболее влиятельных македонян, чтобы убрать со своего пути всех соперников и получить трон. Именно таким важным, ключевым человеком для него был Антипатр. Он наблюдал за Александром с детства, знал о его способностях, а потому тоже надел доспехи и объявил себя соратником нового царя. Он сделал свой выбор[733].

Македонское собрание, готовое совершить традиционный обряд провозглашения нового царя, состоялось в театре[734]. Прошли десятилетия с момента последней такой церемонии, и со смертью Филиппа все победы, союзы, дружеские связи и договоры перестали действовать, несмотря на клятвенные заверения, которые формально распространялись и на его преемников. Для недовольных новым устройством это был шанс взбунтоваться, и последующие недели были полны тревог и испытаний. Спутники царя отчетливо понимали, что нужен способный наследник. Македония сильна, если силен ее царь.

Антипатр сопровождал Александра в театр. Он произнес длинную речь, внушив македонянам благосклонность к юноше. После того как он закончил, настала очередь Александра сказать свое слово. Судя по всему, он хорошо оценил ситуацию и покорил скептиков тактичной речью, заверив, что изменилось лишь имя царя, а государство будет управляться по принципам не менее эффективным, чем те, что существовали при его отце. Кроме того, он освободил македонян от всех государственных повинностей, в первую очередь от налогов, оставив только обязанность военной службы, и это публичное заявление покорило многие сердца и умы. Долгие часы уроков риторики наконец принесли свои плоды[735].

Тело Филиппа еще не вынесли из театра, и не исключено, что именно в этот момент кольцо повелителя было снято с его мертвого пальца и передано Александру. Копья ударялись о щиты, воины хором выкрикивали его имя, приветствуя своего нового царя: «Радуйся, Александр!»[736] Затем они дали священную клятву, что отныне у них будут общие друзья и враги[737]. Жертвоприношение скрепляло клятвы верности. Это был момент, к которому Александр готовился всю жизнь. Обучение, воспитание, исполнение царских поручений и опыт военной кампании – все пройдено во имя этой конечной цели. Его время пришло слишком рано, обстановка была тревожной, но он добился положения, о котором давно мечтал, несмотря на то что ему было всего 20 лет. Царство принадлежало ему.

После церемонии участникам собрания позволили покинуть театр. Тело Филиппа передали тем, кто совершал традиционные обряды перед погребением[738]. Затем Александр пригласил к себе греческих посланников, которые все еще находились в Эгах, и обратился к ним с просьбой сохранить верность, обещанную его отцу. Одновременно он приказал немедленно собрать войско. Вероятно, произносилось немало речей, все хотели очистить себя от подозрений в соучастии в кровавом преступлении. Александру важно было сохранить дисциплину в рядах воинов, в том числе с помощью постоянных тренировок и тактических упражнений, как это делал Филипп, придя к власти много лет назад. Молодому царю в ближайшие недели войско будет крайне необходимо[739].

Воцарение нового монарха связывали с другими ритуалами, которые обеспечивали переход власти, в том числе с царскими похоронами и преследованием виновных в смерти прежнего царя. Это были священные обязанности, и все ожидали, что Александр выполнит их надлежащим образом[740]. Тело Филиппа полагалось выставить во дворце для символического акта протесис – прощания друзей и родственников, которые воздают последние почести умершему. С безжизненного тела смыли кровь, натерли его ароматными маслами, а затем облачили мертвого царя в прекрасные одежды. Женщины царского дома пели заупокойные гимны по умершему, а пока шли скорбящие, его тело охраняли ближайшие друзья[741]. В греческом мире было принято, чтобы погребение совершалось на третий день после смерти, но, учитывая статус Филиппа и дорогостоящие приготовления, необходимые для похорон, от этого срока отклонились, как случалось с гомеровскими героями. Тем временем под городом, там, где склон переходил в равнину, начали складывать огромный костер из елей, а также взялись за строительство гробницы. Похороны должны были стать самыми пышными из когда-либо виданных Македонией – дань уважения Филиппу и его грандиозным достижениям[742].

Павсания схватили вскоре после убийства. По словам Диодора, он бежал к лошадям, ожидавшим его у городских ворот, но зацепился ногой за стелющуюся по земле виноградную лозу. Царские копейщики, в том числе друзья Александра – Пердикка и Леоннат, набросились на Павсания, когда тот вскочил на ноги, и пронзили как пойманного вепря[743]. Другая версия, сохранившаяся на обрывках папируса (фрагменты утраченного сочинения об Александре), включает предположение, что Павсания могли взять живым, однако его немедленно казнили, тело прибили к деревянному кресту и выставили на всеобщее обозрение[744]. Цареубийство не было уникальным событием в истории Македонии. По словам античных авторов, от рук своих людей погибло больше царей, чем от рук врага. В мире, где честь, уважение и репутация были основными ценностями общества, даже Филипп не мог избежать самого сильного из человеческих чувств – потребности отомстить за поруганную честь[745]. Весьма красноречив сам момент, выбранный для убийства: одно публичное унижение стало расплатой за другое. Аристотель, который мог быть свидетелем события, писал, что единственным мотивом убийства стала личная обида Павсания, но другие древние авторы свидетельствуют, что ходили слухи и об участии других лиц. В древности теорий заговора было так же много, как и сегодня[746].

Довольно быстро в соучастии в заговоре были обвинены сыновья дворянина Аэропа из Линкестиды, возможно того самого Аэропа, который был сослан Филиппом перед битвой при Херонее[747]. Аррабей и Геромен были арестованы и приговорены к казни у могилы Филиппа[748]. В то время их вина казалась вполне очевидной, но отсутствие ясности в исторических источниках лишает нас возможности уверенно оценить степень их вовлеченности, ведь не исключена и клевета с целью устранить конкурентов. Они могли претендовать на трон, поскольку принадлежали к дальней ветви царской семьи Аргеадов[749]. Одним из самых запутанных моментов стало то, что Александр из Линкестиды, еще один сын Аэропа, был среди обвиняемых, но его помиловали, потому что он первым публично заявил о поддержке нового царя. Многие ученые находили в этом эпизоде свидетельства некоторой напряженности в отношениях между Верхней и Нижней Македонией, недовольства горской знати тем, что приходится подчиняться царю Аргеаду, и, наконец, доказательство их действий через обиженного придворного. То, что Александр, став царем, пощадил своего тезку, можно было рассматривать как необходимую уступку во имя сохранения стабильности между различными группами македонян. Александр из Линкестиды был также зятем Антипатра, и влияние этого ключевого соратника Филиппа могло стать причиной спасения молодого человека[750]. В таких делах принято было убивать также сыновей осужденных на казнь. Один из сыновей Аррабея бежал в Азию и там присоединился к персидским войскам, а другой остался верен Александру, и его пощадили – одним из первых действий Александра в качестве царя стало нарушение установившейся традиции[751]. Это могло быть вызвано нестабильностью ситуации, в которой он оказался. По канату власти идти трудно, каждый шаг нужно делать с осторожностью и с учетом возможных последствий.

Позже говорили, что персидское золото помогло вонзить кинжал под ребра Филиппа, подразумевая, что Великий Царь Дарий III несет ответственность за организацию заговора[752]. Смерть Филиппа фактически свела на нет планы вторжения, и участие персов в убийстве македонского правителя кажется привлекательной, но далеко не бесспорной идеей. Ее мог позднее придумать Александр как повод для оправдания собственной кампании против персов. Вполне закономерно, что античные авторы подозревали также Александра и Олимпиаду. Оглядываясь в прошлое, легко увидеть, что именно они больше всего выиграли от смерти Филиппа.

Плутарх сообщает, что Павсаний обращался к Александру с жалобой на перенесенное унижение и указывал на Аттала, и царевич мог посочувствовать ему. Якобы он ответил строкой из «Медеи» Еврипида: «Жених, царевна и отец, ее вручивший», подразумевая, что не только Филипп, но и Аттал с Клеопатрой-Эвридикой будут убиты[753]. Темные стороны личности Александра – ревность, неуверенность в своей безопасности и безудержное честолюбие – проявились в раннем возрасте. Официальное объяснение убийства также вызывает подозрение, поскольку вина возлагалась, в частности, на Аттала, известного врага Александра. Недавний разрыв царевича с Филиппом и тайное вмешательство в дело Пиксодара тоже свидетельствуют, что Александр был недоволен своим положением. Убийство родственников не редкость в истории македонских династий, однако место убийства, последовавшая за этим неразбериха и тот факт, что Александр опасался за свою жизнь, позволяют предположить, что он, как и сам Филипп, не знал о заговоре. Ни один из его соперников не обвинял Александра в причастности к смерти отца, и их молчание позволяет очистить его.

Сложнее освободить от подозрений в сопричастности Олимпиаду. Плутарх рассказывает, что своими увещеваниями она усилила гнев Павсания и даже подстрекала его к действию. Нечто подобное говорит и Юстин, который считает, что Павсаний был подкуплен Олимпиадой и Александр также знал о заговоре[754]. Неизвестно, где находилась Олимпиада во время убийства Филиппа – в Эпире или в Эгах, но восхождение Александра на престол быстро сделало ее одной из влиятельных фигур при дворе. Версия Юстина полна скандальных подробностей. Он пишет, что Олимпиада увенчала распятое тело Павсания золотым венком, а позже позаботилась о его погребении, воздвигнув гробницу и обеспечив ежегодные приношения в память о нем, и заключает, что «все это было сделано так открыто, словно она боялась, что ее участие в преступлении может оказаться не выставленным на всеобщее обозрение»[755]. Такой рассказ похож на враждебную пропаганду, которая циркулировала после смерти Александра и последовавших за этим войн наследников-диадохов, в которых Олимпиада сыграла важную, но в итоге неудачную роль. Трудно поверить, что она совершала названные Юстином действия, ведь они подорвали бы положение Александра, которое сильно зависело от почитания Филиппа и настроения его друзей. Недостаточно доказательств, чтобы превратить слухи в реальные факты, хотя некоторые подозрения, вероятно, останутся навсегда.

Гораздо надежнее засвидетельствовано то, что предприняла Олимпиада в отношении Клеопатры-Эвридики. В следующем году, когда Александра не было при дворе, она воспользовалась возможностью, чтобы избавиться от своей соперницы. Юстин утверждает, что Олимпиада вынудила Клеопатру-Эвридику покончить жизнь самоубийством, перед этим убив младенца у нее на руках[756]. Другой автор сообщает, что она убила мать и ребенка, протащив их через бронзовую печь, наполненную огнем[757]. Скорее всего, это преувеличения, основанные на стереотипных преданиях о мстительных царицах, но Олимпиада, несомненно, была ответственна за смерть Клеопатры-Эвридики и ее дочери. Античные авторы говорят, что Александр, услышав эту новость, рассердился на мать. Как царская вдова, Клеопатра-Эвридика находилась под его защитой, и ее гибель не слишком хорошо могла сказаться на его новой роли – главы семьи Аргеадов.

Тем временем Аттал оставался в Азии, где под его командованием находилось около 10 тысяч воинов. Он приобрел большую популярность в армии, будучи прост в общении и милостив к своим людям. Там же был и Парменион, преданный Александру, но из-за того, что он находился вдали от царского двора и потому не принес клятву в верности, в его позиции можно было усомниться. Аттал, пока был жив, оставался естественным центром оппозиции, и Александр решил отправить одного из своих друзей, Гекатея, в Азию с отрядом воинов. Им было приказано либо убить Аттала, если представится такая возможность, либо вернуть его живым в Македонию[758]. Его удалось устранить к 334 году до н. э. Та же участь постигла и другого выдающегося и знатного македонянина – Еврилоха. Согласно Юстину, Александр также организовал убийство своего сводного брата Карана, существование которого не зафиксировано в других источниках. Некоторые считают, что он был новорожденным сыном Клеопатры-Эвридики, но ее супружеская жизнь была короткой, и вряд ли она успела родить еще одного младенца после дочери Европы. Если Каран не выдумка, он мог быть незаконнорожденным сыном одной из наложниц Филиппа[759]. Недееспособный сводный брат Александра Арридей не мог претендовать ни на какой властный пост, и его пощадили.

Аминта, племянник Филиппа и двоюродный брат Александра, представлял более реальную угрозу. Плутарх связывает его с братьями-предателями из Линкестиды, заявляя, что, когда Александр стал царем, «вся Македония таила в себе опасность, тяготея к Аминте и сыновьям Аэропа»[760]. Плутарх мог соединить события, разделенные во времени, но не исключено, что царевич Аминта каким-то образом был замешан в заговоре против Филиппа. Его обошли с правом на престол, когда он был еще совсем молод, и римский историк Курций упоминает более позднее покушение на жизнь Александра[761]. Передвижения Аминты трудно проследить. Фрагмент надписи, обнаруженной в беотийской Лебадее, называет «Аминту Пердикку, царя македонян» среди тех, кто посетил оракула Трофония, где паломники стремились пообщаться с умершими[762]. Датировка этого события неясна, но, если оно произошло после вступления Александра на трон и если известию можно доверять (надпись была утеряна, что затрудняет дальнейший анализ ее современными методами), это означает, что Аминта называл себя царем и пытался отстаивать свои права, возможно при поддержке озлобленных беотийцев. У него были связи в этом регионе, так как после битвы при Херонее Аминта стал проксеном или другом гостя недавно освобожденного Оропа[763]. Одним из его союзников мог быть сын Антиоха, тоже носивший имя Аминта и получивший тот же статус проксена, причем примерно в одно время, так что их имена появляются вместе в надписи из Амфиарейона в Оропосе. Этот второй Аминта в какой-то момент после воцарения Александра бежал в Азию, а позже действовал как агент Александра из Линкестиды, который в 334 году до н. э. стал изменником и искал покровительства Великого Царя, чтобы свергнуть с престола Александра Македонского. Однако обвинения против Александра из Линкестиды могли быть выдуманы, хотя нельзя исключить, что горский воин пожалел о своем решении поддержать царевича после смерти Филиппа. Такие разрозненные свидетельства говорят о том, что оппозиция Александру в первые годы его царствования, возможно, была представлена двумя Аминтами и братьями из Линкестиды, – еще одна теория заговора в дополнение ко многим прочим, но более поздние действия Александра демонстрируют некоторую правдоподобность таких версий, и в итоге противники македонского царя были устранены. Александра из Линкестилы, задержанного во время персидского похода, держали в цепях, а затем казнили, двоюродный брат царя Аминта, вероятно, умер к лету 335 года до н. э., когда его жена Киннана была обещана другому[764].

Источники обычно изображают начало правления Александра как царство террора, и подчеркивают, что молодой царь убивал всех, кто представлял угрозу, но такие кровавые чистки сопровождали многие восхождения на престол. Реальность, скорее всего, была сложнее[765]. Похоже, что Александр готов был заключить мир с соперниками, когда это позволяли обстоятельства и когда он чувствовал себя уверенно. Тем не менее комментарий Плутарха, что Александр получил трон, когда царству «со всех сторон угрожали великие опасности по причине жестокой ненависти и зависти соседей», едва ли является преувеличением[766]. Похороны Филиппа проходили в обстановке напряжения и неуверенности. Для Александра это был шанс не только почтить своего отца и предшественника, но и сплотить македонян вокруг себя. Античные источники обходят это событие безразличным молчанием, но археологам выпала возможность вновь привлечь внимание к этому ключевому моменту в жизни Александра.

Глава 9. Возвращение царя

Мегали Тумба, или Большой Курган, располагался на западной окраине кладбища в Эгах. Его внушительные размеры – около 12 метров в высоту и 110 метров в диаметре – резко превосходили курганы поблизости и небрежно построенные дома Вергины; Леон Эзе назвал это погребение самым великолепным курганом в Македонии[767]. С течением времени на плоской вершине образовалась впадина, и, как полагал французский исследователь, виной тому стало обрушение погребенной под курганом рукотворной постройки. Он не пытался раскопать ее, но пророчески заметил, что, «как и в подземных гробницах Египта и Этрурии, нам предстоит восстановить не только набор древних предметов; там лежат жизнь и история целого народа, ожидающего, когда мы их откроем»[768].

Исследование кургана тесно связано с работой одного из самых известных археологов Греции – Манолиса Андроникоса. Впервые он посетил Вергину в 1937 году в качестве ученика Константиноса Ромайоса (еще одной ключевой фигуры в изучении истории этого места), а затем стал управляющим раскопками в регионе Эматия. Почти все лето Андроникос проводил в Вергине. Обычно его можно было найти сидящим на краю траншеи, в фуражке и непременно с сигаретами, которые он курил не переставая. Угрюмые глаза, скрытые за большими очками, вглядывались в землю или рассматривали какую-нибудь только что обнаруженную находку, изредка он потирал седую бороду, что придавало ему сходство с задумчивым французским философом, – в нем легко сочетались профессионализм, знания и опыт с глубоким почтением к прошлому. Открытия, сделанные им в Вергине, мгновенно сделали Андроникоса известным в Греции. Впоследствии в его честь были названы улицы, его портрет появился на почтовых марках, а совсем недавно и на памятной монете в два евро. Когда он умер в марте 1992 года, флаги в Салониках были приспущены. На его похоронах присутствовали тысячи людей, в том числе премьер-министр Греции[769].

Андроникоса, как и Эзе, привлекал Мегали Тумба и те тайны, которые он в себе таил. Первые находки были сделаны во время Гражданской войны в Греции (1946–1949), когда отряд солдат использовал возвышенность как оборонительную позицию. Они изрыли курган траншеями и обнаружили фрагменты нескольких разбитых погребальных стел. Это был первый намек на то, что грядет, но Андроникосу пришлось ждать до 1952 года, прежде чем он смог начать собственное исследование. Сначала археолог предположил, что гробница должна находиться внутри кургана, и прорыл несколько пробных траншей в его центре и с юго-западной стороны[770]. Подтвердилось, что речь идет о рукотворном сооружении, однако нашлось лишь несколько черепков, которые подтвердили датировку эллинистической эпохой. Несмотря на разочарования первого археологического сезона, «тайна Мегали Тумба», как назвал ее Андроникос, захватила его воображение и занимала мысли в течение 25 лет[771]. Следующие десятилетия другие исследовательские проекты, связанные с Вергиной, отвлекали его от изучения кургана. Он вернулся к раскопкам в 1962 и 1963 годах, на этот раз прорыв большую траншею длиной 35 метров с восточной стороны к центру. Обнаружились еще фрагменты разбитых надгробных стел, хотя признаков гробницы пока не было. Андроникос предположил, что погребальная камера находится не внутри насыпи, а ниже первоначального уровня земли. Становилось ясно, что времени и сил потребуется гораздо больше, если вообще есть хоть какая-то надежда раскрыть секреты кургана.

В 1976 году Андроникос вернулся на то же место, но уже с экскаватором и водителем. Центральная «кратерная» траншея была расширена, чтобы археологи в следующем сезоне смогли проникнуть на первоначальный уровень земли. В ходе работ стало появляться все больше фрагментов разбитых надгробных стел. При повторной сборке их общее число составило 19, на многих сохранились имена умерших, детали рельефного декора и даже изображения[772]. Все датировались периодом 350–275 годов до н. э., и Андроникос полагал, что они попали сюда с окружающего курган кладбища. Кто бы ни построил курган, он, очевидно, нашел их уже разбитыми и использовал повторно, однако причина их целенаправленного разрушения оставалась загадкой. Размер памятника и значительные ресурсы, необходимые для его возведения, предполагали отношение к царской династии, но с доказательством этой идеи возникла проблема. В то время все еще считалось, что Эги, место захоронения царской семьи Аргеадов, находились дальше на севере, в районе Эдессы. Когда Николас Хаммонд выдвинул свою теорию Эг-Вергины на конференции в Салониках в 1968 году, Андроникос сказал: «Я был бы счастлив, если бы действительно занимался раскопками в Эгах, даже не подозревая об этом. Но я не могу в это поверить»[773].

После завершения раскопок Андроникос вернулся в Салоники, чтобы поразмыслить. Он вспомнил, что Длинные стены Афин также были построены из надгробий, разрушенных во время персидского вторжения в Грецию в 480 году до н. э., но не смог связать какое-либо историческое событие с разрушением кладбища в Вергине. Он достал первый том «Истории Македонии» Хаммонда, опубликованный в 1972 году. В нем британский ученый собрал воедино исторические источники, касающиеся различных археологических памятников региона. Его идея про Эги-Вергину теперь казалась Андроникосу очень важной. Это заставило его обратиться к «Жизнеописанию Пирра» Плутарха.

Пирр, молосский царь, участвовавший в войнах диадохов, пришел в Эги в 274 году до н. э. с отрядом кельтских наемников (которых называли галлами или галатами). Плутарх рассказывает, что Пирр «захватил Эги и жестоко обошелся с жителями, а затем оставил в городе в качестве гарнизона отряд галлов, которые вместе с ним вели кампанию». Дальнейшие действия варваров заинтересовали Андроникоса. Плутарх продолжает: «Как народ, галлы обладают ненасытной жаждой денег, и теперь они раскапывают гробницы погребенных там правителей Македонии, грабя сокровища и нагло разбрасывая кости»[774]. У Андроникоса появилось письменное свидетельство, объясняющее появление разбитых надгробных стел, о которых он размышлял последние 20 лет. Он считал, что осквернение не ограничивалось царскими гробницами и распространялось и на кладбище. «Свет, который проливал текст Плутарха, освободил мою мысль, – писал он позднее в своих мемуарах, – все осветилось, стало простым и само собой разумеющимся»[775]. Отсюда следовало, что он раскапывал не захоронение неведомого македонянина, а не что иное, как Эги – древнюю столицу македонского царства. Хаммонд был прав! Более того, размер и конструкция кургана, воздвигнутого уже после катастрофического разграбления кладбища, наводили на мысль, что в нем вполне может лежать один из царей. Когда Андроникос опубликовал эти идеи в своей регулярной газетной колонке и в научном журнале, ожидания от следующего археологического сезона взлетели до небес, породив новые надежды, но также усилив давление на исследователя[776].

Команда Андроникоса вновь приступила к работе в последние дни августа 1977 года, когда экскаватор разобрал большую часть земляного массива кургана. Сосны, посаженные в 1950-х годах, падали одна за другой, пыль и песок прилипали к телам археологов, наблюдающих за работой. Они неотрывно следили за отвалами земли, чтобы не пропустить артефакт или даже малейший намек на древнюю деятельность. Раскопки снова сосредоточились в центре кургана, где, по мнению Андроникоса, скрывалась гробница. Первой обнаружилась куча необработанных камней, уложенных горизонтально – так, чтобы образовался плоский уровень; некоторые свидетельства указывали, что у сооружения были стены около 20 метров в длину и три метра в высоту. Сначала решили, что это крыша, скрывающая гробницу, но находка оказалась обманкой: на самом деле археологи откопали простое каменное ядро, вокруг которого был построен эллинистический курган. После 35 дней работы и удаления 18 тысяч кубометров земли команде удалось вскрыть значительную часть древней поверхности, затем вглубь подвели пять пробных траншей, надеясь попасть в подземную камеру[777]. Однако они никуда не привели, вокруг была лишь почва. После 25 лет ожидания Андроникос обнаружил, что сидит на краю траншеи, глядя в безнадежную пустоту и обхватив голову руками. Уже стоял октябрь, и никаких признаков захоронения. Кое-кто из коллег Андроникоса по университету начал подшучивать над ним. «Манолис, когда найдешь гробницу, дай нам знать», – сказал один из них[778].

Однако даже такой результат принес не только разочарование, но и пользу. Андроникос внимательно присмотрелся к слоям мрамора и каменной крошки, которые обнаружились во второй траншее, шедшей с юга к центру. Такие материалы позволяли предположить, что где-то поблизости, ближе к периферии кургана, когда-то велась строительная деятельность. Слой утончался к востоку, но продолжался на юго-запад, так что археологи вырыли еще одну траншею дальше на запад, чтобы проследить направление и обеспечить доступ в следующем сезоне. И тут появилось нечто многообещающее. В насыпи обнаружили меньший, более древний курган, покрытый красной землей, что выделяло его под слоями песка, гравия и гальки более позднего эллинистического кургана. Это открытие сделали 11 октября, когда утро уступало место еще одному душному дню, а экскаватор прекратил работу. Он продвинулся примерно на 10–20 метров вглубь большого кургана, и рабочие с археологами собрались вокруг только что обнаженного участка – верный признак чего-то интересного. Они обнаружили верхнюю часть стены из сырцового кирпича, ее западная сторона была голой, но верхнюю поверхность и восточную сторону покрывала шероховатая штукатурка. Эта грубая конструкция вряд ли была гробницей, но ее нашли первой, и это вызвало всеобщее волнение.

Команда продолжала обследовать окрестности, и теперь все происходило быстро и интенсивно. В девяти метрах к северу археологи наткнулись на выжженное пятно с остатками костей, пепла и битой глиняной посуды, что, возможно, свидетельствовало о жертвоприношениях, которые возникли раньше эллинистического кургана – во второй половине IV века до н. э., около 340 года. Ниже обнаружилась еще одна стена из сырцового кирпича, которая оказалась продолжением стены, найденной ранее. Рядом нашлось второе место сожжения жертвенных даров, а затем, к юго-западу, – известняковые фундаменты другого здания. Оно было квадратной формы, почти 10 метров в поперечнике, и более поздние раскопки обнаружили в его фундаменте несколько мраморных архитектурных фрагментов, которые когда-то были частью надстройки. Сделали предположение, что это героон – святилище для поклонения мертвым; и оно находилось на краю более раннего кургана. Его разрушили еще в древности, но казалось очевидным, что похороненный здесь человек был важной персоной[779]. Почти рядом, но глубже (то есть его, скорее всего, построили первым) нашли следующее сооружение – прямоугольный каменный корпус, увенчанный несколькими крупными пористыми плитами. Это была усыпальница.

После нескольких дней тщетного всматривания в песок и гравий команда едва могла поверить своим глазам, но открытия на этом не закончились. Та странная стена из сырцового кирпича, с которой они столкнулись в начале, на самом деле была пристроена к другой гробнице, намного большей и грандиозней, чем первая. Эту примечательную стену, как оказалось, построили над фасадом гробницы в качестве парапета, удерживающего насыпанную сверху землю кургана. Последние дни раскопок, как это часто бывает при археологических исследованиях, оказались самыми захватывающими. В течение дня разочарование и уныние сменились оптимизмом и предвкушением новых находок.

Гробница меньшего размера (Гробница I) была первой, в которую они вошли. В древности ее разграбили; вандалы – скорее всего, галлы – сначала попытались прорубить путь через западную стену, прежде чем сдаться и обратить внимание на плоскую крышу, сломать одну из центральных каменных плит и проскользнуть внутрь. Через внешние отверстия засыпалось много земли, но перед возведением нового, большого кургана местные жители заложили их собранными в окрестностях камнями. Андроникос просто убрал их, чтобы получить доступ. Взгляд его сначала был устремлен в землю, где среди комков почвы валялись кости и разбитая керамика. Несколько мгновений спустя он поднял голову, чтобы осмотреть стены. Они были окрашены: насыщенный кроваво-красный для нижнего регистра, украшенная грифонами и цветами синяя полоса посередине, а на белых верхних частях вырисовывалось что-то необыкновенное – изящно нарисованные мифические фигуры. «Сразу было понятно, что расхитители гробниц тщательно выполнили свою работу, – писал Андроникос о своей находке, – но в то же время мы увидели, что они оставили нам самое ценное в гробнице – великолепное и завораживающее живописное убранство»[780]. Древнегреческие картины редко доживают до наших дней, а здесь сохранилась работа настоящего мастера. Схематические очертания будущей росписи вырезались по влажной свежей штукатурке, слои краски наносились уверенной рукой. Сцена была популярной и связана с мифами о подземном мире. Аид вырвался из своих подземных владений, его колесница запряжена упряжкой бессмертных белых лошадей, в объятиях он сжимает свою добычу – деву Персефону, которая всего несколько мгновений назад собирала цветы с подругами на блаженном лугу. Художник решил изобразить сам момент похищения: вот Персефона с развевающимися волосами протягивает закованные в браслеты руки в надежде на спасение, на ее лице застыло леденящее выражение, что-то среднее между шоком, ужасом и обреченностью – принятием своей неминуемой судьбы, ее тело застыло от страха. Одна из ее подруг на полу у колесницы, с обнаженной грудью, с рукой, поднятой перед лицом в жесте защиты и последнего прощания. Насыщенный пурпур плащей, одинаковые каштановые волосы Аида и Персефоны, а также красно-коричневый цвет колесницы кажутся яркими вспышками на призрачно-белом фоне. Взгляд Аида неумолим, с Персефоной в одной руке, скипетром и поводьями – в другой, он гонит коней вперед, и их путь направляется быстроногим Гермесом – проводником душ – к Дому Смерти, царству праха и тьмы, конечному пункту назначения. На восточной стене Деметра, мать Персефоны, изображена сидящей на камне, ее благоуханные одежды туго обтягивают тело, а янтарные волосы обрамляют искаженное горем лицо. На южной стене можно различить контуры других богинь, вероятно трех Мойр, напоминающих о том, что судьба предопределена с рождения, а подземный мир является местом последнего упокоения для всех. Росписи, обнаруженные в сезоне 1977 года, несомненно относятся к шедеврам античного искусства[781].

Похищение Персефоны. Роспись в Гробнице I, Вергина. Wikimedia Commons

Вскоре археологи вернулись к вопросу, кто же здесь похоронен. Богатый декор подсказывал, что это лица, связанные с царским домом. При раскопках внутри обнаружили несколько поврежденных погребальных принадлежностей, ускользнувших от внимания грабителей: гребешок из слоновой кости, разбитую мраморную раковину, возможно использовавшуюся для совершения возлияний богам, а также кусочки золота и бронзы. Отсутствие каких-либо сопутствующих мужских предметов, таких как оружие, позволяло предположить, что гробница принадлежала женщине. На основании керамики памятник датировали периодом сразу после 350 года до н. э., а значит, тут могла находиться одна из жен Филиппа: Фила из Элимеи или Никесиполис из Феры. Но скелетные фрагменты, извлеченные из гробницы, запутали дело. Сначала предполагали, что это останки трех людей: женщины, ребенка и мужчины[782]. Более позднее изучение и каталогизация костей позволили уточнить выводы: в гробнице найдены останки семерых людей (мужчина, женщина, четыре маленьких ребенка и один новорожденный), причем человеческие кости были смешаны с костями животных. После первоначального осквернения гробница явно использовалась как склеп, подобные случаи хорошо известны в Эгах и других поселениях древней Македонии. Такое загрязнение первичного захоронения, возможно полностью утраченного, означает, что на данный момент первоначальный владелец Гробницы I остается загадкой. При работе с любым захоронением, разграбленным в древности, есть определенный предел, ограничивающий наши выводы, о котором исследователи всегда должны помнить[783].

Раскопки второй, гораздо более крупной гробницы (Гробница II) проводились одновременно с исследованием первой. Там были другая конструкция и иной декор, своеобразный тип погребального памятника, известный как «македонская гробница»: подземное сооружение с цилиндрической сводчатой крышей и фасадом, напоминающим храм или дом мертвых, к которому вела утопленная в земле дорога, или дромос; считается, что общая архитектурная форма сложилась примерно в середине IV века до н. э. Команда приступила к раскрытию фасада гробницы и быстро обнаружила сложную цветовую и декоративную схему. Карниз с белыми пальметтами был расписан красной и синей красками. Археологи спускались дальше, и перед ними предстала самая ошеломляющая особенность гробницы – большой расписной фриз длиной 5,56 метра и высотой 1,16 метра[784]. Он был гораздо детальнее, чем росписи в Гробнице I, но время и почва нанесли живописи значительный ущерб. Когда реставраторы начали тщательно снимать грязь, изображение стало проявляться, словно фотография в темной комнате. Здесь оказалась сцена охоты: животные и люди в мягких тонах серого, белого, коричневого и зеленого цветов – композиция непревзойденного мастерства, самая великолепная картина, когда-либо найденная в Македонии или даже где-либо в Греции. Справедливая награда для команды за ее тяжелую работу. Но великолепие росписи еще больше подчеркивало важность того, кто был похоронен в гробнице. Финансирование быстро заканчивалось, и на дальнейшие раскопки оставалось всего несколько дней. Разграбление Гробницы I подготовило археологов к тому, что с другим захоронением могло произойти то же самое. Это считалось нормой для македонских гробниц: на тот момент была обнаружена 51, и все, кроме одной, чье содержимое оказалось скудным и ничтожным, подверглись осквернению[785]. Обычно расхитители гробниц пробирались внутрь через крышу, затем проламывали брешь в главных дверях и выходили через них наружу, нагруженные сокровищами. Андроникос надеялся найти вход в гробницу. Предполагалось, что она разграблена, поэтому двери, скорее всего, находились бы не на своем месте, но зато можно было бы оценить состояние интерьера, прежде чем закончить раскопки этого сезона.

Команда продолжила работу, открыв остальную часть антаблемента, который также был богато украшен еще одним расписным карнизом под фризом, а еще ниже – чередующимися синими триглифами и белыми метопами на красных полосах. Приближались выходные, и Андроникос должен был присутствовать на встрече в Салониках, поэтому вместо него руководить раскопками остались его помощницы – Стелла Другу и Хрисула Саатсоглу-Палиадели. Неожиданно Андроникосу позвонили из Вергины, с единственного телефона на весь поселок – сразу очевидно, что дело срочное. «Кто звонит?» – спросил он. «Это Стелла, – последовал ответ. – Профессор, мы нашли дверь».

В этом не было ничего необычного – они ожидали найти дверь, скорее всего выбитую и лежащую на земле. Он не мог понять, почему Стелла позвонила ему с такой новостью. «Послушайте, – продолжала она, – дверь цела»[786].

Серьезность открытия ошеломила Андроникоса. Теперь у них появился отличный шанс, что гробница не попалась древним грабителям. Он поспешил обратно на раскопки, чтобы посмотреть самому. Перед дверями была сооружена грубая известняковая стена – мера, предпринятая древними строителями, чтобы не допустить давления кургана на вход. Под притолокой оставался небольшой зазор, через который виднелись двери. Андроникос писал о волнении в своей публикации 1984 года о раскопках: «Это было почти невероятно: дверь гробницы – две целые широкие мраморные створки – стояла на месте. Их никогда не взламывали? Неужели расхитители гробниц оставили именно ее не разграбленной? Несмотря на то что такое казалось сном, это была реальность. Теперь, вспоминая, я думаю, что это по-прежнему самый волнующий момент раскопок»[787].

Любопытство Андроникоса, наряду с беспокойством о сохранности гробницы, требовало продолжить исследования, и ему удалось получить дополнительные средства. Конечно, еще не было уверенности в том, что гробнице удалось избежать разграбления, расхитители могли войти и выйти другим путем. Чтобы выяснить это, команда приступила к дальнейшему раскрытию свода гробницы. Они быстро добрались до слоя сырцового кирпича, пепла и обгоревших останков. Андроникос подумал, что он мог принадлежать погребальному алтарю, но позже, когда обнаружились два расплавленных меча, наконечник сарисы и фрагменты конской упряжи, изменил мнение. Он понял, что это были остатки погребального костра, собранные вместе и разложенные поверх свода гробницы до того, как его накрыло курганом. Участок передней части свода уже раскопали, на его фасаде, оштукатуренном толстым слоем, никаких следов нарушения пока не нашлось. Ожидания возросли, так как задняя часть свода тоже оказалась нетронутой. Грабители так и не обнаружили могилу.

Новость об открытиях уже давно вышла за пределы раскопок, привлекая местную прессу. Все взоры теперь были прикованы к Андроникосу, который готовился войти в гробницу и встретиться лицом к лицу с прошлым[788].

Открытие Гробницы II состоялось 8 ноября 1977 года. Чтобы получить доступ к погребальной камере, команда удалила замковый камень сводчатой крыши – эту уловку они переняли у древних расхитителей гробниц. Железный зажим, прикрепленный к шкиву, был приспособлен для свободного подъема блока. Понадобилось две попытки, Андроникос терпеливо ждал возможности впервые взглянуть на то, что находилось внутри. События, рассказанные в прологе к этой книге, передают те невероятные мгновения. Неповрежденная главная погребальная камера – настоящая капсула времени, и сделанные в ней находки подтвердили предчувствие Эзе о том, что изучение кургана поможет восстановить историю македонян. Тот факт, что одно из богатейших захоронений, когда-либо преданных земле, столько веков ускользало от обнаружения, был истинным чудом и, возможно, признаком того, что местное население издавна почитало и защищало его.

После того как коллеги Андроникоса тоже заглянули внутрь – все они терпеливо ожидали своей очереди, – в темное помещение спустили лестницу. Андроникос пошел первым, отверстие было настолько узким, что ему пришлось прижать руки к бокам. Он ощущал восторг ученого и вину осквернителя могилы, хотя «конечно, первое аннулировало другое» – вспоминал он позже[789]. Многие предметы погребального инвентаря уже не лежали на своих первоначальных местах из-за землетрясений и гниения органических материалов, из которых они были сделаны. У дальней стены находился мраморный саркофаг с прахом умершего. По форме он напоминал ящик и явно был главным элементом в камере, вокруг которого строились все пропорции и организация остальных вещей. Позднее Андроникос предположил, что перед саркофагом стояло деревянное ложе. Найденные фрагменты слоновой кости, стекла и позолоты, которые раньше его украшали, давно осыпались, когда распалась деревянная рама, а среди обломков археологи нашли крошечные портреты, которые, как полагал Андроникос, изображали Филиппа и Александра. Часть оружия, найденного в непосредственной близости от саркофага, в том числе два железных меча, нагрудные доспехи и шлем, возможно, также когда-то лежала на ложе или на отдельных деревянных стойках. Стол, заставленный сосудами для симпосия (пира) – 11 серебряными, двумя бронзовыми и шестью глиняными, – находился рядом с ложем и превратился в темное веерообразное пятно на земле; две ножки с северной стороны подломились первыми, так что все предметы упали к северной стене, где и остались. В юго-западном углу был бронзовый купальный набор, а также уникальная позолоченная диадема из серебра и остатки того, что позже оказалось богато украшенным щитом. После того как все сфотографировали, а внутреннюю дверь закрепили на деревянных строительных лесах, команда начала упаковывать предметы, чтобы безопасно их вывезти: огромное количество артефактов складывали в коробки из-под молока и моющих средств, но контейнеров не хватало. Когда археологи выносили их наружу, шествуя, словно в торжественной процессии, перед их глазами все еще стояла картина древних и вновь обретенных чудес.

В первые дни работы саркофаг оставался нетронутым, по-прежнему плотно закрытым, и Андроникос подозревал, что в нем находится самое ценное сокровище погребальной камеры. Когда он почувствовал, что время пришло, археолог с несколькими избранными коллегами спустился в гробницу. Они собрались вокруг саркофага и начали поднимать крышку. Интуиция не подвела Андроникоса: внутри мраморного футляра оказался потрясающий золотой ларнакс[790] из золота в 24 карата, весивший почти 8 килограммов. Это было удивительное произведение древнего мастера – с тисненым цветочным орнаментом по бокам, прикрепленными цветочками из стеклянной пасты и ножками в виде львиных лап. Наверху – символ сияющей звезды или солнца. Этот мотив часто встречается на македонских монетах и щитах, его позже стали называть Звездой Вергины или Солнцем Вергины.

Ларнакс осторожно поставили на пол, а затем открыли. «Глаза наши чуть не вылезли из орбит, а дыхание перехватило, – пишет Андроникос, – ошибки быть не могло: внутри оказались аккуратно сложенные обугленные кости, еще сохраняющие цвет пурпурной ткани, в которую их когда-то завернули. В одном углу лежал очень тяжелый золотой венок, теперь смятый, но некогда он находился поверх останков. Мы закрыли ценный ларец, накрыли его и поставили во внутренний угол погребальной камеры»[791].

Команда вернулась на поверхность, чтобы оправиться от потрясения, вызванного открытием, и успокоиться. Андроникос вскоре отошел от остальных. Он обдумывал все увиденное, по очереди перебирая каждую улику, и постепенно формировал рабочую гипотезу о том, кем являлся человек, похороненный в этой гробнице. Погребальный инвентарь соответствовал царскому статусу и датировался примерно третьей четвертью IV века до н. э. «Все указывало на то, что мы нашли царскую гробницу, – с волнением писал позже Андроникос, – и если наша датировка предметов была правильной, то… Я не смел даже думать дальше. Впервые по моей спине пробежала дрожь, словно ударило током. Если датировка… и если это царские останки… тогда… держал ли я в руках кости Филиппа? Мысль была настолько пугающая, чтобы мой мозг отказывался ее принять»[792].

И все же в гробнице его ждало еще одно откровение, ведь до сих пор они не исследовали вестибюль. Команда не слишком надеялась на то, что там есть что-то интересное, такие места обычно остаются пустыми. Не желая открывать смежные мраморные двери, которые соединяли вестибюль с главной погребальной камерой, Андроникос попытался убрать один из камней перегородки. Двадцать первого ноября он просунул голову в отверстие, и ему предстало неожиданное зрелище: прямо перед ним оказался еще один саркофаг, вторичное захоронение. Разглядывая свод в свете фонаря, он увидел, что отделка помещения роскошнее, чем первого. Качественно сделанная штукатурка была окрашена белым цветом в нижних частях и красным в верхних. Там, где сводчатый потолок переходил в стену, шла декоративная лепнина, а под ней по всему периметру камеры – декоративная полоса розеток; по ее длине были набиты гвозди – свидетельство того, что когда-то со стен свисали ткани и, возможно, некие предметы. Среди кусков обвалившейся штукатурки можно было увидеть россыпь маленьких золотых дисков с тем же символом сияющей Звезды / Солнца – вероятно, они были нашиты на утраченный тканевый балдахин или тент над саркофагом, и по мере истлевания ткани блестящие капли золота падали на землю[793]. Андроникосу удалось пролезть в дыру и на цыпочках пробраться в центр новой камеры. Сначала он осмотрел наружную дверь, которая слегка наклонилась внутрь, но казалась устойчивой. Затем он обратил внимание на внутреннюю дверь позади себя, которая вела в главную погребальную камеру. «Порог, – писал археолог, – был заставлен предметами. Копье, сосуды из алебастра, кипрская амфора, а в левом углу, между косяком и дверью, я заметил примечательный золотой объект с изящным орнаментом и рельефными сценами»[794]. Андроникос опознал его – это был горит, изысканный золотой колчан для лука и стрел, престижное оружие скифских конных лучников. Среди сгнивших остатков деревянных сундуков и ящиков нашлось и другое вооружение: позолоченные поножи (причем для левой ноги выше и шире, чем для правой), нагрудник в форме полумесяца, несколько железных наконечников копий и золотые крепления для кожаного нагрудного доспеха. Перед саркофагом лежало множество элементов из слоновой кости и позолоты, и Андроникос предположил, что они принадлежали еще одному пиршественному ложу.

На следующий день команда вскрыла саркофаг. Он был покрыт остатками от цветов и злаков, а рядом на полу валялся смятый венок из золотых веток мирта[795]. Примечательно, что в каменном саркофаге тоже находился золотой ларнакс, поменьше и проще, чем первый, но с тем же символом Звезды / Солнца на крышке. Однако самое удивительное ждало внутри. В отличие от первого ларнакса, здесь сохранилась золотая и пурпурная ткань, которой были обернуты кости; после разворачивания и консервации на ней обнаружили цветочный мотив из листьев аканта, вышитый золотом, – еще одна уникальная находка. Рядом с кремированными костями лежала золотая диадема – сплетение тонких ветвей и усиков, с цветами и пальметтами, вырастающими из густых зарослей на сверкающих золотых стеблях, миниатюрная пчела и птичье гнездо, изображенные среди сверкающих трав и листьев. Качество было потрясающим, это, несомненно, самое изысканное украшение, когда-либо обнаруженное в Македонии. Находки позволили получить больше информации о гробнице в целом, но также создали новые проблемы для ее интерпретации. Погребальный инвентарь в вестибюле представлял собой причудливую смесь элементов, типичных как для женских, так и для мужских погребений. Предварительное исследование останков в этом, более позднем погребении показало, что они принадлежали молодой женщине, которой на момент смерти было около 20 лет[796]. Андроникос решил, что это могла быть одна из жен Филиппа. Он полагал, что оружие могло принадлежать ей, но все же считал более вероятным, что оно принадлежало царю и находилось в вестибюле как некий избыточный инвентарь[797]. Находка дополнительного захоронения стала достойным завершением археологического сезона, уже и так необычайного.

После краткого релиза о находках 24 ноября в Салониках организовали пресс-конференцию. В преддверии этого события Андроникос провел много бессонных ночей, изучая данные и подбирая аргументы, которые дали бы достаточно оснований, чтобы опознать умершего в главной погребальной камере как Филиппа. Интуиция должна быть под строгим контролем научного анализа. Утром перед конференцией Андроникос все еще колебался, стоит ли публично высказывать свои мысли, поскольку некоторые из его коллег сомневались в правильности идентификации. Он сообщил об этом президенту Греции и премьер-министру, и они убедили его выступить перед общественностью со своими доводами[798]. Андроникос последовал их совету. Он предстал перед переполненным залом и рассказал об открытии, сделав акцент на находках и их чудесной сохранности. Вопрос о личности похороненного в гробнице был неизбежен, и Андроникос не стал уклоняться от этой темы. «Основываясь на надежных археологических доказательствах, – резюмировал он, – я считаю, что имею право определить эту гробницу как могилу Филиппа II»[799].

ДВА ФИЛИППА

Теперь теория Андроникоса оказалась в центре внимания академического сообщества. Как и следовало ожидать – но это было действительно необходимо, – каждая гипотеза должна пройти экспертную оценку. То, что найдено именно царское захоронение, признали почти единодушно: на это указывали остатки необычайного костра, покрывающего свод, богатство погребального инвентаря, не говоря уже о размере кургана и его местонахождении там, где находилась, по новым сведениям, столица Эги. И безусловно, речь шла о царской династии Аргеадов. Основываясь на находках, Андроникос датировал захоронение 350–325 годами до н. э., но другие исследователи впоследствии утверждали, что установить столь жесткие хронологические рамки невозможно. Датировка некоторых артефактов, скелетного материала и даже постройки самой гробницы могут определяться по-разному, некоторые эксперты отмечали, что временной интервал можно раздвинуть вплоть до конца IV века до н. э. А тогда гробница могла принадлежать не Филиппу, а его сыну Арридею.

Недееспособный Арридей был возведен на престол после безвременной смерти Александра в Вавилоне в 323 году до н. э. Он взял тронное имя Филипп III и позже разделил царство с малолетним сыном Александра – Александром IV. Оба они были просто марионетками в недолгой борьбе за власть, которая охватила Македонскую империю, и в конце концов оба были убиты. Арридея-Филиппа похоронили в Эгах где-то в конце 317 года до н. э. вместе с женой – Адеей-Эвридикой (дочерью Киннаны)[800]. Два Филиппа были единственными македонскими царями, которых, согласно античным источникам, похоронили там в период с середины до конца IV века до н. э., следовательно, Гробница II могла принадлежать любому из них[801]. Еще больше усложняет ситуацию то, что на момент смерти они были примерно одного возраста – где-то за 40 – и похоронены с разницей всего в 19 лет, что чрезвычайно затрудняет датировку. Женщина в вестибюле также стала причиной споров. Андроникос предположил, что это была Клеопатра-Эвридика, последняя жена Филиппа, но другие предпочитали видеть в ней Адею-Эвридику.

За прошедшие с момента открытия годы образовалось два лагеря, каждый из которых отстаивал своего Филиппа, и эта битва за идентификацию царя велась в многочисленных академических журналах и публикациях[802]. Археологические знания о древней Македонии развивались так же интенсивно, как и дебаты о личности человека в Гробнице II. Некоторые первоначальные аргументы в пользу той или иной датировки были основаны на артефактах, для которых в те годы еще не было достаточно большой сравнительной базы данных, а хронология могла быстро меняться на основе новых находок или интерпретаций. Различные анализы костей также содержали несоответствия; сначала подтвердилась одна идентификация, затем – другая. Однако недавние исследования, наряду с появлением долгожданных отчетов о произведениях искусства из Гробницы II, укрепили первоначальные выводы Андроникоса[803]. Но, вероятно, самым убедительным аргументом в пользу его гипотезы стало общее великолепие гробницы и ее содержимого. Это не погребение слабого царя, чье правление было коротким и бессмысленным, – это гробница человека, затмившего всех, кто был до него, гробница величайшего царя, похороненного на македонской земле[804]. Почти наверняка это захоронение принадлежит Филиппу II.

ВСТУПАЯ В ЦАРСТВО ТЕНЕЙ

Музей царских гробниц в Эгах сегодня хранит памятники и находки, когда-то скрытые в Большом Кургане. Вход начинается на восточной окраине Вергины с пешеходной дороги, где с одной стороны протянулась череда кафе, таверн и сувенирных магазинов, а с другой ограничивает территорию железная ограда. Археологические памятники спрятаны под реконструированным земляным холмом, поросшим травой и окруженным большим гравийным двором. Кусты розмарина и олеандра обрамляют две тропинки, ведущие во внутренние помещения: одну – для входа, другую – для выхода из комплекса. Наклонные проходы, облицованные каменными блоками медового цвета, обеспечивают плавный спуск, темнота становится почти полной, и возникает ощущение, что попадаешь в подземный мир. Пространство состоит из четырех смежных шестиугольных комнат с полами из мрамора, цветом больше напоминающего гранит, и все вместе создает впечатление крипты[805]. Глазам требуется несколько секунд, чтобы привыкнуть к освещению внутри гробницы, люди бродят, заложив руки за спину, и ведут разговоры приглушенными голосами. Это не обычный музей или археологический памятник, а некое особое переживание.

Коллекция надгробных стел – первые экспонаты, которые видят посетители музея. Они стоят вертикально, в бледном свете прожекторов напоминая стебли асфодели, уходящие в могильный мрак. Всего при раскопках было найдено 67 надгробий. На них до сих пор видны шрамы, нанесенные галлами, но теперь, собранные воедино, стелы кажутся древним приветственным комитетом, готовым представить гостей бывшим жителям Эг – атлету Антигону, семейной группе Клеонимов и так называемой Мадонне из Эг, чье погруженное в сон лицо и красно-оранжевая шаль выглядели бы уместно и в православной церкви. Когда-то эти люди прогуливались по агоре, торговались о цене за бушель пшеницы, посещали городские святыни или театр, их жизни протекали на фоне величественных Пиерийских гор и грандиозной архитектуры, созданной по заказу царской семьи.

Продолжая осмотр музея по часовой стрелке, посетители углубляются в темноту, из которой вырисовываются призрачные очертания героона – куба из земли и пористых каменных блоков, установленного рядом с остатками глубоко погруженной в землю гробницы – еще одного захоронения, обнаруженного в 1980 году. Его называют «гробницей со свободно стоящими колоннами». В древности она была сильно разграблена, уцелели только фундамент погребальной камеры и парадный портик. Напоминающая каменный ящик Гробница I находится в тени героона. Увеличенные фотографии росписи «Похищение Персефоны» размещены у дальней стены музея, чтобы посетители смогли оценить великолепие живописи, оригинал же остается скрытым в защитной темноте гробницы.

Внутренняя перегородка отделяет западную часть музея от пространства, посвященного содержимому Гробницы II. В большой стеклянной витрине лежат аккуратно упорядоченные груды обугленных, расплавленных и разрозненных находок. Поначалу все это выглядит не слишком впечатляюще, но то, что находится в витрине, поистине исключительно – это остатки одного из самых грандиозных погребальных костров античного мира. Посетители толпятся вокруг витрины, их лица подсвечены снизу, как будто костер все еще тлеет и не потушен временем и возлияниями. Глядя на обгоревшие останки, представляешь треск и грохот пожарища, ощущаешь жар древнего зрелища. Невероятно, но археологи смогли по отдельным сохранившимся элементам убедительно восстановить форму и конструкцию кострища. Считается, что в основании находился слой сырцовых кирпичей, перекрывающий бочкообразный свод. Скопление крупных железных гвоздей, бронзовая дверная фурнитура и декоративный молоток с головой льва позволяют предположить, что костер напоминал дом, или погребальный храм, или, возможно, даже копию последней гробницы, сделанную из воспламеняющихся материалов.

Подношения в честь умершего были столь же многочисленны, сколь и разнообразны, их сортировка и идентификация – результат долгих часов труда в реставрационной лаборатории с пинцетом и микроскопом; еда и питье, оружие, искусно сделанное ложе с отделкой из хрисоэлефантина (золота и слоновой кости), одежда, драгоценности, стригили[806], благовония и духи. Кости собак и лошадей, а также фрагменты конской упряжи и ошейников для собак позволяют предположить, что животные – компаньоны царя также были отправлены в ревущий костер. Стоя перед витриной, посетитель получает некоторое представление о потрясающем масштабе зрелища. Костер был героическим, гомерическим по своим пропорциям, подобно погребальным кострам Патрокла, Гектора и Ахилла, а также Геракла, который сжег себя на горе Эта перед восхождением на Олимп[807].

Это было главным событием в церемонии царских похорон, на которых, согласно «Роману об Александре», присутствовали «все жители Македонии»[808]. Предварительно, после прощания с царем во дворце, устраивалась ритуальная процессия – экфора: тело покойного переносили из дворца на костер. В ней участвовали придворные, члены семьи и друзья. Вероятно, некоторые в знак траура коротко остригли волосы, женщины с бледными лицами в скорби били себя в грудь, и это торжественное шествие, должно быть, заставляло задуматься над иронией того, что факел, зажженный для свадьбы дочери, был использован, чтобы разжечь погребальный костер ее отца[809]. Когда сооружение озарилось красным сиянием, в огонь стали плескать оливковое масло и легковоспламеняющиеся вещества, так что пламя извергалось к небесам и ярко вспыхивало, сжигая тело Филиппа и предметы, расположенные вокруг него, – все то, что ему могло понадобиться в ином мире. Теперь его дух был свободен, чтобы совершить свое дальнейшее путешествие «отсюда туда», как это называлось[810]. Монеты на его глазах предназначались для платы Харону, перевозчику в царство мертвых. Посвящение Филиппа в мистериальные культы, такие как Самофракийские мистерии Великих богов и, возможно, Орфические таинства, должно было обеспечить ему знание пути к мирному месту вечного покоя. Наконец деревянная конструкция рухнула, величественное сооружение обратилось в прах и пепел, и скорбь собравшихся угасла вместе с пламенем погребального костра; на всех участников церемония производила эффект катарсиса, преодоления горя.

Вскоре после этого останки царя были собраны, вымыты в вине, завернуты в царский пурпурный пеплум и уложены в золотой ларнакс, готовый к помещению в гробницу, когда та будет завершена. Останки царя окружал особо подобранный погребальный инвентарь, в который входило самое ценное имущество Филиппа. Большая часть остального музея отдана под предметы, извлеченные из главной погребальной камеры и из гробницы-вестибюля. Некоторые находки провели годы в реставрационной лаборатории, другие (например, произведения из серебра и золота) не нуждались ни в чем, кроме хорошей очистки, чтобы предстать в экспозиции, – каждая со своей биографией, своей отдельной историей. Посетители отдают предпочтение разным предметам или ансамблям, но у всех без исключения гостей находится нечто, оставившее неизгладимый след в воображении. Для одних это принадлежности для мытья – полный набор, выполненный из бронзы и теперь покрытый величественной зеленой патиной. Эти вещи напоминают о роскошных купаниях, описанных Гомером, когда герои сбрасывали одежду, отяжелевшую от дорожной пыли или крови, принесенной из боя, и готовились к грядущим пирам. Один из связанных с купальным набором треножников оказался намного старше других предметов, на его ободе есть пунктирная надпись: «Я с игр аргосской Геры»[811]. Он датируется второй половиной V века до н. э. и, скорее всего, являлся семейной реликвией, что лишний раз напоминает о долгой традиции спортивного мастерства в династии Аргеадов и об их аргосских связях.

У других в памяти остаются серебряные сосуды для симпосиев – они позволяют представить, каково было пить и беседовать с царем в изысканной обстановке. Реставраторы создали реконструкцию пиршественных лож, заново собрав декор из слоновой кости, стекла и других элементов, – это, пожалуй, самые удивительные экспонаты. На ложе из гробницы Филиппа изображена сцена охоты, подобная той, что есть на живописном фризе Гробницы II, она включает 14 пеших и конных фигур, их руки и ноги из не портящейся со временем белой слоновой кости рельефно выделяются на позолоченном фоне, одежда окрашена яркими пигментами. Среди них портреты, которые Андроникос считал портретами Филиппа и Александра. Они, несомненно, напоминают известные изображения этих македонских царей, но с некоторыми оговорками: схожие черты имеют и другие лица в композиции, и подобные можно найти среди растущего корпуса изображений из слоновой кости, обнаруженных среди осыпавшихся элементов лож из других македонских гробниц – в этих портретах заметно явное сходство как по форме, так и по стилю. Не исключено, что это серийная продукция из репертуара художника или определенной мастерской.

Запоминается и другая часть экспозиции – доспехи, неподвижно стоящие в центре камеры. Заключенные в стекло, они кажутся чуть ли не самим царем: поножи, нагрудные пластины, шлем, меч и щит. Словно перед гостями в гробнице вдруг встает призрак Филиппа, очерченный золотом и железом – одними из лучших античных доспехов, дошедших до нас. Примечательно внимание мастеров к деталям, от миниатюрного шлема на навершии меча до небольшой золотой пластины с дубиной Геракла – талисманом Аргеадов, прикрепленной к обратной стороне щита. Это образ силы и престижа, обращенный к эмоциям зрителя, работа мастеров-оружейников – подходящая броня для человека, создавшего македонскую армию.

На некоторых из наиболее тонких элементов декора сильно выражена панэллинская тема. Лицо Афины появляется из-под тени гребня шлема, а сбоку от кирасы она изображена на другой небольшой золотой пластине, позой напоминая хрисоэлефантинную статую в Парфеноне. Присутствие Афины на доспехах, вероятно, выходило за рамки ее обычной роли богини мудрости и боевой стратегии; в «Илиаде» Гомера она поддерживала ахейцев против троянцев – очевидный божественный покровитель персидской кампании Филиппа. Весь набор доспехов мог быть специально разработан, чтобы это показать. Идея перекликается и с темой, представленной на лицевой стороне щита. Когда его обнаружили в гробнице, щит был просто грудой фрагментов из слоновой кости, стекла и золота, и на повторную сборку в реставрационной лаборатории ушло пять лет[812]. В центре щита, в окружении инкрустированных колец, находится произведение трехмерного искусства: пострадавшие от времени две фигуры из слоновой кости – мужчина на золотом фоне, собирающийся убить женщину. Вероятно, это Ахилл, победивший амазонскую царицу Пентесилею, – грек, торжествующий над варваром. Филипп планировал вести своих людей в Азию под знаменем эллинских идеалов.

Золотой ларнакс, в котором когда-то хранились кремированные останки царя, выставлен напротив вестибюля, «его» и «ее» украшения таинственно светятся в сумраке, словно в диалоге друг с другом. Золотой венок Филиппа, смятый и лежавший рядом с его костями, висит теперь над ларнаксом, сияющий изобилием дубовых листьев и желудей, – тот самый венок, который он, возможно, носил в роковой день своего убийства. С одной стороны венок оплавлен, а среди останков костра на своде гробницы найдено несколько отпавших желудей и листьев – кто-то явно выхватил венок из пламени, прежде чем его успели сжечь. То же сделали и с церемониальным щитом – видимо, существовал некий неизвестный нам погребальный ритуал.

Кости Филиппа хорошо сохранились по сравнению с другими кремированными останками. Тело царя могло быть завернуто в какой-то плотный, огнеупорный плащ или лежать на негорючей поверхности внутри костра[813]. Те, кто был ответственным за сбор его останков, проделали тщательную работу: нашли и сохранили даже молоточек – косточку в среднем ухе, одну из самых маленьких в человеческом теле[814]. Их сложили в ларнакс в анатомически правильном порядке: череп сверху, длинные кости внизу[815]. Помимо фрагментов царских одежд и венка, на костях выявлены следы композитного материала, содержащего белый пигмент, известный как египетский хантит, – вероятно, это все, что осталось от религиозной или посмертной маски, которую положили поверх останков[816]. Исследование скелетного материала добавило интересные подробности, связанные с внешностью и здоровьем Филиппа. Оценки роста варьируют от 160 до 170 сантиметров, он не был высоким человеком даже по древним меркам[817]. Узлы Шморля, обнаруженные на его нижних позвонках, указывают на интенсивную верховую езду. Много внимания было уделено черепу в надежде найти рану от стрелы, которую он получил в Мефоне, но фрагментарность костей и их деформация, вызванная высокой температурой, затрудняют выводы. Однако есть признаки того, что Филипп страдал рецидивирующей инфекцией (возможно, синуситом – воспалением околоносовых пазух), которая могла возникнуть в результате травмы лица. Единственной раной, идентифицированной с уверенностью, был след от небольшого лезвия на одной из костей пальца левой руки – такая рана упоминается в древних источниках как одна из известных травм Филиппа[818].

Анализ останков женщины из вестибюля оказался более сложной задачей. Они фрагментированы сильнее – это позволяет предположить, что кремация произошла при других обстоятельствах, очевидно, отдельно от предыдущих останков; ее великолепная диадема также была спасена от огня, который оставил после себя некоторые повреждения и следы. До сих пор ведутся активные споры о личности этой женщины. Высказывали соображения в пользу и Клеопатры-Эвридики, и гетской жены Филиппа по имени Меда, и даже неизвестной скифской жены[819]. Предполагаемый возраст женщины варьирует в разных исследованиях – от 20 с небольшим до 32 лет[820]. На ее позвонках также были обнаружены многочисленные узлы Шморля, что позволяет предположить активный образ жизни. В юности она получила тяжелую травму, на левой голени обнаружен заживший компрессионный перелом. Такая травма может вызвать укорочение, атрофию ноги или хромоту, что могло бы объяснить различный размер и форму поножей, обнаруженных в вестибюле: левая часть короче и тоньше правой, что должно соответствовать разной длине ее ног. Если, конечно, поножи и другое оружие принадлежали этой женщине. Связь между костями и доспехами, особенно наличие позолоченного горита – оружия конного лучника, служит аргументом в поддержку скифской идентичности и гипотезы о дочери павшего царя Атея, полученной Филиппом. Впрочем, такие предметы могли принадлежать и Меде. Ее народ, фракийские геты, придерживался той же военной тактики, что и их соседи-скифы, и не исключено, что их женщины тоже сражались вместе с мужчинами. Во время правления Атея обе группы оккупировали регион Добруджи, что могло привести к дальнейшему культурному обмену и возможному смешению населения. Геты твердо верили в бессмертие и загробную жизнь, в которой они присоединятся к божественному Залмоксису, и есть античные рассказы о том, что гетские жены приносили себя в жертву после смерти мужей. Меда вполне могла покончить с собой после убийства Филиппа, в таком случае ее удостоили бы погребального костра по царскому обычаю[821]. Тем не менее исследователи, которые отвергают аргументы в пользу гетского происхождения женщины и новую оценку ее возраста, утверждают, что в вестибюле похоронена Клеопатра-Эвридика, последняя жена Филиппа, которой, вероятно, было немного за двадцать, когда она умерла (до 334 года до н. э.). В этом случае инвентарь считают принадлежащим Филиппу: это могли быть трофеи кампании 339 года до н. э., и такая точка зрения может объяснить явно более позднюю дату декорирования вестибюля. Споры на эту тему еще не окончены.

Гробница, в которой обнаружили все эти замечательные артефакты, находится у подножия деревянной лестницы, недалеко от главной погребальной камеры. Фасад виден за экраном из органического стекла, двери, обрамленные дорическими пилястрами, никогда не открывались. С каждым шагом вниз по скрипучей лестнице на расписном фризе начинают проступать сюжеты, словно частично истлевшая первая полоса газеты – история, представленная там, все еще существует, но лишь в призрачном виде. Чтобы оценить мельчайшие детали, необходим бинокль или зоркие глаза. Голые деревья в обрамлении скалистых склонов напоминают македонские горы зимой, высокая квадратная колонна, увенчанная тремя статуями, может обозначать священную рощу или царские охотничьи угодья. Композицию нужно смотреть слева направо, деревья и разбитый на фрагменты пейзаж разделяют повествование с человеческими фигурами и животными. Вместе они рассказывают историю охоты. Слева, среди скал и деревьев, изображены дикие животные и охотники в героической наготе, им усердно помогают несколько гончих. Олень уже пойман, кабана добивают. Фигура в центре фриза восседает на гнедом коне, всадник облачен в пурпурный хитон с поясом, на голове его лавровый венок. Охотник поднял копье, целясь в другого зверя, что лежит прямо справа, рядом с царской каменоломней, – это горный лев, и каким бы невероятным это ни казалось нам сегодня, но в древней Македонии их можно было встретить[822]. Лев окружен охотниками и гончими, один юноша в боевой стойке, одетый в хламиду и шапку-каусию, направляет копье ему в шею, другой охотник, стоящий позади зверя, заносит двусторонний топор для смертельного удара. Лев уже истекает кровью из ран, но не сдается. Он вызывающе рычит, глядя на лошадь и ее всадника, которые возвышаются над ним, копье мужчины направлено вниз, охотник и добыча смотрят друг другу в глаза. Это кульминация сцены: считается, что зрелый мужчина с бородой, изображенный в профиль, это царь Филипп в последний момент славы. Пограничное расположение этой фигуры на правой половине картины противоречит царскому рангу и преобладающей роли в охоте, но объясняется личностью юноши на гнедом коне в центре композиции. Позади на земле лежит побежденный кабан, и теперь внимание всадника сосредоточено на льве, его следующей цели. Охота, эта вековая аллегория статуса в македонском обществе, показана здесь с определенной целью. Молодой человек, скорее всего, Александр. Если все так, то это самое раннее его изображение, сохранившееся от античной эпохи. Он уже успешно завершил важный обряд посвящения – убийство кабана без помощи сетей – и, хотя еще молод, готов сразиться со львом. В этом контексте сцену можно рассматривать как политическое заявление, призванное укрепить рано начинавшееся правление. Он чтит своего отца и предшественника, но в то же время подчеркивает свою готовность и способность царствовать.

Благодаря таким интерпретациям царские гробницы и их бесценные сокровища обретают новый смысл. Грандиозный костер, ритуалы царской церемонии, последовавшие за ними банкеты и игры – все это совершалось Александром и было одним из первых его деяний в качестве царя. Тщательно организованные похороны отличались той же пышностью, которой Александр будет придерживаться на протяжении всего своего правления. Посетитель может постоять на деревянной платформе над древним фундаментом, обратившись лицом к силуэту гробницы, – возможно, так же стоял молодой Александр в 336 году до н. э. Наспех законченная главная погребальная камера, стены которой так никогда и не были должным образом украшены и, вероятно, вместо этого задрапированы пурпурными занавесями, чтобы скрыть отсутствие штукатурки, может указывать на некоторое беспокойство молодого преемника, ведь необходимо было как можно скорее совершить заключительные ритуалы, чтобы взять в свои руки бразды правления царством, которое могло стремительно погрузиться в хаос[823]. Когда уложили последний предмет погребального инвентаря, мраморные двери главного зала закрылись, и бронзовый клин встал на место, чтобы запереть их для вечности – должно быть, Александр уже тогда размышлял о чудовищности предстоящих испытаний. Ощущение истории в этом темном и влажном пространстве физически ощутимо.

Гробница II, Вергина. (Ntinos Lagos / Getty Images)

Вероятно, именно при похоронах Филиппа были казнены два брата из Линкестиды – Геромен и Аррабей[824]. Во время раскопок неподалеку нашли два скелета, также засыпанные красной землей от первоначального кургана. Их могилы были простыми и не содержали никакого инвентаря – можно предположить, что это тела осужденных заговорщиков. Для завершения вестибюля времени было достаточно, и это позволило закончить изысканную роспись до захоронения царственной женщины[825]. Остатки погребального костра были собраны и разложены на своде гробницы, ее фасад и живописный фриз оставались видимыми какое-то время, пока их не поглотила земляная насыпь. То, что создали для блага живых, теперь принадлежало мертвым. Позднее рядом с курганом было воздвигнуто святилище героон, где совершались ритуалы культа умерших[826]. Ушел величайший царь Македонии за всю ее историю, но его замыслы, в частности мечта о панэллинской экспедиции в Персию, не последовали за ним во тьму Гробницы II. Александр был полон решимости осуществить планы отца. Однако сначала ему нужно доказать своим собратьям-македонянам, а также остальным грекам и балканским народам, что он достоин быть лидером. Ситуация после его вступления на престол все еще была неустойчивой, ему предстояло устранить соперников при дворе, а греческие города уже демонстрировали признаки разногласий. Иллирийцы и фракийцы также угрожали сбросить македонское иго и жаждали вернуть на престолы своих родных царей. Советники Александра убеждали его отказаться от контроля над греческими городами, склонить на свою сторону варваров подкупом или территориальными уступками и не вкладывать силы в воплощение замыслов отца – они говорили, что его главной заботой должна стать стабильность Македонского царства[827]. Но Александр был не из тех правителей, что отказываются от завоеваний, которые дались таким трудом. Он начнет свое правление так, как собирался: с быстрых, решительных действий и монументальной веры в самого себя.

ПОСЛЕСЛОВИЕ К БОЛЬШОМУ КУРГАНУ

Но прежде чем покинуть Мегали Тумба и продолжить историю Александра, стоит вспомнить последний сюрприз: третью неразграбленную царскую гробницу, которую сейчас называют «гробницей царевича». Она была обнаружена в 1978 году и находится в конце другой подземной лестницы. Обнаруженный в ней погребальный инвентарь размещен в последней витрине музея и включает в себя сосуды для купания и симпосия, скребки-стригили для атлетов, остатки пиршественного ложа, на котором изображен Дионис со свитой, и множество оружия. Кремированные останки мужчины находились внутри серебряного сосуда-гидрии, на горлышке которого висел золотой дубовый венок. Исследование костей показало, что они принадлежали мальчику-подростку 13 или 14 лет. Датировка гробницы и ее артефактов дает основание полагать, что он умер в конце IV века до н. э., а археологи и ученые пришли к единому мнению, что гробница принадлежит Александру IV, сыну Александра Македонского, убитому в 309 году до н. э. Кассандром, одним из диадохов. Со смертью мальчика закончилась династия Аргеадов, правившая Македонией с начала истории царства. Древняя легенда предсказывала это событие: согласно ей, Пердикка I оставил указ своему преемнику, чтобы все его потомки были похоронены в Эгах, и, пока эта традиция будет соблюдаться, семья останется у власти. Но Александр Македонский был погребен в египетской Александрии. Нить оборвалась[828].

Александр так и не увидел сына, родившегося уже после его смерти. Наполовину македонянин, наполовину бактриец, он воплощал идеалы своего отца, который пытался объединить под своей властью обширную и разнородную империю. Погребальный инвентарь предполагает, что мальчик уже начал получать образование, изучал военное искусство и занимался спортом, его явно воспитывали в македонской манере, но он представлял угрозу для тех, кто жаждал престола. Даже память Александра и царская родословная не смогли его защитить. Он вместе с матерью Роксаной был тайно убит в Амфиполе. Его захоронение, вероятно, было организовано позднее, уже представителями новой династии Антигонидов, пришедшей к власти после падения Кассандра[829]. Затем они попытались восстановить то, что разрушили кельтские наемники, и скрыли царские гробницы под гигантским курганом. Его конструкция перекликается с одним из планов Александра, получившим широкую известность после его смерти: соорудить новый надгробный памятник для своего отца Филиппа, так чтобы монумент по размерам мог соперничать с Великой египетской пирамидой[830]. Конечно, Большой Курган не достиг таких амбициозных высот, зато сумел сохранить тайны погребений вплоть до ХХ века. Гробницы оставались в забвении до тех пор, пока наконец снова не вышли на свет истории, предвещая не только возвращение царя, но и революцию в македонской археологии, и новые знания о ее давно погребенном прошлом.

Глава 10. Александр берет власть

В Афинах Демосфен первым услышал о кончине Филиппа от разведчиков наемного полководца Харидема, который был в то время на севере. Демосфен всегда умел извлекать выгоду из ситуаций, поэтому быстро придумал план, как укрепить свое положение, – убедить всех, что ему благоволят сами боги[831]. Он заявил, что те общались с ним во сне и ему одному открыли будущее: Афины вскоре ожидает подарок судьбы. И вскоре известие об убийстве Филиппа «чудесным образом» подтвердило правдивость его сна. Многие афиняне радовались и приносили жертвы в знак благодарности, а народное собрание проголосовало за посмертное награждение Павсания венком славы[832]. Однако Фокион Добрый, размышляя более здраво, призывал к осторожности и напоминал своим согражданам, что армия, разбившая их при Херонее, потеряла всего лишь одного человека[833]. Демосфен отмахнулся от таких опасений. Филипп был мертв, единственный человек из царской свиты сделал то, чего не смогли добиться целые вражеские армии, так что пришло время праздновать. В честь Павсания Демосфен воздвиг святилище, и, хотя недавно умерла его дочь – его единственный ребенок, он вышел на улицы, украшенный гирляндами и белыми одеждами, наслаждаясь тем, что снова оказался в центре внимания[834].

Демосфен неохотно признал, что при жизни Филипп был талантливым лидером, но в отношении Александра проявил недальновидность, сильно недооценив его способности[835]. Он видел в нем всего лишь мальчишку и не считал настоящей угрозой. Демосфен даже прозвал его Маргитом – дураком-шутом из народной поэзии, пародией на гомеровского героя. Он предпочел забыть о той роли, которую Александр сыграл при Херонее, и вместо этого обратился к тем первым, давним воспоминаниям из Пеллы, когда юный царевич развлекал афинян игрой на кифаре и дебатами с другим мальчиком. С помощью таких высказываний Демосфен заручился поддержкой в подготовке восстания, предполагая, что Александр будет довольствоваться прогулками в Пелле и наблюдать за предзнаменованиями богов. Он никогда не выйдет за пределы Македонии, утверждал Демосфен[836]. Чтобы обрести новых союзников, он начал переписку с самым опасным врагом Александра – Атталом, который находился в Азии и был еще полон сил, и с Великим царем Дарием III, поручившим своим сатрапам предоставить Демосфену средства для финансирования восстания[837]. Примерно в то же время другие города-государства решили выступить за свою независимость. Александр знал обо всем этом и стремился остановить полномасштабное восстание, пока не стало слишком поздно[838]. При первой возможности он двинулся с армией на юг.

По большей части фессалийцы сохраняли верность Филиппу и могли бы так же отнестись и к его сыну, но их нужно было в этом убедить[839]. Насколько можно понять, они собрались в панфессалийском святилище Афины Итонии, чтобы выслушать Александра. И вновь пригодились его навыки в риторике и ораторском искусстве. Он вспомнил их общее происхождение от Геракла и Эака, благодеяния, которыми одарил фессалийцев Филипп, и, обнадежив их добрыми словами и щедрыми обещаниями, сумел расположить слушателей к себе. Они признали его своим новым лидером и передали контроль над государственными доходами, налогами и вооруженными силами, а также поддержали его стремление стать гегемоном Коринфского союза. Когда Александр продолжил поход на юг, он уже знал, что грозная фессалийская кавалерия, которую боялись остальные греки, была на его стороне[840]. В святилище Деметры в Фермопилах Александр укрепил второй столп македонского контроля над Грецией – Амфиктионическую лигу. К тому времени новости о его передвижениях распространились по мятежным городам, и некоторые усомнились в разумности противостояния. Одно за другим к македонскому царю поспешили посольства с просьбой о прощении, однако других требовалось сильнее подтолкнуть к обновлению союзных обязательств.

В Беотию армия Александра вступила в полном боевом порядке. После смерти Филиппа фиванцы проголосовали за изгнание македонского гарнизона, расположенного в Кадмее – фиванском акрополе, а также отказались признать Александра новым вождем греков, однако настроения резко изменились, когда фиванцы увидели под городскими стенами тысячи воинов, разбивающих лагерь. Воспоминания о Херонее были еще свежи в памяти, и, чтобы избежать нового кровопролития, фиванцы сдались. Вскоре и Афины последовали их примеру. Они отправили посольство к Александру с извинениями за опоздание и с признанием его своим лидером. Среди посланников был Демосфен, но на полпути к Фивам он потерял самообладание и бежал обратно в Афины. В более поздней речи Эсхин напомнил ему об этой трусости, назвав его «бесполезным как в мире, так и на войне»[841]. Александр благосклонно принял остальных афинян и успокоил их, заверив, что бояться нечего. Они воздали ему почестей больше, чем Филиппу[842].

Стремительный марш по Греции завершился в святилище Посейдона на Истмии, где представители оставшихся греческих городов-государств собрались, чтобы присягнуть Александру, как несколькими годами ранее присягнули Филиппу. Представители Лакедемона в очередной раз отказались от участия, заявив, что это их традиция – вести, а не следовать[843]. Александр был официально признан гегемоном Коринфского союза, гарантом общего мира и новым командующим персидской экспедиции[844]. В течение нескольких недель его неопределенное положение сменилось стабильностью. Многолетняя дипломатия, война и с огромными усилиями обретенный мир Филиппа не пропали втуне. Была зима, и армия готовилась вернуться домой. Но остается еще одна последняя история о пребывании Александра в окрестностях Коринфа, которую нельзя обойти вниманием, – его встреча с одним из самых эксцентричных персонажей древнего мира. Его прозвали Киником от слова «собака», он часто спал в большом керамическом сосуде для хранения зерна и славился диким язвительным остроумием. Это был Диоген Синопский, или Диоген Киник.

Эта встреча – одна из самых интересных историй античности, поскольку подчеркивает резкие различия в жизни и ценностях двух необычных людей. Диоген, по-видимому, загорал рядом со своим передвижным домом, когда прибыл Александр со свитой. Царь подошел к философу и спросил, не хочет ли тот чего-нибудь. «Да, – ответил Диоген, – не заслоняй мне солнце». Размышляя над этим впечатляющим пренебрежением, Александр, по словам Плутарха, позже шутил со своими друзьями: «Если бы я не был Александром, я был бы Диогеном»[845].

Встреча Александра и Диогена, статуя, Коринф. Фотография автора

На обратном пути в Македонию Александр посетил Дельфы. Прежнее изречение пифии – «Бык увенчан» – трагически исполнилось, и теперь настало время для нового пророчества о судьбе персидской кампании. Царь со свитой направился в священный город, но прибыл в неблагоприятный день, когда пифии не было в храме. Александр послал за ней, но она отказалась выйти. Ее удалось разыскать, и он попытался насильно притащить ее к треножнику, на котором жрица получала слова оракула. Когда он это сделал, пифия воскликнула: «Ты непобедим, сын мой!» Александр получил желаемый ответ[846]. Плутарх и на этот раз был единственным античным автором, поведавшим эту историю, но с ней не все ясно. Существовал очень похожий рассказ о фокейском полководце в период Третьей Священной войны, есть также параллели с легендами о подвигах Геракла, который попытался захватить треножник, после того как оракул отказался давать ему предсказание, поэтому маловероятно, что это сообщение о визите Александра в Дельфы правдиво[847]. Какое бы пророчество он ни получил в Дельфах, узнать об этом невозможно. Юстин загадочно упоминает, что пифия предсказала заговор против его жизни в Македонии, что могло подразумевать попытку его кузена Аминты захватить власть, но неизвестно, было ли это сказано в тот самый день[848]. Возможно, Александр учел горький опыт отца и решил оставить слова пророчества при себе.

Вернувшись в Македонию, новый царь смог укрепить свои позиции и начать строить планы на будущее. Теперь, когда дела в Греции уладились, он мог позволить себе сосредоточиться на соседях-варварах. Фракийцы были неспокойны, иллирийцы и трибаллы бунтовали, их нужно было утихомирить, прежде чем отправляться в далекую и долгую персидскую экспедицию[849]. Александр выделил на эти кампании целый сезон. Это был шанс проявить себя в качестве военачальника, переманить на свою сторону тех македонян, которые еще сомневались, и вновь усмирить балканские территории, на захват которых его отец потратил столько времени и сил. Месть тоже была важным мотивом. Трибаллы бросили вызов Македонии в 339 году до н. э., едва не убив Филиппа в битве за скифскую добычу. Александр, скорее всего, присутствовал при этом. И теперь у него появился шанс ответить на это оскорбление.

ФРАКИЙСКИЙ ВИХРЬ

Амфиполь, захваченный в 357 году до н. э., был одним из первых и наиболее важных приобретений Филиппа. Вместе с ним стали доступны богатые природные ресурсы окружающей сельской местности, а также контроль важного перекрестка дорог и порта. Филипп вложил средства в развитие города, построил новый район и основал в его стенах царский монетный двор, а государственные и частные земли перераспределил между верными гражданами и своими соратниками[850]. Расположение Амфиполя вблизи восточных границ делало его идеальной базой для экспедиций во Фракию, что сохранилось и при Александре. Именно там он сделал последние приготовления к своей первой кампании в роли царя.

Территория археологических раскопок Амфиполя огромна. Город стоял на вершине холма, окруженный плавной излучиной реки Стримон, его ограждали впечатляющие внешние крепостные стены длиной примерно семь километров; на юге Стримон вливается в Эгейское море, чьи лагуны усеяны розовыми фламинго. Внутри выявлены лишь небольшие фрагменты древнего города. Посетитель отправляется в археологическое сафари по мокрой от росы траве и склонам холмов, усеянным кустарником, в поисках одиноких коричневых знаков, которыми отмечены некоторые из непокрытых сооружений: несколько жилых домов, хорошо сохранившийся гимнасий эллинистического периода и россыпь святилищ. Многие из древностей, собранных в этом районе и на окрестных кладбищах, хранятся теперь в местном музее – в небольших выставочных залах можно увидеть разнообразные артефакты, свидетельствующие о былом процветании Амфиполя. Обнаруженная в 2014 году сложноорганизованная эллинистическая гробница под курганом Каста к северу от города привлекла внимание всего мира и показала, что в город, после того как Александр завоевал Азию, шел большой приток денег.

Той весной 335 года до н. э. Амфиполь стал организационным центром военных действий. Лошади были подготовлены к маршу, припасы собраны, а на алтарях богов, среди которых самой важной была Артемида Таврополос, уже виднелись следы свежей крови и чувствовался дым от недавно принесенных жертв. Для предстоящей кампании собрали значительную армию – точная цифра в древних источниках не приводится, но вполне вероятно, она составляла около 20 тысяч человек[851]. Среди разных подразделений была и тяжелая пехота, и элитный отряд пеших Спутников, и кавалерийские эскадроны, и легковооруженные части, в том числе и из агрианцев (балканского народа, сохранившего верность Александру). Армию сопровождали инженеры и дальнобойные орудия, а из Византии вызвали небольшую флотилию кораблей, вновь объединившуюся с Македонией, которая должна была встретиться с войском на Дунае, в месте, избранном Александром. В целом это была разнообразная и мобильная боевая сила, способная противостоять любым ухищрениям, которые только могли придумать варвары.

Скорее всего, весенний праздник Ксандика[852], ознаменовавший начало еще одного года войны, уже наступил. Александр впервые возглавил процессию, оружие его отца несли вместе с оружием бывших македонских царей. Горные перевалы к этому времени уже очищались ото льда и снега, дни становились длиннее, а дороги крепче, море постепенно успокаивалось после зимних штормов. На этот раз два самых опытных полководца царства, Антипатр и Парменион, не сопровождали Александра и остались соответственно в Македонии и Малой Азии, но его по-прежнему окружали воины, в том числе царская охрана из семи человек, унаследованная от отца, и многочисленные товарищи, закаленные в боях. Вероятно, их советы помогали Александру удерживаться от импульсивных поступков, хотя традиция гласит, что он всегда полагался прежде всего на собственные суждения.

Как царь, Александр стал посредником между своим народом и богами, ежедневные подношения и молитвы помогали сохранить их благосклонность. Во время кампании каждое начинание должно было сверяться с их замыслами, для чего гадали по внутренностям животных или проводили другие обряды, чтобы получить и истолковать предзнаменования. Главным среди жрецов и гадателей был Аристандр из Телмесса. Одетый в белое, с покрытой головой и священными ветвями в руках, он часто вел Александра по сложному пути общения с бессмертными. Аристандр знал царя с рождения и хорошо понимал его стремления, часто предлагая толкования, которые соответствовали его ожиданиям. Воля богов формировала действия Александра, но редко диктовала их.

Выполняя царские обязанности, Александр мог положиться на способного секретаря по имени Эвмен, которого Филипп, заинтересованный в привлечении одаренных и образованных людей, нашел в Кардии, а также на нескольких деятельных царских пажей и чиновников, благодаря которым вокруг нового царя образовался мир. Те друзья, которые были сосланы после дела Пиксодара, теперь вернулись к Александру, хотя им, наряду с другими товарищами детства – неизменно верным Гефестионом и энергичным Леоннатом, – пришлось ждать своего шанса, чтобы достигнуть в армии более высоких чинов. Зато Пердикка быстро получил повышение и в 335 году до н. э. принял командование отрядом тяжелой пехоты из Орестиды и Линкестиды. Филота, сын Пармениона, который, вероятно, был немного старше Александра, возглавил один из кавалерийских эскадронов, либо Спутников, либо всадников из Верхней Македонии, – это была престижная должность, дарованная ему, возможно, в обмен на лояльность его отца. Иерархия осталась в основном такой же, как и при Филиппе, но есть основания полагать, что Александр вскоре после того, как стал царем, принял решение распространить название «Спутники» (гетайры) на остальную часть македонской тяжелой пехоты и кавалерии. Это было разумное политическое решение, к кругу сподвижников присоединилось сразу много новых воинов, и тем самым Александр, очевидно, надеялся добиться их личной преданности. Пешие Спутники, элитное подразделение численностью три тысячи человек, созданное Филиппом, были переименованы в Щитоносцев (гипаспистов)[853].

Арриан – единственный античный автор, подробно описавший балканскую кампанию, сочинение которого дошло до наших дней. Его «Анабасис Александра», написанный во II веке н. э., обычно считают наиболее надежным источником по эпохе Александра, несмотря на недавнее возрождение веры в повествование Плутарха и авторов так называемой традиции вульгаты[854]. В предисловии Арриан излагает свою методологию на радость поздним исследователям. Он основывался на трудах двух современников Александра, написанных уже после смерти царя: это придворный интеллектуал Аристобул и Птолемей, друг детства и гетайр (соратник Александра). Ни одна из их работ не сохранилась, что делает «Анабасис» бесценным источником для изучения историографии Александра[855]. Однако Арриан и сам был талантлив. Он не просто скопировал исходные тексты, а литературно обработал и воспроизвел их в своей собственной манере, добавив и личное мнение. Имея не только познания в философии, но и опыт военного командования и государственного управления, он считал себя хорошо подготовленным для этой задачи. По его мнению, деяния Александра прежде не были прославлены должным образом, и потому Арриан стремился исправить это упущение[856].

Наконец-то можно обратиться к труду «Анабасис». До этого момента реконструкция ранней жизни Александра в значительной степени опиралась на лоскутное одеяло из историй Плутарха и других исторических анекдотов. С Аррианом дело обстоит иначе, переход к его тексту похож на смену едва заметной пешеходной дорожки, заросшей и часто теряющейся в зарослях, на гладкий участок асфальта. Его повествование начинается с восшествия Александра на престол и избрания его гегемоном Коринфского союза, а затем быстро переходит к событиям 335 года до н. э. Описание балканской кампании, как полагают, восходит главным образом к рассказу Птолемея, который, отозванный из ссылки, скорее всего, участвовал в качестве одного из конных Спутников. «Анабасис» сегодня – это самое близкое к тому, что можно считать впечатлениями участников похода Александра в ту первую кампанию. Однако время стерло ясность слов Арриана и Птолемея. Многие топографические указатели – названия гор, рек и островов, обозначавшие путь армии, – либо давно исчезли, либо видоизменились, либо остаются слишком общими, чтобы их можно было достоверно истолковать. Везде, где это возможно, приходится искать дополнительные доказательства, чтобы понять, как двигалось войско. В настоящее время еще нет «определенного» маршрута, есть только предполагаемые варианты. Но, несмотря на проблемы, связанные с поиском следов Александра, дело это остается чрезвычайно важным. Кампания стала знаменательным периодом его правления и дает ценную информацию о характере и ранних проявлениях его военного таланта.

Александр начал с пересечения равнины Филиппы, или Драмы, лежащей к востоку от Амфиполя, – места, которое впоследствии стало свидетелем событий, изменивших мир. В 42 году н. э. на этом плоском болотистом участке римские войска Октавиана и Марка Антония столкнулись с отрядами Брута и Кассия. Именно здесь надежды и мечты о возрождении Республики погрузились в трясину истории, растоптанные теми, кто стремился к единоличному правлению. Столетие спустя апостол Павел нанес визит в эти края, проведя время в Филиппах, где обратил в христианство первую жительницу Европы – женщину по имени Лидия – и посеял веру, которая вскоре поглотит западную цивилизацию. Александр, должно быть, также чувствовал давление истории, когда вел свою армию на восток, и память об отце маячила на горизонте.

Филиппы были первым городом, основанным Филиппом и названным в его честь, – это произошло в 356 году до н. э., вскоре после рождения Александра; прибыльные золотые прииски в горах обеспечили средства для дальнейшего расширения Македонии. Филипп реорганизовал структуру власти и изменил ландшафт региона, заключив союзы с соседями-фракийцами, осушив равнину Филиппы и распределив мелиорированные земли между местными общинами. Но недавно между филиппийцами и фракийцами произошел пограничный спор, и Александру предстояло выступить в качестве арбитра. В 1936 году была обнаружена фрагментарная надпись, разбитая на девять частей и повторно использованная при строительстве одной из базилик в Филиппах. Возможно, это самый ранний из известных указов Александра, обычно датируемый 335–334 годами до н. э., теперь его можно увидеть в местном музее. Там, где надпись поддается прочтению, речь идет именно о решении Александра относительно пограничного спора[857]. Он последовал примеру отца, указав, что новообразованные за счет мелиорации земли должны обрабатываться филиппийцами и облагаться положенными царскими налогами. За выполнением его приказов, а также за установлением границ между филиппийцами и фракийцами отныне должны были наблюдать двое его Спутников, Леоннат и Филота[858]. В дополнении к указу говорится о лесах на горе Дисорон, которые также привлекли внимание царя. Гору, вероятно, следует отождествлять с горой Меникион к северу от Амфиполя, и это показывает, что еще до начала экспедиции Александр потратил время и ознакомился с ресурсами этого региона. Он велел оставить леса в покое, пока не решит, как использовать их в будущем. Вполне вероятно, что, взвешивая все варианты, он подумал и об азиатском вторжении, и тогда древесину можно было использовать для усиления флота или постройки дополнительного осадного оборудования. Александр не был уверен, что именно ему понадобится, поэтому решил подождать и посмотреть, как будут развиваться события. Тем временем, оставив местные леса в неприкосновенности, он позаботился о том, чтобы они не попали в руки непредвиденных врагов. Надпись дает любопытные сведения о некоторых второстепенных вопросах, которые занимали ум Александра в первый год царствования.

Балканы

После известия о смерти Филиппа недовольство фракийцев своими соседями, захватывающими земли, могло перерасти в восстание. Александр решил зайти на их территорию. Арриан так описывает маршрут: «Начав с Амфиполя, он вторгся в часть Фракии, принадлежащую независимым фракийцам, с городом Филиппа и горами Орбел по левую руку»[859]. Этот текст отсылает к горам Лекани как возможному варианту – они расположены между Филиппами и рекой Места (древний Нестос), к югу от античной области Орбел (вероятно, у горы Фалакрон), населенной фракийским племенем сапеев, которые, возможно, сохраняли независимость во время правления Филиппа. Следуя по стопам Александра, современный путник идет по местным дорогам в самое сердце гор, поросших густым кустарником, время от времени замечая одинокие деревни на каменистой почве. Стада коз, иногда в сотни особей, здесь как обязательная часть ландшафта – и периодически этот сплошной поток с оглушительным блеянием и звоном колокольчиков блокирует автомобилям путь. Тогда нет другого выбора, кроме как ждать и считать животных. Археологические исследования этого района выявили свидетельства интенсивной добычи полезных ископаемых, а также многочисленные укрепленные поселения, ожидающие дальнейшего изучения[860]. Описывая продвижение Александра по землям сапеев, Арриан использует слово «вторжение», но никаких военных действий не упоминает. Скорее всего, присутствие значительного войска во главе с македонским царем избавило местных жителей от желания бунтовать[861].

После этого нужно было пересечь или обогнуть высокие Родопы, отделяющие побережье Эгейского моря от внутренней части Фракии. К сожалению, сведения Арриана слишком скудны. «Затем он переправился через реку Нестос и, как говорят, через десять дней достиг гор Гем», – вот все, что он сообщает[862]. Не исключено, что Александр разделил войско и направил отряды на север по разным дорогам, чтобы максимально увеличить македонское присутствие среди более отдаленных и беспокойных племен; одни части пересекали горы, другие продолжали движение по прибрежной дороге к реке Хеброс (Эврос). Этот путь обеспечивал легкий доступ во внутренние районы Фракии в обход Родопских гор и наверняка был хорошо известен македонянам после длительных походов Филиппа[863].

Следующей преградой на их пути стали горы Гем (или Эм, ныне Стара-Планина, или Балканский хребет). Они возвышаются вдалеке над фракийской равниной, темные и зловещие, а западные пределы защищены прилегающим хребтом Средна-Гора, его узкими долинами и неприступными утесами, где находилось множество фракийских убежищ. Гем получили название от крови (греческое haima) змея-чудовища Тифона, которого здесь ранили во время битвы с Зевсом за верховенство на небесах[864]. На протяжении тысячелетий густые леса и узкие каменистые тропы были свидетелями многих сражений. В 811 году н. э. византийский император Никифор I и его армия вошли сюда, чтобы никогда больше не вернуться, – их уничтожили болгары, хлынувшие на византийцев с гор, как вода на утопающего. По преданию, победитель хан Крум позже использовал череп Никифора как чашу для питья. Кровавые горы вполне заслужили свое имя.

Существуют самые разные мнения относительно того, где Александр намеревался пересечь границу, но точные данные отсутствуют и на этот раз. Археологи и историки проверили почти каждый перевал – множество болгарских деревень и городов с гордостью заявляют, что Александр Македонский проходил именно здесь. Однако есть одно недавнее открытие, которое проливает некоторый свет на этот вопрос. В 2000 году было опубликовано одно из крупнейших частных собраний старинных военных артефактов в Болгарии – семейная коллекция Ватеви из города Пловдив. В его каталоге есть 12 снарядов для пращи, на одной стороне которых написано имя Александра, а на другой – Филиппа[865]. Оба имени стоят в форме родительного падежа и переводятся как «[принадлежащие войскам] Александра, сына Филиппа». Похоже, что они были найдены вместе в одном и том же районе и, вероятно, связаны с кампанией 335 года до н. э. Точное место находки не зафиксировано, но, по современным сведениям, их обнаружили за Гемом, на северо-восточных территориях Болгарии, что позволяет предположить деятельность Александра в этом регионе – возможно, он выбрал один из восточных перевалов, которые короче и доступнее[866].

Именно здесь Александр столкнулся с первым настоящим испытанием в ходе балканской кампании. Против него подняло оружие другое племя независимых фракийцев при поддержке купцов из близлежащих греческих торговых городов. Они построили импровизированный частокол на возвышенности, надеясь остановить наступление македонян, и собрали внутри своих женщин, детей и имущество. Подъем был достаточно крутым, чтобы фракийцы могли использовать свое главное наступательное оружие – нагруженные камнями повозки. Александр посоветовался со Спутниками о том, как справиться с такой угрозой. Все сочли, что защитников перевала нелегко обойти, поэтому придется принять вызов. Возможно, это не вся правда. Гем славится множеством перевалов, и любой, кто знаком с местностью, может предложить альтернативный маршрут. Либо Александру дали ложные сведения, либо, что более вероятно, он не желал уступать мятежникам. Для Арриана это первая возможность показать военное превосходство Александра, и он пользуется этим, подробно описывая события.

Он пишет, что Александр применил хитрость, чтобы противостоять ужасным повозкам. Он дал следующие инструкции для наступления: те, кто находится на ровной местности и располагает достаточным пространством для маневра, должны рассыпаться при подходе, отступая влево или вправо, чтобы оставить просвет, по которому могли прокатиться повозки. Те, кто попадает в узкие места и не может отступить в стороны, должны пригнуться и сомкнуть щиты над собой, тогда, как надеялся Александр, повозки прокатятся вниз, не причинив большого вреда. Доверие между командиром и его войсками всегда было основой успеха армии. Без этого возникли бы сомнения, и единства действий достичь было бы невозможно. Александр рисковал, но был уверен в хорошей подготовке своих людей.

Вероятно, передние ряды пехотинцев заменили свои маленькие щиты и длинные сарисы на традиционное вооружение воинов-гоплитов – более короткие копья и большие щиты, – чтобы обеспечить дополнительную безопасность и мобильность. Александр следовал за ними на левом крыле с царской охраной, остальными Щитоносцами и легко вооруженными агрианскими стрелками, а лучники заняли позицию справа. Авангард начал наступление, продвигаясь вперед и осматривая путь. Фракийцы подождали, пока противник окажется в пределах досягаемости, а затем спустили повозки, которые помчались вниз по скалистым склонам с неотвратимостью Сизифова камня. Помня слова командующего, воины действовали слаженно, дисциплина и координация обезопасили их. Никто не погиб, план был исполнен без сучка и задоринки. После того как смертоносные повозки были успешно обезврежены, македоняне воспрянули духом. Они издали боевой клич и устремились на гору к частоколу. Тогда Александр приказал лучникам идти вперед, чтобы лучше видеть атакующих. Фракийцы бросились вниз, навстречу врагу, но наступающая фаланга без труда отбросила их назад, и они бежали прежде, чем Александр смог нанести основной удар слева. Полторы тысячи фракийцев были убиты, а остальные скрылись в лесу. В суматохе женщин и детей бросили, и они стали первой военной добычей Александра. Он отправил их в прибрежные города под присмотром двух Спутников для продажи в рабство. Армия с растущей уверенностью в своем царе продолжила путь через Гем в земли трибаллов[867].

В античные времена у трибаллов была довольно определенная репутация. Они олицетворяли дикость, архетип варвара; про них рассказывали, что они приносили в жертву своих отцов и обладали таким злобным взглядом, что порой могли убить человека, просто посмотрев на него[868]. Их центральные владения располагались далеко на западе, между реками Лом и Искар, но к концу V века до н. э. они распространили свое военно-политическое влияние на восток и в какой-то момент столкнулись в боях с отрядами скифов под предводительством царя Атея[869]. В 376–375 годах до н. э. голод вынудил их совершить серию набегов на юг вплоть до Абдеры, в это время численность их армии достигала 30 тысяч человек[870]. Оратор Исократ объяснял их военные успехи сильным чувством единства: «Как все говорят, [трибаллы] придерживаются единого мнения, как ни один другой народ на свете, но стремятся уничтожить не только тех, кто граничит с их территорией, и тех, кто живет по соседству, но и всех других, до которых они могут добраться»[871]. Скорее всего, этому поспособствовало правление нескольких амбициозных вождей. Арриан называет противником Александра царя Сирма, который, вероятно, и нанес поражение Филиппу в 339 году до н. э.[872] Сирм заранее получил известие о походе македонян и решил отправить свой народ на один из островов на Дунае, где уже укрылись некоторые фракийцы[873]. Затем, чтобы бросить вызов македонянам, он двинул большую часть армии обратно. Два войска шли навстречу друг другу, одно на север, другое на юг, но разминулись. Однако, как только Александр услышал о местонахождении трибаллов, он развернулся, чтобы найти их. На трибаллов наткнулись поздно вечером, когда те разбивали лагерь. Они заняли сильную оборонительную позицию – лесистую долину с холмами, защищающими их фланги, и рекой Лигин позади. Место битвы не установлено, но можно предположить, что снаряды для пращи из коллекции Ватеви именно оттуда. Александр немедленно бросился в бой. Он собрал командиров и определил стратегию. Память о прежнем поражении была еще слишком свежа, так что им не требовалась дополнительная мотивация, чтобы сражаться со старым врагом.

Трибаллы выстроились в линию, перекрыв устье долины, словно пробка в горлышке амфоры. Александр тоже подготовился, выбрав глубокое построение фаланги с кавалерией на передовой позиции. Скорее всего, он намеревался замаскировать свое численное превосходство и выманить противника из обороны, после чего смог бы ввести в бой кавалерию. Александр постарался разжечь легендарную кровожадность трибаллов, проверить их единство, которое так высоко ценил Исократ. Лучники и пращники выступили из строя и начали обстреливать врага на расстоянии. План сработал. Не выдержав соблазна, трибаллы вырвались из укрытия и пошли в атаку. Теперь Александр мог захлопнуть ловушку. Он приказал Филоте возглавить отряд всадников из Верхней Македонии и атаковать правое крыло трибаллов, где их линия оказалась чрезмерно растянута. Гераклид и Сополид сделали то же самое на противоположном крыле во главе кавалерийских подразделений из Боттиеи и Амфиполя. Пехота и оставшаяся кавалерия держали центр, а Александр, видимо, возглавлял атаку. Бой был ожесточенным. Трибаллы сумели устоять на дальней дистанции, поскольку у них тоже были умелые стрелки, но, когда вступила в битву основная часть пехоты, а кавалеристы обрушились на фланги, трибаллы быстро бросились в отступление к реке через заросли. Три тысячи человек погибли во время бегства, сумерки и густой лес спасли остальных. С македонской стороны тоже не обошлось без потерь. Одиннадцать кавалеристов и 40 пехотинцев были убиты. Александр, всегда внимательный к своим обязательствам по отношению к погибшим на войне, приказал кремировать их и похоронить под земляным валом, прежде чем заняться поиском оставшихся трибаллов, которые вернулись на дунайский остров, где их ждал Сирм. Александр предвидел такой поворот событий – возможно, он узнал об этой тактике во время своего пребывания с Филиппом на севере. Теперь он стремился соединиться со своей флотилией кораблей и атаковать с воды.

Арриан называет остров Певке (Сосновый)[874]. Именно на этом этапе мнения исследователей, изучавших маршрут Александра, расходятся сильнее всего. Античные авторы уверенно помещали Певке в дельте Дуная, далеко от земель, контролируемых трибаллами, и посреди страны гетов[875]. Некоторые современные ученые подтверждают достоверность рассказа Арриана, в то время как другие предполагают, что он либо ошибался, либо говорил о другом острове под названием Певке, расположенном выше по реке[876]. Некоторые подсказки в «Анабасисе» склоняют к последней версии. Арриан утверждает, что река Лигин, на которой Александр победил трибаллов, находилась в трех днях пути от Дуная. Наиболее вероятные кандидаты на роль этой реки – Росица и Правати – находятся гораздо дальше, чем в трех днях пути от дельты Дуная. Несомненно, отчет о походе был кратким и передавал темп в ускоренном варианте, из-за чего и могла возникнуть путаница. Один из вариантов – разделить события и предположить, что корабли собирались в устье Дуная, недалеко от Певке, прежде чем группа македонян отправилась параллельно с ними вверх по реке туда, где была нужна флотилия, что, возможно, заняло несколько недель[877]. К сожалению, изобилие островов на Дунае и их постоянно меняющаяся форма делают почти невозможным определение первоначального местоположения цитадели трибаллов.

Когда корабли были готовы выдвигаться, Александр нагрузил их лучниками и пехотой и отправился к острову. Однако варвары спустились к кромке воды и помешали македонянам высадиться. Крутой берег и быстрое течение также препятствовали атаке с воды. Александр понял, что для преодоления трудностей ему нужно больше кораблей. Тем временем присутствие его армии на берегах реки привлекло других врагов.

Геты занимали большую часть территории северо-западной Фракии. После изгнания скифов они контролировали оба берега Дуная. У них явно правило более одной династии, поэтому неизвестно, были это те же геты, которые ранее заключили союз с Филиппом, или другие племена. Если кремированные останки, найденные в вестибюле Гробницы II, принадлежат Меде, дочери гетского царя Котеласа, то союз мог буквально сгореть вместе с ее телом. Им удалось собрать большие силы – четыре тысячи всадников и 10 тысяч пехотинцев выстроились вдоль северной стороны Дуная. Их появление провоцировало Александра на нападение, но были и другие факторы, которые подстегивали его к атаке. Впервые в повествовании Арриана использовано слово потос, или тоска, тяга, как дополнительный стимул для Александра. У него появился шанс столкнуться с terra incognita, землями, на которые никогда не ступала нога его отца[878]. Он решил форсировать реку ночью. Небольшой флот должен был перевезти кавалерию и оружие, в то время как остальные люди отправились в сельскую местность, чтобы реквизировать все, что могло плавать, в том числе рыбацкие лодки-долбленки, вырезанные из цельных стволов деревьев, а некоторые наполняли сеном кожаные шатры и плыли на них. Полторы тысячи кавалеристов и четыре тысячи пехотинцев благополучно высадились на противоположном берегу, посреди пшеничного поля, и высокие колосья скрывали их передвижения.

Дунай, район Руссы, Болгария. Фотография автора

Армия вышла из укрытия на рассвете. Александр шагал впереди с пехотой, которая срезала сарисами пшеницу, расчищая путь для тех, кто следовал за авангардом. На открытой местности строй сменился. Александр с конницей занял правое крыло. Никанор, еще один сын Пармениона, вел пехотную фалангу, принявшую форму прямоугольника. Они застали гетов врасплох. «Сплоченность фаланги была ужасающей, натиск кавалерии яростным», – пишет Арриан[879]. Преследуемый Александром, противник отступил к одному из своих поселений, примерно на пять километров вглубь страны. Укрепления были недостаточно крепки, чтобы устоять перед напором македонян, и геты обратились в бегство, затерявшись в обширных степях на севере, известных как Гетская пустыня[880]. Александр не стал догонять их. В этом не было нужды, и история не благоволила тем, кто проникал на такую открытую и обширную территорию[881]. Он взял город, отдал его своим людям на разграбление, а затем сжег дотла. На берегу Дуная Александр принес жертвы Зевсу-Хранителю, Гераклу и божеству рек за то, что они позволили его войску безопасно пройти. В тот же день он вернулся с отрядами в базовый лагерь.

Трибаллы вынуждены были беспомощно наблюдать за тем, как македоняне истребляют гетское войско. Царь Сирм вместе с другими фракийцами на острове разумно решил сдаться и отправил посольство с просьбой о мире. Детали соглашения утеряны, но, судя по всему, Александр позволил Сирму сохранить свое положение в обмен на выплату дани и предоставление вооруженных отрядов. Среди воинов-варваров, позже сопровождавших главную армию в Азию, были трибаллы[882]. Похоже, за этими делами Александр провел на Дунае большую часть лета. Среди тех, кто пришел заручиться его дружбой, были кельты, недавно поселившиеся на Адриатическом побережье, люди большого роста и высокомерия. Александр выпил с ними и воспользовался случаем, чтобы спросить, чего они боятся сильнее всего на свете. Он надеялся, что их ответом будет: «Александра» – как подтверждение его и без того значительного эго, – но из-за труднопроходимой местности и того, что дальнейшие завоевания македонского царя явно планировались вдали от их владений, кельты не видели в нем угрозы. Они ответили, что самое страшное – это падающее на них небо и что пришли к нему они вовсе не из страха перед македонянами. Позже Александр сказал своим друзьям: «Какие хвастуны эти кельты!»[883]

За время, проведенное на Балканах, он не раз участвовал в празднествах с восхвалениями взаимной дружбы. Местные жители, должно быть, развлекали македонян танцами, которые часто сопровождали пиршества, воссоздавая боевые действия, уклонение от стрел и снарядов из пращи, убийство врага и оглушительные боевые кличи[884]. Союзы народов скреплялись тостами, царь и вожди племен, признающие его верховенство, поднимали рога с вином, а затем его остатки выплескивались на новых товарищей рангом пониже. Александру представилась возможность лично ознакомиться с иерархией власти у соседей. Позже он выберет самых честолюбивых людей, которые будут сопровождать его в Азию, а позади оставит тех, кто вряд ли станет создавать проблемы в его отсутствие[885]. Он назначил Александра из Линкестиды главнокомандующим во Фракии – вероятно, это произошло еще во время военной кампании, а не после ее завершения, – ему предстояло управлять регионом и набирать войска. Несмотря на то что он первым заявил о поддержке своего тезки после смерти Филиппа, некоторые подозрения на его счет, видимо, оставались – назначение можно было рассматривать и как повышение по службе, и как проницательный политический ход, который удалял его из Македонии и уменьшал влияние при дворе[886].

Затем Александр двинулся на запад, к реке Скиос (Искар), и дальше на территорию трибаллов, которую Филипп не захватывал, так что она должна была стать первым настоящим завоеванием Александра как царя[887]. После этого он направился на юг, к истокам реки Стримон. Агрианцы, населявшие эту область, были ему уже хорошо известны. Он завязал тесные отношения с их царем Лангаром, который некоторое время назад посетил Пеллу, возможно, во время регентства Александра в 340 году до н. э. Агрианцы участвовали еще во фракийской кампании и доказали свою полезность в бою, будучи превосходными легкими пехотинцами; их отряд насчитывал тысячу человек[888]. Полагают, что их столицей был город Перник, юго-западнее Софии, – сейчас большая средневековая крепость перекрывает часть эллинистических руин. Это место удобно расположено между долиной реки Стримон и Фракийской равниной и позволяет контролировать доступ к ним обеим. Тем временем Александр получил сообщение от своих наблюдателей на западных границах, что иллирийцы готовятся к вторжению. Одновременно он узнал, что автариаты – еще один иллирийский народ, проживающий к северу от Пеонии, – угрожали устроить ему засаду, когда он пойдет с войсками на запад. Александр прежде не слышал об этих племенах, но Лангар заверил его, что они наименее воинственные из иллирийцев. Он предложил лично вторгнуться и опустошить их территорию с отрядом агрианских войск, чтобы отвлечь их от нападения на македонян. За успешное осуществление этого плана Александр обещал наградить царя большими дарами и даже женить его на своей сводной сестре Киннане, недавно овдовевшей после устранения его кузена Аминты. Но, выполнив свою миссию, Лангар заболел и умер, так и не сумев заполучить свой приз[889]. Однако агрианцы сохранили верность и остались в числе наиболее доверенных войск Александра.

ИЛЛИРИЙСКАЯ СТАЛЬ

Иллирийцы на протяжении всего правления Филиппа оставались постоянной угрозой. Вероятно, Александр уже имел какой-то опыт борьбы с ними и мог лично знать некоторых царей – именно в Иллирию он отправился во время добровольного изгнания в 337–336 годах до н. э. Столкновение с ними в битве было еще одним обрядом посвящения, который должен пройти каждый македонский царь. Он двинулся на запад через Пеонию и прошел вдоль реки Эригон (то есть «Черная река», сегодня известна как Црна), которая, изгибаясь, протекала через обширную Пелагонскую равнину, когда-то входившую в состав Верхней Македонии[890]. У Арриана эта река является единственной топографической привязкой в походе на иллирийцев, зато он точно называет конечный пункт назначения – твердыню Пеллион.

Его местонахождение точно не установлено, хотя существует несколько версий. По одной из них, он находился где-то в окрестностях города Ресен в Северной Македонии, между городом Битола и Охридским озером, непосредственно на пути вторжения в Иллирию из Верхней Македонии через перевал, или даже в гористых окраинах Пелагонской равнины. Но самым оптимальным вариантом кажется, что Пеллион находился южнее, на территории современной Албании[891]. В 2002 году британский историк Т. Дж. Уиннифрит предположил, что Пеллион следует отождествлять с горными высотами над деревней Дзвезда, где на холме сохранились остатки укрепленного поселения[892]. Их еще предстоит раскопать, но уже сейчас вполне можно разглядеть контуры акрополя на вершине треугольной скалы, по западному склону которой спускаются террасы, земля там усеяна керамикой и черепицей. Это поселение занимало ключевое стратегическое положение, что позволяло контролировать дорогу через равнину Корча к важнейшему в этих местах перевалу Кангондж, а также еще один маршрут с севера на юг, пролегающий между Охридским озером и Преспой, который ранее охранялся доисторической стеной. Топография хорошо соответствует описанию поля битвы и дает возможность задуматься о том, что за ней последовало.

Александр прибыл в эти края в августе, урожай с полей был уже собран, но на деревьях еще созревали плоды. Согласно Арриану, он разбил лагерь у реки Эордайк (скорее всего, сейчас это река Деволи, протекающая через юго-восточную Албанию), недалеко от Пеллиона[893]. Вражеские силы возглавлял Клит, сын бывшего иллирийского вождя Бардилы. Его войска занимали город и окружающие его лесистые возвышенности. Здесь он мог оставаться на границе Македонии, ожидая подкрепления от Главкия, царя тавлантиев (еще одного иллирийского народа, проживавшего на северо-востоке), прежде чем начать вторжение. Александр не мог позволить двум силам объединиться и отдал приказ штурмовать городскую стену на следующий день после прибытия.

С первыми лучами солнца иллирийцы выстроились вокруг Пеллиона. Перед битвой они приобрели у местного населения трех мальчиков, трех девочек и трех черных баранов. Всех их принесли в жертву на глазах у македонской армии – страшное подношение иллирийскому богу войны. Александр и македоняне давно привыкли к подобной тактике запугивания, и им было что ответить. Они шли на гору, издавая боевой клич и размахивая руками. Началась битва, и их превосходная дисциплина, подготовка и оружие быстро сыграли решающую роль. Иллирийцы отступили, укрывшись за крепкими стенами Пеллиона. Македоняне продвинулись вперед и нашли безжизненно лежащие на земле тела жертв, оставшиеся после ужасного военного ритуала врага. Теперь сражение превратилось в осаду. Александр расположился лагерем у стен и начал окружать город рвом и частоколом. План, вероятно, сработал бы, но ему помешало оперативное прибытие Главкия и его войска. Ситуация внезапно обернулась против македонян.

Александр понимал, что оказался в опасности. Запасы заканчивались. Филота и избранный отряд кавалерии были отправлены в окрестные земли вместе со всеми вьючными животными на поиски пищи. Противник не мог не заметить этот шаг. Люди Главкия бросились в погоню и сумели занять возвышенность, окружавшую македонян. Александр забеспокоился, что с наступлением сумерек враг перекроет все пути отступления и нападет. Он немедленно вышел из лагеря с Щитоносцами, лучниками, агрианцами и четырьмя сотнями всадников, в то время как остальная часть армии оставалась под Пеллионом как гарантия того, что два иллирийских войска не смогут соединиться. Это был разумный шаг, и спасательная операция увенчалась успехом, но общее положение его армии не улучшилось. Враг все еще занимал высоту вокруг города – сотни, если не тысячи метателей дротиков, пращников, пехотинцев и кавалеристов, готовых атаковать македонян. Это был один из немногих случаев в жизни, когда Александр решил отступить, но позади уже оказались отряды Главкия, занявшие позиции на холмах над рекой Эордайк и над узким проходом, который вел к Македонии и безопасности. Александр совершил ошибку, когда не оставил никого охранять этот путь к перевалу, – редкая для него оплошность. Обдумав все, он решился на рискованную уловку: психологическую атаку.

Александр любил представления и решил поставить спектакль для зрителей, расположившихся в амфитеатре окрестных гор. Его люди хорошо знали сценарий, который разыгрывали бесчисленное количество раз, пока готовились к кампании. Они приняли боевой порядок, фаланга выстроилась на 120 человек в глубину. На каждом крыле свои позиции заняли по 200 всадников. Заинтриговав публику, Александр начал отдавать команды. Пехота в полном молчании подняла сарисы вертикально, затем, повинуясь другому приказу, опустила их, как будто готовая к атаке. Затем воины взмахнули копьями вправо, влево, раскачиваясь, как пшеничное поле на легком летнем ветру. Иллирийцы с недоверием наблюдали, как македоняне двигались вперед, идеально сохраняя строй, поворачивали то в одну, то в другую сторону. Дисциплина, практика и координация поражали, воины действовали так, словно составляли одно тело, один разум. Заключительная часть представления была самой впечатляющей. Внезапно пехота слева превратилась в клин, концы их сарис нацелились на ближайших к ним иллирийцев в предгорьях. Возглавляющий ее Александр приказал атаковать. Растерянный противник не стал задерживаться и покинул позиции. Македоняне прервали молчание. Ударяя копьями о щиты, они теперь издавали пронзительный боевой клич: «Алалалалай!» Остальные иллирийцы отреагировали вполне ожидаемо, поспешно отступив к городским стенам. Блеф Александра сработал. Затем он обратил внимание на перевал позади него. Некоторые тавлантии все еще занимали холм на пути к перевалу. Александр собрал царскую охрану и кавалеристов-Спутников и атаковал противника. При приближении македонян тавлантии рассеялись, отступив в горы. Александр со своими товарищами занял эту передовую позицию для прикрытия, затем послал за агрианцами и лучниками и приступил к организации отступления.

Перевал был узкий и поросший лесом, ограниченный с одной стороны рекой, а с другой – высокой горой со скалами, спускавшимися к самой кромке воды. Места не хватало даже для того, чтобы идти вчетвером в ряд. Перевал Кангондж, через который протекает Деволи, может, и напоминает то, что описывает Арриан, но наносы, наводнения и вырубка лесов сильно изменили его внешний вид. Щитоносцы первыми пересекли реку, ступая по мелководью, а батальоны тяжелой пехоты последовали за ними. Рядом с противоположным берегом им приказали построиться и растянуть линию влево, чтобы, как только фаланга выйдет из воды, она выглядела сплошной. Иллирийцы, увидев незащищенный тыл македонской армии, решили, что пришло время атаковать. Александр подождал, пока они не окажутся достаточно близко, и нанес ответный удар с холма, а фаланга внизу, снова подняв боевой клич, начала продвигаться по воде. Под этой совместной атакой иллирийцы были вынуждены отступить. Теперь Александр приказал агрианцам и лучникам занять еще одну оборонительную позицию у реки, чтобы прикрыть отступление остальных частей. Он благополучно переправился через реку, но заметил, что некоторые из отставших снова подверглись нападению иллирийцев, которые преследовали их, как волки атакуют отбившихся от стада. Александр приказал лучникам стрелять с середины реки, чтобы обеспечить прикрытие. Заградительный огонь сработал, и иллирийцы снова рассеялись. Армия одолела перевал, не потеряв ни одного человека. Это был образец оборонительного маневрирования.

Перевал Кангондж

Как только Александр благополучно вывел армию, он сразу же начал планировать возвращение. Атака должна быть внезапной – наиболее эффективная тактика против плохо организованных и недисциплинированных сил. Прошло три дня, прежде чем разведчики сообщили, что оборона иллирийцев достаточно ослабла. Они расположились лагерем за пределами города без защитного частокола или рва, без сторожевых постов, а линия растянулась по предгорьям и равнине. Александр в сопровождении верных агрианцев, Щитоносцев, лучников и двух батальонов тяжелой пехоты ночью переправился через реку, отдав приказ остальным войскам следовать за ними, когда они уже возьмут под контроль переправу. Однако, достигнув неприятельского лагеря, Александр решил не ждать остальные части, а начать штурм теми силами, которыми он уже располагал. Легкие отряды прокрались среди тлеющих костров, палаток и спящих на земле людей. Многих убивали на месте, других брали в заложники. Некоторым удалось собраться: они, полусонные, внезапно оказались лицом к лицу с надвигающейся фалангой, выстроившейся глубоким строем, и с элитным отрядом Щитоносцев, атаковавших с флангов. Это был разгром. Клит покинул Пеллион и, уходя, сжег город дотла. Македоняне преследовали Главкия и его войско до окрестных гор, через которые те сбежали и вернулись на свою территорию. Дальше Александр за ними не пошел, цель была достигнута, и дальнейших угроз ожидать не приходилось. До конца его правления иллирийцы не доставляли проблем.

Это не крупная кавалерийская победа, как в более поздних битвах Александра в Персии, и не результат успешной осады, медленно сокрушавшей врага точильным камнем македонской силы. Это была тайная атака, ночной рейд, проведенный опытными воинами, которые молча подчинялись командам своего лидера. Это пример того, как уже с самых ранних пор Александр глубоко понимал стратегию и умел приспосабливаться к любым обстоятельствам, желая во что бы то ни стало выйти победителем. Для армии это было первое знакомство с грядущими событиями. Под его руководством они не проиграли ни одной битвы.

В заключении к «Анабасису» Арриан останавливается ненадолго, чтобы рассмотреть ключевые составляющие, которые сделали Александра непревзойденным полководцем:

Он обладал исключительной способностью в обстоятельствах темных увидеть то, что нужно: с редкой удачливостью заключал по имеющимся данным о том, какой исход вероятен; прекрасно знал, как построить, вооружить и снабдить всем необходимым войско. Как никто, умел он поднять дух у солдат, обнадежить их, уничтожить страх перед опасностью собственным бесстрашием. С решимостью непоколебимой действовал он в тех случаях, когда действовать приходилось на глазах у всех; ему не было равного в умении обойти врага и предупредить его действия раньше, чем мог возникнуть страх перед ним[894].

Отличительной чертой полководческого искусства Александра, очевидной с самого начала его правления, было умение подавать пример. Он не просил своих людей ни о чем таком, за что бы не взялся сам. По словам Плутарха, он считал, что смелость может одержать победу над удачей, отвага – над превосходящей силой[895]. Соперничество и соревновательность были приняты в македонском обществе, и Александр, как царь, стремился доказать, что он лучший; если бы не его ранняя смерть, полагает Арриан, он продолжал бы побеждать, соревнуясь с самим собой, поскольку равного соперника у него не было[896]. Такой гомеровский дух пронизывал войско, распространяясь на всех уровнях, и Александр вознаграждал отдельных лиц и отряды за храбрость, навсегда укрепляя среди них тягу к превосходству.

Однако порой его честолюбие и готовность вести прямую лобовую атаку перерастали в безрассудство, что вызывало упреки от его друзей. Арриан считал, что «ярость в бою и страсть к славе заставили его, как и других, превзойти любую другую форму удовольствия, и что ему не хватало здравомыслия, чтобы уберечься от опасностей»[897]. В Иллирии он получил первые раны, зафиксированные у античных авторов: его голову поразили камнем, а шею – дубиной[898]. Как и в случае с Филиппом, его тело стало биографией войн, каждый шрам – воспоминанием, каждая шишка и мозоль – поверженным врагом. Но его храбрость в бою, а также готовность разделять со своими людьми трудности похода имели решающее значение для поддержания высокого боевого духа, и за это его и любили.

Отчеты о правлении Александра изобилуют рассказами, которые передавались последующим поколениям как примеры настоящего лидерства. После боя он навещал раненых, осматривал их травмы и делился военными историями. По словам Курция, он тренировался вместе с солдатами, и его одежда и манера поведения мало чем отличались от других; такими поступками, несмотря на свою молодость, Александр заслужил всеобщую любовь и уважение[899]. В дальних переходах он часто шел пешком, к таким подвигам Леонид готовил его с детства. В горах Гиндукуш подходил к обессилевшим воинам, у которых от усталости и холода уже закрывались глаза, поднимал лежащих и ободрял других словами поддержки. Он был то в центре колонны, то в арьергарде – везде, где его присутствие могло укрепить дух его людей[900]. В пустыне, когда армия почти умирала от жажды, группе воинов удалось найти в реке немного воды во впадине скалы, и один разведчик принес в шлеме воду Александру. Тот поблагодарил за великий дар, его мучила жажда, как и остальных, но когда он оглядел армию, лица, потрескавшиеся от солнца и истертые тяжелым песком, то увидел тоску в их глазах и понял, что не может пить, пока нет воды для его армии. Перед всеми он вылил драгоценную воду. Арриан сообщает, что этот поступок так воодушевил людей, будто они выпили то, от чего отказался Александр[901]. Именно такие жесты мужества, сдержанности, а также невероятная мобильность его армии – в сочетании с явным покровительством судьбы – позволяли ему снова и снова заставать врага врасплох.

Неукротимая энергия Александра гнала его людей вперед, он был чем-то вроде генератора, исключением из правил, молнией в бутылке. Но масштабы его завоеваний, бесконечные осады и сражения с теми, кто оказывал сопротивление, заставляют современного наблюдателя задумываться о неудобных фактах действительности. Десятки тысяч погибли в его стремлении к созданию империи. Рассказ Арриана, особенно о поздних этапах правления, когда Александр проводил политику террора, чтобы закрепить свои завоевания, выглядит мрачно: целые деревни уничтожались, жителей вырезали или превращали в рабов. Даже в контексте того времени это был пугающий период непрекращающейся войны. Неудивительно, что мнения резко разделяются; как однажды написал выдающийся историк Брайан Босуорт, возможно, лучше всего Александру удавалось убивать[902]. Каждый, кто знакомится с его историей, вынужден пытаться балансировать между рассказами о славе и мыслями о человеческой цене завоевания.

Балканская кампания предоставила Александру идеальную возможность приобрести военную репутацию и помогла укрепить право на царствование. В этом походе были неудачи и ошибки – не получилось взять дунайский остров и забыли обезопасить проход к перевалу во время битвы с иллирийцами, – но тем не менее Александр предстает как исключительно талантливый полководец. Читая Арриана, зачастую трудно поверить, что речь идет о молодом человеке, которому едва исполнилось 20 лет. Интенсивная военная подготовка, которую он получил в юности, наряду с опытом военных сражений, накопленным при Филиппе, оказались определяющими факторами, и его новая роль в общем командовании была именно той, которой он идеально соответствовал. Но Александр действовал не один, его достижения были также достижениями его сподвижников. Он унаследовал от отца очень опытную и разнообразную армию, способную воплотить в жизнь его планы, с командирами, обладавшими такими же навыками, опытом и честолюбием. Именно особое сочетание лидерских качеств Александра и способностей его людей стало причиной их замечательных успехов. Однако самое суровое испытание для нового царя и его армии было еще впереди. За время отсутствия Александра в Греции снова стали назревать мятежи.

Глава 11. Воскресший Ахилл

Александр мертв, убит трибаллами. Так утверждали афинские ораторы Демосфен и Ликург; по словам одного современника, они были настолько уверены в своих утверждениях, что только тело перед собранием не продемонстрировали[903]. Среди тех, кого они пытались убедить, была группа фиванских изгнанников, которые присутствовали на народном собрании в Афинах. Это известие было обращено к беотийским союзникам, вселяло новые надежды на свободу, возвращение в свои дома и изгнание македонского гарнизона.

Ораторы действовали умело. В 379 году до н. э. Фивы находились в похожей ситуации, когда город был под контролем спартанцев. Каждый фиванец знал эту историю: 12 смельчаков выступили из Афин и вернули себе власть, блестяще провернув тайный переворот, в ходе которого убили проспартанских лидеров и вынудили размещенный лакедемонский гарнизон сдаться. Это событие положило начало золотому веку фиванской гегемонии при таких блистательных лидерах, как Пелопид и Эпаминонд. Обращение к гражданской гордости изгнанников сработало – воодушевленные идеями чести и славы, горящими в их сердцах, потенциальные герои нового поколения отправились по стопам своих прославленных предков, надеясь повторить их достижения. Но история может как вдохновлять, так и вводить в заблуждение. Македоняне совсем не походили на былых спартанцев[904].

Повстанцы вошли в Фивы ночью при помощи союзников внутри города, разделявших их замыслы. Тимолай, промакедонский лидер, был схвачен и убит вместе с Аминтой, одним из воинов гарнизона[905]. Быстро созвали собрание видных граждан, на котором лидеры переворота изложили свои доводы. Они произносили громкие слова о свободе и вольности: настало время восстания, говорили они, но решающим фактором оказались не моральные аргументы, а слухи о смерти Александра. Арриан утверждает, что все поверили в то, чего больше всего желали; в итоге фиванцы стали готовиться к новой войне с Македонией[906].

Гарнизон, стоявший на фиванском акрополе Кадмее, был немедленно взят в осаду и окружен рвами и частоколами. Фиванцы пытались подкупить находившихся там наемников, но не смогли договориться о цене. Позже Эсхин заявил, что те остались верны своим первоначальным нанимателям ради пяти талантов серебром[907]. Тем временем фиванцы разослали просьбы о поддержке другим городам-государствам Пелопоннеса – аркадцам, элийцам и аргивянам[908]. Демосфен пообещал помощь Афин, предоставил оружие для борьбы за свободу и призвал народное собрание также проголосовать за войну. Новость быстро распространилась по Греции и вскоре добралась до севера и в Иллирию, ее принесли и Александру. Он сразу осознал серьезность ситуации, было ясно: если не действовать быстро, то гарнизон будет потерян, а восстание обретет новый размах. Позже, когда его спросили, как ему удалось сохранить контроль над Грецией, он ответил: «Никогда ничего не откладывай на потом»[909].

Войска Александра шли с невероятной скоростью, их стремительный темп поражает. Его путь на юг лежал через Верхнюю Македонию, через Пелинну в Фессалии, через Фермопилы и горные склоны в Беотию. За 13 дней его армия преодолела около 440 километров и достигла Онхеста, остановившись всего в 14 километрах от Фив[910]. Марш-бросок был столь скорым, что новости о приближении войска не успели опередить его появление рядом с Фивами. Руководители восстания отреагировали предсказуемо: они не могли представить себе, что такое расстояние можно преодолеть так быстро. Они искали альтернативные объяснения, предполагая, что это резервные македонские силы из Пеллы во главе с Антипатром – новых руководителей города возмущали те, кто настаивал на том, что войско привел сам Александр. Он умер, утверждали они, должно быть, там другой Александр, может, тот, из Линкестиды. Но они ошибались. Это был Александр, тот самый Александр, вполне живой, и теперь он находился на расстоянии вытянутой руки от их города[911].

Онхест, расположенный на южном берегу озера Копаида, славился знаменитыми скачками и святилищем Посейдона, окруженным живописными рощами. После победы при Херонее Филипп перенес сюда центр Беотийского союза, поскольку это место идеально подходило для сбора воинских сил и отрядов местных союзников[912]. Диодор утверждает, что Александр располагал к тому моменту войском, включавшим примерно 30 тысяч пехоты и три тысячи всадников. Изначально меньшие силы, которые он провел через Фракию и Иллирию, вероятно, были дополнены свежими войсками Антипатра, а также частями союзников – фокейцев и, возможно, также фессалийцев и беотийцев, враждебных Фивам, – и отрядами из Платеи, Орхомена и Феспии. Армия была боеспособна и примерно равна той, что сражалась при Херонее. Александр серьезно отнесся к угрозе[913].

Теперь фиванцы столкнулись с горькой реальностью. Они провели еще одно собрание и решили идти до конца. Однако их союзники не были так уверены. Афиняне сперва согласились послать войска, но потом придержали их, ожидая, как будут развиваться события. Жители Аркадии подошли к перешейку, но дальше не двинулись, так что Фивы вынуждены были сражаться в одиночку[914]. Античные авторы с энтузиазмом рассказывают, что примерно в это же время предсказатели засвидетельствовали ряд тревожных предзнаменований. Болота в Онхесте стали издавать странные звуки, напоминающие рев разъяренного быка, ручей в Фивах вдруг наполнился кровью, паутина в храме Деметры разрослась до размеров плаща-гиматия и переливалась радугой, что сулило бурю разнообразных бедствий, а городские статуи покрылись испариной[915]. Боги опасались за судьбу фиванцев.

Национальная дорога E03 следует на юг по маршруту Александра. Она пересекает хребет Онхеста и спускается на Тенерейскую равнину, проходя через богатые сельскохозяйственные угодья. В дальнем конце лежат Фивы – город, где мифы и легенды собрались как девушки вокруг источника. Он считается одним из древнейших поселений Греции, основание его приписывали странствующему финикийскому герою Кадму, который построил дворец, – там возник акрополь, названный в его честь Кадмеей. Здесь родились Дионис и Геракл, а также знаменитый поэт Пиндар, творчеством которого восхищался Александр. Афинские трагики обильно черпали сюжеты из его наследия. Здесь были поставлены такие известные пьесы, как «Вакханки», «Царь Эдип» и «Антигона», но прежде всего Фивы прославились как город, не раз выдержавший осады. Еще до Троянской войны это было место действия популярного эпоса «Фиваида», в котором рассказывалось о борьбе за трон между сыновьями Эдипа. Каждые из семи ворот города были свидетелями битвы героев, кульминацией стала дуэль между двумя вождями, Полиником и Этеоклом. Оба погибли в братоубийственной схватке[916]. Поколение спустя появилось продолжение – «Эпигоны», – в котором рассказывалось о сыновьях тех семерых сыновей Эдипа и успешном захвате ими города. Культурная и мифологическая репутация Фив переполняла воображение путешественников задолго до того, как они видели их легендарные стены. Все это должно было вызвать глубокое чувство героического соперничества, важное для мировоззрения Александра.

Современные Фивы раскинулись на невысоких холмах, которые, подобно Сфинксу, возвышаются над равнинами, поросшими зеленью возделываемой в этих краях петрушки и обрамленными далекими черными очертаниями гор Киферон (или Китерон) на юге. Сегодня это небольшой, но оживленный провинциальный городок. Крутые бока Кадмеи напоминают чашу перевернутой лиры, покрытую домами, магазинами и плотной сеткой улиц, многие из которых названы в честь бывших знаменитых фиванцев: дорога Геракла, улица Пиндара. Раскопки здесь проводились фрагментарно, там, где позволяла имеющаяся застройка. Среди высотных зданий мелькают лишь несколько островков археологических памятников, остальные либо разрушены, либо до сих пор лежат под землей. От богатых конями Фив, семивратных Фив, города прекрасных танцев, мало что осталось[917].

Александр прибыл к стенам города в конце сентября. Прошел почти год с тех пор, как молодой царь в последний раз видел Фивы и его демонстрация силы успешно изгнала любые мысли о восстании. Он, несомненно, надеялся, что его возвращение приведет к такому же результату. Армия встала лагерем у святилища Иолая, спутника Геракла, которое лежит где-то к северо-востоку от города, так до сих пор и не найденное. Здесь Александр ждал посольство с примирением, но фиванцы, не допускающие мысли о капитуляции, нанесли упреждающий удар. Небольшой объединенный отряд конницы и пехоты выступил из города, туча копий убила несколько македонян, прежде чем атаку отразили лучники Александра и легкая пехота[918]. Если Александр надеялся на быстрое и бескровное урегулирование, то можно предположить, что он испытал разочарование.

Фивы, вид на место древнего города. Фотография автора

Оборона Фив была значительной. Еще с бронзового века Кадмея была обнесена стенами. По преданию, их построили Амфион и Зет, сыновья Зевса: один использовал свою невероятную силу, чтобы собирать колоссальные камни, а другой поднимал и ставил их на место чудесными звуками лиры. В V веке до н. э. город получил дополнительную защиту – второе кольцо стен трехметровой толщины, окружавших территорию Больших Фив, с башнями по всей длине[919]. Но в этой мощной обороне было одно слабое место, и Александр о нем знал. На юге стены Кадмеи либо сходились со стенами Больших Фив, либо подходили к ним очень близко. Здесь было самое короткое расстояние до македонского гарнизона и лучшее место для атаки, которое также позволяло контролировать дорогу на Афины и отрезать любую возможность помощи извне. На второй день Александр двинул армию в обход города с флангов и занял наступательную позицию.

Фиванцы предвидели эту военную хитрость и укрепили участок двумя рядами частоколов, а возможно, и рвами, протянувшимися между двумя крайними выступами южных стен. Между ними они разместили свои основные силы кавалерии и пехоты. Рабы, беженцы и иноземные горожане, не являвшиеся гражданами (метеки), остались охранять стены. Тем временем основные отряды фиванцев продолжали оказывать давление на македонский гарнизон на Кадмее. Было крайне важно, чтобы осажденные на территории акрополя не смогли соединиться с войсками Александра вне стен города, поскольку фиванцы и так уже находились между молотом и наковальней.

Александр собрал осадные машины и три дня готовился к штурму. Однако он дал понять, что последний шанс заключить мир еще остается. К городским стенам был послан вестник с ультиматумом, что обычно предшествовало битве. Плутарх сообщает, что глашатай просил выдать зачинщиков восстания – Феникса и Профита – и предлагал прощение остальным, призывая их перейти на сторону Александра и наслаждаться общим для всех греков миром. У некоторых осажденных возникло искушение принять предложение, но вернувшиеся в город изгнанники убедили их продолжать сопротивление. Они ответили на требования Александра с напускной бравадой, запросив взамен головы командиров македонского гарнизона[920]. В качестве дополнительного оскорбления они назвали Всеобщий мир позором и не чем иным, как инструментом власти македонян над греками. Фиванцы заявили, что теперь выступают на стороне персов, и призывали всех греков присоединиться к ним и освободить Грецию от тирана и угнетателя. Диодор говорит, что эта тщательно продуманная колкость глубоко ранила Александра: он пришел в ярость и заявил, что обрушит на фиванцев самую суровую кару[921].

Два основных источника сведений о битве – сочинения Арриана и Диодора – различаются в описании того, что последовало за этим вызовом[922]. Диодор рассказывает, что Александр разделил свои силы на три части: первая должна была атаковать частокол, вторая – противостоять фиванской линии фронта, третья оставалась в резерве. Александр спланировал хорошо скоординированную атаку, которая началась с обычного сигнала трубы и боевого клича; прежде чем армия вступила в рукопашный бой, в небо взлетело множество дротиков. Однако Арриан, опираясь на Птолемея, говорит, что нападение началось с самовольного проявления храбрости, и его версия обладает определенным правдоподобием. Пердикка, который отвечал за охрану лагеря, а также за отряд тяжелой пехоты, атаковал частокол со своими людьми до того, как Александр дал общий сигнал к бою, – дыхание Ареса гнало воинов вперед. Им удалось пробить брешь в обороне и ворваться в ряды фиванцев. Аминта, сын Андромена, со своим отрядом быстро присоединился к Пердикке. Александр, предупрежденный об этом, собрал остальное войско для поддержки, послав на помощь авангарду лучников и агрианцев. Неистовому Пердикке удалось пробиться ко второму частоколу, но он был тяжело ранен, и солдаты унесли его в безопасное место. Как только обе стороны полностью вступили в бой, сражение стало особенно кровавым и жестоким.

Арриан – единственный, кто предоставил некоторые ключевые топографические подсказки о том, где именно происходили боевые действия. Он говорит, что македонянам удалось оттеснить защитников на углубленную в грунт дорогу, которая вела мимо святилища Геракла. Часть этого святилища была раскопана в 2004–2005 годах, оно лежит примерно в 40 метрах к югу от Кадмейской стены и ворот Электры, на современной улице Полиника[923]. Земля в этом месте круто поднимается к акрополю. Вероятно, здесь, спиной к внутреннему частоколу, собрались фиванцы, на карту было поставлено все, чем они дорожили: их город, семьи. Во весь голос подбадривая друг друга, они перешли в контратаку. Сначала им удалось добиться успеха. Эврибот, командир лучников Александра, был убит вместе с 70 своими людьми, свирепость фиванцев ошеломила македонян, и остальные бежали обратно к царю, который ждал в резерве с Щитоносцами. Преследуя отступающих, фиванцы сломали строй. Их кровь кипела, но теперь они столкнулись с Александром и плотной фалангой его лучших войск, и их решимость была сломлена непрерывно сменяющимся, волна за волной, потоком копий-сарис. Сильно уступая в численности и устав от борьбы, многие падали на дорогу и среди надгробий. Остальных оттеснили к одним из боковых ворот в стенах Больших Фив, возможно, где-то рядом с современным автовокзалом. В суматохе некоторые македоняне ворвались внутрь, прежде чем ворота успели закрыть. Вероятно, примерно в то же время кадмейскому гарнизону удалось вырваться из плена и присоединиться к битве[924].

Теперь защитники города были обречены. Диодор дает альтернативную версию, предполагая, что во время боя Александр заметил незащищенные задние ворота и послал Пердикку – Диодор тут впервые упоминает его имя – с отрядом, чтобы захватить их, что они успешно и сделали, проникнув за стены города[925]. Несмотря на расхождения в описании битвы, наиболее общие моменты ясны: именно резервные силы сумели измотать фиванское сопротивление, одни из ворот в конце концов были взяты штурмом, и кадмейский гарнизон смог пробиться с акрополя в жилую часть города, после чего последовала настоящая бойня.

На улицах царила паника. Те, кто охранял стены, бежали на агору, а рассеянный авангард попытался собраться у холма Амфион, расположенного за северной оконечностью Кадмеи. Это было символическое место: по преданию, высокая земляная насыпь покрывала могилу Амфиона и, возможно, также его брата Зета, вторых основателей города и строителей кадмейских стен. Холм существует и сегодня, он не застроен, порос соснами, с него открывается вид на Археологический музей. В 379 году до н. э. именно здесь повстанцы собрали своих недавно заключенных в тюрьму товарищей, прежде чем провозгласить свободу. Теперь холм стал местом последней битвы фиванцев – история не лишена иронии[926]. Македоняне напирали изо всех сил, Александр в безумии битвы появлялся то тут, то там. Буцефал был ранен во время ближнего боя, но оставался с хозяином, не отступив для замены, – этот подвиг вспоминали еще долго[927]. Те, кто выжил, бросились на поиски спасения и свободы. Фиванская кавалерия неслась по улицам, затаптывая при этом собственных пехотинцев, защитники города хлынули на равнину. Те, кто не мог или не хотел бежать, были убиты, сцены напоминали те, что воображали себе зрители на представлении «Семеро против Фив» Эсхила: «Иноземные солдаты толпились на наших улицах, терзая, сжигая, разрушая»[928]. Теперь эти слова стали мрачной реальностью. Город, вдохновивший самых знаменитых драматургов классической Греции, превратился в место действия одной из величайших трагедий в истории. Тела скапливались на улицах, жилые дома были взломаны, тех, кто умолял о милосердии, вытаскивали из святилищ. Беотийские союзники Александра вместе с фокейцами воспользовались случаем, чтобы проявить давнюю ненависть к своим старым врагам. Арриан заканчивает рассказ о битве горькими словами: «Они не щадили ни женщин, ни детей»[929].

Когда улеглась пыль сражения, выяснилось, что погибли более шести тысяч фиванцев и более 30 тысяч взяты в плен. В поисках добычи македонские солдаты и их союзники отправились во все стороны, чтобы наполнить свою личную казну. Эта кампания длилась долго, целый год походов, битв, убийств, но теперь в их распоряжении оказался не одинокий форпост во Фракии или Иллирии, а один из богатейших городов Греции, и победителям пора было собирать добычу. Среди эпизодов гибели города самой знаменитой стала история о Тимоклее[930]. Она была аристократкой и сестрой Феагена, предводителя фиванцев при Херонее, погибшего во время сражения. Командир фракийской кавалерии вместе со своими людьми занял ее дом и устроил пир после битвы. Затем он вызвал Тимоклею в спальню и изнасиловал ее. Впоследствии он потребовал указать, не было ли спрятано где-то серебро или золото. Она призналась, что перед падением города приказала своим служанкам спустить семейные ценности на дно сухого колодца в саду. Фракиец не мог дождаться рассвета и настоял на том, чтобы она немедленно показала ему это место. В темноте, полуобнаженный, он опустился в замкнутое пространство. И тогда Тимоклея отомстила ему. С помощью слуг она обрушила на грабителя и насильника камни, похоронив его под завалом. Преступление вскоре было раскрыто, и фракийцы отвели Тимоклею к Александру. Она созналась в убийстве, но ее благородный вид, знатное происхождение и красноречивые слова растрогали царя. Он отпустил ее без наказания, освободил ее родственников из плена и объявил, что никто не должен причинять вред ее домочадцам. Это был момент великодушия среди хаоса.

При взятии Фив погибли 500 македонян, и первой обязанностью Александра стало похоронить их с честью. Они были кремированы, а их останки погребены под земляным валом, воздвигнутым рядом с тем местом, где шли самые ожесточенные бои. Античный писатель-путешественник Павсаний видел этот курган во II веке н. э. недалеко от холма Исменион, к югу от Кадмеи[931]. Однако, несмотря на все усилия археологов, это захоронение так и не нашли.

Теперь предстояло решить судьбу города и его жителей. По древнему обычаю все, что было захвачено на войне, принадлежало завоевателям, город мог быть разрушен, а население продано в рабство[932]. Но Александр понимал, что к нему обращены взгляды всей Греции, так что он передал право определить судьбу Фив своим греческим союзникам, присутствовавшим в его окружении. Фиванцы нарушили Всеобщий мир, и это уменьшенное представительство Коринфского союза должно было установить наказание, македонский царь председательствовал на собрании в роли гегемона. В собрании преобладали те, кто враждебно относился к Фивам, и они немедленно и весьма энергично высказались за уничтожение города. Ораторы обращали внимание слушателей на противоречивое прошлое Фив, упоминали жестокое обращение фиванцев с другими беотийскими общинами и их предательство во время греко-персидских войн. Это последнее обвинение было не лишено иронии: в те времена Македония тоже сражалась за Великого Царя. Юстин сообщает, что одному пленному фиванцу по имени Клеад позволили говорить от имени своего города[933]. Он сказал, что фиванцы восстали лишь потому, что услышали о смерти Александра, и если их и есть в чем обвинять, так это в легковерии, но не в измене. Более того, они уже заплатили высокую цену, потеряв своих молодых воинов. И наконец Клеад взмолился о невинной земле своей родины, которая была домом для юного Филиппа и породила не только людей, но и богов. Эти доводы звучали более проникновенно. Геракл и Дионис были очень важны для Александра и тесно связаны с историей города. Опочивальню Семелы, матери Диониса, все еще можно было найти среди руин дворца Кадма, а вокруг древних стен росли виноградные лозы. Сохранилось и место рождения Геракла, дом его родителей, Алкмены и Амфитриона, составлявший часть его святилища за воротами Электры. Каким запомнит Александра история, если он уничтожит один из великих центров греческой культуры?

И все же Фивы были стерты с лица земли, их земли поделили между союзниками, а население продали в рабство. Доходы от продаж собрали 440 талантов серебра, долгожданное пополнение средств на будущие войны[934]. Собрание приняло решение. Вряд ли можно сомневаться в том, что за этим стоял Александр, в котором идеализм боролся с прагматизмом, причем последний в итоге победил. Строгие меры, принятые Филиппом после Херонеи, оказались недостаточными, чтобы остановить возвращение Фивам их воинственности. Восстание вспыхнуло при одних только слухах о кончине Александра, подчеркнув хрупкость Всеобщего мира. Как и в случае с Олинфом, который его отец стер с карты в 348 году до н. э., самым безопасным вариантом было просто уничтожить город. Жестокое наказание должно стать суровым уроком для остальной Греции[935]. Все выжившие фиванцы были объявлены вне закона, и предоставление им любого убежища считалось преступлением, хотя некоторым удалось найти приют в Афинах и других полисах[936]. Наконец, македонский гарнизон должен остаться на Кадмее, чтобы контролировать окрестные земли. Александр, однако, нашел возможность проявить милосердие. Пощадили жрецов и жриц, бывших друзей Филиппа, в доме которых тот жил, а также тех, кто выражал несогласие с войной на фиванском собрании. Александр запретил разрушать дом Пиндара, установив рядом с ним табличку: «Не поджигайте крышу Пиндара, создателя песнопений»[937]. Потомкам Пиндара даровали свободу, не тронули и святилища города[938]. Но тем не менее осенью 335 года до н. э. Фивы прекратили свое существование. Оратор Демад позже сказал, что Греции как будто выбили один глаз[939].

Добычу захватили значительную, кое-что забрал себе и сам Александр. Среди его трофеев была картина Аристида с актуальным названием «Взятие города», позже выставленная во дворце Пеллы, и великолепный светильник, который путешествовал с ним в Азию и в итоге был подарен святилищу Аполлона в Кумах[940]. Античные авторы полагали, что позже Александр испытывал некоторые угрызения совести из-за слишком сурового наказания для города, но он никогда не отменял своих решений, они оставались в силе вплоть до его смерти[941]. Александр продолжил политику отца по поощрению тех городов и общин Беотии, которые долго страдали от фиванского владычества. Восстановление этих поселений было ускорено, и он поручил горному инженеру Кратесу починить дренажную систему бронзового века на озере Копаис, которая давно вышла из строя; также поселенцам предоставили новые пригодные для обработки земли, полученные в результате мелиорации, как это сделал его отец в Филиппах. Действия Александра изменили как социальную, так и физическую среду Беотии[942].

Внезапное исчезновение Фив, столь могущественного и грозного города, имело неизбежные последствия. Другие греки, желавшие присоединиться к мятежу, быстро пересмотрели свои позиции, аркадцы приговорили к смерти тех, кто выступал за помощь Фивам, элийцы призвали назад изгнанников, которые были благосклонны к Александру, а этолийцы направили покаянное посольство[943]. Получив такие новости, Афины погрузились в смятение. Празднования Великих Элевсинских мистерий отменили, сельские районы эвакуировали, горожане опасались, что македонская армия вот-вот появится под их стенами[944]. Как и годом ранее, они направили к Александру запоздалое посольство, поздравив его с победами на севере и усмирением восстания в Фивах. По словам Плутарха, Александр хорошо знал об их роли во всем произошедшем. Получив письмо от народного собрания Афин, он в гневе отшвырнул его и набросился на послов с обвинениями[945]. После некоторого раздумья он отправил Афинам требование выдать ему вождей, выступающих против Македонии, прилагаемый список включал имена ведущих политиков города. Среди них был и Демосфен[946]. Сообщают, что Александр слышал о некоторых пренебрежительных комментариях прославленного оратора в отношении его персоны. Во время похода на Фивы он решил доказать неправоту своего старого врага. «Демосфен, – сказал он, – называл меня мальчиком, когда я был в Иллирии и среди трибаллов, и юношей, когда я шел через Фессалию. Я покажу ему, что я мужчина, когда доберусь до стен Афин»[947]. Когда требования Александра зачитали взволнованным участникам народного собрания, многие обратили взоры к пожилому Фокиону, который всегда призывал к осторожности. На этот раз он считал, что такая жертва необходима для сохранения города. Демосфен по понятным причинам возражал и пересказал басню об овцах, которые отдали своих сторожевых псов волкам. Он утверждал, что без них они окажутся во власти Александра, хотя на этот раз он уже не называл царя презрительно молодым дураком – македонянин стал для него главным волком, и этот волк был теперь у его порога[948]. Демад, по-видимому, подкупленный сторонниками Демосфена, сумел завоевать всеобщее внимание и убедил собрание попытаться спасти жизни сограждан. Он зачитал вслух тщательно составленный документ, который хотел вручить Александру, с мольбой о помиловании обвиняемых и заявлением, что их преступления будут рассматриваться внутренними, городскими судами. Собрание приняло это послание, и в Фивы отправилось второе посольство во главе с Демадом и Фокионом, людьми, всегда остававшимися более расположенными к царю. За всем этим прошел уже год, гнев Александра утих, и он думал о будущем. Сладкоречивый Демад нашел царя гораздо более благосклонным и уговорил снизойти к просьбе. Между Афинами и Македонией снова должен воцариться мир. Полководец Харидем, сообщивший Демосфену об убийстве Филиппа, не подлежал прощению и отправился в изгнание, немедленно переехав в Азию, где стал советником Великого Царя Дария III[949]. Судьбы Фив оказалось достаточно, чтобы афиняне твердо держали данное слово.

Отныне Демосфен вынужден был признать реальность македонского превосходства. У него были надежды, что персы расправятся с Александром, и это позволило бы возродить афинскую власть, но и такого случая не представилось. В 330 году до н. э. он снова оказался перед судом, на этот раз по обвинению в том, что незадолго до убийства Филиппа требовал увенчать его лавром как защитника отечества. Тогда Эсхин отменил временный указ, сославшись на незаконность такого акта, а теперь решил, что пришло время окончательно устранить своего старого соперника. Однако Демосфен выступил блестяще. В речи «О короне» он оправдывал свои действия, приведшие к битве при Херонее, приписывая поражение удаче македонского царя, а не чему-либо еще, а также подчеркивал свои более поздние заслуги перед городом, за которые ему и полагалось присудить венок[950]. Напомнив согражданам о заветных идеалах, за которые они боролись, в том числе о свободе и независимости, он завоевал симпатии слушателей и обеспечил сокрушительную победу. Эсхин покинул Афины, а Демосфен наконец получил свою корону.

После смерти Александра Демосфен в 323 году до н. э. снова появился на публике, чтобы в очередной раз отстаивать идеалы свободы. Антипатру удалось подавить восстание, и он послал своих «охотников на людей» выследить Демосфена, бежавшего на остров Калаврия (современный Порос). Прежде чем его удалось схватить, афинянин принял яд, спрятанный в пере, таким символическим жестом совершив самоубийство: тот, кто жил пером, умер от пера[951]. Позже его статуя была установлена на афинской агоре. На постаменте высечена надпись:

Если бы мощь, Демосфен, ты имел такую, как разум,

Власть бы в Элладе не смог взять македонский Арес[952].

Слова не способны передать всю сложность времени, в которое жил Демосфен. Он не был ни полководцем, ни человеком, способным противостоять македонянам на поле боя, его мечом и щитом были слова. Филиппу приписывают замечание, что речи Демосфена были подобны солдатам по их воинственной мощи[953]. Его можно рассматривать как архитектора катастрофы в Херонее, политика, не осознавшего реальность своего времени, борющегося против Всеобщего мира, который мог бы избавить от кровопролития; а можно видеть в нем героя и поборника греческой свободы, отказывающегося подчиниться требованиям иностранных захватчиков. В любом случае Демосфен – трагическая фигура, которой выпало особое несчастье столкнуться с одной из величайших военных сил Древнего мира и двумя исключительными лидерами в лице Филиппа и Александра. Несмотря на все его неудачи, независимо от того, через какой фильтр мы будем рассматривать его жизнь, Демосфен остается одной из великих личностей античности.

АЛЕКСАНДР КАК ОБРАЗ

Александр вернулся домой после долгого и утомительного похода, став на шесть месяцев и на тысячу переживаний старше. Когда дела уладились как внутри царства, так и за его пределами, он наконец смог обратиться мыслями к Персии. Он созвал военный совет, обсудил со Спутниками время, подходящее для начала наступления, и методы проведения военной операции. Как раз с Востока вернулся Парменион, чтобы помочь организовать армию и доложить о текущей ситуации в Азии[954]. Экспедиционные силы под его командованием сперва действовали очень успешно. Они прибыли в Азию в начале 336 года до н. э. и завоевали ряд прибрежных городов и островных поселений в западной части Малой Азии, тем самым лишив персов важных складов для их грозного флота; статую Филиппа установили в святилище Артемиды в Эфесе, а алтари в Эресе на Лесбосе посвятили Зевсу Филиппию (Зевсу, покровителю Филиппа)[955]. Персы пока не сопротивлялись их наступлению. Дарий был коронован незадолго до смерти Филиппа, и внутренние проблемы, наряду с восстанием в Египте, занимали все его внимание. Однако к началу 335 года до н. э. он смог послать пять тысяч наемников для контрнаступления. Под предводительством родосца Мемнона, который ранее бывал в Пелле, им удалось оттеснить македонян и в итоге ликвидировать все их прежние завоевания[956]. Теперь их плацдарм в Азии ограничивался малой территорией вокруг Абидоса в проливе Геллеспонт, однако македонянам удалось удержать ключевой мост в Азию. Парменион, воочию увидевший богатства Востока, настоятельно убеждал Александра предпринять экспедицию[957]. Плутарх также упоминает о посольстве из Эфеса, где горожане умоляли Александра прийти и освободить греков Азии и их города[958]. Александру не терпелось начать поход, но Парменион и Антипатр советовали ему жениться и зачать ребенка, прежде чем приступать к такой масштабной кампании. У обоих было множество дочерей, которые могли бы составить царю хорошую пару; вероятно, он мог бы даже взять по одной девушке из обоих благородных семейств. Но Александр наотрез отказался. Он ответил, что было бы позором сидеть дома, празднуя свадьбу и ожидая рождения детей, когда он уже избран греками главнокомандующим в борьбе с персами и непобедимая армия его отца готова к походу[959]. Это было мудрым политическим решением. Женитьба Филиппа накануне его собственной персидской экспедиции повергла царскую семью в смятение, и Александр не хотел совершить ту же ошибку. Теперь Олимпиада снова заняла главенствующее положение во дворце, и во время отсутствия Александра дома у него не могло быть союзника надежнее. Несмотря на год тяжелых боев, в течение которых армия прошла более двух тысяч километров, Александр оставался полон решимости побеждать[960]. Европа была наследием Филиппа, Александр же желал собственных завоеваний. Он взывал к честолюбию воинов, напоминая о богатстве и славных испытаниях, которые их ждали. Решение было принято. Весной македонское войско должно было отправиться на Восток.

В начале октября в Дионе с должной пышностью отмечали конец македонского года. У алтаря Зевса Олимпийского, в тени величественного Олимпа, приносили щедрые жертвы, мясо раздавали всем присутствующим. Просторный шатер, способный вместить сотню пиршественных лож, был поставлен для царского торжества, вероятно, на открытой площадке между городом, театром, рекой Бафирой (Геликон) и святилищем Зевса Олимпийского – участке зелени, окаймленном желтыми и рыжими тонами осенней листвы. Александр угощал Спутников, послов и других гостей на пышных пирах, точно так же, как много раз на его глазах это делал в прошлом его отец. Обильная добыча из Фив была роздана при очередном вручении щедрых подарков, каждый из девяти дней празднеств был посвящен отдельной музе, и в их честь устраивались спортивные, драматические и художественные конкурсы, вызывающие восторги толпы. Торжества продолжились в Эги, дурные воспоминания об убийстве Филиппа растворились в море веселья. Александр показал себя способным преемником.

Это было началом нового этапа в его жизни, и в этом году он, возможно, нашел время, чтобы попрощаться со своим старым учителем Аристотелем, который вернулся в Афины, чтобы основать философскую школу в Ликеоне (Лицее), и есть предположения, что этот проект оплатил Александр. Местонахождение и деятельность Аристотеля до этого момента неясны, возможно, он все это время преподавал в Миезе или помогал с восстановлением своей возлюбленной родины Стагиры. Есть смутные указания на то, что он сохранял определенное влияние при царском дворе, пользуясь гостеприимством Филиппа в Пелле; афиняне, согласно одному позднему источнику, создали надпись, прославляющую его роль в продвижении интересов города, возможно относящуюся к периоду после Херонеи, что могло быть попыткой заручиться его благосклонностью[961]. Аристотель и Александр продолжали обмениваться письмами. Среди списка утерянных работ Аристотеля есть сочинение, посвященное политическим советам и озаглавленное «О защите колоний», адресованное Александру, и еще одно – «О царстве»[962]. Александр получал подобные труды от Ксенократа и Феопомпа, возможно по запросу. Они были созданы для того, чтобы воздать должное автору и получателю, придав репутации последнего больше интеллектуальности[963]. «О царстве» Аристотеля произвело на Александра такое впечатление, что он говорил себе: «Сегодня я не был царем – я никому не сделал добра», если не совершал в течение дня ни одного полезного для других поступка[964].

В более позднем сочинении сообщается, что он был осторожен, когда дело доходило до других людей, пользующихся учением Аристотеля. Плутарх упоминает письмо, в котором Александр сделал выговор своему старому учителю за разглашение тайных наставлений, которые тот давал своему царственному ученику[965]. Это свидетельство считается не слишком достоверным, как и сам факт неких тайных советов Аристотеля, но само предание может отражать некоторую неуверенность или зависть со стороны Александра к другим, извлекающим выгоду из мудрости Аристотеля.

Хотя невозможно сказать, в какой степени учитель повлиял на ученика, Александр сохранял интерес к философии на протяжении всей своей жизни, и несколько ученых людей присоединились к его царской свите[966]. Подражая Аристотелю, он собирал информацию об окружающем мире, чтобы лучше его понять, и придавал этому особое значение. Во время своего пребывания в Азии Александр заказывал работы по индийской этнографии, его отряд геодезистов и землемеров (бематистов) зафиксировал расстояния между различными географическими пунктами, а вернувшиеся солдаты смогли предоставить Теофрасту описания ранее неизвестных видов флоры, которые тот включил в свое «Исследование растений». Плиний Старший сообщает, что Александр помогал Аристотелю в его исследованиях в области зоологии, приказывая охотникам, рыбакам и птицеводам со всей Греции и Азии снабжать своего господина новыми сведениями о птицах и зверях, и что золотые ошейники надевали на шеи оленей, чтобы отслеживать их возраст[967]. Такие истории почти наверняка приукрашивают действительность, являясь частью легенд, окружавших отношения Александра и Аристотеля, но нет никаких сомнений в том, что походы Александра произвели революцию в знаниях греков о Востоке. Возможно, именно это остается наиболее ощутимым наследием общения философа и царя[968].

За зиму, пока шла подготовка к персидскому походу, у Александра была возможность обдумать, как лучше записать и представить свои будущие подвиги. Примерно в то же время в Лейбетре, к югу от Диона, начала потеть деревянная статуя мифического музыканта Орфея, связанного с этим регионом, – это считалось тревожным предзнаменованием. Были опасения, что персидской экспедиции это не сулит ничего хорошего, но провидец Аристандр из Телмесса успокоил Александра, благоприятно интерпретировав знамение. Он сказал, что это всего лишь знак тяжких трудов, ожидающих тех, кто пожелает прославить действия царя в стихах и песнях[969].

Чтобы рассказать о грядущих деяниях, у Александра не было ни Гомера, чтобы оплакать его, ни Пиндара, чтобы восхвалять, но ему нужно было найти кого-нибудь, кто рассказал бы его историю[970]. Он послал приглашение Эфору, Ксенократу и Менедему, но все они отклонили его предложение, и потому задача легла на Каллисфена из Олинфа, который его принял[971]. Он был родственником Аристотеля, и старый учитель Александра, вероятно, помог в выборе летописца. Каллисфен уже зарекомендовал себя как историк, написав множество работ, в том числе историю Эллады IV века, сочинение о Первой Священной войне – возможно, по завещанию Филиппа – и комментарий к списку кораблей «Илиады»[972]. Говорят, он утверждал, что «не он пришел, чтобы снискать славу от Александра, но его работа заключается в том, чтобы сделать Александра известным среди людей»[973]. Сохранилось лишь несколько скудных фрагментов из его «Деяний Александра», цитируемых более поздними авторами, они раскрывают знания Каллисфена о Гомере и азиатской истории, которые вплетены в повествование, он умело обыгрывал идеалы героического странствия в поиске великих свершений. Несомненно, Александр внимательно изучил каждый отрывок, в то время как некоторые части, возможно, были отправлены из Азии в Грецию как сообщения с фронта, чтобы питать сердца и умы тех, кто остался дома. Каллисфену пришлось идти по тонкой грани, удовлетворяя запросы своего покровителя и не запятнав собственного имени. Его официальная история походов Александра так и не была закончена, поскольку Каллисфена казнили после того, как тот принял участие в заговоре с целью убийства царя в 327 году до н. э. Последующие поколения приняли его работы неоднозначно. Полибий включил его в список ученых мужей, наряду с Ксенофонтом и Платоном, в то время как другие списали его со счетов как льстеца, а Цицерон называл его халтурщиком[974]. Утрата самого сочинения, вне зависимости от его качества, – это значительная потеря, поскольку она лишает нас редкой возможности заглянуть в сознание Александра и понять, каким он хотел представить себя современникам и потомкам.

Александр, возможно, не сумел найти величайших литераторов для описания своих деяний, но с художниками ему повезло намного больше. Он жил во времена великих новаций в сфере искусства, был знаком с чрезвычайно талантливыми людьми. Богатство и покровительство Филиппа уже давно привлекали их к царскому двору Македонии. Гуляя по Пелле в 330-х годах до н. э., легко было бы отыскать всевозможные мастерские, где работали по мрамору, занимались резьбой по слоновой кости, лили бронзу и лепили керамику, вырезали деревянные статуэтки и мебель, рисовали, укладывали сложную мозаику из речной гальки, наносили декоративные мотивы на драгоценные камни, создавали штампы для монет, ковали, скручивали и обрабатывали золотые украшения, – город был центром самых разных искусств и художественных ремесел. Сегодня в Археологическом музее Пеллы представлены фрагменты богатого творческого наследия города. Первым произведением искусства, которое занимает почетное место в вестибюле, является бюст Александра, копия утраченного оригинала, найденного в соседней Яннице; по красноречивому выражению одного искусствоведа, это лицо стало едва ли не самым известным в истории[975].

Растрепанная львиная грива волос, наклон головы и направленный вверх взгляд указывают на то, что это Александр, хотя значительное разнообразие его черт, которым подражали более поздние скульпторы и художники, всегда затрудняет точную идентификацию. Как и в случае с историей Каллисфена, мы можем представить, каким хотел видеть себя сам Александр: юный царь, устремленный взглядом в какую-то далекую точку между небом и землей, – воскресший Ахилл. Интерес к собственному образу проявился у него рано, Александра уже изображали в форме статуи вместе с Филиппом в Олимпии и Афинах. Его портреты создавали люди, известные своей хорошей репутацией в сфере искусств: афинянин Леохар, а также, вероятно, Евфранор и Херей[976]. Но больше всего по душе царю пришелся другой мастер, который и создал идеальный прототип царских портретов, – Лисипп, восходящая звезда из пелопоннесского города Сикион.

Александр из Янницы, Археологический музей Пеллы. DEA/ D.DAGLI ORTI / Getty Images

Первоначально Лисипп был медником, а затем занялся отливкой бронзы. Он сочетал техническое мастерство с художественным чутьем и новаторски подходил к созданию скульптурных портретов, уделяя больше внимания волосам модели и точной передаче пропорций. Уменьшив размер головы и сделав тело изящнее, он создавал впечатление, что статуи более высокие и выразительные, чем у его предшественников. Жилистые фигуры атлетов представали в динамичных позах, автор умел передать эффект движения, а в общем облике его произведений чувствовалась театральность, которая привлекала зрителей к его работам, их хотелось рассмотреть со всех сторон. Лисипп обычно говорил, что «в то время как его предшественники создавали людей такими, какие они были на самом деле, он создавал их такими, какими они должны выглядеть»[977]. Под этим он имел в виду, что его статуи сохраняли нечто от индивидуальности, а не служили некими идеализированными подобиями. Эта идея пришлась по душе Александру и обеспечила скульптору его покровительство. Несмотря на женственные черты внешности – гладко выбритое лицо, ускользающий взгляд, – Лисипп сумел передать львиную и мужественную натуру молодого царя. В то время как обращенные вверх глаза предполагали как благочестие, так и потос – страсть, желание, – юношеский облик напоминал о победоносных атлетах и знаменитых героях, Лисипп смог найти внешнюю форму для выражения внутреннего совершенства Александра. Именно этот баланс молодости и силы оказался выигрышной комбинацией. «Кажется, бронзовая статуя вот-вот заговорит, а взор ее обращен к Зевсу», – такую надпись оставили в древности на одной из статуй Александра работы Лисиппа. Это был образ царя, который заявлял: «Землю я положил к своим ногам, тебе, Зевс, оставляю Олимп!»[978]

Рождался новый тип портретного изображения правителей, но в какой степени Александр и Лисипп находились под влиянием моды, существовавшей при македонском дворе, неизвестно. Миниатюрные головы из слоновой кости, извлеченные из Гробницы II, имеют много общего с более поздними портретами Александра. Разворот шеи, суровый взгляд, чисто выбритое лицо – все указывает на устоявшуюся традицию. Отправной точкой могла быть школа царских пажей. Мальчики с головами, полными стихов Гомера, подражали существующим портретам своих любимых богов и героев – Аполлона, Диониса, Геракла и Ахилла, а также победоносных атлетов, которых всегда изображали безбородыми[979]. Александр не изменил этому стилю, когда стал царем; хотя он отрастил бакенбарды, его никогда не изображали с настоящей бородой, как можно было бы ожидать от портрета зрелого мужа и царя. Его облик уже был известен и широко распространен, поэтому не было причин его менять; хотя, может быть, у него просто не вырастала достаточно впечатляющая борода. Как бы то ни было, различия между портретами отца и сына помогли Александру сформировать свой индивидуальный образ. Время зрелости прошло, наступил черед юности.

За Лисиппом последовали и другие художники, оказавшиеся в элитном кругу придворных фаворитов Александра. Среди них были резчик драгоценных камней Пирготель и знаменитый живописец Апеллес, ему царь отдал свою любовницу Панкасту, в которую старик влюбился, пока писал ее портрет[980]. В римских источниках цитируется указ, свидетельствующий, что право на изображение Александра даровалось лишь немногим избранным, – вероятно, это выдумка, возникшая из-за особых вкусов и предпочтений царя при отборе образов, предназначенных для публики, и это показывает, как важна для царя была самопрезентация, которую Александр стремился тщательно контролировать[981]. Он был мастером пропаганды, человеком, который, как говорили, любил свое доброе имя больше, чем собственную жизнь или царство[982]. За время его правления царский образ и имя стали едва ли не отдельными сущностями, помогая создать мифическую репутацию, которая шла впереди Александра как боевой штандарт. Со временем он стал называть своих людей «Александрами», словно они были продолжением его самого; сражаясь бок о бок с одним таким «Александром», царь заметил: «Тебе придется проявить храбрость, чтобы оправдать свое имя»[983]. Юноша, воспламененный словами царя, бросился в бой лишь для того, чтобы быть убитым. Но нигде образ Александра не выглядит более притягательным и противоречивым, чем в контексте претензий царя на то, что он не только был любимцем богов, но на самом деле являлся сыном бога.

Согласно александрийскому ученому Эратосфену, писавшему в III веке до н. э., накануне похода в Персию Олимпиада поведала Александру секрет его зачатия и просила быть достойным своего божественного происхождения[984]. Возможно, это были одни из последних слов, которыми обменялись мать и сын при личном общении[985]. Богом, которого называли отцом Александра, был греко-египетский Аммон, греки отождествляли его с Зевсом[986]. Его культ уже распространился на север Эгейского моря, бог этот изображался в плаще из шкуры и с рогами барана. В Афитисе, на мысе Паллен полуострова Халкидики, стояло его известное святилище[987]. Оно было заново открыто в конце 1960-х годов в красивом прибрежном городке Калифея. Последующие раскопки позволили датировать святилище и определить этапы его развития. Новый храм в дорическом стиле сменил старый во второй половине IV века до н. э., к его восточной стороне добавили большой коридор под открытым небом, характерный для египетской архитектуры, разместили там шесть больших статуй, постаменты которых сохранились до наших дней. Его можно посетить и сегодня, место святилища зажато между отелями, где группы отдыхающих загорают на фоне соблазнительной бирюзы Эгейского моря, – это был кусочек Африки на севере Греции[988]. Рядом с этим святилищем во время осады Потидеи в 356 году до н. э. Филипп узнал о рождении Александра. Но Аммон также имел связь с родиной Олимпиады. Геродот в своих «Историях» рассказал о двух черных голубках, прилетевших некогда на север из Верхнего Египта. Одна поселилась на священном дубе в Додоне и заговорила человеческим голосом, другая нашла новое обиталище в оазисе Сива, в Ливийской пустыне, где находился знаменитый оракул Аммона[989]. Согласно Арриану, именно это святилище в Сиве в 331 году до н. э. посетил Александр во время путешествия по Египту; к тому времени он уже отчасти уверовал в свое происхождения от этого бога и, следуя по стопам своих предков, Геракла и Персея, надеялся подтвердить слухи о своем божественном отце[990]. Он не разочаровался. На ступенях храма, окруженного вечнозелеными пальмами и зеркальными водоемами, жрец приветствовал его как «сына Зевса»[991]. Затем, уже внутри потаенного святилища храма Александр задал вопрос жрецу, говорившему от имени бога. Хотя античные авторы не раз размышляли, о чем спрашивал царь, сам Александр, вероятно, ни с кем не поделился содержанием той беседы. Арриан говорит, что царь просто услышал то, чего желало его сердце[992].

Вокруг мистического происхождения Александра возникло множество легенд, некоторые из них могли распространяться еще при его жизни. Первая рассказывала, что в ночь перед свадьбой в чрево Олимпиады ударила молния, отчего вспыхнуло огромное пламя, разлетевшееся далеко и широко, прежде чем погаснуть. Позже появилось предание, что Филиппу приснилось, как он запечатывал утробу Олимпиады, словно амфору, и в знаке на печати хоть и не очень отчетливо, но все же узнавалась фигура льва. Провидец Аристандр пояснил этот сон так: Олимпиада беременна, и ее сын будет смелым и похожим на льва. Наконец, самая живучая легенда гласила, что якобы Филипп тайно наблюдал за своей женой, спящей рядом с гигантским змеем, в образе которого к ней являлся бог. Обеспокоенный этой сценой, царь послал друга в Дельфы, чтобы посоветоваться с пифией. Аполлон повелел ему принести жертву Аммону и почитать его превыше всех других божеств, а глазу, которым он кощунственно подсмотрел за тайным союзом, суждено быть выбитым стрелой. Александр, по-видимому, не подтвердил и не опроверг историю о змее, которая быстро стала самой популярной, добавляя загадочности к окружавшей его ауре[993].

Подобные верования не были такой уж редкостью для того времени. Атлета Феагена с Тасоса называли сыном Геракла, боксера Диагора с Родоса – сыном Гермеса, даже про Платона говорили, что он сын Аполлона. Аристандр в своем сочинении рассказывал, что призрак в облике Аполлона нанес ночной визит к матери Платона[994]. Похоже, похотливые боги не переставали вмешиваться в жизнь смертных. Во что на самом деле верил Александр, установить невозможно, но Плутарх, пожалуй, ближе всех подходит к тому, как царь мог воспринимать эту тему. Говорят, что во время беседы с египетским философом о природе богов Александр высказал свое мнение: «Хотя Бог [Зевс] является отцом всего человечества, он лично создает самых благородных и лучших»[995].

Однако кое-кто из македонской старой гвардии воспринял широко распространявшиеся разговоры о связи Александра с Аммоном как оскорбление Филиппа. Клит Черный выразил недовольство на роковом пиру в Мараканде, обвинив Александра, что он пытается отречься от своего отца[996]. В этом могла быть доля правды: раны от их прежнего раздора, бесчестие Александра и Олимпиады – эта память никогда по-настоящему не отпускала молодого царя, а великие достижения Филиппа отбрасывали тень на всю его жизнь. Но Александр никогда полностью не отказывался от Филиппа. Напротив, как и у Геракла, у него было два отца: один – смертный, другой – бессмертный. И во многих отношениях, когда дело доходило до установления связи с божественным началом, Филипп служил для Александра образцом и эталоном.

Незадолго до его убийства, в 336 году до н. э., статуя Филиппа, восседающего на троне, была установлена среди статуй богов, что подчеркивало их особое родство, сохранившиеся надписи упоминают его имя рядом с именем Зевса. В «новых землях» Македонии Филипп также получал почести, словно божество, от благодарных общин, которые, несомненно, хотели сохранить его благосклонность, и именно здесь берет начало культ правителя[997]. Можно утверждать, что Александр следовал по пути, проложенному его отцом, но делал это по-своему. Он был удостоен таких же почестей в Азии, и, хотя это несколько иная тема, легенды о божественном происхождении повышали его статус в глазах многих современников, а позднее породили споры о том, пришел ли он к мысли, что является живым богом. Так или иначе, Александр установил стандарт для будущих поколений. Его преемники подражали его портретам, некоторые создавали свои собственные мифические предыстории, и культ царей постепенно стал нормой. Это была заря новой эры, хотя феномен «бренда Александра» не удалось повторить никому.

ГЕЛЛЕСПОНТ, МАЙ 334 ГОДА ДО Н. Э.

Они пришли с высокогорий Македонии, окруженных скалистыми пиками, с ее морского побережья и зеленых речных долин, из Фракии, лежавшей к северу до берегов Дуная, и из дебрей лесистой Иллирии. Они пришли из Греции: из Фессалии, Беотии, Аттики и Пелопоннеса, со множества островов, сверкающих, как звезды, в сумеречно-голубых водах Эгейского моря. Среди них были юноши со свежими лицами и закаленные в боях ветераны, отцы, братья, сыновья и незнакомцы, мужчины из деревень, городов и любимых деревенских хуторов; пехотинцы и кавалеристы смешались с копейщиками, разведчиками и вооруженными лучниками. Одни желали славы и грабежа или просто стабильного заработка, другие сплотились под знаменем мести за былые зверства персов. На царские деньги было куплено пять тысяч наемников. Среди них были люди невоенных профессий: инженеры и геодезисты, врачи, жрецы и провидцы, кузнецы и торговцы, а группа интеллектуалов высокой культурой придавала блеск странствующему царскому двору. Все опиралось на безмолвную силу слуг и рабов, выполнявших ту бесконечную черную работу, благодаря которой армия продолжала свой путь. Наконец, там были вьючные мулы, кавалерийские скакуны, жертвенные животные и передвижные источники пищи, которые блеяли, мычали и ржали среди множества различных диалектов своих хозяев-людей. Теперь все они находились под абсолютным командованием своего лидера – Александра. Многие никогда больше не увидят свою родину, в том числе и сам царь. Эта армия не походила ни на одну другую.

Около 35 тысяч человек прибыли в Сест на Геллеспонте (современные Дарданеллы), еще 10 тысяч ждали их в Абидосе, по другую сторону пролива[998]. Антипатр остался управлять Македонией с армией из 12 тысяч пехотинцев и полутора тысяч всадников. Греки предоставили 160 военных кораблей вместе с несколькими грузовыми судами, и теперь они использовались для перевозки людей в Азию, палубы вибрировали под босыми ногами, запахи смолы, соленой морской воды и пота проникали повсюду, матросы кричали друг на друга, как чайки, летящие на ветру[999].

На подготовку похода Александр потратил значительную сумму денег. Он отправился в Азию с провизией всего на 30 дней и с 70 талантами в царской казне. Его долг, по словам морского офицера Онесикрита, составлял 200 талантов[1000]. Плутарх сообщает, что, прежде чем покинуть Македонию, Александр разделил свои доходы с царских земель, раздав их Спутникам. Он «назначил имение одному, деревню другому или доходы от какого-то порта или общины третьему», пишет Плутарх[1001]. Эти дары могли быть компенсацией за ссуды, предоставленные Спутниками, или средством укрепить их верность. Недавно обнаруженная надпись из Калиндои в Ботике, в районе «новых земель», завоеванных Филиппом во время аннексии Халкидики, свидетельствует о том, что зимой 335–334 годов до н. э. Александр передал город и его территорию, включая три деревни, македонянам. Это был стратегически важный регион, расположенный недалеко от главной дороги, идущей с востока на запад, с прекрасными пастбищами для разведения лошадей; очевидно, Александр продолжал политику отца по переселению населения во имя дополнительной безопасности в царстве[1002].

Некоторые из его ближайших друзей, продолжает Плутарх, по-видимому, были обеспокоены тем, что царь раздает большую часть своей земли. Пердикка, полностью оправившийся после ранения в Фивах и готовый к грядущим сражениям, спросил его, что он оставляет себе. Александр ответил: «Мои надежды!» Пердикка вместе с некоторыми другими отказался от выделенного им имущества, заявив: «Хорошо, тогда… те, кто служит с тобой, будут разделять эти надежды»[1003].

Сест был ключевым пунктом на Геллеспонте. С изогнутого песчаного пляжа можно смотреть на Азию, находящуюся всего в полутора километрах. Через этот пролив каждую ночь переплывал Леандр, чтобы добраться до своей возлюбленной Геро, именно здесь во время греко-персидских войн Великий царь Ксеркс соединил два континента с помощью 674 лодок и канатов из папируса и льна[1004]. Затем его бесчисленные войска двинулись на запад тремя отдельными колоннами по трем разным маршрутам через Эгейскую Фракию и далее в Македонию. Переход Александра был символично противоположен. Выйдя из центра своего царства, он пересек местность, которая еще помнила присутствие персов, – гигантский канал, проложенный через перешеек Афонского полуострова, Дориск, на чьих берегах раскинулось когда-то 10-тысячное войско Ксеркса, и множество рек, которые, как говорят легенды, персидская армия выпила до дна. В Сесте Александр воздвиг алтари богам, имевшим особое значение для успеха кампании: Зевсу, на этот раз в облике защитника безопасных высадок, предку Аргеадов Гераклу и Афине, покровительнице панэллинского священного похода[1005]. После того как жертвы были принесены, согласно предзнаменованиям, Александр оставил Пармениона ответственным за организацию погрузки и транспортировки армии, а сам со свитой направился немного дальше вниз по полуострову. Эта земля была связана с другой военной историей, более дорогой для македонского царя.

Святилище и гробница Протесилая находились недалеко от афинской колонии Элея, в роще высоких вязов, у природных источников, в зелени и прохладе, царивших под весенним солнцем. «Великодушный Протесилай», как назвал его Гомер, был первой греческой жертвой Троянской войны, но, поскольку он погиб первым, оставив после себя молодую жену и недостроенный дом, его имя увековечили, и в Элее его почитали как бога[1006]. Александр принес ему жертвы, надеясь, что его собственная высадка на азиатскую землю будет удачнее[1007]. Небольшой македонский флот, состоящий из 60 кораблей разного размера, был готов переправить людей через Геллеспонт. Александр поднялся на борт флагмана и направился к гавани ахейцев на противоположном берегу. Чтобы надежнее обеспечить безопасный переход, он принес быка в жертву Посейдону и Нереидам, на полпути бросив животное в бурные воды вместе с возлияниями из золотой чаши[1008]. Александр сам управлял кораблем, направляя судно к месту назначения, которое представлял себе с детства, – к Азии и к руинам ветреной Трои. Сейчас ему 21 год, но молодость обернулась для него беспощадным опытом. Он уже участвовал в крупных сражениях, заслужил уважение своих собратьев-македонян. Быстрыми и решительными действиями ему удалось обеспечить верность балканских народов и Коринфского союза, все угрозы внутри царства были устранены, и Александр уже прославился щедростью по отношению к своим союзникам и суровым обращением с врагами. От отца он унаследовал лучшую боевую силу античного мира, а также крепкое телосложение и острый военный ум. Олимпиада помогла укрепить в нем веру в судьбу и в то, что он одарен божественным благословением. Во время пребывания во Фракии – точную дату назвать невозможно – он посоветовался с оракулом Диониса и получил горячие заверения в будущих успехах. Жрецы, по обыкновению, возливали вино на жертвенник, читали в пламени слова бога. Ответ потряс всех присутствующих, огонь взметнулся к небу, достигнув даже крыши храма[1009]. Мать искала подтверждения его удачи в Малой Азии, обратившись к оракулу Аполлона Кизикскому (в Кизике / Зелее). Она получила таинственные указания, выполнение которых должно обеспечить победу над персами[1010]. Боги были на стороне Александра.

Многочисленные учителя и наставники, в том числе суровый Леонид и непредсказуемый Лисимах, помогли сформировать его тело и разум. Аристотель поделился своей мудростью. Верный Буцефал был рядом, чтобы нести его к славе. Александра вела легендарная тяга, потос, внутреннее стремление соперничать с подвигами героев, создавать и открывать для себя нечто новое и необыкновенное. С ним были образцы для подражания: Ахилл в его личном экземпляре «Илиады» и статуэтка Геракла, сидящего за столом, – произведение Лисиппа, которое, как говорят, давало Александру мужество, он помнил истории собственных побед, оправдывая триумф над Фивами[1011]. Его верные Спутники, группа друзей, которые сопровождали его с детства и участвовали во многих обрядах посвящения, ознаменовавших их превращение в мужчин и настоящих македонских воинов, имели схожие стремления. Будущее расстилалось перед ними, как гигантский холст, на котором они могли писать свои славные дела. Вместе они расширят границы мира, увидят больше, чем кто-либо до них: цивилизованные города Малой Азии, странные и загадочные земли Египта с его пирамидами, сфинксами и недоступными оракулами, невообразимое богатство Персии, сделавшее их самыми богатыми людьми на свете. Путешествие привело их в обширные владения Бактрии[1012] и Согдианы (современные Афганистан и Центральная Азия), где жили свирепые воины, в Индии они сражались против слонов и могущественных неведомых ранее царей. Они несли с собой язык, традиции, верования и представления об искусстве и архитектуре, характерную греко-македонскую смесь, которая оказалась одним из самых устойчивых культурных феноменов в истории, готовая дать побеги и расцвести в новых краях и посредством царской власти распространиться через череду созданных Александром городов, названных его именем. Одиннадцать лет их странствий за пределами Македонии и Греции коренным образом изменили мир, хотя в тот момент, когда они находились на кораблях, вздымающихся на крутых волнах Геллеспонта, они и представить не могли, что их ожидает.

Александр в битве при Гранике. PRISMA ARCHIVO / Alamy Stock Photo

Македония станет святилищем их побед, богатства Персии хлынут в ее города и деревни, обогащая жителей и земли. После первой победы Александра над персидскими войсками на реке Граник в 334 году до н. э. Лисипп создал уникальный конный монумент, который должен был стоять в Дионее: отлитые в бронзе 25 павших Спутников вместе с Александром[1013]. Позднее статуи перевезли в Рим, где они украшали портик Метелла, и навсегда исчезли из истории, но прежде с них успели снять копии, а одну, предположительно фигуру Александра, нашли в римском Геркулануме, погребенном в результате извержения Везувия в 79 году н. э. Александр представлен верхом на вставшем на дыбы Буцефале, обломок меча поднят, чтобы поразить невидимого нам врага. Возможно, это самый запоминающийся из сохранившихся портретов молодого царя Александра, который теперь вел своих людей в Азию.

Когда корабль причалил к берегу и его корпус заскрежетал о песок нового континента, Александр стоял на носу во всеоружии, готовый к бою. Он метнул копье в азиатскую землю, а затем, спрыгнув с корабля в прибой, двинулся вперед, чтобы забрать свою добычу: территорию, завоеванную копьем[1014]. Он больше не был мальчиком, одержимым мечтой, но взрослым человеком, принявшим на себя миссию. Его вторжение в Персидскую империю началось.

Эпилог: Александр на востоке

Отдав дань уважения гомеровским героям под Троей, Александр присоединился к основной армии и двинулся на восток. У реки Граник он столкнулся с разнородным войском сатрапов. Вторжение едва не закончилось, так и не начавшись. Александр перешел реку и взобрался на крутой берег, убил немало персидских солдат – и тут его и Спутников атаковали несколько командиров вражеской армии. Первого удалось убить, но двое других настигли Александра прежде, чем он успел среагировать. Один из персов топором или мечом срезал боковой щиток его шлема. Александр сбросил противника с коня и вонзил копье в грудь. Другой перс подоспел сзади, готовый нанести царю смертельный удар. В самый последний момент на помощь Александру пришел Клит Черный. Брызнула кровь – рука перса, поднятая на македонского царя, была отрублена по плечо. Он беспомощно рухнул в пыль и быстро затерялся под копытами стремительно наседающих македонских всадников. Скорость, наступательная тактика, дикая храбрость атакующих – персам нечего было противопоставить. Александр одержал свою первую победу. Врата Азии были распахнуты мощным ударом.

Армия продолжала двигаться на юг. Сарды, столица Лидии и ключевой центр персидской обороны, сдались, и Александр приступил к захвату греческих городов, расположенных вдоль побережья. Милет пал после непродолжительной осады, а вскоре за ним последовал Галикарнас (за исключением его цитаделей). Примерно тогда же Александр временно распустил свой панэллинский флот. Его обслуживание стоило дорого, а соперничать с персидским флотом он не мог, так что Александр решил сосредоточиться на сухопутных сражениях, чтобы свести на нет персидскую угрозу; он надеялся захватить оставшиеся прибрежные города, тем самым лишив персидские корабли базы и источников живой силы. Он провел кампанию в Ликии и Памфилии, прежде чем углубиться на территорию Малой Азии и направиться на север в сторону центральной Фригии. В Гордионе он столкнулся с загадкой знаменитого Гордиева узла, соединяющего воловью повозку с ярмом. По преданию, узел в городской цитадели оставил Мидас, сын Гордия, о котором Александр должен был знать, ведь он жил и учился в самом сердце «Садов Мидаса» под Миезой. Согласно местной легенде, тот, кому удастся развязать этот узел, станет повелителем Азии.

Есть несколько версий того, как Александр справился с задачей. По одной, он потратил некоторое время на изучение здоровенного клубка из корней кизила, концы которого оказались спрятаны внутри так, что их невозможно было подцепить и вытянуть наружу, а затем вынул меч и разрубил узел, заявив: «Теперь он распутан»[1015]. Согласно другой, он просто вынул колышек, который соединял воловью повозку с ярмом, разъединив их без мороки с узлом. Как бы то ни было, эту легенду остроумно использовали для пропаганды и своевременного повода поднять моральный дух войска.

Первая полноценная битва против Великого Царя Дария III и его огромной имперской армии произошла при Иссе (в Киликии) в ноябре 333 года до н. э. Войска построились по обе стороны реки Пинар, на узкой равнине, что уменьшило значение численного превосходства персов. Как и на Гранике, македоняне успешно переправились на другой берег. Александр, возглавляя правое крыло кавалерии Спутников, воспользовался брешью во вражеской линии, а затем атаковал по диагонали к центру, где находился Дарий, – и за бегством того последовало стремительное отступление всей персидской армии. Это была убедительная победа.

Лагерь персов разграбили, а царский шатер занял Александр. Глядя на роскошную ванную комнату, сверкающую золотом и пропитанную ароматом экзотических духов, на великолепно убранную столовую, изобилующую ложами, столами и запасами изысканной еды, он, как говорят, заметил: «Значит, вот что такое быть царем»[1016]. Позже Александру принесли украшенную драгоценными камнями шкатулку, считавшуюся самой ценной вещью из сокровищ Дария. Он использовал ее для хранения своего любимого экземпляра «Илиады».

Александр продвигался на юг, а тем временем большинство финикийских городов Леванта сдались без сопротивления. Дарий сбежал, чтобы сразиться в другой день и в другом месте, но для Александра было важно защитить береговую линию Леванта, чтобы прикрыть тыл македонской армии, когда придется идти вглубь страны для финальной схватки. Однако Тир, главный город, расположенный на небольшом островке вдали от берега, не признавал господство Александра. Его немедленно взяли в осаду, и она длилась семь месяцев – самая продолжительная осада за все царствование Александра. Македонский инженерный корпус еще раз доказал свою состоятельность, сумев построить дамбу к городу-острову, благодаря чему появилась возможность подвести к его стенам осадные машины. Прибытие кораблей новых союзников позволило Александру окружить защитников Тира, морская артиллерия и тараны прощупали оборону, и прорыв произошел с южной стороны, после чего последовала беспорядочная бойня. Как и в Фивах, послание читалось ясно: тот, кто сопротивляется, будет уничтожен. Нигде целеустремленность Александра и неустанная жажда победы не проявлялись так ярко. Взятие Тира, а чуть позже и города Газа, по сути, положило конец угрозе со стороны персидского флота.

Египет сдался сразу при приближении Александра, местные жители приветствовали его как освободителя, и ему были дарованы титулы фараонов. На краю дельты Нила он нашел прекрасное место для нового поселения, города, в котором впоследствии должна была разместиться его гробница, – египетской Александрии. И он также нашел время, чтобы посетить далекого пустынного оракула Зевса-Аммона в Сиве, где подтвердилось божественное происхождение молодого царя.

Осенью 331 года до н. э. в северном Ираке, недалеко от Гавгамел, панэллинская армия вновь столкнулась с войсками Дария. На этот раз Великий Царь выбрал идеальное место для битвы: широкая равнина и подготовленная земля, позволяющая ему маневрировать превосходящей кавалерией и пустить в ход 200 серпоносных колесниц. Александр отверг советы некоторых Спутников атаковать ночью, дав знаменитый ответ: «Я не украду мою победу»[1017]. Он понимал, что его войско, меньшее по размерам, чем персидское, легко может попасть в окружение, а потому впервые сформировал вторую, или заднюю, фалангу, имевшую возможность развернуться и отразить любую атаку с тыла. Общее построение напоминало грубую трапецию с усиленными боковыми сторонами. По сути, цель состояла в том, чтобы заставить Дария перенаправить свою кавалерию, что позволило бы начать контрнаступление на ослабленную линию персов, но стратегия эта была рискованной и зависела от дисциплины, мужества и способностей его людей, в которых Александр не сомневался.

Он начал с того, что двинулся вправо, под косым углом, удаляясь от подготовленной персами площадки. Дарий, заботясь о том, чтобы сохранить свое позиционное преимущество и не дать противнику обойти себя с фланга, послал кавалерию, чтобы обогнуть македонян и помешать им продлить линию обороны. Вскоре на фланге развернулась жаркая битва, Александр бросил туда своих конных воинов, чтобы противостоять угрозе, – стремительные движения огромного количества всадников поднимали тучи пыли. Теперь Дарий развернул к бою ужасающие серпоносные колесницы, но они оказались не особо эффективными. Их возниц сбивала легкая пехота, македонская фаланга расступалась, чтобы пропустить колесницы, не пострадав от них, а дальше лошадей перехватывали Щитоносцы и конюхи. Между тем смещающаяся линия персов, наряду с крупномасштабным использованием кавалерии против правого фланга Александра, привела к истончению их основного фронта, и, вероятно, где-то левее центра образовалась брешь. Именно этого ждал Александр. Он построил кавалерию Спутников в летучий клин и с поддержкой тяжелой и легкой пехоты атаковал слабое место, направляя копья по диагонали в сторону Дария. Бой был жестоким, мечи рубили направо и налево, копья вонзались в лица противников. В атаку на персов пошла и основная македонская фаланга, их плотные ряды, ощетинившиеся сарисами, вызвали хаос в строю. Дарий следил за кровавым наступлением со своей колесницы, и, когда ряды фаланги оказались совсем близко, он снова бежал, а центр и левое крыло его армии быстро рухнули за его спиной. Александр преследовал, но на другой стороне поля боя случилась беда. Крыло Пармениона изолировали и окружили. Часть персидской кавалерии обогнула македонский левый фланг и атаковала обоз. Действия Александра также привели к разрыву в его собственной линии, позволив другой части вражеских всадников проникнуть в их ряды. Пармениона и его отряды стали теснить со всех сторон, поэтому он послал Александру призыв о помощи. Когда до царя дошло это известие, он прекратил преследовать Дария и вернулся на поле боя, но наткнулся на бегущую вражескую кавалерию. Здесь сражение было самым отчаянным, около 60 Cпутников пали в битве, многих ранили, но все же Александру удалось одержать победу. Затем он двинулся вперед, чтобы атаковать правый фланг противника. Однако к этому времени Парменион и его фессалийские всадники переломили ситуацию, о бегстве Дария стало известно всем, и то, что осталось от персидской армии, распалось. Александр снова отправился в погоню за Великим царем. Как и при Иссе, тому удалось избежать пленения, но по его авторитету в собственной стране и армии был нанесен смертельный удар.

Позже Александра приветствовали в Вавилоне, где ему присвоили титул «Царь Мира». Ему в этот момент было всего 25 лет[1018]. Он продолжил захват других царских городов – взял Сузы, Персеполь и Пасаргады, их сокровищницы сделали его самым богатым человеком на свете. Когда панэллинская миссия была выполнена, роскошный дворец Персеполя, символ империи Ахеменидов, разграбили, разрушили и сожгли дотла. Некоторые античные авторы предполагают, что пожар случился из-за пьяной ошибки афинской гетеры по имени Таис, но, скорее всего, это был тщательно продуманный поступок. Сначала из дворца вынесли все сокровища, затем воинам разрешили взять или уничтожить то, что осталось. Раскопки на месте столицы предполагают, что огонь загорелся одновременно во многих местах, причем именно в зданиях, связанных с Ксерксом, некогда разграбившим Афины; специально построенные трибуны, вероятно, позволяли грекам и македонянам наблюдать за пожаром. Великая война закончилась, месть погасило пламя[1019].

Затем Александр сосредоточился на поисках Дария. Тот перегруппировал свои войска в Экбатанах, еще одном царском городе на севере Персии, но ему не хватало бойцов для нового сражения, так что он отошел к Каспийскому морю. Александр преследовал и догнал его за Каспийскими Воротами, где Великого царя закололи и оставили умирать собственные приближенные. Александр позаботился о похоронах своего предшественника и приказал выследить его убийцу и узурпатора Бесса. Это был поворотный момент в кампании: мотивы для войны, которые были у Коринфского союза, стали исчезать, и оставались только мотивы нового Царя царей. Многие из союзных войск были отправлены домой, но македоняне и те, кто соблазнился продолжить свою службу в качестве наемников, вместе с Александром отправились в Бактрию и Согдиану (современные Афганистан и Узбекистан), северные земли империи Ахеменидов. Бесс, принявший тронное имя Артаксеркс V, был оставлен своими людьми, но усилия Александра по укреплению границы привели к восстанию местных вождей и полукочевых народов региона. Александр потратил больше года на борьбу с этими новыми противниками, разделив свои силы, чтобы противодействовать партизанской тактике врага, и укрепив сеть военных аванпостов и поселений, построенных немного раньше, – эта стратегия повторяла методы Филиппа во Фракии. Как и его отец, Александр взял новую жену из знатного бактрийского рода, девушку по имени Роксана, чтобы упрочить отношения с местной аристократией.

Это лишь один из многих способов, которыми Александр пытался примирить азиатские и македонские обычаи. Он перенял некоторые элементы персидской одежды и протокола, допустил к своему двору иностранцев, сохранил принципы правления Ахеменидов и начал обучать персидскую молодежь на македонский манер. Плутарх полагал, что Александр использовал такой подход ради установления власти посредством доброй воли, а не исключительно силы[1020]. Его отец делал нечто подобное, расширяя границы Македонии, но эта прогрессивная политика вызывала большое недовольство среди некоторых консервативных греков и македонян, считавших персов низшей расой. Таково было и мнение Аристотеля, который, возможно, обсуждал этот вопрос со своим учеником. «Александр не последовал совету Аристотеля, – рассказывает Плутарх, – обращаться с греками как их вождь, а с другими народами как их хозяин; относиться к грекам как к друзьям и родственникам, но вести себя по отношению к другим народам, как если бы они были растениями или животными»[1021].

На этом этапе кампании появились и внутренние проблемы. В 330 году до н. э. Филота, глава конницы Спутников, оказался замешан в заговоре с целью убийства царя; его пытали, признали виновным и казнили вместе с другими заговорщиками. В связи с этим был казнен и Парменион, отец Филоты, – человек, командовавший левым флангом во всех крупных сражениях Александра, ветеран царствования Филиппа и один из самых почитаемых и могущественных македонских вельмож. Остается только гадать, была ли в этих обвинениях доля правды, – возможно, Александр сфабриковал их, чтобы искоренить влияние ключевой группировки в армии. Сохранились рассказы, что, когда слухи об этом достигли Македонии, Антипатр заметил: «Если Парменион замышляет против Александра, кому можно доверять? А если нет, то что делать?»[1022]

Затем последовала пьяная ссора и убийство Клита, а вскоре после женитьбы Александра на Роксане обнаружился заговор царских пажей, который мог бы увенчаться успехом, если бы Александр не пьянствовал со своими друзьями до глубокой ночи, лишив юношей, охранявших его опочивальню, возможности напасть на него в удобное для них время. Каллисфен, историк кампании, который возражал против того, чтобы Александр перенимал персидские обычаи, особенно против попытки ввести проскинезу (простирание ниц перед царем), также был замешан в заговоре, а позже либо убит, либо умер до суда.

В 327 году до н. э. Александр вновь пересек горы Гиндукуш и направился на восток, в северную Индию, надеясь подчинить себе земли, связанные с империей Ахеменидов. В следующем году у реки Гидасп (ныне Джелум) он столкнулся с армией местного царя Пора. Это было одно из самых жестоких сражений за всю историю правления Александра, но македонской кавалерии в конце концов удалось окружить врага и его устрашающие ряды боевых слонов. В честь победы заказали специальный набор памятных медальонов, но событие было окрашено горем. Буцефал, любимый конь Александра, погиб примерно в то же время, и вокруг его могилы построили город Александрия Буцефала.

Армия настаивала на возвращении. Александр, видимо, верил, что они вот-вот выйдут к восточному морю, как то предполагал Аристотель, но у реки Гифас (Беас) деморализованные и утомленные боями воины отказались идти дальше. Александру не суждено было достичь края света.

Для обратного пути построили флот, чтобы переправить людей вниз по реке к устью Инда. Путешествие не было мирным: по дороге они встречали все большее сопротивление, политика террора со стороны Александра часто заканчивалась расправой над местными жителями. В одном поселении маллов, предположительно в современном Мултане, Александр, подстегивая свои впавшие в апатию войска, лично возглавив штурм стены, был окружен внутри цитадели и получил самую серьезную рану в своей жизни: массивная стрела пронзила нагрудник и застряла в его груди. Несмотря на сильную кровопотерю, он выжил, помогли крепкое телосложение и общее здоровье; однако многие считали его мертвым, пока он снова не появился перед войском несколько дней спустя, даже сумев сесть на лошадь под оглушительные приветствия солдат.

Критянин Неарх, один из товарищей детства Александра, был поставлен во главе флота, который должен был пройти вдоль побережья к Персидскому заливу, в то время как Александр вместе с большей частью армии вернулся в центр империи через пустыни Гедросии, теряя по пути множество людей из-за нехватки еды и воды, внезапных наводнений и изнуряющей жары. Хотя античные авторы склонны преувеличивать масштабы катастрофы, в любом случае эта ошибка стоила дорого. В Кармании войско перегруппировалось, и в дальнейшем Александр провел оставшиеся годы своей жизни в персидских царских городах или рядом с ними. В Сузах он продолжил политику интеграции с персидским обществом. Состоялась массовая свадьба, на которой 80 Cпутников женились на местных девушках, и сам Александр взял в жены двух женщин из рода Ахеменидов, Статиру и Парисатиду. Затем он решил уволить из армии ветеранов, что вызвало новый мятеж. Прибытие 30-тысячного корпуса персидских юношей, обученных на македонский манер, включение в войско иностранных кавалерийских сил и переход Александра к персидским обычаям оскорбили закаленных воинов, они чувствовали обиду за то, что он уменьшал их влияние и постепенно переставал зависеть от своих земляков. Позже они примирились, хотя зачинщиков казнили за подстрекательство к мятежу, и, чтобы залечить раны, нанесенные расколом, устроили грандиозный пир. Кратер, один из самых надежных полководцев и Спутников Александра, был назначен во главе македонских сил, которые он должен был вести обратно на родину, чтобы сменить там Антипатра на посту наместника. Пожилой политик отлично справлялся со своими обязанностями, подавив восстания во Фракии и Греции, но его отношения с Александром становились все более натянутыми, отчасти из-за враждебных сообщений Олимпиады. Как только Кратер ушел, Александра поразила потеря другого его ближайшего сподвижника, Гефестиона, который умер после непродолжительной болезни в Экбатане в 324 году до н. э. Его похороны были грандиознее, чем похороны Филиппа: часть стен Вавилона разобрали, чтобы освободить место для гигантского костра. После того как Александр оправился от чрезмерного горя, он вернулся на тропу войны, покорив касситов, живших к северу от Суз в горах Загроса. Царь обдумывал новые завоевания. Строился большой флот с целью захватить Аравию, и даже ходили слухи, что Александр вынашивал идею расширить свою империю на запад, однако ему не довелось приступить к этой миссии. Он заболел в Вавилоне летом 323 года до н. э. и умер 11 или 12 дней спустя, в ночь с 10 на 11 июня. Ему было 32 года. Вавилонская астрономическая таблица бесстрастно фиксирует это событие, наряду с записью о погоде: «Царь умер; облака…»[1023].

Хотя позже ходили слухи об отравлении, причем источники обвиняли Антипатра, продолжительность болезни Александра говорит против этого. Одиннадцать лет постоянных кампаний, болезней и травм, несомненно, сделали свое дело, ослабив естественную защиту организма и позволив лихорадке одолеть человека, который никогда не проигрывал битв. Он умер, не назначив наследника, а когда его спросили, кому он желает оставить свою только что завоеванную империю, на последнем вздохе заявил: «Сильнейшему» – так гласит предание[1024].

Кто именно является сильнейшим, немедленно стало причиной раздора. Пердикка владел «кольцом власти», но среди Спутников и в армии возникли споры, кто должен быть царем. В конце концов было достигнуто соглашение, по которому на трон официально возвели Арридея, недееспособного единокровного брата Александра, позднее он разделил титул царя с Александром IV, сыном Александра Великого, родившимся у Роксаны через несколько месяцев после смерти отца, и оба царя были переданы под опеку Пердикки. Но это соглашение продержалось недолго. Контроль над различными частями империи оказался в руках других могущественных македонян – диадохов или преемников, сформировались фракции, и последовала серия войн. Регионы, города, народы и земли были разделены между ними, бывшими сподвижниками Александра, прежде всего между Птолемеем и Селевком, которые смогли основать самые прочные и длительно существовавшие царства в Египте и Азии.

Через год после Александра на Халкиде умер от болезни Аристотель в возрасте 62 лет. Античные авторы пишут, что отношения учителя и ученика к концу правления Александра испортились, вероятно, после гибели Каллисфена. «Милостивые знаки внимания» Александра, как сообщает Плутарх, «лишились прежнего пыла и привязанности к нему, и это было доказательством отчуждения»[1025]. Аристотель никогда прямо не упоминает Александра ни в одном из своих сочинений; хотя исследователи спорят о том, не является ли раздел его «Политик», посвященный абсолютному царствованию, описанием нового стиля правления, установленного Александром; однако, согласно Плинию Старшему, когда художник Протоген искал новые сюжеты для живописи, Аристотель предложил ему деяния Александра, потому что они были бессмертными[1026].

Все оставшиеся в живых родственники Александра, последние из Аргеадов, в итоге были уничтожены. Его иллирийская единокровная сестра Киннана была убита, когда путешествовала по Азии, чтобы устроить брак между своей дочерью Адеей-Эвридикой и Арридеем – Филиппом III. Свадьба состоялась, но позднее чета из брата и племянницы Александра Великого была убита Олимпиадой в Македонии. В свою очередь, саму Олимпиаду казнил Кассандр, сын Антипатра, в Пидне в 316 году до н. э. Чуть позже исчезает с арены и подросший Александр IV вместе со своей матерью Роксаной. Геракл, незаконнорожденный сын Александра от Барсины, выросший в Пергаме, также оказался в центре конфликта между диадохами. Его вернули в Грецию только для того, чтобы тайно убить, – кремированные останки предположительно этого юноши, с дубовым венком из золота, содержащиеся в бронзовом сосуде, были обнаружены в 2008 году недалеко от святилища Евклеи в Эгах[1027]. Единокровная и единоутробная сестра Александра Клеопатра, овдовевшая после смерти Александра Молосского, была завидной партией для честолюбивых диадохов, но это также делало ее угрозой для остальных, так что и она была убита в Сардах в 308 году до н. э. Фессалонику, на которой женился Кассандр, убил собственный сын, а династия Антипатридов, пришедшая на смену Аргеадам в Македонии, вскоре после этого прекратила свое существование. Их сменила линия царей Антигонидов, потомков Антигона Одноглазого, первого из военачальников царя Филиппа. В итоге Македония досталась римлянам после их решающей победы при Пидне в 168 году до н. э., и царство было поглощено их растущей империей. Дни славы Филиппа и Александра стали далеким воспоминанием.

АЛЕКСАНДР И МАКЕДОНСКИЙ ВОПРОС

Следующие тысячелетия были свидетелями многочисленных перемен в составе народов и динамики власти в Македонии: римляне, византийцы, болгары и турки-османы поочередно правили в этом крае. К началу ХХ века, когда Македония все еще находилась под контролем Османской империи, она была известна как один из самых этнически разнообразных регионов на Балканах, там проживали турки, греки, болгары, сербы, албанцы, евреи и влахи; а французы даже назвали смешанный салат la Macédoine в честь ошеломляющего множества народов, проживающих в одном районе. Но по мере того, как Османская империя начала ослабевать – как тогда писали в газетах, «больной Европы слег в постель», – окружающие державы стали рассматривать возможность расширения своих территорий за счет османских владений. Греция, Сербия и Болгария стремились навязать региону и его населению собственные националистические программы, предъявляя исторические обоснования для территориальных претензий. Прошлое было превращено в оружие: греки утверждали, что древние македоняне были эллинского происхождения, другие – что они были отдельным негреческим народом. Местные жители оказались в эпицентре пропагандистской войны, британский журналист Генри Брэйлсфорд, побывавший в этом регионе в начале ХХ века, заметил: «Легенда о том, что Александр Македонский был греком, – одна история, а конкурирующий миф о том, что Александр был болгарином, – другая»[1028]. После изгнания турков во время Балканских войн (1912–1913 годы) Греция получила большую часть исторической территории Македонии, а другие периферийные области были переданы Болгарии и Сербии, но разделение населения и его ассимиляция в новых национальных государствах привели к конфликтам по поводу того, кто имел право называть себя македонцами. Это был последний виток развития так называемого македонского вопроса.

Споры обострились в 1991 году, когда Республика Македония провозгласила свою независимость после распада Югославии. Новое национальное государство приняло «Звезду / Солнце Вергины» в качестве символа на государственном флаге, а Скопье заполнили памятники Александру и его отцу Филиппу. Греки, которые видели в этих действиях «культурное присвоение», устроили массовые акции протеста: памятник Александру в Салониках, гигантская конная статуя завоевателя, воздвигнутая на набережной в 1974 году, была окружена массовым шествием с транспарантами «Македония – это Греция». Это был новый этап в так называемой глобальной культурной войне, которая ведется между греками, македонцами и их диаспорой по всему миру, причем политизированное прошлое во многом маскирует давние страхи перед военными конфликтами и территориальными переделами, которые на протяжении веков были характерной чертой жизни в этой части Балкан[1029]. В 2018 году были предприняты новые шаги по примирению и признанию Преспанского соглашения: Греция согласилась отозвать свои возражения против вступления Республики Македония в ЕС, а та сменила название на Республику Северная Македония – чтобы отличаться от региона Македония на севере Греции, и согласилась пересмотреть политику по отношению к памятникам. Общественное мнение остается весьма разнородным, национализм тесно переплетается с полярными историческими представлениями. Для тех, кто не отличает греческую Македонию от Республики Северная Македония, ситуация может показаться запутанной. Но ясно одно: Александр по-прежнему остается важной фигурой – более того, он играет центральную роль в формировании идентичности народов и восприятии ими своего места в мире. Немногие исторические личности оказывали такое стойкое влияние в течение веков после смерти.

Когда-то в Греции среди моряков и рыбаков было широко распространено поверье, что в водах Эгейского моря обитает сестра Александра – русалка, горгона: существо, которое время от времени в плохую погоду поднимается из соленых глубин и спрашивает, где находится ее брат. Подобные элементы устного фольклора сейчас, к сожалению, вымирают, но, если кому-то выпадет несчастье оказаться в пасти шторма у греческого побережья, где бушующие волны угрожают опрокинуть судно, возможно, лучше всего предложить горгоне приемлемый ответ, чтобы успокоить ее тревогу и уберечься от неминуемой гибели. Скажите ей, что Александр Македонский жив и царствует, ведь он, несомненно, и по сей день живет не только в легендах, но и среди руин своей родины, и в археологических памятниках – и целью этой книги было рассказать об этом.

Благодарности

Я искренне благодарю моего агента Дональда Винчестера из Watson, Little Ltd, который первым увидел потенциал в идее книги о юном Александре, и Арабеллу Пайк из William Collins, которая заказала мне эту работу и предоставила бесценные отзывы на первые черновики. Спасибо также остальной команде HarperCollins, которая помогла довести книгу до завершения.

В 2019 году мне посчастливилось прожить год на севере Греции, и мое пребывание было наполнено щедростью и добротой многих местных жителей. Мой домовладелец Костас и его семья помогли мне обустроиться в квартире на улице Геракла в Беройе и пригласили нас с родителями на незабываемый пасхальный пир. Эвантия Калаитзиду и ее муж Панайотис принимали меня в своем доме и жизни, делились многочисленными порциями вкусной национальной еды, часами блаженной беседы и знакомили меня с новыми друзьями. Анастасия Танампаси, исключительно талантливый молодой историк, провела бесчисленные часы, помогая мне с греческим языком, предлагая переводы и информацию по различным аспектам региональной истории и традиций. Иоаннис Грекос терпеливо отвечал на шквал моих вопросов по поводу археологии, Лаура Уинн-Антикас угостила меня идиллическим обедом в Пидне, а Харис Цунгарис устроил мне незабываемое путешествие по дебрям Западной Македонии. Я невероятно благодарен за их дружбу.

В путешествиях по Греции и Балканам мне посчастливилось встретить многих археологов, которые любезно рассказывали о своей работе. Я в восторге от их страсти, энтузиазма и готовности поделиться информацией о новейших находках. Среди них хочется особо упомянуть Ангелики Коттариди за предоставленный мне доступ к проекту реконструкции дворца в Эгах, Афанасия Кириаку за знакомство со святилищем Эвклеи, Бонну Уэскот в Самофракии, Иоанниса Акаматиса в Пелле, британо-американо-греческую команду, работающую в Олинфе, Ангелоса Дзанниса в Филиппах, Людмила Вагалински и его команду на раскопках Гераклеи-Синтике, Эмиля Нанкова в Софии, Игоря Лазаренко и Александра Минчева в Варне, Зорана Ружака в Струмице и, наконец, Клити Калламату в Корчё за возможность осмотреть интригующие гробницы в Сельце и Поштме, которые я никогда бы не нашел без него, как и возможное местонахождение Пеллиона над современной Звездё. Я был глубоко опечален, узнав о его кончине в 2020 году.

В моих исследованиях очень помогли превосходные сотрудники Публичной библиотеки Беройи, Британской школы в Афинах и Лондонского института античных исследований, коллекции этих учреждений позволили мне отследить даже самые отдаленные свидетельства древней эпохи. Ряд экспертов в области истории и культуры Македонии любезно нашли время, чтобы прочитать рукопись в целом и некоторые главы, предоставив бесценные отзывы и исправления: это Мильтиадес Хацопулос, Харис Цунгарис, Хрисула Саатсоглу-Палиадели, Лаура Уинн-Антикас, Эмиль Нанков, Ричард Стоунман и Пол Картледж. Мэри Рёскин также предоставила проницательные комментарии к первой верстке этой книги. Само собой разумеется, что все ошибки в тексте – исключительно моя ответственность. Огромная благодарность всем специалистам.

Наконец, эта книга посвящается моей семье (клану Роусонов): моим родителям Брайану и Джилл, брату Эду и невестке Кэтрин и их детям – Элиасу, Максу и Виктории, и моему старшему брату Тому, который читал бесчисленные наброски глав и никогда не упускал возможности сказать ободряющие слова, – всем им самое сердечное спасибо за их постоянную любовь и поддержку.

Словарь. Ключевые личности, народы и места

Абидос – портовый город на азиатской стороне Геллеспонта (Дарданелл).

Агрианцы – фракийское или паннонское племя / народ, обитавшее в верховьях реки Стримон (Струма в современной Болгарии).

Акарнания / акарнанцы – регион / народ на западе в центральной части Греции.

Александр I – царь из династии Аргеадов (ок. 498–454 гг. до н. э.), сын Аминты I, также известный как Филэллин.

Александр II – царь из династии Аргеадов (370–368 гг. до н. э.), сын Аминты III и Эвридики.

Александр III – (356–323 гг. до н. э.), сын Филиппа II и Олимпиады; царь из династии Аргеадов (336–323 гг. до н. э.), также известный как Александр Македонский.

Александр IV – царь из династии Аргеадов (323–311/10 гг. до н. э.), сын Александра III и Роксаны.

Александр из Линкестиды – сподвижник Филиппа II и Александра Македонского, уроженец Линкестиды.

Александр Молосский – молосский царь (342–330/29 гг. до н. э.), брат Олимпиады и дядя Александра Македонского, был женат на своей племяннице Клеопатре (336 г. до н. э.).

Александрия (Египетская) – город в дельте Нила в Египте, самое известное поселение, основанное Александром, и местонахождение его гробницы (ныне утерянной).

Александрополь – город во Фракии, основанный Александром Македонским в 340 году до н. э., когда он был наместником отца; возможное отождествление с холмом недалеко от Ласкарево на юго-западе Болгарии.

Альмопия – область равнинной Македонии, к северу от Эматии, центральная Македония (Греция).

Аминта III – царь из династии Аргеадов (ок. 393–370 гг. до н. э.), отец Филиппа II, дед Александра Македонского. У Аминты было две супруги-царицы: Гигея, которая родила ему троих сыновей – Архелая, Арридея и Менелая, и Эвридика из Линкестиды, от которой у него было четверо детей – Александр, Пердикка, Филипп и дочь Эвриноя.

Аминта Пердикка – сын Пердикки III, двоюродный брат Александра Македонского, умерший в молодости. От брака с Киннаной у него была единственная дочь Адея (Адея-Эвридика).

Амфиктионическая лига / Амфиктионии – союз Дельф, включающий в себя представителей близлежащих регионов Греции. Амфиктионии (члены Лиги) помогали управлять святилищем Дельфийского оракула и имели право объявлять Священную войну любым нарушителям традиций.

Амфиполь – город недалеко от устья реки Стримон, на восточных границах Македонии.

Амфисса / амфиссийцы – город / народ в Локриде, к западу от Дельф, своими действиями спровоцировавший Четвертую Священную войну, объявленную в 339 году до н. э.

Анаксимен – ритор и историк из Лампсака на северном побережье Малой Азии (современная Турция), считается одним из первых наставников Александра Македонского.

Антипатр – выдающийся полководец, советник и сподвижник Филиппа II и Александра Македонского, который часто управлял Македонией во время их отсутствия.

Апеллес – известный живописец, придворный фаворит Александра Македонского.

Архелай – царь из династии Аргеадов (413–399 гг. до н. э.).

Аргеады – царская династия Македонии.

Аргос / аргивяне – город / народ на северо-востоке Пелопоннеса.

Аристандр – провидец из Телмесса в Ликии, Малая Азия (современная Турция), придворный при Филиппе II и Александре Македонском.

Аристобул – интеллектуал из Халкидики, который предположительно обладал познаниями в инженерии, участник азиатского похода Александра Македонского, позднее написавший о нем историю. Наряду с утраченным сочинением Птолемея, его труд стал основным источником для Арриана и его «Анабасиса Александра».

Арибба (Аримба) – молосский царь (ок. 373–342 гг. до н. э.), дядя Олимпиады и Александра Молосского.

Аристотель – философ из Стагиры, Халкидики (384–322 гг. до н. э.). Наставник Александра Македонского и основатель философской школы в Ликейоне (Афины).

Аркадия / аркадцы – город / народ в центральной части Пелопоннеса.

Арридей – Филипп III – царь из династии Аргеадов (323–317 гг. до н. э.), сын Филиппа II и Филинны, единокровный брат Александра Македонского.

Артабаз – знатный перс, отец Барсины.

Артаксеркс IV (Арс) – Великий Царь из династии Ахеменидов (338–336 гг. до н. э.).

Артаксеркс III (Ох) – Великий Царь из династии Ахеменидов (358–336 гг. до н. э.).

Атарней – город в Малой Азии (современная Турция).

Атей – скифский царь, правивший в районе Добруджи. Убит в бою Филиппом II в 339 году до н. э.

Аттал – сподвижник Филиппа II. Дядя и опекун Клеопатры-Эвридики (седьмой жены Филиппа).

Аудата-Эвридика – иллирийская жена Филиппа II, вероятно, из семьи иллирийского царя Бардилы (побежден Филиппом в 359 году до н. э.), мать Киннаны.

Афида – город на мысе Паллен полуострова Халкидики, известный тем, что на его территории находится святилище Зевса-Аммона.

Афины / афиняне – город / народ в Аттике, южная и центральная часть Греции.

Ахайя / ахейцы – область / народ на севере Пелопоннеса, также одно из гомеровских названий греков, сражавшихся под Троей.

Ахемениды – персидская царская династия.

Бактрия – древняя область в Центральной Азии; наряду с Согдианой, Бактрия была одной из высших сатрапий империи Ахеменидов.

Бардила – иллирийский царь, возможно дарданский, побежденный Филиппом в 359 году до н. э.

Барсина – дочь персидского вельможи Артабаза, была женой родосских полководцев: Ментора, а затем Мемнона. Позже наложница Александра Македонского, мать его незаконнорожденного сына Геракла.

Беотия / беотийцы – регион / народ в центральной Греции, где расположен город-государство Фивы.

Беройя – македонский город, расположенный у подножия горы Вермион, Эматия в центральной Македонии (Греция).

Бесс / Артаксеркс V – персидский вельможа и сатрап Бактрии, провозгласивший себя Великим Царем после поражения Дария III.

Боттия – регион в центральной Македонии, также известный как Эматия.

Буцефал (Букефал) – фессалийский жеребец, любимый конь Александра Македонского.

Вавилон – древний город на реке Евфрат (современный Ирак).

Верхняя Македония – горный регион к западу от центральной Македонии. Сегодня занимает большую часть западной Македонии (Греция).

Византий – город на северном берегу Босфора (современный Стамбул, Турция).

Гавгамелы – место второй битвы Александра Македонского против Великого Царя Дария III и его персидского войска в 331 году до н. э., расположенное на территории современного северного Ирака.

Галикарнас – город в Кари в Малой Азии (современная Турция).

Галос – город в Фессалии на главной дороге на юг в Фермопилы.

Гарпал – друг детства и товарищ Александра Македонского из Элимеи.

Геллеспонт – сейчас пролив Дарданеллы, древний перекресток дорог между Европой и Азией.

Геракл – внебрачный сын Александра Македонского и Барсины.

Гермей – тиран Атарнея и Асса в Мизии, Малая Азия (современная Турция).

Геты – один из самых многочисленных фракийских народов, действовавших в северной Фракии, вокруг Дуная и Добруджи (Болгария и Румыния).

Гефестион – друг детства и ближайший сподвижник Александра Македонского.

Гидасп – река в северной Индии, современный Джелум (Пакистан), место битвы Александра Македонского с индийским царем Пором в 326 году до н. э.

Главк – царь иллирийских тавлантиев, сражался с Александром Македонским при Пеллионе во время его балканской кампании 335 года до н. э.

Гомер – древнегреческий поэт, автор «Илиады» и «Одиссеи».

Гордий – столица Фригии в Малой Азии (современная Турция), место хранения гордиева узла, рассеченного Александром Македонским в 333 году до н. э.

Граник – река во Фригии, Малая Азия (современная Турция), место первой победы Александра Македонского над персидскими войсками весной 334 года до н. э.

Дарий III (Кодоман) – Великий Царь из династии Ахеменидов (336–330 гг. до н. э.).

Дельфы – город в Фокиде (центральная Греция), где находился знаменитый оракул Аполлона, одно из четырех великих панэллинских святилищ древней Греции.

Демадес – афинский государственный деятель, получивший известность после битвы при Херонее.

Демарат из Коринфа – видный промакедонский аристократ из Коринфа, друг Филиппа II и Александра Македонского.

Демосфен – афинский государственный деятель и оратор (384–322 гг. до н. э.), знаменитый противник Македонии.

Диоген Синопский – философ-киник, живший в большом керамическом сосуде и деливший свое время между Афинами и Коринфом.

Дион – священный город в Македонии, расположенный у подножия горы Олимп, где осенью проводили праздник конца года в честь Зевса Олимпийского и муз.

Добруджа – область к югу от дельты Дуная, контролируемая скифами до победы Филиппа II в 339 году до н. э., сегодня территория разделена между Болгарией и Румынией.

Додона – святилище и оракул Зевса Найоса, расположенный к югу от Янины, в Эпире.

Еврипид – афинский драматург, наряду с Эсхилом и Софоклом один из трех великих трагиков классической эпохи.

Европа – дочь Филиппа II и Клеопатры-Эвридики.

Иллирия / иллирийцы – регион / народ к северо-западу от Македонии, состоящий из различных народов и племен, наиболее известными из которых являются дарданцы, тавлантии и автариаты.

Исократ – афинский ритор, сторонник панэллинской кампании против Персии.

Исса – город на юго-востоке Киликии, Малая Азия (современная южная Турция); первое крупное сражение между Александром Македонским и Дарием III произошло в его окрестностях в ноябре 333 года до н. э.

Истмий – место святилища Посейдона за пределами Коринфа, где проходили одни из четырех Игр. После битвы при Херонее (338 год до н. э.) там был создан Коринфский союз.

Кадмея – акрополь Фив.

Калиндойя – город на севере Боттики, восточная Македония (северная Греция). Находится недалеко от современного Каламото.

Каллисфен – грек из Олинфа, родственник Аристотеля, официальный историк азиатских походов Александра Македонского.

Каран (родоначальник Аргеадов) – аргивянин, основатель Эги и родоначальник царской семьи Македонии.

Каран – предполагаемый внебрачный сын Филиппа II.

Кардия – город в Херсонесе, на современном полуострове Галлиполи.

Кария – регион в Малой Азии, управляемый династией Гекатомнидов.

Кассандр – сподвижник Александра Македонского, сын Антипатра.

Керсоблепт – фракийский или одрисский царь, противник Филиппа II, окончательно побежденный в конце 340-х годов до н. э., в результате чего его земли перешли под контроль Македонии.

Киликия – регион Малой Азии на юге современной Турции.

Киннана – дочь Филиппа II и его иллирийской жены Аудаты-Эвридики, единокровная сестра Александра Македонского. Вышла замуж за Аминту Пердикку предположительно в 336 году до н. э., вскоре после этого овдовела. Мать Адеи-Эвридики.

Китинион – город в Дориде, центральная Греция.

Клит (Иллирийский) – иллирийский царь, сын Бардилы, сражался против Александра Македонского в 335 году до н. э. у крепости Пеллион.

Клит Черный – сподвижник Филиппа II и Александра Македонского, брат Эланике, няни Александра.

Клеопатра – дочь Филиппа II и Олимпиады, младшая сестра Александра Македонского. Вышла замуж за своего дядю Александра Молосского в 336 году до н. э.

Клеопатра-Эвридика – македонская аристократка, племянница Аттала и седьмая жена Филиппа II, мать Европы.

Коринф – древнегреческий город-государство на северо-восточной оконечности Пелопоннеса, контролировал Истмий.

Котелас – гетский царь, отец Меды, шестой жены Филиппа II.

Кратер – сподвижник Александра Македонского из Орестиды.

Лакедемон / лакедемоняне – регион / народ на юге Пелопоннеса, также известный как спартанцы по названию своего ведущего города – Спарты.

Лангар – царь агрианцев и друг Александра Македонского, умер во второй половине 335 года до н. э.

Лаомедон – друг детства и сподвижник Александра Македонского, родом с Лесбоса, но получивший гражданский статус македонянина, брат Эригия.

Лариса – город в северной Фессалии.

Лебея – город на западной границе Беотии, современной Ливадии (Греция).

Леонид – молосс, родственник Олимпиады, воспитатель Александра Македонского.

Леоннат – из рода Линкестидов, друг детства и сподвижник Александра Македонского.

Ликург – афинский государственный деятель во времена правления Александра Македонского.

Линкестида – регион Верхней Македонии (сейчас Флорина, западная Македония, Греция).

Лисимах (наставник) – акарнанец из западной Греции, наставник Александра Македонского, с которым он разделял любовь к творчеству Гомера.

Лисимах (Спутник) – предполагаемый друг детства и сподвижник Александра Македонского.

Лисипп – известный скульптор из Сикиона на Пелопоннесе (Греция), придворный фаворит Александра Македонского.

Локрида / локры – регион / народ в центральной Греции.

Майдои – фракийцы, проживающие в среднем течении реки Стримон (Струма) на территории современной юго-западной Болгарии.

Македония / македоняне – античное царство / народ в северо-восточной части греческого полуострова. Македония / македонцы – регион / народ на территории современной северной Греции.

Марсий – друг детства и сподвижник Александра Македонского, позднее писал о воспитании царевича.

Меда – гетская жена Филиппа II, дочь Котеласа.

Мемнон Родосский – командир наемников с Родоса, брат Ментора и муж Барсины.

Ментор из Родоса – командир наемников с Родоса, брат Мемнона, первоначально был женат на Барсине (до Мемнона).

Мефона – греческий город на побережье Пиерии (Греция).

Миеза – македонский город на склонах горы Вермион в Эматии, Центральная Македония. Местоположение школы Аристотеля.

Милет – греческий город и порт в Карии, Малая Азия (современная Турция).

Молоссия – царство в Эпире, на северо-западе Греции.

Неарх – друг детства и сподвижник Александра Македонского, родом с Крита, но получивший гражданский статус македонянина.

Нектанеб II – последний египетский фараон и отец Александра Македонского согласно беллетризованному «Роману об Александре».

Неоптолем – актер с острова Скирос, был при дворе Филиппа II и присутствовал при убийстве царя осенью 336 года до н. э. в Эгах.

Никесиполис – фессалийка, жена Филиппа II из Фер, мать Фессалоники.

Одрисы – фракийцы, в IV веке до н. э. они были самым могущественным из фракийских народов, образовав надгосударство, которое контролировало большую часть Фракии к югу от гор Хеймос (современная Болгария и европейская часть Турции).

Олимп – обитель богов, самая высокая гора в Греции, расположенная между северо-восточной Фессалией и юго-восточной Македонией.

Олимпиада – молосская жена Филиппа II, мать Александра Македонского и Клеопатры.

Олимпия – святилище Зевса Олимпийского, расположенное в Элиде, на северо-западе Пелопоннеса, одно из четырех великих панэллинских святилищ в Греции.

Олинф – город на Халкидики, центр Халкидского союза. Разрушен Филиппом II в 348 году до н. э.

Онесикрит – греческий морской офицер Александра Македонского из Астипалеи, писатель и философ-киник, которому приписывают сочинение о воспитании Александра.

Ономарх – фокейский полководец, участник Третьей Священной войны, убит в битве против Филиппа II в 352 году до н. э.

Онхест – известен святилищем Посейдона к северу от Фив, расположенным на берегу озера Копаис в Беотии.

Орестида – район в Верхней Македонии (современная Кастория, западная Македония, Греция).

Оропос – прибрежный город, расположенный между Беотией и Аттикой.

Охомен – беотийский город в центральной Греции.

Павсантий – сподвижник Филиппа II из Орестиды, убил его в театре в Эги осенью 336 года до н. э., после чего был казнен.

Пангеон – гора в восточной Македонии, расположенная между Амфиполем и Филиппами.

Парисатида – персидская жена Александра Македонского. Младшая дочь бывшего Великого Царя Артаксеркса III (Оха).

Парменион – сподвижник и ведущий полководец Филиппа II и Александра Македонского.

Пассарон – столица Молоссии в Эпире, считается, что находится под замком Янина на берегу озера Памвотида.

Певке – остров на Дунае, куда бежали фракийцы и трибаллы в 335 году до н. э. при приближении Александра Македонского. В настоящее время точное место остается неустановленным.

Певкест – сподвижник Александра Македонского из Миезы.

Пелла – величайший город Македонии, столица наряду с Эгами, располагалась в центральной Македонии, недалеко от Термейского залива (Греция). Место рождения Александра Македонского.

Пеллион – крепость на границе Иллирии и Македонии (Албания). Место ключевого сражения во время балканского похода Александра Македонского в 335 году до н. э.

Пеония / пеонийцы – регион / народ, обитавший к северу от Македонии (современная Республика Северная Македония).

Пердикка I – царь из династии Аргеадов. Потомок Темена Аргосского, основателя македонской царской семьи согласно Геродоту.

Пердикка II – царь из династии Аргеадов (ок. 450 – ок. 413 гг. до н. э.).

Пердикка III – царь из династии Аргеадов (365–360 гг. до н. э.), сын Аминты III и Эвридики. Убит в битве с иллирийцами в 360 году до н. э., оставил после себя малолетнего сына Аминту Пердикку.

Пердикка (Спутник) – друг детства и сподвижник Александра Македонского из Орестиды.

Перинф – город на Пропонтиде (Мраморное море), осажденный Филиппом II в 340 году до н. э.

Персеполь – город в Персии. Один из ключевых царских городов Ахеменидской / Персидской империи, расположенный на территории современного Ирана.

Персидская империя / персы – древняя империя / народ в Азии, их центральные земли располагались на территории современного южного Ирана, отсюда под властью великих царей Ахеменидов, начиная с Кира Великого, они расширяли свои владения, включив в них Среднюю Азию, Малую Азию, Левант, Египет, Бактрию / Согдиану, Индию и на какое-то время часть Юго-Восточной Европы.

Пидна – портовый город в Пиерии (центральная Македония) на берегу Термейского залива.

Пиерия – «Богатая земля», регион в равнинной Македонии, между Пиерийским горным хребтом, Олимпом и морем, простирающийся от реки Галиакмон на севере до Пенея на юге (Греция).

Пиксодар – карийский правитель и сатрап, вступал в переписку с Филиппом II и Александром Македонским по поводу женитьбы на дочери Филиппа в 337/6 г. до н. э.

Пиндар – фиванский лирический поэт, живший в V веке до н. э.

Пирр – царь Эпира (319–272 гг. до н. э.).

Платея – беотийский город в центральной Греции.

Платон – философ, основатель академической школы в Афинах, умер в 347 году до н. э.

Пор – царь Индии, побежденный Александром Македонским в битве на реке Гидасп в 326 году до н. э.

Потидея – город на Халкидики, расположенный на мысе Паллен (современная Кассандрия).

Пропонтида – Мраморное море.

Птолемей – друг детства и сподвижник Александра Македонского из Эордеи.

Роксана – бактрийская аристократка, дочь Оксиарта, первая жена Александра Македонского. Мать Александра IV.

Самофракия – остров в северной части Эгейского моря, где находилось святилище Великих Богов.

Селевк – предполагаемый друг детства и сподвижник Александра Македонского из Европоса-у-Аксиоса в центральной Македонии.

Сест – портовый город на европейской стороне Геллеспонта (Дарданелл).

Сива – оазис в Египте, где находились святилище и оракул Зевса-Аммона.

Скифия / скифы – регион / народ, населяющий степные земли между Дунаем и Доном и далее вплоть до Центральной Азии. Кочевники и знаменитые наездники.

Согдиана – регион в Центральной Азии к северу от Бактрии (современные Таджикистан и Узбекистан).

Стагира – город на полуострове Халкидики к северу от Афонского мыса. Родина Аристотеля. Разрушен Филиппом II в 349–348 годах до н. э., но позже был восстановлен.

Статира – персидская жена Александра Македонского, дочь бывшего Великого Царя Дария III.

Сузы – древний город в Азии, один из царских городов Ахеменидской / Персидской империи, расположенный на территории современного Ирана.

Тарс – город в Киликии, современная южная Турция.

Темен – царь Аргоса, потомок Геракла и предок царской семьи Македонии, династии, которую некоторые древние авторы называют Теменидами.

Темпейская долина – узкое восьмикилометровое ущелье между горами Осса и Олимп, на границе Македонии и Фессалии. Одни из самых известных ворот в Македонское царство.

Теофраст – философ-перипатетик и коллега Аристотеля, с Лесбоса.

Тимоклея – фиванская аристократка, сестра Феагена (полководца при Херонее), была в Фивах в 335 году до н. э. во время разграбления города войсками Александра Македонского.

Тимфея – район в Верхней Македонии (современная Гревена, западная Македония, Греция).

Тир – финикийский город-порт, на территории современного Ливана. Был осажден и захвачен Александром Македонским в 332 году до н. э.

Трибаллия / трибаллы – регион / народ, фракийцы или иллирийцы, обитавшие к северу от гор Гем во Фракии.

Фалайкос – фокейский генерал, участник Третьей Священной войны.

Феаген – фиванский полководец, брат Тимоклеи, командующий фалангой коалиции при Херонее в 338 году до н. э., где он был убит.

Феопомп – греческий историк с Хиоса, посещал македонский двор, написал общую историю IV века до н. э., сосредоточившись на деяниях Филиппа II, приводил его как образец царя и давал советы Александру Македонскому.

Фермопилы – «Горячие ворота», узкий проход между горой и морем, расположенный рядом с Малийским заливом, главные ворота в центральную Грецию.

Феры – город в западной Фессалии, на севере Греции.

Феспия – беотийский город в центральной Греции.

Фессалия / фессалийцы – регион / народ на севере Греции, к югу от Македонии.

Фессалоника – дочь Никесиполис из Фер и Филиппа II.

Фессалоники – город в центральной Македонии на берегу Термейского залива, основанный диадохом Кассандром в 316–315 годах до н. э. и названный в честь его жены, аргеадской царевны Фессалоники. Сейчас это второй по величине город Греции (Салоники).

Фивы / фиванцы – беотийский город / народ в центральной Греции. Один из самых могущественных городов-государств Греции, сражавшийся против Филиппа II во время битвы при Херонее, разрушен Александром Македонским в 335 году до н. э.

Фила – элимейская жена Филиппа II.

Филипп II – царь из династии Аргеадов (382–336 гг. до н. э.). Сын Аминты III и Эвридики. Правление 360–336 гг. до н. э., отец Александра Македонского.

Филипп Акарнанец – врач из Акарнании (западная Греция), личный врач Александра Македонского.

Филиппы – город в западной Фракии, ранее – Кренид, колония острова Тасос. Первый известный город, названный Филиппом в свою честь.

Филократ – афинский государственный деятель, способствующий возникновению мирного договора 346 года до н. э., названного в его честь.

Филота – сподвижник Александра Македонского, сын Пармениона.

Фокея / фокейцы – регион / народ в центральной Греции.

Фокион – афинский государственный деятель по прозвищу Добрый, действовавший во времена правления Филиппа II и Александра Македонского.

Фракия / фракийцы – регион / народ к востоку от Македонии, на территории современной европейской Турции, Болгарии и некоторых частей Румынии.

Фригия – древний регион Малой Азии (сегодня северная Турции).

Халкидики – полуостров в северной Греции с тремя выступающими «пальцами» – мысами Паллен, Ситония и Акте (или Афон). Родина могущественного Халкидского союза во главе с городом Олинфом, который был разрушен Филиппом в 348 году до н. э.

Харес – афинский полководец, выступавший против Филиппа II в Пропонтиде и центральной Греции.

Херонея – деревня в Беотии, место знаменитой битвы между Филиппом II и коалицией греческих народов летом 338 года до н. э.

Херсонес – современный полуостров Галлиполи.

Эани – город в Элимее, Верхняя Македония. Отождествляется с археологическим памятником в Мегали-Рахи, к югу от Козани в современной западной Македонии (Греция).

Эвбея / эвбейцы – остров / народ у восточного побережья центральной Греции, современная Эвия.

Эвмен – грек из Кардии, города на Херсонесе, секретарь и глава царской канцелярии при Филиппе II и Александре Македонском.

Эвридика – уроженка Линкестиды, жена Аминты III, от которого у нее было четверо детей: Александр, Пердикка, Филипп и Эвриноя. Бабушка Александра Македонского.

Эги – наследственная столица древней Македонии, отождествляемая с археологическим памятником рядом с современной деревней Вергина, Эматия, центральная Македония (Греция).

Эдесса – македонский город в центральной Македонии.

Экбатаны – древний город в Мидии (Азия), расположенный на территории современного Ирана, один из царских городов Ахеменидов.

Элатейя – город в Фокиде, в центральной Греции. Взят Филиппом в 339 году до н. э. во время Четвертой Священной войны

Элида – регион на востоке Пелопоннеса в Греции.

Элимея – район Верхней Македонии, примерно совпадающий с современным Козани в западной Македонии (Греция).

Элиос – город на полуострове Херсонес (Галлиполи), знаменит святилищем Протесилая.

Элланике (Ланике) – няня и кормилица Александра Македонского и сестра Клита Черного.

Эматия – регион равнинной или центральной Македонии (Греция), также известный как Боттия.

Эордея – район Верхней Македонии, включенный в состав царства Нижняя Македония в начале правления династии Аргеадов.

Эпир – регион на северо-западе Греции.

Эригий – друг детства и сподвижник Александра Македонского, родом с Лесбоса, но натурализованный македонец, брат Лаомедона.

Эсхин – афинский государственный деятель (ок. 397 – ок. 322 до н. э.). Бывший актер и член посольства в Пеллу, в ходе которого был заключен в 346 году до н. э. Филократов мир. Политический соперник Демосфена и сторонник мира с Македонией.

Этия – регион в центральной Греции.

Этолия / этолийцы – регион / народ на западе в центральной части Греции.

Эфес – греческий город в Малой Азии (современная Турция).

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Надежда Молитвина

Ответственный редактор Ольга Нестерова

Литературные редакторы Елена Гурьева, Дарья Новодворская

Арт-директор Яна Паламарчук

Иллюстрация на обложке Cactusute

Корректоры Анна Матвеева, Мария Молчанова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

M. Andronikos, The Chronicle of Vergina (in Greek) (Athens, 1997), p. 118.

2

S. Drougou, ‘Vergina. On the Tracks of the Macedonian Kings’ in Great Moments in Greek Archaeology (Athens and Getty, 2007), p. 265.

3

Andronikos, The Chronicle of Vergina, p. 119.

4

Drougou, ‘Vergina. On the Tracks of the Macedonian Kings’, p. 265.

5

M. Andronikos, Vergina: The Royal Tombs and the Ancient City, p. 70.

6

Andronikos, The Chronicle of Vergina, p. 151; Hamilakis, The Nation and its Ruins: Antiquity, Archaeology and National Imagination in Greece (Oxford, 2007), p. 151.

7

Plutarch, Life of Pompey 2.1 (Помпей и Александр); Appian, Mithridatic Wars 24.117 (577) (плащ Помпея); Plutarch, Life of Pompey 13.4–5 (Помпей Великий); Plutarch, Life of Julius Caesar 11.3 (trans. B. Perrin, Loeb 99) (другая версия предания об Августе: Suetonius, Julius Caesar 7.1; в данном случае он испытывает смятение перед статуей Александра); Suetonius, Augustus 50.1 (перстень Августа с печатью); Dio, Roman History 78.7.2 (Каракалла).

8

R. Stoneman, ‘The Legacy of Alexander in Ancient Philosophy’ in J. Roisman (ed.), Brill’s Companion to Alexander the Great (Leiden, 2003), p. 325; подробнее о легендах об Александре см.: R. Stoneman, Alexander the Great: A Life in Legend (New Haven and London, 2008).

9

British Library Cotton MS Vitellius A XV folios 107r-131v (переписка Александра и Аристотеля); Perceforest (Александр и Артур) и Chaucer, Canterbury Tales 7.2631–70. Общие рассуждения об Александре в литературе средневековой Британии см.: D. Ashurst, ‘Alexander Literature in English and Scots’ in Z. D. Zuwiyya (ed.), A Companion to Alexander Literature in the Middle Ages (Leiden and Boston, 2011), pp. 255–290; G. Cary, The Medieval Alexander (Cambridge, 1956).

10

E. N. Borza, In the Shadow of Olympus: The Emergence of Macedon (Princeton, 1990), p. 21.

11

ID 1114: A handbook of Macedonia and surrounding territories. Compiled by the Geographical Section of the Naval Intelligence Division, Naval Staff, Admiralty (London, 1921), p. 19. Об истории исследования Македонии см.: M. B. Hatzopoulos, ‘A Century and a Lustrum of Macedonian Studies’ in Ancient World 4 (1981), pp. 91–108, ‘Macedonian Studies’, in R. J. Lane Fox (ed.), Brill’s Companion to Ancient Macedon: Studies in the Archaeology and History of Macedon, 650 BC – 300 AD (Leiden and Boston, 2011), pp. 35–42; Borza, ‘The History and Archaeology of Macedonia: Retrospect and Prospect’ in Macedonia and Greece in Late Classical and Early Hellenistic Times, pp. 17–30.

12

G. F. Abbott, Macedonian Folklore (Cambridge, 1903), p. 10.

13

Памятники его эпохи расположены на территории современной Северной Греции (Македонии), не путать с Северной Македонией, отдельным государством к северу от Греции, в древние времена эта территория носила имя Пеонии. Прим. авт.

14

T. Desdevises-du-Dezert, Géographie ancienne de la Macédoine (Paris, 1863), p. 338.

15

Название Старая Пелла помогает отличать ее от Новой Пеллы (Неа-Пелла), еще одной современной деревни, расположенной неподалеку к западу, рядом с римской колонией, которая тоже называлась Пелла (основана в 30 году до н. э.).

16

Ранние исследования Пеллы описаны в книгах: P. Petsas, Pella: Alexander the Great’s Capital (Thessaloniki, 1978); M. Siganidou and M. Lilimpaki-Akamati, Pella: Capital of Macedonians (Athens, 1996).

17

Термейский залив (или Термаикос) сегодня чаще называют Салоникским и иногда Македонским. Осушенное в 1930 году озеро к югу от древней Пеллы называлось в новейшее время Яница, а в древности – Лудий, как и вытекавшая из него река. Здесь и далее в большинстве случаев употребляются принятые в русском языке окончания, а не кальки с греческих форм, например Лудий, а не Лудиас, Пелей, а не Пелеос. Прим. пер.

18

Описание древней Пеллы, на котором основан наш рассказ, можно найти: Strabo, Geography 7 frag. 20, Pseudo-Scylax, Periplus 66, Livy, History of Rome 44.46.4–9 (расположение, остров Факос и окружающие земли); Solinus 13, Demosthenes, On Halonnesus (7) 16; Plutarch, Life of Demetrius 43.3 (македонский флот и кораблестроение); Athenaeus, The Learned Banqueters 7.328a (рыба хромис в Пелле); Livy, History of Rome 42.51 (Афина Алкидемос); Julius Pollux, Onomasticon с15–16 (вино Пеллы); Pliny the Elder, Natural History 31.28 (холодные реки).

19

I. M. Akamati, ‘Pella’ in R. J. Lane Fox (ed.), Brill’s Companion to Ancient Macedon: Studies in the Archaeology and History of Macedon, 650 BC – 300 AD (Leiden and Boston, 2011), p. 394. Перенесение столицы из Эг в Пеллу не упоминается в античных источниках, и ученые спорят о том, произошло это при Архелае или Аминте III. О полемике см.: M. B. Hatzopoulos and L. D. Loukopoulou, Two Studies in Ancient Macedonian Topography, Meletemata 3 (Athens, 1987), pp. 42–43; B. Raynor, Kings, Cities, and Elites in Macedonia c. 360–168 BC (Oxford Diss., 2014), pp. 166–169; W. Greenwalt, ‘Why Pella’ in Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte Bd. 48, H. 2 (1999), pp. 158–183.

20

Об этимологии названия Пеллы см.: M. Lilimpaki-Akamati, I. Akamatis, A. Chrysostomou and P. Chrysostomou, The Archaeological Museum of Pella (Athens, 2011), pp. 20–21.

21

Xenophon, Hellenica 5.2.13 (крупнейший город в Македонии); Strabo, Geography 7 frag. 20 (расширение при Филиппе).

22

Thucydides, Peloponnesian War 2.100.2–3.

23

Aelian, Historical Miscellany 14.17, Pliny the Elder, Natural History 35.63.

24

Aeschines, On the Embassy 2.124; Plutarch, Moralia 603d.

25

Предлагаемые учеными даты постройки того, что является ядром найденного дворца, относятся к разным десятилетиям IV века до н. э. См., например: P. Chrysostomou, ‘The Palace of Pella’ in The Archaeological Museum of Pella, pp. 58–66 (начало IV века до н. э., вероятно, постройка по плану Архелая); I. Nielsen, Hellenistic Palaces (Aarhus, 1999), pp. 84, 88; M. B. Hatzopoulos, ‘Macedonian palaces: where king and city meet’ in I. Nielsen (ed.), The Royal Palace Institution in the First Millennium BC. Regional development and cultural interchange between East and West (Athens, 2001), p. 191 (середина IV века до н. э., правление Филиппа); Raynor, Kings, Cities, and Elites in Macedonia c. 360–168 BC, p. 183 (конец IV века до н. э., правление Кассандра).

26

Перевод Е. Чеботаревой. Прим. ред.

27

Mary Renault, Fire from Heaven (New York, 1969), p. 1. Русский перевод цит. по: Рено М. Небесное пламя. Персидский мальчик. Погребальные игры / пер. Е. Чеботаревой, А. Б. Ковжун, М. Ю. Юркан. – М.: Азбука, 2016.

28

D. Sweetman, Mary Renault: A Biography (San Diego, New York and London, 1993), pp. 27, 256.

29

C. Zilboorg, The Masks of Mary Renault: A Literary Biography (Columbia and London, 2001), p. 237.

30

Среди этих источников: Book 17 of Diodorus Siculus, Library of History (вторая половина I века до н. э.); Quintus Curtius Rufus, The History of Alexander – первые две книги утрачены (где-то в I веке н. э.); Plutarch, Life of Alexander (начало II века н. э.); Arrian, Anabasis of Alexander (первая половина II века н. э.); Books 11–12 of Justin, Epitome of the Philippic History of Pompeius Trogus (ок. 200 года н. э.) и Pseudo-Callisthenes, Alexander Romance (III век н. э.). Важным источником также служит Plutarch ‘On the Fortune or Virtue of Alexander I and II’ и ‘Sayings of Kings and Commanders’, найденные в его Moralia; books 15–17 of Strabo, Geography; Polyaenus, Stratagems of War (II век н. э.), анонимное сочинение IV века н. э. Alexander Itinerary, and Epitome of the Deeds of Alexander the Great и On the Death and Testament of Alexander из так называемой Metz Epitome (IV–V века н. э.). О собрании фрагментов утраченных исторических сочинений эпохи Александра, на которых базируются более поздние труды, в переводе на английский: C. A. Robinson, The History of Alexander the Great: A Translation of the Extant Fragments Vol. I (Chicago, 1953).

31

Онесикрит, морской офицер флота Александра, и Марсий из Пеллы, друг детства Александра, написали сочинения о юности царя и его воспитании: Diogenes Laertius, Lives of Eminent Philosophers 6.84 (Onesikritos’ The Education of Alexander), Suda, s. v. Marsyas (Marsyas’ On the Training of Alexander). Подробнее об этих сочинениях см.: T. S. Brown, Onesicritus: A Study in Hellenistic Historiography (Berkeley, 1947); W. Heckel, Marsyas of Pella, Historian of Macedon in Hermes 108 (1980), pp. 444–462.

32

Plutarch, Life of Alexander 1.2.

33

Sweetman, Mary Renault, p. 258.

34

Еще до романа «Небесное пламя» (Fire from Heaven) Рено написала «Последние капли вина» (The Last of the Wine, New York, 1956), «Царь должен умереть» (The King Must Die, New York, 1958), «Бык, выходящий из моря» (The Bull from the Sea, New York, 1962) и «Маска Аполлона» (The Mask of Apollo, New York, 1966). Все эти книги переведены на русский.

35

О древних упоминаниях славы Самофракии см.: N. Lewis, Samothrace Vol. 1: The Ancient Literary Sources (New York, 1958).

36

Lewis, Samothrace Vol. 1, p. 70.

37

Diodorus Siculus, Library of History 5.49.6.

38

По свидетельству Юстина в Epitome to the Philippic History of Pompeius Trogus 7.5.9–10, Филипп сначала был назначен регентом при племяннике и только затем провозглашен царем. Видимо, это ближе к реальности, чем версия Диодора Сицилийского в Library of History 16.2.4–5, что он стал царем сразу после гибели Пердикки. См.: K. Buraselis, ‘Royal Epitropeia: Remarks on Kingship and Guardianship in Macedonia and the Hellenistic Kingdoms’ in U. Yiftach and M. Farguna (eds), Legal Documents in Ancient Societies VI. Ancient Guardianship: Legal incapacities in the Ancient World (Trieste, 2017), pp. 59–74.

39

Diodorus Siculus, Library of History 16.4.1–7. Подробнее об этой битве см.: N. G. L. Hammond, ‘The Battle between Philip and Bardylis’ in Antichthon, Vol. 23 (1989), pp. 1–9; K. Mortensen, ‘The Career of Bardylis’ in Ancient World 22.1 (1991), pp. 49–59; M. B. Hatzopoulos, ‘Les limites de l’expansion Macédonienne en Illyrie sous Philippe II’ in P. Cabanes, L’Illyrie méridionale et l’Epire dans l’Antiquité (1987), pp. 81–94.

40

Justin, Epitome 7.6.1–2.

41

Plutarch, Moralia 402b.

42

L. Durrell, The Greek Islands (London, 1978), p. 216.

43

Примерно 1,83 метра. Прим. пер.

44

Diogenes Laertius, Lives of Eminent Philosophers 6.59 (trans. R. D. Hicks, Loeb 185).

45

M. Belozerskaya, To Wake the Dead (New York and London, 2009), p. 42.

46

E. D. Bodnar and C. Foss, ‘Diary II cont. 13’ in Cyriac of Ancona: Later Travels (Harvard and London, 2003), p. 101. См. также: P. W. Lehmann, ‘Cyriacus of Ancona’s Visit to Samothrace’ in Samothracian Reflections (Princeton, 1973), pp. 3–56. О статуе, которую Кириак принял за изображение Аристотеля, см.: K. Lehmann-Hartleben, ‘Cyriacus of Ancona, Aristotle, and Teiresias in Samothrace’ in Hesperia: The Journal of the American School of Classical Studies at Athens, Vol. 12, No. 2 (1943), pp. 115–34.

47

Отчет об археологических работах американских ученых см.: самофракийская серия, опубликованная Нью-Йоркским институтом изящных искусств. Общие сведения об археологических исследованиях см.: K. Lehmann, Samothrace: A Guide to the Excavations and Museum (New York, 1998); D. Matsas and A. Bakirtzis, Samothrace: A Short Cultural Guide (Athens, 2001); N. McGilchrist, McGilchrist’s Greek Islands 12. Lemnos with Aghios Efstratios and Samothrace (London, 2010).

48

Livy, History of Rome 45.5.1–15. См.: B. Wescoat, ‘The pilgrim’s passage into the sanctuary of the Great Gods, Samothrace’ in T. M. Kristensen and W. Friese (eds), Excavating Pilgrimage: Archaeological Approaches to Sacred Travel and Movements in the Ancient World (London, 2017), p. 76.

49

Plutarch, Moralia 229d, 217c – d.

50

Plutarch, Moralia 217c – d (trans. F. Cole Babbitt, Loeb 245). В других версиях этой истории Плутарх приписывает те же слова спартанскому военачальнику Лисандру (Moralia 229d) и неизвестному спартанцу (Moralia 236d).

51

B. Wescoat, Samothrace Vol. 9: The Monuments of the Eastern Hill (Princeton, NJ and Athens, 2017), p. 75.

52

Strabo, Geography 10.3.7, Plato, Euthydemus 277d – e (троносис).

53

См.: Lewis, Samothrace Vol. 1: The Ancient Literary Sources, pp. 35–36 (Ephorus frag. 120: Scholia to Euripides, Phoenician Women 7).

54

P. Williams Lehmann and D. Spittle, Samothrace Vol. 5: The Temenos (Princeton, 1982), pp. 267–269.

55

Plutarch, Moralia frag. 178 (On the Soul) (from Stobaeus, Anthology 4.52.49) (trans. F. H. Sandbach, Loeb 429).

56

G. E. Mylonas, Eleusis and the Eleusinian Mysteries (Princeton, 1961), pp. 261–274. См.: H. Bowden, Mystery Cults in the Ancient World (London, 2010), p. 38.

57

Lucretius, Nature of Things 6.1044–7 (trans. W. H. D. Rouse and M. F. Smith, Loeb 181).

58

Diodorus Siculus, Library of History 5.47.3–4.

59

Plutarch, Life of Alexander 2.1–2 (trans. B. Perrin, Loeb 99). Более поздняя версия этой истории: Himerius, Orations 9.12 (ed. Colonna) = Photius no. 243, in Lewis, Samothrace Vol. 1: The Ancient Literary Sources, p. 89. О браке также говорит Юстин: Epitome 7.6.101–2. Обсуждение темы в научной литературе см.: J. R. Hamilton, Plutarch Alexander: A Commentary (Oxford, 1969), pp. 2–3; W. Greenwalt, ‘Philip and Olympias on Samothrace: A clue to Macedonian Politics during the 360s’ in T. Howe and J. Reames (eds), Macedonian Legacies: Studies in Ancient Macedonian History and Culture in Honour of Eugene N. Borza (US, 2009); pp. 79–106; E. D. Carney, Olympias: Mother of Alexander the Great (New York and London, 2006), pp. 12–15.

60

То, что Плутарх называет Филиппа «юношей» – мейракион, – термином, который означает, что ему не могло быть больше 21 года, а Олимпиаду именует «дитя» – паис, – указывает, что встреча могла состояться не позже 357 года до н. э. Позднейший источник (Донат в Terenti ‘Phormionem’ 49. (1.1.15) = Lewis, Samothrace Vol. 1: The Ancient Literary Sources, p. 96) упоминает, что посвящение в самофракийские мистерии служило обрядом инициации для мальчиков определенного возраста, как это было и в Фивах, где раскопки местного святилища Кабиров подтвердили существование жертвенных подношений, совершавшихся местными мальчиками. Возможно, эта аналогия привела к путанице с возрастом Филиппа в момент посвящения. Дата 357 год до н. э., скорее, относится к путешествиям Филиппа и его матримониальной политике.

61

Frontinus, Stratagems 2.5.19.

62

Justin, Epitome of the Philippic History of Pompeius Trogus 17.3.6 and Theopompus, frag. 355. См.: Carney, Olympias: Mother of Alexander the Great, pp. 5–6.

63

Quintus Curtius, History of Alexander 8.1.26.

64

Условия соглашения Македонии с Халкидским союзом выгравированы на стелах, установленных в Олинфе, Македонии и Дельфах. Фрагмент такой стелы был обнаружен рядом с Олинфом и сейчас находится в Археологическом музее Салоник. Английский перевод надписи см.: P. J. Rhodes and R. Osborne (eds), Greek Historical Inscriptions 404–323 BC (Oxford, 2003), pp. 244–249, No. 50.

65

Plutarch, Life of Alexander 3.3–5 and Moralia 105b. Об этом см.: Hamilton, Plutarch Alexander: A Commentary, pp. 7–8. Иллирийцы вступили в союз с Афинами, Фракией и Пеонией в конце июля, но их войско разгромил Пармений, поскольку они еще не успели собрать все силы, так что на практике из этого союза ничего не вышло. Фрагменты стелы с условиями союза найдены на афинском Акрополе, см.: Rhodes and Osborne, Greek Historical Inscriptions 404–323 BC, pp. 254–259, No. 53.

66

Plutarch, Life of Alexander 3.4. См.: N. G. L. Hammond, ‘The Regnal Years of Philip and Alexander’ in Greek, Byzantine and Roman Studies (1992), pp. 355–373.

67

О фольклорных традициях Македонии, связанных с тремя богинями судьбы, см.: G. F. Abbott, Macedonian Folklore (Cambridge, 1903), pp. 126–128; L. A. Heuzey, Le mont Olympe et l’Acarnanie: exploration de ces deux régions, avec l’étude de leurs antiquités, de leurs populations anciennes et modernes, de leur géographie et de leur histoire (Paris, 1860), p. 139; H. Triantaphyllides, ‘Macedonian Customs’ in Annual of the British School at Athens, Vol. 3 (1896–1897), pp. 207–214; A. J. B. Wace and M. S. Thompson, The Nomads of the Balkans, an account of Life and Customs among the Vlachs of Northern Pindus (London, 1914), p. 101.

68

I. M. Akamatis, ‘The Cemetery in the Agora District’ in Lilimbaki-Akamati, Akamati, Chrysostomou and Chrysostomou (eds), The Archaeological Museum of Pella, pp. 40, 42.

69

Democritus, DK 68 B 275 (trans. K. Freeman, Ancilla to the Pre-socratic Philosophers (Harvard, 1948), p. 116 (275)).

70

Soranus, Gynecology 2.6.10. О том, какие действия совершались в том случае, если ребенка сочли достойным принятия в семью, можно узнать по практике, принятой во Фракии и Македонии II века н. э.: новорожденного клали на доску или нечто твердое и плотно приматывали, что приводило к уплощению спины и затылка. Такое формирование черепа, судя по всему, не было преднамеренным, а составляло побочный результат попыток поддерживать тело ребенка, хотя практика формирования черепа известна в разных частях Греции еще с доисторического времени. См.: K. O. Lorentz, ‘The Malleable Body: Headshaping in Greece and the Surrounding Regions’ in Hesperia Supplements, Vol. 43 (2009), pp. 75–98.

71

О ритуалах, сопровождавших деторождение и младенчество, см.: V. Dasen, ‘Childbirth and Infancy in Greek and Roman Antiquity’ in B. Rawson (ed.), A Companion to Families in the Greek and Roman World (Malden (MA), Chichester, Oxford, 2011), pp. 291–314; R. R. Hamilton, ‘Sources for the Athenian Amphidromia’ in Greek, Roman and Byzantine Studies, Vol. 25, No. 3 (1984), pp. 243–251; S. Hitch, ‘From birth to death: life changing rituals’ in E. Eidinow and J. Kindt (eds), The Oxford Handbook of Greek Religion (Oxford, 2015), pp. 521–534.

72

S. Psoma, ‘Naming the Argeads’ in KTÈMA 40 (2015), pp. 15–26.

73

Athenaeus, Learned Banqueters 4.129a, 10.434a – b; Arrian, Anabasis of Alexander 4.9.3; Aelian, Historical Miscellany 12.26.

74

Перевод И. Ф. Анненского. Прим. ред.

75

Euripides, Medea 237–241 (trans. J. Morwood, Oxford World’s Classics). Русский перевод цит. по: Еврипид. Трагедии: в 2 т. / пер. И. Ф. Анненского. – М.: Ладомир, Наука, 1999. Т. 1.

76

Strabo, Geography 7.7.8.

77

M. B. Hatzopoulos (ed.), Macedonia: From Philip to the Roman Conquest (Princeton, 1994), pp. 108–109, Cultes et rites de passage en Macédoine, Meletemata 19 (Athens, 1994), pp. 63–72.

78

F. Graf and S. Iles Johnston, Ritual Texts for the Afterlife: Orpheus and the Bacchic Gold Tablets (London and New York, 2007), pp. 40–45; M. W. Dickie, ‘The Dionysiac Mysteries in Pella’ in Zeitschrift für Papyrologie und Epigraphik, Bd. 109 (1995), pp. 81–86.

79

E. R. Dodds, Euripides: Bacchae (Oxford, 1944), p. xliv.

80

Poseidippos, AB 44. См.: J. N. Bremmer, ‘A Macedonian Maenad in Posidippus (AB 44)’, in Zeitschrift für Papyrologie und Epigraphik, Bd. 155 (2006), pp. 37–40.

81

Athenaeus, Learned Banqueters 5.198e; Polyaneus, Stratagems 4.1.

82

Athenaeus, Learned Banqueters 13.560f. В «Романе об Александре» (3.22) Олимпиаду сравнивают с мифической царицей Кандакией, женщиной необычайно высокой и обладавшей почти божественной внешностью. Считается, что на вотивной стеле III века н. э., теперь находящейся в Археологическом музее Флорины, изображены Олимпиада, Александр и Филипп, причем Олимпиада возвышается над обоими мужчинами. См.: A. Rizakis and J. Touratsoglou, Inscriptions of Upper Macedonia (1985), p. 137, No. 148.

83

Plutarch, Life of Alexander 2.5. Про Олимпиаду и ее участие в церемониях дионисийского культа см.: Carney, Olympias: Mother of Alexander the Great, pp. 88–103.

84

Euripides, Bacchae 102–104, 698, 768.

85

Сабазий – фракийское и фригийское рогатое божество, сын Великой Матери, его почитали в разных регионах Греции, иногда приравнивая к Дионису, иногда к другим сугубо греческим богам. Прим. пер.

86

Demosthenes, On the Crown 18.259–60.

87

Cicero, On Divination 2.135 – Цицерон упоминает одну ручную змею Олимпиады. О современных обычаях, связанных со змеями в Греции и на Балканах, см.: E. J. Haland, ‘Saints and Snakes: Death, Fertility and Healing in modern and Ancient Greece and Italy’ in Performance and Spirituality, Vol. 2, No. 1 (2011), pp. 123–124; M. MacDermott, Bulgarian Folk Customs (London and Philadelphia, 1998), p. 66.

88

Lucian, Alexander the False Prophet 6–7.

89

Athenaeus, Learned Banqueters 13.557b.

90

Продолжаются дискуссии, составлен ли список жен в сочинении Сатира в хронологическом порядке. Дискуссии о других женах см.: A. M. Prestianni Giallombardo, ‘Diritto’ matrimoniale, ereditario e dinastico nella Macedonia di Filippo II’ in Rivista storica dell’antichità 6–7 (1976–1977), pp. 81–110; A. Tronson, ‘Satyrus the Peripatetic and the Marriages of Philip’ in Journal of Hellenistic Studies, Vol. 104 (1984), pp. 116–126; E. D. Carney, Women and Monarchy in Macedonia (Oklahoma, 2000); M. B. Hatzopoulos, Ancient Macedonia, Trends in Classics – Key Perspectives on Classical Research (Berlin/Boston, 2020), pp. 138–142.

91

Polyaenus, Stratagems 8.60 (Illyrian queens), 8.44 (фессалийские аристократки – основательницы рода в Фессалии), 6.1.2–5 (Ясон был сыном исключительно богатой женщины из города Феры, обладавшей множеством рабов; подробнее об этом см.: M. Mili, Religion and Society in Ancient Thessaly (Oxford, 2015), pp. 79–85); Carney, Olympias: Mother of Alexander the Great, pp. 7–8; P. Cabanes, ‘La place de la femme dans l’Épire antique, Iliria, Vol. 13, No. 2 (1983), pp. 193–269 (женщины Эпира).

92

Подробнее о женщинах из македонского царского дома см.: Carney, Women and Monarchy in Macedonia and ‘Macedonian Women’ in J. Roisman and I. Worthington (eds), A Companion to Ancient Macedonia (2010, Malden (MA), Chicester, Oxford), pp. 409–427; A. Kottaridi, ‘Queens, princesses and high-priestesses: the role of women at the Macedonian court’ in Heracles to Alexander the Great (Oxford, 2011), pp. 93–126 and ‘Women in Macedonia’ in Alexander the Great: Treasures from an Epic Era of Hellenism (New York, 2004), pp. 89–114; S. Le Bohec-Bouhet, ‘Réflexions sur la place de la femme dans la Macédoine antique’ in A.-M. Guimier-Sorbets, M. B. Hatzopoulos and Y. Morizot (eds), Rois, cités, necropoles: institutions, rites et monuments en Macédoine. Actes des colloques de Nanterre (décembre 2002) et d’Athènes (janvier 2004), Meletemata 45 (Athens, 2006), pp. 187–198.

93

В древних источниках Эвридику часто называют иллирийкой, однако имя ее отца – Сирра – типично именно для Линкестиды и не фиксируется в Иллирии.

94

Justin, Epitome 7.4.5–7, 7.5.4–5 (плохая Эвридика); Aeschines, On the Embassy 2.26–9, Cornelius Nepos, Iphicrates 3.2 (хорошая Эвридика).

95

См.: E. D. Carney, Eurydice and the Birth of Macedonian Power (Oxford, 2019); K. Mortensen, ‘Eurydice: Demonic or Devoted Mother?’ in Ancient History Bulletin 6 (1992), pp. 156–171.

96

R. J. Lane-Fox, ‘The 360’s’ in R. J. Lane-Fox (ed.), Brill’s Companion to Ancient Macedon pp. 261–262.

97

Plutarch, Moralia 401b, Justin, Epitome 9.7.13 (Myrtale). Рассуждения о смене имен см.: Carney, Olympias: Mother of Alexander the Great, pp. 93–96; G. McGurdy, Hellenistic Queens: A study of womanpower in Macedonia, Seleucid Syria, and Ptolemaic Egypt (Baltimore and London, 1932), p. 24; K. Mortensen, Olympias: Royal Wife and Mother at the Macedonian Court (University of Queensland Diss, 1997), p. 34. Другим источником имени Олимпиада могло быть ее желание почтить олимпийских богов.

98

Diodorus Siculus, Library of History 18.2.2 (trans. R. M. Greer, Loeb 377). В Гейдельбергской эпитоме говорится, что у Арридея были эпилепсия и умственная неполноценность; см.: P. Wheatley, ‘The Heidelberg Epitome: a Neglected Diadoch Source’ in V. Alonso Troncoso and E. M. Anson (eds), After Alexander: The Time of the Diadochi (323–281 BC) (Oxford, 2013), pp. 17–29. Подробнее о состоянии Арридея см.: W. S. Greenwalt, ‘The Search for Arrhidaeus’ in Ancient World 10 (1984), pp. 69–77; E. D. Carney, ‘The Trouble with Philip Arrhidaeus’ in Ancient History Bulletin 15.2 (2001), pp. 63–89; G. Squillace, ‘Olympias’ Pharmaka? Nature, Causes, Therapies and Physicians of Arrhidaeus’ Disease’ in M. D’Agostini, E. M. Anson and F. Pownall (eds), Affective Relations and Personal Bonds in Hellenistic Antiquity: Studies in Honour of Elizabeth D. Carney (Oxford and Philadelphia, 2020), pp. 51–61.

99

Plutarch, Life of Alexander 77.5 (trans. B. Perrin, Loeb 99).

100

E. Voutiras, Marital Life and Magic in Fourth Century Pella (Amsterdam, 1998).

101

О ранении Филиппа и потере глаза см.: Pliny the Elder, Natural History 7.124 and Athenaeus, Learned Banqueters 6.248f. Обсуждение см.: A. S. Riginos, ‘The Wounding of Philip II of Macedon: Fact and Fabrication’ in Journal of Hellenistic Studies 114 (1994), pp. 103–119.

102

Plutarch, Life of Alexander 9.3.

103

Arrian, Anabasis of Alexander 7.12.6.

104

Arrian, Anabasis of Alexander 7.12.6.

105

Plutarch, Life of Alexander 39.7.

106

О Посейдоне и Темпейской долине см.: Herodotus, Histories 7.129, Strabo, Geography 9.5.2, Philostratus, Imagines II, 17, Athenaeus, Learned Banqueters 14. 639e – f. Согласно другой легендарной традиции, проход в горах проложил Геракл, см.: Diodorus Siculus, Library of History 4.18.6–7, Lucan, Civil War 6.345.

107

Aelian, Historical Miscellany 3.1, Plutarch, Moralia 293c.

108

Ovid, Metamorphoses 1.450–569. Этот миф также связывали с рекой Ладон в Аркадии (Pausanias, Guide to Greece 8.20).

109

Перевод С. В. Шервинского. Прим. ред.

110

Ovid, Metamorphoses 1.555–560 (trans. D. Raeburn, Penguin). Русский перевод цит. по: Публий Овидий Назон. Любовные элегии. Метаморфозы. Скорбные элегии / пер. с лат. С. В. Шервинского. – М.: Художественная литература, 1983.

111

Aelian, Historical Miscellany 3.1. Этот отрывок основан на описании Темпейской долины у Феопомпа, в книге 9 «Истории Филиппа». Параллель вод и оливкового масла можно найти у Гомера: Homer, Iliad 2.753.

112

О географии древней Македонии и ее природных ресурсах см.: N. G. L. Hammond, A History of Macedonia Vol. I: Historical Geography and Prehistory (Oxford, 1972); C. G. Thomas, ‘The Physical Kingdom’ in J. Roisman and I. Worthington (eds), A Companion to Ancient Macedonia (Malden (MA), Chichester, Oxford, 2010); E. N. Borza, In the Shadow of Olympus: The Emergence of Macedon (Princeton, 1990), pp. 23–57 and ‘The Natural Resources of Early Macedonia’ in W. Lindsay Adams and E. N. Borza (eds), Philip II, Alexander the Great and the Macedonian Heritage (Washington, 1982), pp. 1–20; M. Girtzy, Historical Topography of Ancient Macedonia: Cities and other Settlement-sites in the Late Classical and Hellenistic Period (Thessaloniki, 2001).

113

Plutarch, Moralia 178b (trans. F. Cole Babbitt, Loeb 245).

114

О македонском диалекте и произношении см.: Pausanias, Description of Greece 4.29.3 и Plutarch, Moralia 292d – f («ф» и «б»). Обсуждение македонского языка: M. B. Hatzopoulos, La Macédoine: Géographie historique, langue, cultes et croyances, institutions (Paris, 2006), pp. 47–48; ‘Macedonia and Macedonians’ in R. J. Lane-Fox (ed.), Brill’s Companion to Ancient Macedon: Studies in the Archaeology and History of Macedon, 650 BC – 300 AD (Leiden and Boston, 2011), p. 44; ‘Recent Research in the Ancient Macedonian Dialect. Consolidation and New Perspectives’ in G. K. Giannakis, E. Crespo and P. Filos, Studies in Ancient Greek Dialects: From Central Greece to the Black Sea. Trends in classics – Supplementary volumes, 49 (Berlin and Boston, 2018), pp. 299–328.

115

The Greek Anthology 6.335 (каусия); Demosthenes, Third Philippic (9) 31 (рабы).

116

Polyaenus, Stratagems 4.2.1 (купание); Athenaeus, Learned Banqueters 1.17f (охота); Aristotle, Politics 7.1324b (убийство человека).

117

N. G. L. Hammond, The Macedonian State: Origins, Institutions and History (Oxford, 1989); E. M. Anson, ‘The Meaning of the Term Macedones’ in Ancient World 10 (1985), p. 12.

118

Hesiod, Catalogue of Women frag. 7 (Loeb 503) (Constantine VII Porphyrogennitus On the Provinces of the Byzantine Empire 2.1–5) and Hellanicus frag. 74.

119

Новейшие исследования об этническом статусе древних македонцев см.: J. Engels, ‘Macedonians and Greeks’ in Roisman and Worthington (eds), A Companion to Ancient Macedonia, pp. 81–98; M. B. Hatzopoulos, ‘Macedonians and other Greeks’ in Lane-Fox (ed.), Brill’s Companion to Ancient Macedon, pp. 51–78, and ‘Perception of Self and the Other: The Case of Macedon’ in I. D. Stefanidis, V. Vlasidis and E. Kofos (eds), Macedonian Identities Through Time: Interdisciplinary Approaches (Thessaloniki, 2008), pp. 39–52; J. Hall, ‘Contested Ethnicities: Perceptions of Macedonia within Evolving Definitions of Greek Identity’ in I. Malkin (ed.), Ancient Perceptions of Greek Ethnicity. Center for Hellenic Studies Colloquia 5 (Harvard, 2001), pp. 159–186.

120

Herodotus, Histories 8.137–8.

121

См.: C. J. King, Ancient Macedonia (London and New York, 2018), pp. 14–17; S. Sprawski, ‘The Early Temenid Kings to Alexander I’ in Roisman and Worthington (eds), A Companion to Ancient Macedonia, pp. 127–143, and ‘Argead terminology’ in W. Heckel, J. Heinrichs, S. Müller and F. Pownall (eds), Lexicon of Argead Makedonia (2020), pp. 100–101.

122

Предположительные объяснения и датировки включения Карана в царский список см.: W. Greenwalt, ‘The Introduction of Caranus into the Argead King List’ in Greek, Roman and Byzantine Studies (1985), pp. 43–49; G. Mallios, Myth and History: The Case of Ancient Macedonia (Thessaloniki, Aristotle University Diss, 2011), p. 192; J. C. Yardley and W. Heckel, Justin: Epitome of the Philippic History of Pompeius Trogus (Oxford, 1997), pp. 83, 98; S. Müller, ‘The Symbolic Capital of the Argeads’ in S. Müller, T. Howe, H. Bowden and R. Rollinger (eds), The History of the Argeads: New Perspectives (Wiesbaden, 2017), pp. 183–198.

123

Justin, Epitome 7.1.7–12; Clement of Alexandria; Protrepticus 2.11 (Scholia).

124

Diodorus Siculus, Library of History 7.16.

125

Herodotus, Histories 1.56; M. B. Hatzopoulos, ‘Herodotus (8.137–8), The Manumissions from Leukopetra, and the Tography of the Middle Haliakmon Valley’ in P. Derow and R. Parker (eds), Herodotus and His World: Essays from a Conference in Memory of George Forrest (Oxford, 2003), pp. 203–218.

126

Доисторический некрополь в окрестностях Эг, состоящий из множества курганов, был раскопан между 1949 и 1960 годами Манолисом Андроникосом. На следующий сезон 1960–1961 годов раскопки возглавил Фотиос Петсас. См.: M. Andronikos, An early Iron Age cemetery at Vergina, near Beroea (in Greek) (Thessaloniki, 1961). Обзор находок на английском языке можно найти в работе: M. Andronikos, Vergina: The Royal Tombs (Athens, 1992), pp. 25–30. Про раскопки Петсаса см.: A. Bräuning and I. Kilian-Dirlmeier, Die eisenzeitlichen Grabhügel von Vergina. Die Ausgrabungen von Photis Petsas 1960–1961 (Monographie 119) (Mainz, 2013).

127

Thucydides, Peloponnesian War 2.99–100.

128

Возникли споры о том, представляют ли захоронения вокруг Термейского залива местную племенную аристократию или македонцев. Первое более вероятно. Обзор находок и библиографию см.: M. B. Hatzopoulos, Ancient Macedonia, Trends in Classics – Key Perspectives on Classical Research (Berlin/Boston, 2020), pp. 11–33. Находки возле Архонтикона в настоящее время экспонируются в Археологическом музее Пеллы.

129

I. Graekos, ‘Trade and Exchange in the Macedonian Court’ in Heracles to Alexander the Great: Treasures from the Royal Capital of Macedon, a Hellenic Kingdom in the Age of Democracy (Oxford, 2011), p. 68.

130

Justin, Epitome 7.2.6–12 (Аэроп); Herodotus, Histories 5.18–21, 9.45; Speusippus, Letter to Philip 3; Justin, Epitome 7.3.1–7 (Александр I убивает персидских послов и помогает грекам перед битвой при Платее).

131

Quintus Curtius, History of Alexander 3.6.17.

132

Plutarch, Life of Alexander 5.4.

133

Polyaenus, Stratagems 8.60 (Кинанна). Олимпиада присматривала за процессом обучения внука, Александра IV, рожденного уже после смерти Александра Великого: Diodorus Siculus, Library of History 18.49.4, 57.2.

134

Jerome, Letters 107.4.

135

Diodorus Siculus, Library of History 19.52.4.

136

Suda s. v. ‘Leonnatos’ (Леоннат), Suda s. v. ‘Marsyas’ (Марсий); Aelian, Historical Miscellany 12.26 (Протей); Quintus Curtius, History of Alexander 3.12.16 (Гефестион). Исследователи часто добавляют к этой группе таких персон, как Птолемей, Лисимах, Селевк, Никанор и Пердикка, но на самом деле нет точных данных, что они были синтрофой Александра, а не друзьями его более поздней юности. См.: W. Heckel, The Marshals of Alexander’s Empire (London and New York, 1992); V. Alonso Troncoso, ‘La Paideia del príncipe en el tiempo de los diádocos’ in Ancient History Bulletin 14.1 (2000), pp. 22–34; C. G. Thomas, Alexander the Great in his World (Malden (MA), Oxford, Victoria (Aus.), 2007), p. 146.

137

Quintus Curtius, History of Alexander 5.2.20 (дар сестер в виде одежды для Александра).

138

Plutarch, Life of Alexander 22.5, Moralia 127b, 180a, 1099c.

139

Plutarch, Life of Alexander 25.4–5 (перевод автора); J. R. Hamilton, Plutarch Alexander: A Commentary (Oxford, 1969), p. 66. Об этом рассказывают Плутарх и Плиний Старший: Plutarch, Moralia 179e – f, Pliny the Elder, Natural History 12.62.

140

В одной из редакций «Романа об Александре» говорится, что среди учителей юного Александра был мастер по боевому оружию. См.: A. E. Samuel, ‘The Earliest Elements in the Alexander Romance’ in Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte, Bd. 35, H. 4 (1986), pp. 427–437.

141

Про образование в Древней Греции см.: H. I. Marrou, A History of Education in Antiquity (Wisconsin and London, 1956); F. G. A. Beck, Greek Education 450–350 BC (Oxford and New York, 1964); W. M. Bloomer (ed.), A Companion to Ancient Education (Malden (MA), Chichester, Oxford, 2015); M. Joyal, I. McDougall and J. C. Yardley (eds), Greek and Roman Education: A Sourcebook (London and New York, 2009).

142

Aelian, Historical Miscellany 14.11 (trans. N. G. Wilson, Loeb 486), также Suda s. v. ‘Philiskos’. В «Романе об Александре» упоминается другой учитель грамматики, Полиник из Пеллы (1.13).

143

Aelian, Historical Miscellany 3.32 (trans. N. G. Wilson, Loeb 486), Alexander Romance 1.13.

144

Stobeaus, Anthology 4.205 Nr. 115 (вариации имени Менехм встречаются в «Романе об Александре» 1.13); Suda, ‘Anaximenes’, Alexander Romance 1.13 (Анаксимен).

145

Plato, Republic 606e (Гомер – просветитель Греции).

146

W. A. Johnson, ‘Learning to Read and Write’ in Bloomer (ed.), A Companion to Ancient Education, pp. 137–148; R. Cribiore, Gymnastics of the Mind: Greek Education in Hellenistic and Roman Egypt (Princeton, 2001).

147

Автор выбирает Шекспира, поскольку оригинальный текст его сочинений крайне труден для современного носителя английского языка. В русской литературе это могло быть чтение Сумарокова, Тредиаковского или даже «Слова о полку Игореве» в оригинальной древнерусской версии. Прим. пер.

148

Об античных рапсодах и их выступлениях см.: J. M. González, The Epic Rhapsode and his Craft: Homeric Performance in a Diachronic Perspective (Washington, 2013); J. L. Ready and C. C. Tsagalis, Homer in Performance: Rhapsodes, Narrators, and Characters (Texas, 2018); R. Scodel, ‘The story-teller and his audience’ in R. L. Fowler (ed.), The Cambridge Companion to Homer (Cambridge, 2004).

149

Перевод Н. И. Гнедича. Прим. пер.

150

Dio Chrysostom, Orations 4.39, Plutarch, Life of Alexander 8.2.

151

Homer, Iliad 3.217 (trans. R. Fagles, Penguin); Plutarch, Moralia 331c (любимый герой). Про Александра и Ахилла см.: R. J. Lane Fox, Alexander the Great (London, 1973), pp. 59–67; W. Ameling, ‘Alexander und Achilleus: Eine Bestandsaufnahme’ in W. Will and J. Heinrichs (eds), Zu Alexander der Grosse Festschrift G. Wirth zum 60. Geburtstag am 9.12.86 (Amsterdam, 1988), pp. 657–692; A. Cohen, ‘Alexander and Achilles – Macedonians and “Mycenaeans”’ in J. B. Carter and S. P. Morris (eds), Ages of Homer (Texas, 1995), pp. 483–505; W. Heckel, ‘Alexander, Achilles, and Heracles: Between Myth and History’ in P. Wheatley and E. Baynham (eds), East and West in the World Empire of Alexander: Essays in Honour of Brian Bosworth (Oxford, 2015), pp. 21–33.

152

Homer, Iliad 11.783–4 (trans. A. T. Murray and W. F. Wyatt, Loeb 170) (слова Пелея сыну Ахиллу).

153

Arrian, Anabasis of Alexander 7.14.4–5; Dio Chrysostom, Discourses 2.33.

154

Plutarch, Life of Alexander 5.4.

155

Plutarch, Life of Alexander 24.6–8.

156

Еще одним регионом была Пелагония, расположенная к северу от Линкестилы; Дерриопос был, судя по всему, частью Пелагонии. Тимфея была объединена с Парауэей. Ученые иногда включают в список македонских земель Атинтанию и Дассаретиду. См.: M. Girtzy, Historical Topography of Ancient Macedonia: Cities and other Settlement-Sites in the late Classical and Hellenistic Period (Thessaloniki, 2001); N. G. L. Hammond, A History of Macedonia, Vol. I (Oxford, 1972); Hatzopoulos, Ancient Macedonia, pp. 43–48.

157

Livy, History of Rome 45.30.6–7 (trans. A. C. Schlesinger, Loeb 396).

158

A. J. B. Wace and A. M. Woodward, ‘Inscriptions from Upper Macedonia’ in Annual of the British School at Athens, Vol. 18 (1911–1912), p. 167.

159

Подробнее об археологическом изучении региона и его древних памятников см.: A. G. Vlachopoulos and D. Tsiafaki (eds), Archaeology: Macedonia and Thrace (in Greek) (Athens, 2017).

160

M. W. Leake, Travels in Northern Greece, Vol. III (London, 1835), pp. 304–305; L. A. Heuzey, Mission archéologique de Macédoine (Paris, 1976), pp. 285–298.

161

Рассказ об истории раскопок и англоязычную карту-план можно найти: G. Karamitrou-Mentessidi, ‘Aiani – Historical and Geographical Context’ in Lane Fox (ed.), Brill’s Companion to Ancient Macedon, pp. 93–112, and the Greek Ministry of Culture’s archaeological guide, G. Karamitrou-Mentessidi, Aiani (Athens, 1996).

162

Многие из этих находок в настоящее время находятся в экспозиции превосходного Археологического музея Айани.

163

Элимея вела свое происхождение от троянцев (Stephanus of Byzantium, s. v. ‘Elimeia’). Правители Орестиды претендовали на происхождение от греческого героя Ореста (Strabo, Geography 7.7.8), в Линкестиле такими мифическими предками были коринфяне Бакхиады (Strabo, Geography 7.7.8). Подробнее см.: I. K. Xydopoulos, ‘Upper Macedonia’ in M. Tiverios, P. Nigdelis and P. Adam-Veleni (eds), Threpteria: Studies on Ancient Macedonia (Thessaloniki, 2012), pp. 520–539.

164

J. R. Ellis, Philip II and Macedonian Imperialism (Princeton, 1976), p. 38.

165

G. Karamitrou-Mentessidi, Voion – Southern Orestis: Archaeological and Historical Topography (In Greek with English summary) (Thessaloniki, 1999).

166

Thucydides, Peloponnesian War 2.100 (про конные рейды Пердикки II и реформы Архелая), 4.124–8 (бегство от объединенной армии Линкестиды и Иллирии); Diodorus Siculus, Library of History 16.2.5 (поражение Пердикки III). См. также: Xenophon, Hellenica 5.2.40–42.

167

Diodorus Siculus, Library of History 16.3.1–2.

168

Такие перемены, помимо других реформ, приписывает Александру фрагмент из сочинения Анаксимена из Лампсака (frag. 4: Harpokration, s. v. / Suda, s. v. pezai/teroi). Ученые давно спорят о том, какого Александра имел в виду автор, но наиболее вероятным кандидатом считается Александр Великий, так как он единственный из царей с таким именем, не требующий определений. Однако Анаксимен совершил ошибку, приписав Александру реформы, проведенные ранее, просто потому, что это был самый знаменитый македонский царь. Гораздо достовернее, что первоначально такая структура армии была создана при Филиппе. См.: N. G. L. Hammond and G. T. Griffith, A History of Macedonia, Vol. II 550–336 BC (Oxford, 1979), pp. 406–449, 705–713, esp. pp. 419–420.

169

Frontinus, Stratagems 4.1.6.

170

Polynaeus, Stratagems 4.2.10.

171

Demosthenes, Third Philippic (9)50–1.

172

Длина сарисы менялась с течением времени, в работе Theophrastus, Enquiry into Plants 3.12.2 говорится о 12 кубитах (18 футов), а в Asclepiodotus, Tactics 5.1 названы 10 кубитов (15 футов). См.: N. Sekunda, ‘The Sarissa’ in Acta Universitatis Lodziensis: Folia archaeologica 23 (2001), pp. 13–41.

173

Polybius, Histories 18.29–30 (пять копий в линии); Aelian, Tactics 14.41 (пять или шесть).

174

Единственное упоминание о размерах македонского щита см.: Asclepiodotus, Tactics 5.1 – там говорится о 8 ладонях (24 дюйма или чуть больше 50 см) в диаметре.

175

Diodorus Siculus, Library of History 16.3, Arrian, Anabasis of Alexander 1.6.1. Об использовании сарисы см.: N. G. L. Hammond, ‘Training in the Use of the Sarissa and its Effect in Battle, 359–333 BC’ in Antichthon, Vol. 14 (1980), pp. 53–63.

176

Arrian, Anabasis of Alexander 1.14.7.

177

Plutarch, Life of Aemilius Paulus, 19.3–4.

178

Polybius, The Histories 18.31.2–6; Plutarch, Life of Aemilius Paulus 16; Livy, History of Rome 44.37.11.

179

Понятие «телохранитель» используется для описания разных подразделений македонской армии / двора. См.: W. Heckel, The Marshals of Alexander’s Empire (London and New York, 1993) and ‘Somatophylakia: A Macedonian cursus honorum’ in Phoenix 40 (1986), pp. 279–294. Во времена Александра двое из семи телохранителей находились по ночам в царской спальне (Quintus Curtius, History of Alexander 8.6.22).

180

King, Ancient Macedonia, pp. 15, 32.

181

W. Heckel, J. Heinrichs, S. Müller and F. Pownall, Lexicon of Argead Macedonia (Berlin, 2020), pp. 109–114.

182

Aelian, Tactics 18.51.

183

R. E. Gaebel, Cavalry Operations in the Ancient World (Oklahoma, 2002), p. 31.

184

Diodorus Siculus, Library of History 16.4.4 (против Бардилы, 359 год до н. э.), 16.85.5 (битва при Херонее, 338 год до н. э.).

185

Подробнее о македонской армии см.: W. Heckel and R. Jones, Macedonian Warrior: Alexander’s Elite Infantrymen (Oxford and New York, 2006); N. Sekunda, The Army of Alexander the Great (Oxford and New York, 1984) and ‘The Macedonian Army’ in Roisman and Worthington (eds), A Companion to Ancient Macedonia, pp. 446–471; D. Karunanithy, The Macedonian War Machine: Neglected aspects of the armies of Philip, Alexander and the Successors (359–281 BC); C. A. Matthew, An Invincible Beast: Understanding the Hellenistic Pike-Phalanx at War (Barnsley, 2015).

186

Целый ряд крупных поместий с хозяйскими домами был обнаружен вдоль Эгнатиевой дороги, от Пиерии до Стримона. См.: P. Adam-Veleni, E. Poulaki and K. Tzanavari (eds), Ancient Country Houses on Modern Roads (Athens, 2003).

187

Justin, Epitome 8.6.2 (trans. J. C. Yardley, American Philological Association).

188

M. B. Hatzopoulos, Macedonian Institutions under the Kings. A Historical and Epigraphic Study, Meletemata 22 (Athens, 1996), p. 482.

189

Athenaeus, Learned Banqueters 13.572d – e.

190

Theopompus, frag. 225b and 225a (Athenaeus, Learned Banqueters 6.260d-261a, Polybius, Histories 8.11.5–13). Некоторые специалисты полагают, что эта цифра является ошибкой переписчика, то есть надо читать 80 или 1800, и что эти цифры могут включать, соответственно, Спутников Филиппа или всю конницу, связанную со Спутниками. См.: Hammond and Griffith, A History of Macedonia, Vol. II 550–336 BC, pp. 395–397; J. Rzepka, ‘How many Companions did Philip II have?’ in Electrum, Vol. 19 (2012), pp. 131–135; Lane Fox, Alexander the Great, pp. 107–108 and ‘Philip’s and Alexander’s Macedon’ in Lane Fox (ed.), Brill’s Companion to Ancient Macedon, p. 373.

191

Arrian, Anabasis of Alexander 4.12.14, Quintus Curtius, History of Alexander 5.1.42, 8.6.6.

192

Наиболее обстоятельная публикация находок: M. Tsimbidou-Avoliniti, The Macedonian Tombs of Phoinikas and Aghios Athanasios Thessaloniki (in Greek but with English and Italian summaries (Athens, 2005)).

193

Herodotus, Histories 5.17.

194

A. G. Zannis, Le pays entre le Strymon et le Nestos: géographie et histoire (VIIe – IVe siècle avant J.-C.), Meletemata 71 (Athens, 2014), pp. 194–202.

195

Отсылка к описанию подземного моря в романе Ж. Верна «Путешествие к центру Земли» (1864). Прим. ред.

196

Seneca, Natural Questions 5.15.

197

Hatzopoulos, Macedonian Institutions under the Kings, pp. 188–189, fn. 1; M. B. Hatzopoulos and J. Fournier (eds), Philippes de la préhistoire à Byzance, Bulletin de correspondance hellénique. Supplément 55 (Athens, 2016), p. 104, and C. Koukouli-Chrysanthaki ‘Philippi’ in Lane-Fox (ed.) Brill’s Companion to Ancient Macedon, pp. 437–452.

198

Theophrastus, On the Causes of Plants 5.14.5–6.

199

Zannis, Le pays entre le Strymon et le Nestos, pp. 213–214.

200

Diodorus Siculus, Library of History 16.8.6.

201

О датировке золотых монет Филиппа см.: Lane Fox, ‘Philip’s and Alexander’s Macedon’, p. 368. Общее обсуждение чеканки этих монет: K. Dahmen, ‘The Numismatic Evidence’ in Roisman and Worthington (eds), A Companion to Ancient Macedonia, pp. 41–62; S. Kremydi, ‘Coinage and Finance’ in Lane Fox (ed.), Brill’s Companion to Ancient Macedon, pp. 159–167; G. Le Rider, Le monnayage d’argent et d’or de Philippe II frappé en Macédoine de 359 à 294 (Paris, 1977) and Monnayage et finances de Philippe II, un état de la question, Meletemata 23 (Athens, 1996).

202

Hammond and Griffth, A History of Macedonia, Vol. II 550–336 BC, pp. 438–444.

203

Diodorus Siculus, Library of History 16.53.3.

204

Diodorus Siculus, Library of History 16.54.3–4; Cicero, Letters to Atticus 1.16.12.

205

Athenaeus, Learned Banqueters 4.155b – f, 6.231b – c.

206

I. D. Loukopoulou, ‘Macedonia in Thrace’ in Lane Fox (ed.), Brill’s Companion to Ancient Macedon, p. 470; D. Triantaphyllos, ‘Excavations at the fort of Kalyva’ (in Greek) in Archaeological Work in Macedonia and Thrace, Vol. 2 (1988), pp. 443–458.

207

Arrian, Anabasis of Alexander 7.9.2–3 (trans. P. A. Brunt, Loeb 269).

208

О раскопках на Пниксе и реконструкции различных этапов его формирования см.: K. Kourouniotes and H. A. Th ompson, ‘The Pnyx in Athens: A study based on Excavations conducted by the Greek Archaeological Service’ in Hesperia, Vol. 1 (1932), pp. 90–217; B. Forsén and G. Stanton (eds), The Pnyx in the History of Athens: Proceedings of an International Colloquium Organized by the Finnish Institute at Athens 7–9 October, 1994 (Athens, 1996); M. H. Hansen, The Athenian Ecclesia Vols I and II (Copenhagen, 1983 and 1989).

209

Плутарх отмечает: «Кроме того, сколько можно судить, словом “батал” [bátalos] обозначалась тогда у афинян одна не совсем удобопроизносимая часть тела» (Плутарх. Сравнительные жизнеописания: в 2 т. / пер. С. П. Маркиша. М.: Наука, 1994. Т. 2). Прим. пер.

210

О воспитании и происхождении Демосфена см.: I. Worthington, Demosthenes of Athens and the Fall of Classical Greece (Oxford, 2013), pp. 9–41; E. Badian, ‘Demosthenes’ rise to prominence’ in I. Worthington (ed.), Demosthenes: Statesman and Orator (London, 2000), pp. 9–44; G. Martin (ed.), The Oxford Handbook of Demosthenes (Oxford, 2018).

211

Plutarch, Life of Demosthenes 7.1–2 (совет актера), 11.12 (упражнения); Moralia 845a – b; Cicero, Brutus 142; Quintilian, Institutes of Oratory 11.3.6 («Игра, игра, игра»).

212

В русском переводе С. И. Радцига – первая речь «Против Филиппа». Прим. ред.

213

Датировку речи определяют по времени, когда архонтом был Аристодем (352/1 год до н. э.), согласно Дионисию Галикарнасскому: Dionysius of Halicarnassus (First Letter to Ammaeus 4). Большинство ученых сходятся на том, что речь была произнесена летом 351 года до н. э. Подробный анализ речи см.: C. Wooten, A Commentary on Demosthenes’ Philippic I (Oxford, 2008).

214

Речи Демосфена здесь и далее приводятся в переводе С. И. Радцига. Прим. пер.

215

Demosthenes, First Philippic (4) 2–3 (trans. J. H. Vince, Loeb 238). Русский перевод цит. по: Хрестоматия по античной литературе: в 2 т. / сост. Н. Ф. Дератани, Н. А. Тимофеева. – М.: Просвещение, 1965. Т. 1.

216

Aeschines, Against Ctesiphon (3) 167.

217

Demosthenes, First Philippic (4) 4 (trans. J. H. Vince, Loeb 238).

218

Триера (трирема) – античный класс весельных боевых кораблей. Прим. ред.

219

Demosthenes, First Philippic (4) 34. Harpocration s.v, Sacred Trireme.

220

M. Scott, Delphi: A History of the Center of the Ancient World (Princeton and Oxford, 2014), pp. 149–150. О датировке Третьей Священной войны см.: F. Deltenre, ‘La datation du debut de la troisième guerre sacrée. Retour sur l’interprétation des comptes de Delphes’ in Bulletin de correspondance hellénique 134 (2010), pp. 97–116.

221

О действиях Филиппа в Фессалии см.: D. Graninger, ‘Macedonia and Thessaly’ in J. Roisman and I. Worthington (eds), A Companion to Ancient Macedonia (Malden (MA), Chichester and Oxford, 2010), p. 314; R. M. Errington, A History of Macedonia (Berkeley and Oxford, 1990), pp. 59–70.

222

Diodorus Siculus, Library of History 16.35.2, Polyaenus, Stratagems 4.2.38. Ономарх использовал оригинальную тактику для противодействия македонской фаланге. Он расположил своих воинов перед серповидным основанием горы, а на склонах установил катапульты. Македонцы пошли в атаку, фокидяне отступали. Филипп решил преследовать их, и его армия попала под обстрел из катапульт. В момент смятения воины Ономарха перешли в атаку, и македонцы смяли ряды и бежали с поля боя.

223

Diodorus Siculus, Library of History 16.35.2–3 (trans. C. L. Sherman, Loeb 389).

224

Polynaeus, Stratagems 4.2.38 (Филипп пятится, как баран).

225

Justin, Epitome of the Philippic History of Pompeius Trogus 8.2.3.

226

J. Buckler, Philip and the Sacred War (Leiden, 1989), p. 75.

227

Diodorus Siculus, Library of History 16.35, 16.61.2, Eusebius, Preparation for the Gospel 8.14.33. Pausanias, Guide to Greece 10.2.5 – у Павсания содержится другая версия событий, согласно которой Ономарха убили его собственные воины.

228

Isocrates, On the Peace (8) 118 (расколотая Фессалия); Diodorus Siculus, Library of History 16.37.3.

229

H. D. Westlake, Thessaly in the Fourth Century BC (London, 1935), p. 201.

230

Justin, Epitome 8.2.6 (trans. J. C. Yardley, American Philological Association).

231

Stephanus of Byzantium, s. v. ‘Thessalonike’, Diodorus Siculus, Library of History 19.35.5.

232

N. G. L. Hammond, Philip of Macedon (London, 1998), p. 50.

233

Demosthenes, First Philippic (4) 10–11 (trans. J. H. Vince, Loeb 238).

234

Demosthenes, First Philippic (4) 19 (trans. J. H. Vince, Loeb 238).

235

Demosthenes, First Philippic (4) 50.

236

Theopompus, frag. 127; Aesop, Fables 319.

237

Demosthenes, Third Philippic (9) 56, On the False Embassy 19.265.

238

Justin, Epitome 8.3.10.

239

Demosthenes, Third Philippic (9) 11.

240

Demosthenes, First Olynthiac (1) 5 (trans. J. H. Vince, Loeb 238).

241

Philochorus, frag. 49–51 (Dionysius of Halicarnassus, First Letter to Ammaeus 9) – автор утверждает, что первый отряд включал 2000 легко вооруженных воинов (наемники-пельтасты) и 38 триер под командованием Хареса. Второй отряд состоял из 4000 всадников наемной легкой конницы, 18 триер и 150 всадников под командованием Харидемоса, который присоединился к войскам Олинфа в нападении на Потидею и Боттике. Последний отряд включал 2000 афинских гоплитов, 17 триер и 300 афинских всадников. Все они поступили в полное распоряжение Хареса.

242

D. M. Robinson, Excavations at Olynthus Part X: Metal and minor miscellaneous finds (Baltimore, 1941), p. 421; J. W. I. Lee, ‘Urban Combat at Olynthus’ in P. W. M. Freeman and A. Pollard (eds), Fields of Conflict: Progress and Prospect in Battlefield Archaeology, BAR 958 (2001), p. 13.

243

Demosthenes, On the False Embassy (19) 267. См. также: Diodorus Siculus, Library of History 16.53.2.

244

Democritus, B230 D-K (trans K. Freeman Ancilla to the Pre-Socratic Philosophers (Harvard, 1948), p. 112 (230)).

245

Месяцы македонского календаря: диос, апеллайос, авдонайос, перитиос, дистрос, ксандикос, артемизиос, даисиос или деисиос, панемос или панамос, лоос, горпиайос и гиперберетайос. См.: M. B. Hatzopoulos, Ancient Macedonia, Trends in Classics – Key Perspectives on Classical Research (Berlin/Boston, 2020), p. 78. О македонской религии см.: M. Mari, ‘Traditional Cults and Beliefs’ in R. J. Lane Fox (ed.), Brill’s Companion to Ancient Macedon: Studies in the Archaeology and History of Macedon, 650 BC – 300 AD (Leiden, 2011), pp. 453–466; P. Christesen and S. C. Murray, ‘Macedonian Religion’ in Roisman and Worthington (eds), A Companion to Ancient Macedonia, pp. 428–445.

246

Livy, History of Rome 40.6.1–2 (праздник Ксандика, ритуальное очищение). См. также: Quintus Curtius, History of Alexander 10.9.11–3.

247

Diodorus Siculus, Library of History 17.16.3–4. См.: M. Mari, ‘Le Olympie macedoni di Dion tra Archelao e l’età Romana’ in Rivista di Filologia e di Istruzione Classica 126.2 (1998), pp. 137–169.

248

О горном святилище на Агиос Антониос см.: E.Voutiras ‘La culte de Zeus en Macédoine avant la conquête romaine’ in A. M. Guimier-Sorbets, M. B. Hatzopoulos, Y. Morizot (eds), Rois, cites, nécropoles: institutions, rites et monuments en Macédoine. Actes de Nanterre (décembre 2002) et d’Athènes (janvier 2004), Meletemata 45 (Athens, 2006), pp. 333–346. См. также: Plutarch, Moralia frag. 191.

249

W. M. Leake, Travels in Northern Greece Vol. III (London, 1835), p. 410.

250

Более подробную информацию о городе Дион и археологических раскопках см.: D. Pandermalis, Dion: The Archaeological Site and the Museum (Attika, 1997), Discovering Dion (Athens, 2000) and Gods and Immortals at Olympus: Ancient Dion, City of Zeus (New York, 2016).

251

Мегарон – тип архаического жилища, а затем и храма, представляющий собой прямоугольный или овальный зал без окон, с единственным входом, в древности – простым, позднее – декорированным колоннами. Во времена поздней Античности мегарон стал основой для более сложных архитектурных типов. Прим. пер.

252

Pandermalis, Dion: The Archaeological Site and the Museum, p. 17.

253

О религиозности Александра см.: L. Edmunds, ‘The Religiosity of Alexander’ in Greek, Roman and Byzantine Studies, Vol. 12 (1971), pp. 363–391; F. S. Niaden, ‘Alexander the Great as a Religious Leader’ in The Ancient World, Vol. 42, No. 2 (2011), pp. 166–179, and Soldier, Priest and God: A Life of Alexander the Great (Oxford, 2018).

254

Marsyas of Pella, frag. 21 (Athenaeus, Learned Banqueters 11.467c).

255

Про Аристандра из Телмесса см.: A. Nice, ‘The Reputation of the “Mantis” Aristander’ in Acta Classica 48 (2005), pp. 87–102; C. A. Robinson, ‘The Seer Aristander’ in American Journal of Philology, Vol. 50, No. 2 (1929), pp. 195–197; M. Flower, The Seer in Ancient Greece (Berkeley, Los Angeles and London, 2008).

256

D. Pandermalis, ‘New Discoveries at Dion’ in M. Stamatopoulou and M. Yeroulanou (eds), Excavating Classical Culture, BAR 1031 (Oxford, 2002), p. 2002.

257

О значении пиров в македонском обществе см.: M. Mari, ‘The Macedonian Background of Hellenistic Panegyreis and Public Feasting’ in F. Van Den Eijnde, J. H. Blok and R. Strootman (eds), Feasting and Polis Institutions, Mnemosyne Supplements 414 (Leiden and Boston, 2018), pp. 297–314.

258

Diodorus Siculus, Library of History 16.55.1–2; Demosthenes, On the False Embassy 19.139 (рабы и чаши).

259

Diodorus Siculus, Library of History 17.16.3–4.

260

Diodorus Siculus, Library of History 16.55.3–4, Aeschines, On the Embassy 2.156 (Сатир).

261

Athenaeus, Learned Banqueters 4.130b – c.

262

B. Barr-Sharrar, The Derveni Krater: Masterpiece of Classical Greek Metalwork (Princeton, 2008); P. Themelis and J. Touratsoglou, The Tombs of Derveni (in Greek with English summaries) (Athens, 1997).

263

О значении симпосия в Македонии см.: E. D. Carney, King and Court in Ancient Macedonia: Rivalry, Treason and Conspiracy (Swansea, 2015), pp. 225–264; A. Kottaridi, ‘The Symposium’ in D. Pandermalis (ed.), Alexander the Great: Treasures from an Epic Era of Hellenism (New York, 2004), pp. 65–88, and ‘The Royal Banquet: a Capital Institution’ in Heracles to Alexander the Great: Treasures from the Royal Capital of Macedon, a Hellenic Kingdom in the age of Democracy (Oxford, 2011), pp. 167–180; N. Sawada, ‘Social Customs and Institutions: Aspects of Macedonian Elite Society’ in Roisman and Worthington (eds), A Companion to Ancient Macedonia, pp. 392–399.

264

Об употреблении неразбавленного вина см.: Diodorus Siculus, The Library of History 16.87.1 (Филипп); Athenaeus, The Learned Banqueters 12.537 (Александр).

265

Plutarch, Life of Alexander 70.1. Плутарх сообщает, как во время одного соревнования «кто кого перепьет», проходившего в Азии, умер 41 участник.

266

Polybius, Histories 5.27.5–7, см.: W. Lindsay Adams, ‘Macedonian Kingship and the right of petition’ in Ancient Macedonia 4 (1986), pp. 43–52.

267

Marsyas of Pella, frag. 11 (Athenaeus, Learned Banqueters 14.629d, 630a), Xenophon, Anabasis 6.1.1–16, Hesychius, Lexicon s. v. Karpaia.

268

Diodorus Siculus, Library of History 16.87.1, Plutarch, Life of Demosthenes 20.3.

269

M. B. Hatzopoulos, Macedonian Institutions under the Kings (Athens, 1996), p. 129, No. 2; S. le Bohec-Bouhet, ‘The Kings of Macedon and the Cult of Zeus in the Hellenistic Period’ in D. Ogden (ed.), The Hellenistic World: New Perspectives (Swansea, 2002), p. 45.

270

G. Karadedos, ‘The Hellenistic Theatre at Dion’ in Ancient Macedonia 4 (1986), pp. 325–340; P. Adam-Veleni, Theatre and Spectacle in Ancient Macedonia (in Greek and French) (Thessaloniki, 2010), pp. 89–92; E. Moloney, ‘Philippus in acie tutior quam in theatro fuit…’ (Curtius 9.6.25): The Macedonian Kings and Greek Theatre’ in E. Csapo, H. R. Goette, J. R. Green and P. Wilson (eds), Greek Theatre in the Fourth Century BC (Berlin and Boston, 2014), p. 240; L. Polacco, ‘In Macedonia, sulle tracce di Euripe’ in Dioniso, Vol. 56 (1986), pp. 17–30. Видимая сегодня структура театра относится к правлению Филиппа V (ок. 200 года до н. э.), но расположена там же, где находился более древний театр, существовавший в V веке до н. э.

271

Plutarch, Life of Alexander 8.2–3.

272

Ammianus Marcellinus, History 16.5.4.

273

Про атлетические состязания в Азии, организованные Александром, см.: W. Lindsay Adams, ‘The Games of Alexander the Great’ in W. Heckel, L. A. Tritle and P. Wheatley (eds), Alexander’s Empire: Formulation to Decay (Claremont, 2007). Про театральные представления и музыкальные соревнования см.: B. Le Guen, ‘Theatre, Religion, and Politics at Alexander’s Travelling Royal Court’ in Csapo et al. (eds), Greek Theatre in the Fourth Century BC, pp. 249–274. См. также: L. A. Tritle, ‘Alexander and the Greeks: Artists and Soldiers, Friends and Enemies’ in W. Heckel and L. A. Tritle (eds), Alexander the Great: A New History (Malden, MA and Oxford, 2009), pp. 99–120.

274

Demosthenes, Second Olynthaic (2) 18–19 (trans. J. H. Vince, Loeb 238). Русский перевод цит. по: Демосфен. Речи: в 3 т. / пер. С. И. Радцига, В. В. Вальченко. – М.: Памятники исторической мысли, 1995. Т. 3.

275

Aeschines, On the Embassy (2) 15–17.

276

Aeschines, On the Embassy (2) 97. В посольство вошло десять представителей, в том числе девять афинян и один человек от союзных городов – Аглаокреон из Тенедоса (Aeschines, On the Embassy (2) 20). О политической карьере Эсхина см.: E. M. Harris, Aeschines and Athenian Politics (Oxford, 1995).

277

Aeschines’ On the Embassy (2) and Demosthenes’ On the False Embassy (19): обе речи относятся к 343 году до н. э. Демосфен обвинял Эсхина в недостойном поведении в качестве посла, но не смог убедительно доказать это. Эсхин выиграл дело преимуществом в 30 голосов. Посольство упоминается и в другой, более поздней судебной тяжбе 330 года до н. э.: Aeschines, Against Ctesiphon (3) and Demosthenes, On the Crown (18).

278

Aeschines, On the Embassy (2) 34.

279

Aeschines, On the Embassy (2) 35 (trans. C. D. Adams, Loeb 106).

280

Plutarch, Life of Demosthenes 8.3.

281

Hermippus, frag. 63.8 (Athenaeus, Learned Banqueters 1.27d) («корабли, полные лжи» в связи с действиями Пердикки II). Про Амфиполь см. главу 1.

282

Demosthenes, On the False Embassy (19) 235 (trans. C. A. Vince and J. H. Vince, Loeb 155).

283

Plutarch, Life of Demosthenes 16.4 (trans. B. Perrin, Loeb 99). См.: Aeschines, On the Embassy (2) 40–53.

284

Justin, Epitome 8.4.6.

285

Aeschines, Against Timarchus (1) 166–169 (речь произнесена весной 345 года до н. э.). См.: N. Fisher, Aeschines: Against Timarchus (Oxford, 2001), pp. 312–314.

286

Aeschines, On the Embassy (2) 112 (trans. C. D. Adams, Loeb 106).

287

Demosthenes, On the Crown (18) 32 (клятва); On the False Embassy (19) 168 (пленники).

288

Diodorus Siculus, Library of History 16.60.1–2.

289

Aeschines, On the Embassy (2) 142.

290

Diodorus Siculus, Library of History 16.60.1; Pausanias, Guide to Greece 10.3.1–3; Speusippus, Letter to Philip 8; Demosthenes, Third Philippic (9) 32.

291

Diodorus Siculus, Library of History 16.60.2; Demosthenes, On the False Embassy (19) 128.

292

Diodorus Siculus, Library of History 16.60.3.

293

Diodorus Siculus, Library of History 16.56.6–8; Pausanias, Guide to Greece 10.13.4; Scott, Delphi: A History of the Center of the Ancient World, p. 121, 151; R. Meiggs and D. Lewis, A Selection of Greek Historical Inscriptions to the End of the Fifth Century BC (Oxford, 1988), No. 27.

294

Plutarch, Life of Pericles 1.5. (trans. I. Scott-Kilvert, Penguin).

295

История приведена: Plutarch’s Life of Alexander 6.1–5 (trans. I. Scott – Kilvert, T. E. Duff, Penguin – для последующих цитат). В «Романе об Александре» сказано, что ему было 15 лет, когда произошло это событие (1.17), но достовернее выглядит более юный возраст – около 11 лет, учитывая перемещения Филиппа, а также присутствие Демарата из Коринфа, который отправился на вой ну в Сицилию в 345 году до н. э. и отсутствовал четыре или пять лет, а все произошло до его отъезда. См.: R. J. Lane Fox, Alexander the Great (London, 1973), p. 47.

296

Цену в 13 талантов называет Плутарх: Plutarch, Life of Alexander 6.1, ее подтверждает и Авл Геллий: Aulus Gellius, Attic Nights 5.2, который ссылается на Хареса, впоследствии распорядителя при дворе Александра. Плиний – Pliny, Natural History 8.154 – называет более высокую сумму в 16 талантов. Вероятно, и то и другое является историческим преувеличением. Афинские кавалерийские таблицы предоставляют любопытный материал о ценах на лошадей: там приводятся сведения о компенсации в случае гибели коня, которого забрали на государственную службу. Самая высокая цена – 1200 драхм, что существенно меньше одного таланта (1 талант = 6000 драхм). См.: C. Chandezon, ‘Bucéphale et Alexandre: Histoire, imaginaire, et images de rois et de chevaux’ in A. Gardeisen, E. Furet and N. Boulbes (eds), Histoire d’équidés: des textes, des images et des os (2010), pp. 177–196; K. Braun, ‘Der Dipylon. Brunnen B. Die Funde’ in Mitteilungen des deutschen archaeologischen Instituts 85 (1970), pp. 129–269; J. H. Kroll, ‘An Archive of the Athenian Cavalry’ in Hesperia 46 (1977), pp. 83–140.

297

J. K. Anderson, Ancient Greek Horsemanship (Berkeley, Los Angeles and Cambridge, 1961), p. 15.

298

Мозаика с изображением Александра в Помпеях и на охотничьем фризе в гробнице II в Вергине (см. главу 9) включает и коня, очевидно знаменитого Буцефала, в обоих случаях он каштановый.

299

См., например: Xenophon, On Horsemanship 9.1–12 (обращение со слишком строптивой лошадью).

300

Diodorus Siculus, Library of History 17.76.6, Aulus Gellius, Attic Nights 5.2.

301

Об именах, связанных со знаком на тавре, см.: Arrian, Anabasis of Alexander 5.19.5, Alexander Romance 1.15; Tzetzes, Book of Histories 1.28 (story 28) and Suda, s. v. ‘Koppa Branded’. Другая традиция объясняет имя Буцефала белым пятном на голове, из-за которого та немного походила на бычью, или шириной лба, тоже более бычьего, чем конского (Arrian, Anabasis of Alexander 5.19.5; Strabo, Geography 15.1.29). О таврах фессалийскийх и конкретно фарсальских коней см.: A. Aston and J. Kerr, ‘Battlefield and Racetrack: The Role of Horses in Thessalian Society’ in Historia 67 (2018), p. 14. Фарсальское тавро в виде головы быка находит подтверждение у Плиния Старшего (Natural History 8.44) в рассказе о том, что Филоник был из Фарсала в Фессалии. См. также: Chandezon, ‘Bucéphale et Alexandre: Histoire, imaginaire, et images de rois et de chevaux’; A. R. Anderson, ‘Bucephalas and his Legend’ in American Journal of Philology, Vol. 51, No. 1 (1930), pp. 1–21.

302

Plutarch, Moralia 970d – e; Quintus Curtius, History of Alexander 6.5.12; Aulus Gellius, Attic Nights 5.2; Arrian, Anabasis of Alexander 5.19.5; Pliny, Natural History 8.154.

303

Эти племена определяют как гирканцев (Plutarch, Life of Alexander 44.2–3), амардийцев (Quintus Curtius, History of Alexander 6.5.17–18; Diodorus Siculus, Library of History 16.76.5) или уксиев (Arrian, Anabasis of Alexander 5.19.6).

304

Arrian, Anabasis of Alexander 5.19.5 and Plutarch, Life of Alexander 61 – Арриан и Плутарх утверждают, что Буцефалу на момент смерти было около 30 лет. Strabo, Geography 15.1.29; Aulus Gellius, Attic Nights 5.2; Arrian, Anabasis of Alexander 5.14.4, Metz Epitome 62 и другие историки придерживаются версии, что конь погиб в битве при Гидаспе. При хорошем уходе конь может прожить долго: Aristotle, History of Animals 7.22.25–10 (576a – b); Аристотель говорит, что жеребцы обычно живут от 18 до 30 лет. См. также: E. Baynham, ‘Who Put the “Romance” in the Alexander Romance?’ in Ancient History Bulletin 9.1 (1995), pp. 1–13 (Буцефал, скорее всего, был уже объезжен ко времени первой поездки Александра).

305

Arrian, Anabasis of Alexander 5.19.4–5; Plutarch, Life of Alexander 61; Pliny, Natural History 8.44 (154), Strabo, Geography 15.1.29; Aelian, On Animals 16.3, Suda, s. v. ‘Koppa Branded’.

306

Перевод М. Н. Ботвинника, И. А. Перельмутера. Прим. пер.

307

Plutarch, Life of Alexander 7.1 (trans. B. Perrin, Loeb 99). Русский перевод цит. по: Александр и Цезарь / пер. М. Н. Ботвинника, И. А. Перельмутера, Г. А. Стратановского, К. П. Лампсакова // Плутарх. Сравнительные жизнеописания: в 3 т. – М.: Изд-во АН СССР, 1963. Т. 2. С. 395–492.

308

Thucydides, Peloponnesian War 4.88, 5.6.1. См. также: K. Sismanidis, Ancient Stageira: Birthplace of Aristotle (Athens, 2003), p. 13.

309

Aristotle, Metaphysics Book Alpha 1 980a.

310

Новейшие биографии Аристотеля: J. A. Barnes, Aristotle: A Very Short Introduction (Oxford, 2000); E. Hall, Aristotle’s Way: How Ancient Wisdom Can Change Your Life (London, 2018); C. Natali, Aristotle: His Life and School (Princeton and Oxford, 2013).

311

Vita Marciana 6. Другим его прозвищем было Нус, то есть Разум или просто Ум.

312

K. Sismanidis, Ancient Stageira: Birthplace of Aristotle (Athens, 2003), p. 88.

313

О пребывании Аристотеля на Лесбосе см.: A. M. Leroi, The Lagoon: How Aristotle Invented Science (London and New York, 2014).

314

Diodorus Siculus, Library of History 16.2; Dio Chrysostom, Orations 49.5.

315

Athenaeus, Learned Banqueters 506e, 508e. История подтверждается: Speusippus, Letter to Philip II 12, and Pseudo-Diogenes’ 5th letter of Plato.

316

Diogenes Laertius Lives of Eminent Philosophers 3.40 and Aelian Historical Miscellany 4.19.

317

Plutarch, Life of Alexander 7.2. См. также: Vita Marciana 5.18.

318

Diogenes Laertius, Lives of Eminent Philosophers 5.4; Tzetzes, Book of Histories 7.41 (story 140).

319

Strabo, Geography 7 frag. 35; Sismanidis, Ancient Stageira, pp. 39–45, 73–75; ‘Stageira’ in W. Heckel, J. Heinrichs, S. Müller and F. Pownall (eds), Lexicon of Argead Makedonia (Berlin, 2020), pp. 477–478.

320

Так, французский исследователь A. Э. Шрус полагает, что традиция ошибочна. См.: A. H. Chroust Aristotle: New Light on his Ideas and on some of his Lost Works, Vol. 1 (Paris, 1973). Предание подробно анализируется и в работе M. Brocker, Aristoteles als Alexanders Lehrer in der Legende (Bonn Diss., 1966).

321

Homer, Iliad 14.226.

322

Plutarch, Life of Alexander 7.3.

323

Aelian, On Animals 15.1. См.: N. G. L. Hammond, ‘The Location of the Trout-River Astraeus’ in Greek, Roman and Byzantine Studies (1995), pp. 173–176.

324

Об этом говорится и в «Романе об Александре»: Alexander Romance, 1.16.

325

См.: A. Koukouvou and E. Psarra, ‘The Agora of Ancient Mieza. The Public Face of an Important Macedonian City’ in The Agora in the Mediterranean from Homeric to Roman Times (in Greek with English summary) (Athens, 2011), pp. 223–237.

326

Беседа с Анжеликой Коттариди.

327

Aelian, Historical Miscellany 4.19.

328

Сандхерст – город в Великобритании, в котором располагается Королевская военная академия; Вест-Пойнт – город, в котором находится Военная академия США. Прим. ред.

329

J. Barnes, Aristotle (Oxford and New York, 1982), p. 5.

330

Подробное обсуждение темы: N. G. L. Hammond, ‘Royal Pages, and Boys Trained in the Macedonian Manner during the Period of the Temenid Monarchy’ in Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte, Bd. 39, H. 3 (1990), pp. 261–290, and The Macedonian State: The Origins, Institutions and History (Oxford, 1989), pp. 53–58; S. Psoma, ‘Entre l’armee et l’Oikos: dans le royaume de Macedoine’ in A.-M. Guimier-Sorbets, M. B. Hatzopoulos and Y. Morizot (eds), Rois, cités, nécropoles: institutions, rites et monuments en Macédoine. Actes des colloques de Nanterre, (décembre 2002) et d’Athènes, (janvier 2004), Meletemata 45 (Athens, 2004), pp. 285–299; R. Strootman, Court and Elites in the Hellenistic Empires: The Near East after the Achaemenids c.330–30 BC (Edinburgh, 2014), pp. 136–144; E. D. Carney, ‘Elite Education and High Culture in Macedon’ in E. D. Carney (ed.), King and Court in Ancient Macedonia: Rivalry, Treason, and Conspiracy (Swansea, 2015).

331

Hammond, ‘Royal Pages, and Boys Trained in the Macedonian Manner during the Period of the Temenid Monarchy’, p. 266.

332

Justin, Epitome of the Philippic History of Pompeius Trogus 13.1.12.

333

Diodorus Siculus, Library of History 17.65.1; Quintus Curtius, History of Alexander 5.1.42. Другие исследователи оценивают количество пажей в этой системе числом от 80 до 200, см., например: N. G. L. Hammond and G. T. Griffith, A History of Macedonia Vol. II, 550–336 BC (1979, Oxford), p. 401 (85 царских пажей) и Hammond, ‘Royal Pages, and Boys Trained in the Macedonian Manner during the Period of the Temenid Monarchy’, p. 266 (200 царских пажей).

334

См.: Strootman, Court and Elites in the Hellenistic Empires, p. 137.

335

Общий обзор гимнасиев в Македонии см.: P. Gauthier and M. B. Hatzopoulos, La loi gymnasiarchique de Béroia, Metelemata 16 (Athens, 1993), pp. 155–172.

336

Стела с законом Верии (Береи) о гимнасиях в настоящее время находится в Археологическом музее Верии (SEG 27.261). Обсуждение памятника см.: Gauthier and Hatzopoulos, La loi gymnasiarchique de Béroia. Перевод текста стелы на английский язык см.: M. M. Austin, The Hellenistic World from Alexander to the Roman Conquest: A selection of Ancient Sources (Cambridge, 2006), pp. 203–207 и S. G. Miller, Arete: Greek Sports from Ancient Sources (California, 2004), pp. 137–142. Стелу с законом Амфиполя об эфебах можно увидеть в Археологическом музее Амфиполя. Перевод текста на английский см.: M. B. Hatzopoulos, Macedonian Lawgiver Kings and the Young (Athens, 2016), pp. 25–31, о датировке стелы см.: pp. 31–33.

337

Hatzopoulos, Macedonian Lawgiver Kings and the Young, pp. 42–45.

338

Hatzopoulos, Macedonian Lawgiver Kings and the Young, p. 44 (Theopompus T31).

339

Polybius, Histories 12.22.5–6 (trans. W. R. Paton, F. W. Walbank, C. Habicht, Loeb 159); Plutarch, Moralia 334d (trans. F. Cole Babbitt, Loeb 305).

340

См.: A. Chaniotis, War in the Hellenistic World. A Social and Cultural History (Malden (MA), Oxford, Victoria (Aus.), 2005), p. 98; B. Meißner, ‘Early Greek Strategic and tactical teaching and literature’ in P. Rance and N. V. Sekunda (eds), Greek Taktika: Ancient Military Writing and its Heritage. Proceedings of the International Conference on Greek Taktika held at the University of Toruń, 7–11 April 2005 (Gdańsk, 2017), pp. 65–78.

341

Alexander Romance 1.13 (Александр и учебные сражения); Athenaeus, Learned Banqueters 1.19a; Plutarch, Life of Alexander 39.3, 73.7 (игра в мяч). См.: L. O’Sullivan, ‘Playing Ball in Antiquity’ in Greece and Rome, Vol. 59, No. 1 (2012), pp. 17–33.

342

M. B. Hatzopoulos, Cultes et rites de passage en Macédoine, Meletemata 19 (Athens, 1994), pp. 55–61.

343

Herodotus, Histories 5.22 (забег). Justin, Epitome to the Philippic History of Pompeius Trogus 7.2.14 – Юстин утверждает, что царь участвовал в нескольких состязаниях.

344

Plutarch, Moralia 331b (trans. F. Cole Babbitt, Loeb 305). Этот анекдот появляется также в других сочинениях: Moralia 179d и Life of Alexander 4.5–6. Идею об участии Александра в Олимпийских играх приписывают и Филиппу, и друзьям Александра.

345

О пристрастии Филиппа к борьбе см.: Polyaenus, Stratagems 4.2.6, Plutarch, Moralia 602d, Life of Eumenes 1.1.

346

Plutarch, Life of Alexander 4.6.

347

Про Александра и атлетику см.: W. L. Adams, ‘The Games of Alexander’ in W. Heckel, L. A. Tritle and P. Wheatley (eds), Alexander’s Empire: Formulation to Decay (California, 2007), pp. 125–138; T. S. Brown, ‘Alexander and Greek Athletics, in Fact and in Fiction’ in K. H. Kinzl (ed.), Greece and the Eastern Mediterranean in ancient history and prehistory. Studies presented to Fritz Schachermeyr on the occasion of his 80th birthday (Berlin and New York, 1977), pp. 76–88; D. Lunt, ‘The Thrill and the Avoidance of Defeat: Alexander as a Sponsor of Athletic Contests’ in Ancient History Bulletin (2014), pp. 119–134.

348

Plutarch, Life of Alexander 4.4–5.

349

Diogenes Laertius, Lives of Eminent Philosophers 5.1; Aelian, Historical Miscellany 3.19.

350

Diogenes Laertius, Lives of Eminent Philosophers 5.19 (trans. R. D. Hicks, Loeb 184).

351

Aristotle, The Art of Rhetoric 7.2.12 (1389a) (trans. H. C. Lawson-Tancred, Penguin).

352

Diogenes Laertius, Lives of Eminent Philosophers 5.18; Isocrates, Antidosis (15) 265 (острота ума и «собирание шерсти», то есть всякая ерунда).

353

Diogenes Laertius, Lives of Eminent Philosophers 5.20 (trans. R. D. Hicks, Loeb 184).

354

Alexander Romance 1.16 (trans. R. Stoneman, Penguin).

355

Aristocles, On Philosophy frag. 2 (Eusebius Preparation for the Gospel 15.2.4); C. Natali, Aristotle: His Life and School (Princeton, 2013), p. 43 fn 85; G. Anagnostopoulos (ed.), A Companion to Aristotle (Malden, MA, Chichester and Oxford, 2009), pp. 8–9 (несхожесть взглядов).

356

Plutarch, Life of Alexander 8.3.

357

J. A. Barnes, Cambridge Companion to Aristotle (Cambridge, 1995), p. 12.

358

Diogenes Laertius, Lives of Eminent Philosophers 5.2.

359

Vita Marciana 23 in I. Düring, Aristotle in the Ancient Biographical Tradition (Göteborg, 1957), pp. 100–101.

360

Aristotle, Nicomachean Ethics 1.3 (1095a) (trans. J. A. K. Thomson, Penguin).

361

Isocrates, Letters (5) To Alexander. См.: P. Merlan, ‘Isocrates, Aristotle and Alexander the Great’ in Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte, Bd. 3, H.1 (1954), pp. 60–81.

362

Cicero, Tusculan Disputations 1.4.7.

363

Перевод И. Ф. Анненского. Прим. ред.

364

Plutarch, Life of Alexander 54.3 (trans. B. Perrin, Loeb 99); Euripides, Bacchae 260. Русский перевод цит. по: Еврипид. Трагедии: в 2 т. / пер. И. Ф. Анненского. – М.: Наука, Ладомир, 1999. Т. 2.

365

Plutarch, Life of Alexander 54.1–2 (trans. B. Perrin, Loeb 99).

366

Plutarch, Life of Alexander 53.4 (trans. B. Perrin, Loeb 99).

367

Plutarch, Life of Alexander 8.1.

368

См.: W. Greenwalt, ‘Macedonia’s Kings and the Political Usefulness of the Medical Arts’ in Archaia Makedonia 4 (1987), pp. 213–222; B. Antela-Bernárdez and C. Sierra Martín, ‘Alexander and the Medicine’ in Karanos 1 (2018), pp. 35–54.

369

Herodotus, Histories 8.135.

370

О зоологических исследованиях Аристотеля см.: D’A. W. Thompson, Historia Animalium (Oxford, 1910); H. D. P. Lee, ‘Place-Names and the Date of Aristotle’s Biological Works’ in The Classical Quarterly, Vol. 42, No. 3/4 (1948), pp. 61–67; A. M. Leroi, The Lagoon: How Aristotle Invented Science (London and New York, 2014). Полезный справочник по растениям предгорий Вермиона: N. Babos, Native Plants and Herbs of Mount Vermion (Thessaloniki, 2015).

371

Galen, 12.967; L. C. Watson, Magic in Ancient Grece and Rome (London and New York, 2019), p. 105.

372

17th Ephorate of Prehistoric and Classical Antiquities, Ancient Theatre of Mieza (Veria, 2014), pp. 24–25; P. Adam-Veleni, Theatre and Spectacle in Ancient Macedonia (in Greek and French) (Thessaloniki, 2010), pp. 92–95.

373

Dio Chrysostom, Orations 53.1 (диалоги). Про отношение Аристотеля к Гомеру см.: R. Mayhew, Aristotle’s Lost Homeric Problems (Oxford, 2019); N. J. Richardson, ‘Aristotle’s Reading of Homer and Its Background’ in R. Lamberton and J. J. Keaney (eds), Homer’s Ancient Readers: The Hermeneutics of Greek Epic’s Earliest Exegetes (Princeton, 1992).

374

Plutarch, Life of Alexander 8.2, 26.1–2; Pliny the Elder, Natural History 7.107–9. Strabo, Geography 13.1.27 – Страбон полагает, что Александр делал пометки на своем экземпляре «Илиады», как Анаксарх и Каллисфен. Харем из Митилены, распорядитель Александра, утверждает, что подушка царя – это на самом деле его сокровищница, стоявшая рядом с кроватью, что представляет собой персидский обычай, принятый при Иссе (Athenaeus, Learned Banqueters 12.514e – f). См.: C. Brunelle, ‘Alexander’s Persian Pillow and Plutarch’s Cultured Commander’ in Classical Journal, Vol. 112, No. 3 (2017), pp. 257–278.

375

Isocrates, Discourses (5) To Philip 68. (trans. G. Norlin, Loeb 209).

376

Aeschines, Against Ctesiphon (3) 132.

377

P. Briant, ‘History and Ideology: The Greeks and Persian Decadence’ in T. Harrison (ed.), Greeks and Barbarians (New York, 2002), pp. 193–210.

378

См.: K. Vlassopoulos, Greeks and Barbarians (Cambridge, 2013); E. S. Gruen, Rethinking the Other in Antiquity (Princeton and Oxford, 2011); E. Jensen, Barbarians in the Greek and Roman World (Indianapolis and Cambridge, 2018); J. Morgan, Greek Perspectives on the Achaemenid Empire. Persia Through the Looking Glass (Edinburgh, 2016).

379

P. Cartledge, Alexander the Great: The Hunt for a New Past (London, 2004), pp. 93–95.

380

M. J. Olbrycht, ‘Macedonia and Persia’ in J. Roisman and I. Worthington (eds), A Companion to Ancient Macedonia (Malden (MA), Chichester, Oxford, 2010), pp. 343–344 (яуна такабара). Подтверждение идеи о персидском влиянии на македонский двор см.: D. Kienast, Philipp II von Makedonien und das Reich der Achamieniden (Munich, 1973); мнение против см.: R. J. Lane-Fox, ‘Alexander the Great: “Last of the Achaemenids”’ in C. Tupin (ed.), Persian Responses: Political and Cultural Interaction with(in) the Achaemenid Empire (2007, Swansea), pp. 267–311.

381

Isocrates, Letters (3) To Philip II 3.

382

Polybius, Histories 3.6.10–14 (trans. W. R. Paton, F. W. Walbank, C. Habicht, Loeb 137).

383

Didymus, On Demosthenes cols. 12–13.

384

Diodorus Siculus, Library of History 16.69.7–8.

385

Diodorus Siculus, Library of History 16.71.1; Justin, Epitome 8.6.3–8; Demosthenes, On Halonneus (7) 32. Альтернативную датировку смещения Ариббы см.: R. M. Errington, ‘Arybbas the Molossian’ in Greek, Byzantine and Roman Studies (1975), pp. 41–50.

386

Plutarch, Life of Alexander 5.1–2 (trans. B. Perrin, Loeb 99). См. также: Plutarch, Moralia 342b – c.

387

Diodorus Siculus, Library of History 16.52.3–4; Quintus Curtius, History of Alexander 5.9.1, 6.5.2 (Артабаз и его семья бежали ко двору Филиппа в 352 году до н. э. и оставались там до середины 340-х годов). Среди других ахиатских гостей были перс Сисиний (Quintus Curtius, History of Alexander 3.7.11) и парфянин Амминап (Quintus Curtius, History of Alexander 6.4.25).

388

Diodorus Siculus, Library of History 16.52.3–4; Quintus Curtius, History of Alexander 5.9.1, 6.5.2 (Артабаз и его семья бежали ко двору Филиппа в 352 году до н. э. и оставались там до середины 340-х годов). Среди других ахиатских гостей были перс Сисиний (Quintus Curtius, History of Alexander 3.7.11) и парфянин Амминап (Quintus Curtius, History of Alexander 6.4.25).

389

Diodorus Siculus, Library of History 16.52.5–8. Согласно Страбону, Strabo, Geography 13.1.57, переезд Аристотеля на Лесбос мог быть вызван персидским натиском на Атарнею.

390

Demosthenes, Fourth Philippic (10) 32 (341 год до н. э.).

391

Перевод М. Л. Гаспарова. Прим. пер.

392

Greek Lyric Poetry, Vol. 5, Aristotle, p. 214–217 (trans. D. A. Campbell, Loeb 144). Песня найдена: Didymus, On Demosthenes 6, Athenaeus, The Learned Banqueters 15.696a-697b and Diogenes Laertius, Lives of Eminent Philosophers 5.7–8. Обсуждение см.: A. L. Ford, Aristotle as Poet: The Song for Hermias and its contexts (Oxford, 2011). Русский перевод цит. по: Эллинские поэты VIII–II вв. до н. э. Эпос. Элегия. Ямбы. Мелика / отв. ред. и пер. М. Л. Гаспаров. – М.: Ладомир, 1999.

393

Arrian 2.3.1, Arrian 3.1.5, Arrian 7.16.1–2.

394

О зарождении того, что сегодня мы называем географией, см.: J. Brotton, A History of the World in Twelve Maps (London, 2012).

395

См.: Brotton, A History of the World in Twelve Maps, pp. 28–29.

396

Aristotle, On Meteorology 1.13 (350a).

397

Arrian, Anabasis of Alexander 5.26.1–2 (trans. P. A. Brunt, Loeb 269).

398

Arrian, Anabasis of Alexander 5.26.4–5 (trans. P. A. Brunt, Loeb 269).

399

Philostratus, Life of Apollonius of Tyana 2.43; Pliny, Natural History 6.62–3.

400

Valerius Maximus, Memorable Doings and Sayings 8.13 ext 2; Plutarch, Moralia 466d; Aelian, Historical Miscellany 4.29.

401

Arrian, Anabasis of Alexander 1.8.1–3 (Пердикка и фиванцы); Quintus Curtius, History of Alexander 8.1.15–16 (Лисимах); Appian, Syrian Wars 57 (Селевк и схватка с быком); Quintus Curtius, History of Alexander 7.4.32–8, Arrian, Anabasis of Alexander 3.28.3 (единоборство Эригия).

402

Diogenes Laertius, Lives of Eminent Philosophers 5.20.

403

См.: J. Reames-Zimmerman, ‘A Typical Affair? Alexander the Great, Hephaistion Amyntoros and the Nature of their Relationship’ in Ancient History Bulletin 13.3 (1999), pp. 81–96, and ‘The Cult of Hephaestion’ in P. Cartledge and F. R. Greenland (eds), Responses to Oliver Stone’s Alexander. Film, History, and Cultural Studies (Wisconsin, 2010), pp. 183–216; S. Müller, ‘Hephaistion – A Reassessment of his Career’ in T. Howe and F. Pownall (eds), Ancient Macedonians in the Greek and Roman Sources. From History to Historiography (Swansea, 2018), pp. 77–102.

404

Quintus Curtius, History of Alexander 3.12.17 (trans. J. C. Rolfe, Loeb 368). См. также: Diodorus Siculus, Library of History 17.37.6, 17.114.2.

405

Plutarch, Moralia 180d, 333a, 340a.

406

Plutarch, Moralia 180d, 333a, 340a.

407

Diodorus Siculus, Library of History 17.114.3 (trans. C. Bradford Welles, Loeb 422).

408

Epictetus, Discourses 2.22.17 и Aelian, Historical Miscellany 12.7 – Эпиктет и Элиан называют Гефестиона эроменос Александра, юным возлюбленным более старшего эрастес. Diogenes, Epistles 24 – Диоген говорит, что Александром правили бедра Гефестиона. Однако ни одно из этих описаний не является современным, и оба автора не вполне достоверны в своем повествовании.

409

Aeschines, Against Timarchus (1) 133, 141–154.

410

Theopompus, frag. 225b (Athenaeus, Learned Banqueters 6.260e – f).

411

K. Mortensen, ‘Homosexuality in the Macedonian Court and Philip’s Murder’ in Ancient Macedonia 7 (2007), pp. 371–387.

412

D. Ogden, ‘Alexander’s Sex Life’ in W. Heckel and L. A. Tritle (eds), Alexander the Great: A New History (Malden (MA), Oxford, Chichester, 2009), pp. 203–204.

413

Quintus Curtius, History of Alexander 10.5.32; Plutarch, Life of Alexander 4.4–5; Arrian, Anabasis of Alexander 7.28.2.

414

Athenaeus, Learned Banqueters 435a.

415

Athenaeus, Learned Banqueters 10.435a (Калликсена); Aelian, Historical Miscellany 12.34 (Панкаста); Plutarch, Life of Alexander 21.4 (Барсина).

416

О личной жизни Александра см.: Ogden, ‘Alexander’s Sex Life’ in Heckel and Tritle (eds), Alexander the Great, pp. 203–217.

417

Plutarch, Life of Alexander 22.3 (trans. I. Scott-Kilvert, T. E. Duff, Penguin).

418

О важности охоты в Македонии см.: W. S. Greenwalt, ‘The Iconographical Significance of Amyntas III’s Mounted Hunter Stater’ in Ancient Macedonia 5 (1989), pp. 509–519; E. D. Carney, ‘Hunting and the Macedonian Elite: Sharing the Rivalry of the Chase (Arrian 4.13.1)’ in E. D. Carney, King and Court in Ancient Macedonia: Rivalry, Treason and Conspiracy (Swansea, 2015), pp. 235–281; N. Sawada, ‘Social Customs and Institutions: Aspects of Macedonian Society’ in Roisman and Worthington (eds), A Companion to Ancient Macedonia, pp. 392–408; I. Graekos, ‘War and Hunting: the world of the Macedonian king and his companions’ in Heracles to Alexander the Great: Treasures from the Royal Capital of Macedon, a Hellenic Kingdom in the Age of Democracy (Oxford, 2011), pp. 49–58.

419

Athenaeus, Learned Banqueters 1.17f-18a.

420

Xenophon, On Hunting. (охота на кабана: 10.1–23).

421

Polynaeus, Stratagems 4.2.16.

422

Theopompus, frag. 340 (Julius Pollux, Onomasticon 5.42); см. также: Pliny the Elder, Natural History 8.149; E. Baynham, ‘Alexander’s Pets: Animals and the Macedonian Court’ in D’Agostini, Anson and Pownall (eds), Affective Relations and Personal Bonds in Hellenistic Antiquity, pp. 127–142.

423

Plutarch, Life of Alexander 61.1. 125; Xenophon, On Hunting 10.3.

424

Xenophon, On Hunting 10.11–12.

425

Xenophon, On Hunting 10.11–12.

426

Plutarch, Life of Alexander 9.1.

427

Plutarch, Moralia 178b.

428

Plutarch, Life of Demetrius 42.3.

429

Plutarch, Moralia 179c – d.

430

Diodorus Siculus, Library of History 17.117.3–4, 18.2.4 (перстень как символ власти).

431

Isocrates, Discourses: To Nicocles (2) 18.

432

Suda, s. v. ‘Antipatros’, Athenaeus, The Learned Banqueters 10.435d, Plutarch, Moralia 179b. Про Антипатра и его карьеру см.: J. D. Grainger, Antipater’s Dynasty (Barnsley, 2019); E. J. Baynham, ‘Antipater manager of kings’ in I. Worthington and N. G. L. Hammond (eds.), Ventures into Greek History (Oxford, 1994), pp. 331–356.

433

Frontinus, Stratagems 1.4.13, Isocrates, Letters (4) To Antipater (Антипатр в Пелле); Theopompus frag. 217 (во Фракии). См.: J. R. Hamilton, Plutarch Alexander: A Commentary (Oxford, 1969), p. 22.

434

Valerius Maximus, Memorable Doings and Sayings 7.2 ext 10 (trans. D. R. Shackleton Bailey, Loeb 493).

435

Plutarch, Life of Alexander 39.3, 39.4–5 (Фокий и Олимпиада); Life of Phocion 18.1–3 (отказ от даров).

436

Valerius Maximus, Memorable Doings and Sayings 7.2 ext 10.

437

Patrick Leigh Fermor, The Broken Road (London, 2014), p. 42.

438

Homer, Iliad 13.298–301, Odyssey 8.361 (Loeb) (Ares); Hesiod, Works and Days 504–535; Tyrtaeus frag. 12 (Stobaeus, Anthology 4.10.1), Orphic Hymns 80 (северный ветер). Подробнее о фракийской и болгарской археологии см.: R. F. Hoddinott, Bulgaria in Antiquity: An Archaeological Introduction (London and Tonbridge, 1975), The Thracians (London, 1981); J.-C. Martinez, A. Baralis, N. Mathieux, T. Stoyanov and M. Tonkova (eds.), L’épopée des rois thraces: des guerres médiques aux invasions celtes (479–278 av. J.–C.). Découvertes archéologiques en Bulgarie (Paris, 2016); J. Valeva, E. Nankov and D. Graninger (eds.), A Companion to Ancient Thrace (Malden (MA), Chichester, Oxford, 2015).

439

Herodotus, Histories 5.3.

440

Xenophanes, frag. 21 B16 (Clement of Alexandria, Miscellanies 7.22); Herodotus, Histories 5.6.

441

Thucydides, Peloponnesian War 2.97.4, Xenophon, Anabasis 7.3.25–34. См.: Z. H. Archibald, ‘Macedonia and Thrace’ in J. Roisman and I. Worthington (eds.), A Companion to Ancient Macedonia (Malden (MA), Oxford, 2010), pp. 326–341; W. Greenwalt, ‘Thracian Influence of the Ideology of Argead Kingship’ in Actes 2e Symposium International des Études Thracienne 1, Komotini (1997), pp. 121–133.

442

Herodotus, Histories 5.3.

443

Главным исследованием по истории царства Одрисса остается книга: Z. H. Archibald, The Odrysian Kingdom of Thrace: Orpheus Unmasked (Oxford, 1998).

444

Diodorus Siculus, Library of History 16.71.1–2.

445

D. Agre, The Tumulus of Golyamata Moglia near the villages of Malomirovo and Zlatinitsa (Sofia, 2011).

446

Homer, Iliad 10.434–441 (Loeb).

447

Strabo, Geography 7 frag. 40 (боевой клич, гимн); Livy, History of Rome 42.60.2 (головы врагов). Подробнее о фракийской армии см.: C. Webber, The Gods of Battle: The Thracians at War 1500 BC – 150 AD (2011, Barnsley); The Thracians 700 BC – 46 AD (Oxford, New York, 2001); J. G. P. Best, Thracian Peltasts and their Influence on Greek Warfare (Groningen, 1969).

448

Demosthenes, Third Philippic (9) 49–50.

449

Polynaeus, Stratagems 4.2.13 и 4.2.4.

450

I. Hristov, ‘Kozi Gramadi’ in R. Ivanov (ed.), Thracian, Greek, Roman and Medieval Cities, Residences and Fortresses in Bulgaria (Sofia, 2015), pp. 1–80.

451

I. Hristov, A Sanctuary of Zeus and Hera on Kozi Gramadi Peak in Sredna Gora (Sofia, 2014).

452

I. Christov and M. Manov, ‘Ancient Macedonian Sling Bullets from the Area of a Thracian Ruler’s Residence near the Peak of Kozi Gramadi’ in Archaeologica Bulgarica, Vol. 15, No. 1 (2011), pp. 21–33; E. Nankov, ‘The Mobility of the Macedonian Army in Thrace during the reign of Philip II and the inscribed lead sling bullets from Kozi Gramadi’ in Bulgarian E-Journal of Archaeology, Vol. 5, No. 1 (2015), pp. 1–13; I. Hristov, ‘Military Operations before the Walls of the Residence in 341 BC in Accordance with the Evidence of the Lead Sling-Balls from the Site’ in Kozi Gramadi. Studies of an Odrysian Ruler’s Residence and Sanctuaries in Sredna Gora Mt. 8th – 1st cent. BC, Vol. 2 (Sofia, 2012), pp. 79–89.

453

См.: E. Nankov, ‘Inscribed lead sling bullets from the regional museum of history in Shumen’ and Markers of Mobility: Toward an Archaeology of the sling in Ancient Thrace (в печати); E. Paunov and D.Y. Dimitrov, ‘New data on the use of war sling in Thrace (4th – 1st century BC)’ in Archaeologica Bulgarica, Vol. 4, No. 3 (2000), pp. 44–57; Nankov, ‘The Mobility of the Macedonian Army in Thrace during the reign of Philip II and the inscribed lead sling bullets from Kozi Gramadi’.

454

Demosthenes, On the Chersonese (8) 44, Fourth Philippic (10) 15.

455

Demosthenes, On the Chersonese (8) 14; Polyaenus, Stratagems 4.2.13.

456

Thucydides, Peloponnesian War 2.98.1–2. См.: P. Delev, A History of the Tribes of South-Western Thrace in the First Millennium BC (Sofia, 2014), p. 19; G. Mitrev, ‘The Valley of the Strouma River in Antiquity’ in Advances in Bulgarian Science 2014 (Sofia, 2015), pp. 5–17.

457

Aristotle, History of Animals 8.65 (630a); Pausanias, Guide to Greece 10.13.1–2.

458

Plutarch, Life of Alexander 9.1. Стефан Византийский называет этот город Александрией. Не следует путать с современным Александруполисом, вратами в Самофракию на северо-востоке Греции. См.: Z. Archibald, ‘Alexandropolis’ in M. H. Hansen and T. H. Nielsen, An Inventory of Archaic and Classical Poleis: An Investigation Conducted by the Copenhagen Polis Centre for the Danish National Research Foundation (Copenhagen, 2004), pp. 892–893; P. M. Fraser, Cities of Alexander the Great (Oxford, 1996), pp. 26, 29–30.

459

По сведениям, полученным в беседе с Эмилем Нанковым.

460

J. R. Hamilton, Plutarch Alexander: A Commentary (Oxford, 1969), p. 22–23. Аргументы в пользу бунта Александра см.: W. W. Tarn, Alexander the Great, Vol. 2 (Chicago, 1948), pp. 248–249, и против: N. G. L. Hammond and G. T. Griffith, A History of Macedonia, Vol. II (550–336 BC) (Oxford, 1979), p. 558.

461

Arrian, Anabasis of Alexander 1.1.5–6 (автономия фракийцев в 335 году до н. э.).

462

Во время азиатских походов армия возводила целую городскую стену за 20 дней. Arrian, Anabasis of Alexander 4.4.1.

463

См.: Z. Archibald, ‘Cabyle’ in Hansen and Nielsen, An Inventory of Archaic and Classical Poleis, pp. 893–894; Z. Archibald, ‘Thracians and Sycthians’ in D. M. Lewis, J. Boardman, S. Hornblower and M. Ostwald (eds.), The Cambridge Ancient History. Vol. VI: The Fourth Century (2nd edn, Cambridge, 1994), p. 470.

464

Theopompus, frag. 110. (trans. G. S. Shrimpton, Theopompus the Historian (Montreal and Kingston, London, Buffalo 1991). О поселениях Филиппа во Фракии см.: W. Lindsay Adams, ‘“Symmiktous Katoikisas” and the city foundations of the Thracian Frontier’ in Proceedings of the 10th International Conference of Thraceology: Thrace in the Graeco-Roman World (2008), pp. 4–12, ‘Philip II and the Thracian Frontier’ in Thrace Ancienne. Actes 2e Symposim International Des Etudes, Komotini (1997), pp. 81–88, and ‘The Frontier Policy of Philip II’ in Ancient Macedonia 7 (2002), pp. 283–291; J. R. Ellis, ‘Population Transplants by Philip II’ in Makedonia 9 (1969), pp. 9–16; E. Badian, ‘Philip II and Thrace’ in Pulpudeva 4 (1980), pp. 51–71; R. A. Billows, Kings and Colonists: Aspects of Macedonian Imperialism (Leiden, New York and Köln, 1995).

465

Justin, Epitome 8.5.12–13 (trans. J. C. Yardley, American Philological Association).

466

L. D. Loukopoulou, ‘Macedonia in Thrace’ in R. J. Lane-Fox (ed.), Brill’s Companion to Ancient Macedon: Studies in the Archaeology and History of Macedon, 650 BC – 300 AD (Leiden, 2011), pp. 467–476; L. J. Bliquez, ‘Philip II and Abdera’ in Eranos 79 (1981), pp. 65–79.

467

Diodorus Siculus, Library of History 16.71.2.

468

Arrian, Anabasis of Alexander 1.25.2; Diodorus Siculus, Library of History 62.5; Quintus Curtius, History of Alexander 10.1.44.

469

Demosthenes, On the Chersonese (8), Hypothesis Dem 8, Third Philippic (9) 35, Philip’s Letter (12) 3, 11, 16. О македонском флоте см.: N. G. L. Hammond, ‘The Macedonian Navies of Philip and Alexander until 330 BC’ in Antichthon 26 (1992), pp. 30–41; H. Hauben, ‘Philippe II, fondateur de la marine macédonienne’ in Ancient Society 6 (1975), pp. 51–59; W. M. Murray, ‘The Development of a Naval Siege Unit under Philip II and Alexander III’ in T. Howe and J. Reames (eds.), Macedonian Legacies (Claremont, 2008), pp. 31–55.

470

Demosthenes, Philip’s Letter (12). Обсуждение темы см.: R. J. Lane-Fox, ‘Philip: Accession, Ambitions and Self-Presentation’ in Lane Fox (ed.), Brill’s Companion to Ancient Macedon, pp. 335–366; N. G. L. Hammond, ‘Philip’s Letter to Athens 1 – 340 BC’ in Antichthon 27 (1993), pp. 13–20.

471

Demosthenes, Philip’s Letter (12) 1 (trans. J. H. Vince, Loeb 238).

472

Demosthenes, Philip’s Letter (12) 23 (trans. J. H. Vince, Loeb 238).

473

Demosthenes’ Second Philippic (6) – считается, что Вторая филиппика Демосфена была связана с прибытием в Афины посольства Пифона в 344/3 году до н. э. См.: J. Trevett, Demosthenes, Speeches 1–17 (Texas, 2011), pp. 100–112.

474

Plutarch, Life of Demosthenes 15.5, Moralia 840c (Эсхин). См. также: J. Buckler, ‘Demosthenes and Aeschines’ in I. Worthington (ed.), Demosthenes: Statesman and Orator (Oxford, New York, 2000), pp. 134–140.

475

Aristophanes, Peace 680.

476

Demosthenes, On the Peace (5) 24.

477

Demosthenes, Fourth Philippic (10) 5–6.

478

Demosthenes, On the False Embassy (19) 294–5, 334 (Мегара), 260 (Элида), 261 (Аркадия и Аргос); Third Philippic (9) 29–30 (заразная болезнь). Про Эвбею см.: Demosthenes, First Philippic (4) 37, Third Philippic (9) 33, 57–58, 66, Aeschines, Against Ctesiphon (3) 87. См.: P. A. Brunt, ‘Euboea in the time of Philip II’ in Classical Quarterly, Vol. 19, No. 2 (1969), pp. 245–265.

479

Demosthenes, Third Philippic (9) 31 (trans. J. H. Vince, Loeb 238).

480

Demosthenes, Third Philippic (9) 65 (trans. J. H. Vince, Loeb 238).

481

Demosthenes, On the Crown (18) 244; Aeschines, Against Ctesiphon (3) 256 (посольство в Византий).

482

Plutarch, Life of Phocion 14.1, Moralia 188b – c.

483

Arrian, Anabasis of Alexander 2.14.5: Арриан говорит, что Перинф чем-то оскорбил Филиппа, но не сообщает подробностей.

484

Подробнее о Перинфе см.: B. Isaac, The Greek Settlements in Thrace until the Macedonian Conquest (Leiden, 1986); M. H. Sayar, Perinthos-Herakleia (Marmara Ereğlisi) und Umgebung: Geschichte, Testimonien, griechische und lateinische Inschriften (Vienna, 1998).

485

Diodorus Siculus, Library of History 16.74–6; E. I. Macqueen, Diodorus Siculus: The Reign of Philip II: The Greek and Macedonian Narrative from Book XVI (London, 1995), pp. 150–155.

486

Hammond and Griffith, A History of Macedonia, Vol. II 550–336 BC, p. 572.

487

R. K. Sinclair, ‘Diodorus Siculus and Fighting in Relays’ in Classical Quarterly, Vol. 16, No. 2 (1966), pp. 249–255.

488

Diodorus Siculus, Library of History 16.75.1–2; Demosthenes, Answer to Philip’s Letter (11) 5; Arrian, Anabasis of Alexander 2.14.5.

489

Diodorus Siculus, Library of History 16.75.4 (trans. C. Bradford Welles, Loeb 422).

490

Осада Селимбрии не описана напрямую в античных источниках, но она явно имела место. См.: Hammond and Griffith, A History of Macedonia, Vol. II 550–336 BC, p. 574.

491

A. Moreno, ‘Hieron: The Ancient Sanctuary at the mouth of the Black Sea’ in Hesperia, Vol. 77, No. 4 (2008), pp. 655–709.

492

Pindar, Pythian Odes 4.203–210; Apollonius of Rhodes, Argonautica 2.525–33; Polybius, Histories 4.39–6; Diodorus Siculus, Library of History 4.49.1–2.

493

Didymus, On Demosthenes Cols 10–11; Demosthenes, On the Crown 17.3.

494

Demosthenes, Answer to Philip’s Letter (11) 1 (Scholia). См.: Hammond and Griffith, A History of Macedonia, Vol. II 550–336 BC, p. 574.

495

Athenaeus, Learned Banqueters 8.351c.

496

Про Леона см.: Suda s. v. ‘Leon’; Plutarch, Life of Phocion 14; Philostratus, Lives of Sophists 1.2.

497

Неизвестно, когда были возведены первые городские стены, но про их славу см.: Dionysius of Byzantium, Through the Bosphorus 6; Pausanias, Guide to Greece 4.31.5; Cassius Dio, Roman History 75.10–11; Herodian, History of the Roman Empire 3.1.6.

498

Demosthenes, On the Crown (18) 87; Didymus, On Demosthenes col. 11; Dionysius of Byzantium, Through the Bosphorus 14. Судя по всему, история о том, как Филипп разбирает храмы своих противников, – это литературный топос, см.: Justin, Epitome 8.3.4, 5.5–6.

499

Vitruvius, On Buildings 2.345; Athenaeus, Mechanics 10. О гелеполисе, созданном Полиидом под Византием, см.: W. M. Murray, ‘The Development of a Naval Siege Unit under Philip II and Alexander III’ in T. Howe and J. Reames (eds.), Macedonian Legacies (Claremont, 2008), p. 34 fn. 18. О торсионной катапульте см.: Hammond and Griffith, A History of Macedonia Vol. II, 550–336 BC, p. 448; E. W. Marsden, Greek and Roman Artillery: Historical Development (Oxford, 1969), pp. 67–68.

500

Justin, Epitome 9.8.4–5.

501

Dionysius of Byzantium, Through the Bosphorus 65.

502

В качестве союзников выступили также острова (Хиос, Кос, Родос, Тенедос). Diodorus Siculus, Library of History 16.77.1–3.

503

Hesychius of Miletus, frags 26–7. См. также: Stephanus of Byzantium, s. v. Bosphorus.

504

Demosthenes, Answer to Philip’s Letter (11) 5.

505

Hammond and Griffith, A History of Macedonia, Vol. II 550–336 BC, pp. 579–581.

506

Justin, Epitome 9.1.8 (trans. J. C. Yardley, American Philological Association); Paul Orosius, Seven Books of History against the Pagans 3.13.4.

507

D. Campbell, Ancient Siege Warfare: Romans, Greeks, Carthaginians and Romans 546–146 BC (Oxford, New York, 2005), p. 31 (Op. cit. Sir Frank Adcock ‘Fiery and resourceful determination’ quote); E. W. Marsden, ‘Macedonian Military Machinery and its Designers under Philip and Alexander’ in Ancient Macedonia 2 (1977), pp. 211–223, and Greek and Roman Artillery: Historical development (Oxford, 1969). Про инженеров Александра см.: D. Whitehead, ‘Alexander the Great and the Mechanici’ in P. Wheatley and E. Baynham (eds.), East and West in the World Empire of Alexander the Great: Studies in Honour of Brian Bosworth (Oxford, 2015), pp. 75–91; о его осадах см.: S. English, The Sieges of Alexander the Great (Barnsley, 2010).

508

Alexander Itinerary 6. О переводах на английский см.: I. Davies, ‘Alexander’s Itinerary: An English Translation’ in Ancient History Bulletin 12 (1998), pp. 29–54; W. Heckel and J. C. Yardley, Alexander the Great: Historical Texts in Translation (Malden (MA), 2004). Информацию об авторстве см.: R. J. Lane-Fox, ‘The Itinerary of Alexander: Constanius to Julian’ in The Classical Quarterly, Vol. 47, No. 1 (1997), pp. 239–252.

509

Plutarch, Life of Alexander 4.1–4, Moralia 53d (описания внешности Александра). Согласно преданию, его глаза были разного цвета, но об этом говорится в поздних романах, где такое свойство служит свидетельством колдовского дара и связи с магией, так что едва ли это можно воспринимать как достоверное свидетельство, хотя некоторая асимметрия глаз у него, видимо, была (Alexander Romance 1.13, Julius Valerius 1.7, Tzetzes 11.368.8). О росте: «Роман об Александре» называет три кубита (4 фута 6 дюймов / 137 см) – это довольно странное преувеличение его низкорослости, но и в других источниках говорится, что Александр был ниже ростом, чем большинство других людей в его окружении (Quintus Curtius, History of Alexander 5.2.13, 7.8.9, 6.5.29; Arrian, Anabasis of Alexander 2.12.6). Тот факт, что на портретах показан необычный наклон шеи, может свидетельствовать о его «глазной кривошее», но гораздо вероятнее, что это просто стилистический прием портретного изображения. Античные описания Александра собраны: A. Stewart, Faces of Power: Alexander’s Image and Hellenistic Politics (Berkeley, Los Angeles, Oxford, 1993), pp. 341–358.

510

Aelian, Historical Miscellany 12.14.

511

Dio Chrysostom, Discourses 2.1–2.

512

Дион Хризостом написал утерянный ныне трактат «О добродетелях Александра» (целых восемь томов!). Вероятно, он и вправду был хорошо знаком с событиями жизни Александра (Suda, s. v. ‘Dion’).

513

Frontinus, Stratagems 1.4.13, 13a. Обсуждение этого свидетельства см.: Hammond and Griffith, A History of Macedonia, Vol. II 550–336 BC, pp. 580–581.

514

Strabo, Geography 7.3.6, Ovid, Tristia 4.4.55.

515

R. F. Hoddinott, Bulgaria in Antiquity: An Archaeological Introduction (1975, London and Tonbridge), p. 39; E. Nankov (готовится к печати).

516

Polyaenus, Stratagems 4.2.20. См.: J. Gardiner-Garden, ‘Ateas and Theopompus’ in Journal of Hellenic Studies, Vol. 109 (1989), pp. 29–40 (p. 30).

517

Jordanes, Getica 10.65. См.: Gardiner-Garden, ‘Ateas and Theopompus’.

518

A. Minchev, ‘Odessos’ in D.V. Grammenos and E. K. Petropoulos (eds.), Ancient Greek Colonies in the Black Sea, Vol. I (Thessaloniki, 2003), p. 222.

519

Ovid, Tristia 3.10.75 (trans. A. L. Wheeler, G. P. Goold, Loeb 151).

520

Ovid, Tristia 5.7.17 (trans. A. L. Wheeler, G. P. Goold, Loeb 151).

521

Царь гистрийцев был либо местным правителем, который занимал трон в греческом полисе Гистрия, либо, что более вероятно, соперником Атея из числа скифских вождей, контролировавших земли к северу от Дуная. См.: Pomponius Mela, Geography 2.1.7–8; I. Lazarenko, The Scythians in Thrace (7th – 1st century BC) Part I: Written Sources for Scythians in Thrace (Sofia, 2015), p. 387.

522

Herodotus, Histories 4.118–144.

523

Lucian, Long Lives 10. О скифской армии см.: E. V. Cernenko, The Scythians 700–300 BC (Oxford, New York, 1983). О скифах в целом: B. Cunliffe, The Scythians: Nomad Warriors of the Steppe (Oxford, 2019); R. Rolle, The World of the Scythians (London, 1989); St. J. Simpson and S. Pankova (eds.), Scythians: Warriors of Ancient Siberia (London, 2017).

524

D. Draganov, The Coins of the Scythian Kings (Sofia, 2016); Gardiner Garden, ‘Ateas and Theopompus’, p. 36. Пять монет, датированных периодом с 353 по 347 год до н. э., свидетельствуют о раннем присутствии скифов в этом регионе.

525

Justin, Epitome 9.2.14, Lucian, Long Lives 10.

526

Frontinus, Stratagems 2.8.14. Возможная реконструкция битвы: R. E. Gaebel, Cavalry Operations in the Ancient Greek World (Oklahoma, 2002), pp. 153–154.

527

Justin, Epitome 9.2.15–16.

528

Athenaeus, Learned Banqueters 13.557b, Stephanus of Byzantium, s. v. Getia.

529

Justin, Epitome 9.3.1–3; Didymus, On Demosthenes Col. 13; Demosthenes, On the Crown (18) 67 and scholia; Plutarch, Moralia 331b – c. См.: A. S. Riginos, ‘The Wounding of Philip II of Macedon: Fact and Fabrication’ in Journal of Hellenic Studies, Vol. 114 (1994), pp. 103–119.

530

Justin, Epitome 9.3.3.

531

Plutarch, Moralia 331b – c (trans. F. Cole Babbitt, Loeb 305). Эта фраза напоминает слова спартанки, которые приводит тот же Плутарх: Plutarch, Moralia 241e.

532

Локры – одно из греческих племен. Прим. пер.

533

Aeschines, Against Ctesiphon (3) and Demosthenes, On the Crown (18) – это основные источники сведений о закулисной политике и начале Четвертой Священной войны. Подробнее обсуждение темы см.: P. Londey, ‘The Outbreak of the 4th Sacred War’ in Chiron, Vol. 20 (1990), pp. 239–260.

534

Aeschines, Against Ctesiphon (3) 116 (trans. C. D. Adams, Loeb 106). Храм сгорел в 373 году до н. э. О начале Четвертой Священной войны и последующих событиях см.: Aeschines, Against Ctesiphon (3) 115–129; Demosthenes, On the Crown (18) 143–159.

535

Aeschines, Against Ctesiphon (3) 117 (trans. C. D. Adams, Loeb 106).

536

Didymus, On Demosthenes col. 11.26.

537

Diodorus Siculus, Library of History 16.84.2; Demosthenes, On the Crown (18) 169; Didymus, On Demosthenes col. 11.

538

Об этом экстренном собрании и происходивших событиях см.: Demosthenes, On the Crown (18) 169–79; Diodorus Siculus, Library of History 16.84.1–5; Plutarch, Life of Demosthenes 18.1–2. Диодор сообщает, что собрание проходило в театре, но это противоречит прямому утверждению Демосфена, что оно состоялось на Пниксе.

539

Pausanias, Guide to Greece 9.1.3. Про оскорбительное сравнение беотийцев со свиньями или кабанами см.: Pindar, Olympian Odes 6.89–90, Dithyrambs frag. 83.

540

Подробнее о посольствах см.: Demosthenes, On the Crown (18) 211–12; Didymus, On Demosthenes col. 11; Dionysius of Halicarnassus, First Letter to Ammaeus 11 (Philochorus, frags 56a and b); Plutarch, Life of Demosthenes 18–19; Diodorus Siculus, Library of History 16.85.3–4.

541

Hyperides, Against Diondas 1 (137r–136v); Demosthenes, On the Crown (18) 213.

542

Plutarch, Life of Demosthenes 18.2–4 (Theopompus, frag. 328).

543

D. Guth, ‘Rhetoric and Historical Narrative: The Theban-Athenian Alliance of 339 BC’ in Historia, Vol. 63 (2014), pp. 151–165. Подробнее о речи Гиперида «Против Диондаса» см.: N. Tchernetska, ‘New Fragments of Hyperides from the Archimedes Palimpsest’ in Zeitschrift für Papyrologie und Epigraphik 154 (2005), pp. 1–6; C. Carey, et al., ‘Fragments of Hyperides’ against Diondas from the Archimedes Palimpsest’ in Zeitschrift für Papyrologie und Epigraphik 165 (2008), pp. 1–19; R. Janko, ‘Some notes on the New Hyperides (against Diondas)’ in Zeitschrift für Papyrologie und Epigraphik 170 (2009), p. 16.

544

Aeschines, Against Ctesiphon (3) 150–151.

545

См.: Guth, ‘Rhetoric and Historical Narrative: The Theban-Athenian Alliance of 339 BC’.

546

Polyaenus, Stratagems 4.2.8 (перевал Гравья, полководцы Проксен и Харес). Dinarchus, Against Demosthenes (1) 74 (Проксен); Aeschines, Against Ctesiphon (3) 146 (10 тысяч наемников); Pausanias, Guide to Greece 10.36.2 (укрепления в Амброссе).

547

Polyaneus, Stratagems 4.2.3.

548

Aelian, Historical Miscellany 14.48.

549

Plutarch, Life of Alexander 57.2: «Его и так уже сильно боялись, он был неумолим в наказании преступника».

550

Polyaneus, Stratagems 4.2.8; Dinarchus, Against Demosthenes (1) 74; Aeschines, Against Ctesiphon (3) 146.

551

В античных источниках не говорится внятно о судьбе Амфиссы. Страбон – Strabo, Geography 9.4.8 – полагает, что город разрушили, но ему противоречит Диодор Сицилийский – Diodorus Siculus, Library of History 18.38.2. Возможно, Филипп в данном случае обошелся с побежденными мягко, чтобы не усиливать враждебность фиванцев, на заключение мира с которыми он в тот момент рассчитывал.

552

Demosthenes, On the Crown (18) 216. Существует надпись (IG II2 1155) с восхвалением некоего афинянина Буларха, сына Аристобула, она может относиться к одной из этих схваток или к обеим. См.: S. Lambert, ‘Dedications and Decrees commemorating military action in 339/8 BC’ in A. P. Matthaiou and N. Papazarkadas (eds.), Axon: Studies in Honour of Ronald S. Stroud (Athens, 2015), pp. 233–246. Также см.: Polyaenus, Stratagems 4.2.14.

553

Sylloge Tacticorum 94.3 in G. Chatzelis and J. Harris, A Tenth century Byzantine Military Manual: The Sylloge Tacticorum (Oxford, New York, 2017), p. 146, n. 450. См.: J. Rzepka, ‘The First Battles of the Chaeronea Campaign, 339/8 BC’ in Greek, Roman and Byzantine Studies, Vol. 58 (2018), pp. 516–522.

554

Theophrastus, Enquiry into Plants 4.11.2–3 (дождливый год).

555

Aeschines, Against Ctesiphon (3) 150–151.

556

Plutarch, Life of Camillus 19.5 (датировка битвы при Херонее).

557

Plutarch, Moralia 193e.

558

Plutarch, Life of Demosthenes 2.2.

559

D. Blackman, ‘Hammond, Nicholas Geoffrey Lamprière’ in Oxford Dictionary of National Biography. Позднее Хаммонд написал о своих приключениях в Греции военного времени: Hammond N. Venture into Greece: with the Guerrillas, 1943–1944 (London, 1983).

560

G. Sotiriades, ‘The Battlefield of Chaironeia and the burial mound of the Macedonians’ (in German) in Mitteilungen des Deutschen Archäologischen Instituts Athenische Abteilung 28 (1903), pp. 301–330, and ‘Investigations in Boiotia and Phokis.1. Topography of Chaironeia. The city’s river Haimon and Herakleon’ (in German) in Mitteilungen des Deutschen Archäologische Instituts Athenische Abteilung 30 (1905), pp. 113–120. Также J. Kromayer, Antike Schlachtfelder in Griechenland. Bausteine zu einer antiken Kriegsgeschichte, Vol. I (Berlin, 1903), pp. 127–198, доп. переизд. Schlachten-Atlas zur antiken Kreigsgeschichte, IV (Leipzig, 1926), p. 36.

561

N. G. L. Hammond, ‘The Two Battles of Chaeronea’ in Klio 31 (1938), pp. 186–218, позднее доп. переизд. ‘The Victory at Chaeronea’ in Studies in Greek History: A Companion Volume to A History of Greece to 322 BC (New York, 1973), pp. 534–57. Развитие идей Хаммонда см.: W. K. Pritchett, ‘Observations on Chaironeia’ in American Journal of Archaeology 62 (1958), pp. 207–311.

562

Plutarch, Life of Demosthenes 19.1–3.

563

Dinarchus, Against Demosthenes (1) 74. См.: J. T. Ma, ‘Chaironea 338: Topographies of Commemoration’ in Journal of Hellenic Studies, Vol. 128 (2008), pp. 72–91, там предложена обратная конфигурация: беотийцы – слева, афиняне – справа.

564

Diodorus Siculus, Library of History 16.85.7 (Харес), 88.1 (Лисикл); Aeschines, Against Ctesiphon (3) 143; Polyaneus, Stratagems 4.2.2 (Стратокл).

565

Plutarch, Life of Demosthenes 20.2, Moralia 845f.

566

Demosthenes, On the Crown (18) 237; Pausanias, Guide to Greece 7.6.3 (ахейцы), 7.15.3 (аркадцы); Strabo, Geography 9.2.37 (коринфяне). О фокийцах, которые, судя по всему, были представлены с обеих сторон (Pausanias, Guide to Greece 10.3.3 и 10.33.8), см.: N. G. L. Hammond and G. T. Griffith, A History of Macedonia, Vol. II 550–336 BC (Oxford, 1979), pp. 592–593. Про акаманян см.: P. J. Rhodes and R. Osborne (eds.), Greek Historical Inscriptions 404–323 BC (Oxford, 2003), pp. 380–384, no. 77. Общая картина: Justin, Epitome 9.3.8.

567

Plutarch, Life of Alexander 9.2.

568

Diodorus Siculus, Library of History 16.85.1. Между учеными продолжается спор о том, был Александр во время боя пешим или верховым, об этом ни слова не говорится в источниках. Второй вариант представляется более правдоподобным. Кавалерия уже хорошо показала себя в ходе военной кампании, а в армии Александра в дальнейшем она всегда играла решающую роль в ключевых битвах. Найденные останки погибших фиванцев (о них пойдет речь в этой же главе далее) демонстрируют раны, нанесенные конными воинами, а погребальная стела Панхареса (сейчас в Археологическом музее Пирея), вероятно погибшего в той битве, украшена изображением афинского гоплита, сражающегося против всадника.

569

Plutarch, Moralia 177c.

570

Plutarch, Moralia 761a. Про историю Священного отряда см.: J. G. DeVoto, ‘The Theban Sacred Band’ in Ancient World, Vol. 23, No. 2 (1992), pp. 3–10; J. Romm, The Sacred Band: Three Hundred Theban Lovers Fighting to Save Greek Freedom (New York, 2021). Про слухи об особых отношениях воинов см.: D. Leitao, ‘The Legend of the Sacred Band’ in M. C. Nussbaum and J. Shivola (eds.), The Sleep of Reason: Erotic Experience and Sexual Ethics in Аncient Greece and Rome (Chicago, 2002), pp. 143–169.

571

Diodorus Siculus, Library of History 16.86.1.

572

Diodorus Siculus, Library of History 16.85.5–6.

573

Diodorus Siculus, Library of History 16.85.5–6. Диодор сообщает, что македонян было больше, чем греков, а Юстин – Justin, Epitome 9.3.9 – считает, что греков было больше, чем македонян.

574

Arrian, Anabasis of Alexander 3.9.7–8 (trans. P. A. Brunt, Loeb 236).

575

Есть описания того, как Александр приносил жертвы перед битвой при Иссе в 333 году до н. э. (Curtius, History of Alexander 3.8.22). Про богов Херонеи см.: Plutarch, Life of Sulla 17.4 (Аполлон), Life of Demosthenes 19.2 (Геракл); Pausanias, Guide to Greece 9.41.3 (Зевс). О жертвоприношениях перед битвой у македонян см.: R. Parker, ‘Sacrifice and Battle’ in H. Van Wees (ed.), War and Violence in Ancient Greece (Swansea, 2000), pp. 299–314.

576

Poseidippus AB 31.

577

Aeschines, Against Ctesiphon (3) 130. Комментатор-схолиаст объясняет, что нескольких участников мистерий схватила акула, когда они совершали священное омовение в морских водах в Элевсине.

578

Plutarch, Life of Demosthenes 19.1 (пророчества пифии); Plutarch, Life of Demosthenes 20.1; Aeschines, Against Ctesiphon (3) 130 (о подкупе пифии Филиппом); Aeschines, Against Ctesiphon (3) 131 (дурные знамения).

579

Xenophon, Agesilaus 2.12 (trans. E. C. Marchant, G. W. Bowerstock, Loeb 183) (битва при Короне, 394 год до н. э., между спартанцами и фиванцами).

580

Polyaenus, Stratagems 4.2.2.

581

Polyaneus, Stratagems 4.2.2; Plutarch Moralia 259D (те же слова приписывают и фиванцу Тегену).

582

Polyaenus, Stratagems 4.2.7; Frontinus, Stratagems 2.1.9. В этой стратагеме есть также ссылка на речь, произнесенную позднее Демосфеном в память о павших в битве, Funeral Oration (60) 21.

583

N. G. L. Hammond, ‘The Victory at Chaeronea’ in Studies in Greek History: A Companion Volume to A History of Greece to 322 BC (New York, 1973), pp. 544–545.

584

Diodorus Siculus, Library of History 16.86.3. О кавалерии и ее предполагаемой роли в битве при Херонее см.: M. A. Sears and C. Willekes, ‘Alexander’s Cavalry Charge at Chaeronea, 338 BCE’ in Journal of Military History 80 (2016), pp. 1017–1035.

585

См.: C. Willekes, ‘Equine Aspects of Alexander the Great’s Macedonian Cavalry’ in T. Howe, E. Garvin and G. Wrightson (eds.), Greece, Macedonia and Persia: Studies in Social, Political and Military History in Honour of Waldemar Heckel (Oxford, Havertown, 2015), pp. 47–58.

586

Diodorus Siculus, Library of History 16.86.3–4.

587

Frontinus, Stratagems 2.1.9.

588

Polyaenus, Stratagems 4.3.8 (доблестно сражаться) (trans. P. Krentz, E. L. Wheeler, Ares); Plutarch, Life of Alexander 9.2.

589

Xenophon, Agesilaus 2.14 (trans. E. C. Marchant, G. W. Bowerstock, Loeb 183).

590

Plutarch, Life of Pelopidas 18.5 (trans. I. Scott-Kilvert, T. E. Duff, Penguin).

591

P. Cartledge, Thebes: The Forgotten City of Ancient Greece (London, 2020), pp. 229–230.

592

Plutarch, Moralia 845f. Также Life of Demosthenes 20.2.

593

Plutarch, Life of Demosthenes 20.3 (trans. B. Perrin, Loeb 99).

594

См.: G. Sotiriades, ‘Excavation of Two Tombs next to Chaironeia’ (in Greek) in Praktika (1902), pp. 53–59, ‘The Battlefield of Chaironeia and the burial mound of the Macedonians’ (in German) in Mitteilungen des Deutschen Archäologische Instituts Athenische Abteilung 28 (1903), pp. 301–330, ‘Excavations at Chaironeia, Orchomenos, and Elatea’ (in Greek) in Praktika (1904), pp. 35–57, and ‘Chaironeia and Phokis excavations’ (in Greek) in Praktika (1910), pp. 122–130.

595

Sotiriades, ‘The Battlefield of Chaironeia and the burial mound of the Macedonians’, p. 308; C. W. Clairmont, Patrios Nomos: Public Burial in Athens during the 5th and 4th centuries BC. The Archaeological, epigraphic-literary and historical evidence (1983, Oxford), p. 242; A. S. Coolley, ‘The Macedonian tomb and the battle of Chaironeia’, Records of the Past 3.5 (May 1904), pp. 131–143.

596

J. T. Ma, ‘Chaironeia 338: Topographies of Commemoration’ in Journal of Hellenic Studies 128 (2008), pp. 72–91; Coolley, ‘The Macedonian tomb and the battle of Chaironeia’.

597

Quintus Curtius, History of Alexander 5.4.3; Livy, History of Rome 36.8.3–6.

598

Diodorus Siculus, Library of History 17.21.4. Самая богатая часть трофейной добычи отдавалась отряду, который больше других отличился в сражении. В битве при Иссе в 333 году до н. э. победителем стала фессалийская кавалерия, ей разрешили грабить Дамаск, в котором хранились персидская армейская казна и припасы (Plutarch, Life of Alexander 24.2).

599

Diodoros Siculus, Library of History 16.86.6.

600

Arrian, Anabasis of Alexander 7.3.1–66; такая последовательность событий описана в рассказе о кремации индийского мудреца Калана, которого армия почтила в Азии.

601

Pausanias, Guide to Greece 9.40.4.

602

Ma, ‘Chaironea 338: Topographies of Commemoration’, p. 84. См. также: L. Phytalis, ‘Investigations into the Chaironeia Polyandrion’ (in Greek), Athenaion 9 (1880), pp. 347–352. Статуя льва была установлена через некоторое время после совершения захоронения.

603

См.: J. Romm, The Sacred Band: Three Hundred Theban Lovers Fighting to Save Greek Freedom (New York, 2021).

604

Про изучение костных останков, найденных возле Херонейского льва, см.: Ma, ‘Chaironea 338: Topographies of Commemoration’; M. A. Liston, ‘Skeletal Evidence for the Impact of Battle on Soldiers and Non-Combatants’ in L. L. Brice (ed.), New Approaches to Greek and Roman Warfare (Chichester, 2020), pp. 81–94.

605

Diodorus Siculus, Library of History 16.87.1–2 (trans. C. Bradford Welles, Loeb 422); Theopompus, frag. 236.

606

Homer, Iliad 2.215–220.

607

Justin, Epitome 9.4.1 (trans. J. C. Yardley, American Philological Association).

608

Lycurgus, Against Leocrates 39.

609

Pausanias, Guide to Greece 9.15.2; Justin, Epitome 9.4.6.

610

Diodorus Siculus, Library of History 18.56.7; Pausanias, Guide to Greece 1.34.1; Rhodes and Osborne, Greek Historical Inscriptions 404–323 BC, pp. 370–373, no. 75; Pausanias, Guide to Greece 9.1.8, 4.27.10 (Платеи разрушены в 373 году до н. э.), 9.37.3 (Орхомен разрушен в 371 году до н. э.). D. Knoepfler, Eretria: Fouilles et Recherches XI (Lausanne, 2001), pp. 367–389, автор доказывает, что Ороп получил независимость после битвы при Херонее и сохранял ее до 335 года до н. э., что противоречит ряду источников. В Феспии установили статую в честь Филиппа, и исследователи предполагают, что это было знаком признательности Филиппу за восстановление города (Dio Chrysostom, Orations 57.42).

611

Plutarch, Moralia 177e (trans. F. Cole Babbit, Loeb 245).

612

Plutarch, Moralia 177c – d (trans. F. Cole Babbit, Loeb 245).

613

Plutarch, Moralia 177e – f (trans. F. Cole Babbit, Loeb 245).

614

Justin, Epitome 9.4.4.; Polybius, Histories 5.10 and Hyperides frag. B 19.2.

615

Aristotle, Rhetoric 3.1.7 (1365a).

616

Plutarch, Moralia 471e – f.

617

Arrian, Anabasis of Alexander 1.16.7 (trans. P. A. Brunt, Loeb 236); Plutarch, Life of Alexander 16.8. См.: J. M. Hurwit, The Acropolis in the Age of Pericles (Cambridge, New York, 2004), p. 245.

618

Thucydides, Peloponnesian War 2.34.5.

619

P1136 – перевод дан с разрешения дирекции Археологического музея Керамикос.

620

P695 – перевод дан с разрешения дирекции Археологического музея Керамикос.

621

Pausanias, Guide to Greece 1.29.3. Про Демосион Сема см.: N. T. Arrington, ‘Topographic Semantics: The Location of the Athenian Public Cemetery and Its Significance for the Nascent Democracy’ in Journal of the American School of Classical Studies at Athens, Vol. 79, No. 4 (2010), pp. 499–539. Про археологический парк Керамикос см.: U. Knigge, The German Archaeological Institute in Athens: The Athenians Kerameikos: History, Monuments, Excavations (Athens, 1991); E. Spathari, Kerameikos: A Guide to the Monuments and the Museum (Athens, 2009).

622

Demosthenes, On the Crown (18) 290 (trans. H. Yunis, University of Texas Press). См. также: IG II2 5226 – фрагмент надписи, обнаруженной в Афинах, включает несколько строк эпитафии, известной также по литературным источникам (Палатинская антология) и взятой с этого или другого подобного памятника в честь павших при Херонее: «О Время, бог, который взирает на все поражения смертных, всем нам объявляет нашу судьбу, в попытке спасти священную землю Эллады мы пали на славных беотийских полях» (Greek Anthology (Loeb) 7.245). Обсуждение эпитафий см.: W. K. Pritchett The Greek State at War, Vol. I (Berkeley, London, 1974) pp. 223–226.

623

Pausanias, Guide to Greece 1.29.11.

624

Demosthenes, The Funeral Speech (60) 23; Lycurgus, Against Leocrates (1) 47.

625

Thucydides, Peloponnesian War 2.34.

626

Demosthenes, On the Crown (18) 285. После битвы при Херонее он на короткое время покинул город, чтобы обеспечить афинян зерном. Эсхин – Aeschines, Against Ctesiphon (3) 159 – обвинял его в бегстве, но Демосфен был занят важным делом и получил шанс снова проявить дипломатический талант во имя пропитания граждан (Demosthenes, On the Crown (18) 248).

627

Diodorus Siculus, Library of History 16.88.2 (trans. C. Bradford Welles, Loeb 422). Другой афинский военачальник, Харес, насколько известно, бежал в Азию сразу после поражения.

628

Demosthenes, The Funeral Speech (60) 36–7 (trans. N. W. De Witt, N. De Witt, Loeb 374).

629

Demosthenes, The Funeral Speech (60) 37 (trans. N. W. De Witt, N. De Witt, Loeb 374).

630

Demosthenes, The Funeral Speech (60) 24 (trans. N. W. De Witt, N. J. De Witt, Loeb 374). Также см.: Lycurgus, Against Leocrates 50.

631

Plutarch, Life of Demosthenes 21.3.

632

Trans. from P. J. Rhodes and R. Osborne (eds.), Greek Historical Inscriptions 404–323 BC (Oxford, 2003), pp. 372–379, no. 76 (IG II3 1 318 frags A and B).

633

Aelian, Historical Miscellany 6.1; C. Roebuck, ‘The Settlements of Philip II with the Greek States in 338 BC’ in Classical Philology, Vol. 43, No. 2 (1948), pp. 73–92.

634

Diodorus Siculus, Library of History 17.3.3 (Амбракия); Plutarch, Life of Aratus 23.4 (Коринф); Polybius, Histories 38.3.3 (Халкида). Это были македонские «оковы Греции».

635

Polybius, Histories 18.14.1–5, 9.33.9–10; Demosthenes, On the False Embassy (19) 260–62 (о влиянии Филиппа в Пелопоннесе после битвы при Херонее).

636

Pausanias, Guide to Greece 8.7.4.

637

Pausanias, Guide to Greece 8.30.5.

638

Quintus Curtius, History of Alexander 6.3.1–3 – Квинт Курций упоминает Спарту, Ахайю и Пелопоннеc как территории, находившиеся под управлением или контролем Александра.

639

Pausanias, Guide to Greece 8.28.1; Cicero, On the Nature of the Gods 3.22.57.

640

Pausanias, Guide to Greece 8.47.2, 4 (Геракл и калидонский вепрь), 8.11.7–8 (могила Эпаминонда).

641

Plutarch, Moralia 233e.

642

Polybius, The Histories 9.28.7.

643

Justin, Epitome 9.5.3 (trans. J. C. Yardley, American Association of Philology).

644

Здесь же Александр созвал свой совет, когда пришел к власти (Plutarch, Life of Alexander 14.1), как и один из диадохов, Деметрий Полиоркет (Plutarch, Life of Demetrios 25.4). См.: H. Bowden, ‘The Argeads and the Greek Sanctuaries’ in S. Muller, T. Howe, H. Bowden and R. Rollinger (eds.), The History of the Argeads: New Perspectives (Wiesbaden, 2017), pp. 163–182; M. Flower, ‘Alexander and Panhellenism’ in A. B. Bosworth and E. J. Baynham (eds.), Alexander the Great in Fact and Fiction (Oxford, New York, 2000), pp. 96–135.

645

Strabo, Geography 8.6.22.

646

T. T. B. Ryder, ‘Demosthenes and Philip’s Peace of 338/7 BC’ in Classical Quarterly, Vol. 26, No. 1 (1976), pp. 85–87.

647

См.: S. Perlman, ‘Greek Diplomatic Tradition and the Corinthian League of Philip of Macedon’ in Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte, Bd. 34, H.2 (1985), pp. 153–174.

648

См.: Bowden, ‘The Argeads and the Greek Sanctuaries’, p. 173.

649

Rhodes and Osborne, Greek Historical Inscriptions 404–323 BC, pp. 372–379, no. 76.

650

Plutarch, Life of Phocion 16.4–5.

651

Herodotus, Histories 7.172.1, 175.1 (481/480 BC).

652

Гиперид упоминает, что для общих сил союзников Афины должны были выставить 600 пехотинцев и 60 всадников, а Диодор Сицилийский также называет 20 афинских кораблей: Diodorus Siculus, Library of History 17.22.5. См.: Hyperides, Against Diondas 8 (175v–174r) 11–12 in C. Carey et al., ‘Fragments of Hyperides’ “Against Diondas” from the Archimedes Palimpsest’ in Zeitschrift für Papyrologie und Epigraphik, Bd. 165 (2008), p. 14, 19.

653

M. Brosius, ‘Why Persia became the enemy of Macedon’ in A Persian Perspective: Essays in memory of Heleen Sancisi-Weerdenberg (Leiden, 2003), pp. 227–238.

654

Isocrates, To Philip (5) 120–21; M. B. Hatzopoulos, Ancient Macedonia, Trends in Classics – Key Perspectives on Classical Research (Berlin/Boston, 2020), p. 162.

655

Isocrates, Letters (3) To Philip II 5 (trans. La Rue Van Hook, Loeb 373).

656

Polybius, Histories 3.6.12–13 – Полибий называет такой мотив, утверждая, что религиозный долг был для Филиппа, скорее, прикрытием жажды славы и богатств.

657

Diodorus Siculus, Library of History 17.5–6; Aelian, Historical Miscellany 6.8; Plutarch, Moralia 337e. В одном вавилонском тексте говорится, что Ох умер по естественным причинам, а не был убит, см.: C. Walker, ‘Achaemenid chronology and the Babylonian sources’ in J. Curtius (ed.), Mesopotamia and Iran in the Persian period. Conquest and imperialism 539–331 BC (London, 1997), pp. 17–25. О времени начала кампании см.: S. Ruzicka, ‘A Note on Philip’s Persian War’ in American Journal of Ancient History, Vol. 10, No. 1 (1985), pp. 84–95.

658

Pausanias, Guide to Greece 5.4.9.

659

P. Schultz, ‘Leochares’ Argead Portraits in the Philippeion’ in P. Schultz and R. von den Hoff (eds.), Early Hellenistic Portraiture: Image, Style, Context (Cambridge, 2007), pp. 205–233. См. также: R. F. Townshend, ‘The Philippeion and fourth-century Athenian architecture’ in O. Palagia and S. Tracy (eds.), The Macedonians in Athens, 322–229 BC (Oxford, 2003), pp. 93–101; E. D. Carney, ‘The Philippeum, Women and the Formation of a Dynastic Image’ in W. Heckel, L. A. Tritle and P. Wheatley (eds.), Alexander’s Empire: Formulation to Decay (Claremont, 2007), pp. 27–60; S. G. Miller, ‘The Philippeion and Macedonian Hellenistic Architecture’ in Athenische Mitteilungen (1973), pp. 189–218.

660

Pausanias, Guide to Greece 5.20.9–10, 5.17.4 (статуя Эвридики, которую Павсаний ошибочно принял за его дочь Киннану от Аудаты-Эвридики, которая позднее стала царицей в Олимпии, была к его времени перенесена в храм Геры). P. Schultz, ‘Leochares’ Argead Portraits in the Philippeion’ in Schultz and von den Hoff (eds.), Early Hellenistic Portraiture: Image, Style, Context, p. 22 – Шульц утверждает, что статуи были раскрашены под мрамор, а не отделаны в стиле хрисоэлефентина, вопреки мнению Павсания. Он основывается на исследовании аналогичных статуй; возможно, головы и руки были покрыты слоновой костью и золотом, но не все фигуры целиком. См. также: K. D. S. Lapatin, Chryselephantine Statuary in the Ancient Mediterranean World (Oxford, 2001), pp. 115–119.

661

Plutarch, Life of Alexander 9.3, Justin, Epitome 9.4.2.

662

Plutarch, Life of Alexander 9.3.

663

Plutarch, Life of Alexander 9.4 (trans. B. Perrin, Loeb 99); E. D. Carney, Women and Monarchy in Macedonia (Oklahoma, 2000), pp. 70–75.

664

Athenaeus, Learned Banqueters 13.557b (trans. S. Douglas Olsen, Loeb 327).

665

Diodorus Siculus, Library of History 17.16.2.

666

См.: A. B. Bosworth, ‘Philip II and Upper Macedonia’ in Classical Quarterly, Vol. 21, No. 1 (1971), pp. 93–105.

667

Arrian, Anabasis of Alexander 3.5.6. См.: W. Heckel, ‘Kleopatra or Eurydike?’ in Phoenix 32 (1978), pp. 155–158.

668

Plutarch, Life of Alexander 9.3–4 (перевод автора).

669

Quintus Curtius, History of Alexander 8.4.27–30. О македонских брачных обрядах см.: M. Renard and J. Servais, ‘A propos du marriage d’Alexandre et de Roxane’ in L’Antiquité Classique, Vol. 24 (1955), pp. 29–50; S. L. Ager, ‘Symbol and Ceremony: Royal Weddings in the Hellenistic Age’ in A. Erskine, L. Llewellyn-Jones and S. Wallace (eds.), The Hellenistic Court: Monarchic Power and Elite Society from Alexander to Cleopatra (Swansea, 2017), pp. 165–188. G. F. Abbott исследовал Македонию XIX века и на этом основании описывает местные обряды: Macedonian Folklore (Cambridge, 1903), pp. 158, 173, в частности, традицию выпекания особых хлебов семьей невесты и ритуальное поедание их на свадьбе в качестве символического союза новобрачных. Совместная еда входит в свадебные обряды многих народов.

670

Plutarch Life of Alexander 9.4–5. См. также: Justin Epitome, 9.7.34 and Alexander Romance 1.21.

671

Plutarch, Life of Alexander 5.2 (trans. B. Perrin, Loeb 99). См.: E. A. Fredricksmayer, ‘Philip and Alexander: Emulation and Resentment’ in Classical Journal, Vol. 85, No. 4 (1990), pp. 300–315.

672

Plutarch Life of Alexander 50.4–5.

673

Quintus Curtius, History of Alexander 8.1.20–1, 8.2.8–9.

674

Quintus Curtius, History of Alexander 8.1.24–5.

675

Arrian, Anabasis of Alexander 4.8.7 (trans. P. A. Brunt, Loeb 236).

676

Quintus Curtius, History of Alexander 8.1.49 (trans. J. C. Rolfe, Loeb 369).

677

Arrian, Anabasis of Alexander 4.8.9 (trans. P. A. Brunt, Loeb 236).

678

Перевод И. Ф. Анненского. Прим. ред.

679

Plutarch, Life of Alexander 51.5. См.: Euripides Andromache 695 (trans. J. Morwood, Oxford World’s Classics). Русский перевод цит. по: Еврипид. Трагедии: в 2 т. / пер. И. Ф. Анненского. – Москва: Ладомир, Наука, 1999. Т. 1.

680

Подробное обсуждение смерти Клита см.: E. D. Carney, ‘The Death of Clitus’ in Greek, Roman and Byzantine Studies (1981), pp. 149–160; L. A. Tritle, ‘Alexander and the Killing of Cleitus the Black’ in W. Heckel and L. A. Tritle (eds.), Crossroads of History: The Age of Alexander (Claremont, 2003), pp. 127–146; A. B. Bosworth, A Historical Commentary on Arrian’s History of Alexander, Vol. II (Oxford, 1980), pp. 51–68.

681

Plutarch, Life of Alexander 9.3 (Олимпиада). Demosthenes, Second Olynthiac (2) 18, Response to the Letter of Philip (11) 9, Justin, Epitome 9.8.17 (ревность и эгоизм Филиппа).

682

Justin, Epitome 9.8.11.

683

О перевалах через Пинд см.: N. G. L. Hammond, ‘Prehistoric Epirus and the Dorian Invasion’ in Annual of the British School in Athens, Vol. 32 (1932), pp. 131–179, and Epirus: the Geography, the ancient Remains, the History and Topography of Epirus and Adjacent Areas (Oxford, 1967); G. A. Pikoulas, ‘The Crossings of the Pindus and Philip II’ (in Greek) in Ancient Macedonia 7 (2007), pp. 209–220; M. B. Hatzopoulos, L. D. Loukopoulou and M. B. Sakellariou, Epirus: 4,000 years of Greek History and Civilisation, Greek Lands in History (Athens, 2005).

684

C. C. King, Lament from Epirus: An Odyssey into Europe’s Oldest Surviving Folk Music (New York, London, 2018), pp. 218–219.

685

Одним из лучших исполнителей можно считать Китсоса Хариасидиса (Kitsos Harisiadis); можно послушать на iTunes или YouTube.

686

G. Pliakou, ‘The basin of Ioannina in central Epirus, northwestern Greece, from the Early Iron Age to the Roman period’ in Archaeological Reports for 2017–18, No. 64 (2018), pp. 133–151.

687

G. Pliakou, ‘Searching for the seat of the Aeacids’ in G. De Sensi Sestito and M. Intrieri (eds.), Sulla Rotta Per La Sicilia: L’Epiro, Corcira e L’Occidente (Pisa, 2011), pp. 89–108.

688

Hyperides, Speech in Defence of Euxenippus (4) 24–6 (Олимпиада и афиняне). О связях македонян с этим святилищем см.: Euripides, Archelaus F228Aa. Подробнее о Додонском оракуле см.: S. Dakaris, Archaeological Guide to Dodona (Athens, 2010); D. Chapinal-Hera, Experiencing Dodona: The Development of the Epirote Sanctuary from Archaic to Hellenistic Times (Berlin, 2021).

689

Опубликованные тексты табличек см.: S. Dakaris, I. Vokotopoulou, A. F. Christides and S. Tselikas (eds.), The Oracular Tablets of Dodona from the Excavations of D. Evangelides, Vols I–II (Athens, 2013). Некоторые из них можно посмотреть онлайн: www.dodonaonline.com. Подробнее о Додонском оракуле см.: H. K. Parke, The Oracles of Zeus, Dodona, Olympia, Ammon (Oxford, 1967).

690

Plutarch, Life of Alexander 9.6 (trans. I. Scott-Kilvert, T. E. Duff, Penguin). Об этом же говорится: Moralia 70b – c, 179c.

691

Justin, Epitome 9.7.6.

692

Plutarch, Moralia 179c – Плутарх предполагает, что Олимпиада и Александр вместе прибыли к Филиппу. «Роман об Александре» также говорит об их совместном возвращении (1.22).

693

Quintus Curtius, History of Alexander 8.1.25–6 (trans. J. C. Rolfe, Loeb 369).

694

Хаммонд считает, что Филипп поручил Александру особую миссию, а слухи об изгнании царевича пустили греки. N. G. L. Hammond, ‘Alexander’s Campaign in Illyria’ in Journal of Hellenic Studies, Vol. 94 (1974), p. 87, fn 35, and ‘The Western Frontier in the Reign of Philip II’ in Ancient Macedonian Studies in Honour of Charles F. Edson (Thessaloniki, 1981), p. 213, fn 28.

695

Plutarch, Life of Alexander 10.1–3. Недавнее обсуждение так называемого «дела Пиксодара» см.: M. B. Hatzopoulos, ‘A Reconsideration of the Pixodarus Affair’ in B. Barr-Sharrar and E. N. Borza (eds.), Macedonia and Greece in Late Classical and Early Hellenistic Times: Studies in the History of Art, Vol. 19 (Washington, 1982), pp. 59–66; S. Ruzicka, ‘The “Pixodarus Affair” Reconsidered Again’ in E. D. Carney and D. Ogden (eds.), Philip and Alexander the Great: Father and Son, Lives and Afterlife (Oxford, 2010), pp. 3–11; V. French and P. Dixon, ‘The Pixodarus Affair: Another View’ in Ancient World 13 (1986), pp. 73–82.

696

S. Drougou, ‘Vergina – the Ancient City of Aegae’ in R. J. Lane-Fox (ed.), Brill’s Companion to Ancient Macedon: Studies in the Archaeology and History of Macedon, 650 BC – 300 AD (Leiden and Boston, 2015), pp. 254–255.

697

Plutarch, Life of Alexander 10.3. Арриан предполагает, что высылка друзей Александра произошла ранее, еще при изгнании Олимпиады после ссоры Филиппа и Александра на брачном пиру 337 года до н. э. (Anabasis of Alexander 3.6.5). Конфликт мог быть усилен тем, что Клеопатра приняла имя Эвридики, см.: W. Heckel, ‘Kleopatra or Eurydike?’ in Phoenix 32 (1978), pp. 155–158.

698

Polynaeus, Stratagems 8.60; Arrian, History of the Successors frags 1.22–24; Athenaeus, Learned Banqueters 13.560f. См.: W. Heckel, ‘Kynanne the Illyrian’ in Rivista storica dell’antichita, 13–14 (1986), pp. 193–200; W. S. Greenwalt, ‘The Marriageability Age at the Argead court: 360–317 BC’ in Classical World 82 (1988), pp. 93–97.

699

Polyaenus, Stratagems 8.60.

700

L. Heuzey and H. Daumet, Mission archéologique de Macédoine (Paris, 1876), p. 178.

701

L. Heuzey, Le mont Olympe et l’Acarnanie: exploration de ces deux régions, avec l’étude de leurs antiquitiés, de leurs populations anciennes et modernes, de leur géographie et de leur histoire (Paris, 1860), p. 189.

702

Heuzey and Daumet, Mission archéologique de Macédoine, p. 177–179. Английский перевод его первых описаний местности см.: S. Drougou and C. Saatsoglou-Paliadeli, Vergina: The Land and its History (1998), p. 52–68.

703

L. Heuzey, Le Mont Olympe et l’Acarnanie: exploration de ces deux régions, p. 190. Церковь Агиос Деметриос XVI века в Палатиции, недавно восстановленная и сохранившая несколько уникальных росписей, является отличным примером того, о чем говорит Эзе. В кладке ее внешних стен можно найти фрагменты более ранних эпох – тщательно обтесанный квадратный блок выделяется острыми краями, на стволе колонны внезапно оказывается большое округлое лицо. Внутри церкви находятся колонны, заимствованные из древних сооружений, они усеяны отверстиями, характерными для местной пористой вулканической породы, из которой их высекали.

704

Heuzey and Daumet, Mission archéologique de Macédoine, p. 177.

705

Heuzey and Daumet, Mission archéologique de Macédoine, p. 181–183.

706

Justin, Epitome to the Philippic History of Pompeius Trogus 7.1.7–12. Юстин предполагал, что Каран, мифический основатель Македонского царства, захватил город, называемый Эдесса, и переименовал его в Эги, а на каком-то более позднем этапе город вернул себе оригинальное название. Некоторые исследователи сомневаются в правильности идентификации Эги-Эдессы, среди них Тафель и Папазоглу, но аргументы Хаммонда остаются решающими в подтверждении того, что Вергина – это древний Эги. Хаммонда поддерживает в этом и Робин Лейн Фокс, см.: N. G. L. Hammond, ‘The Archaeological background to the Macedonian kingdom’ in Ancient Macedonia I (1970), p. 53–67; A History of Macedonia, Vol I (Oxford, 1972), p. 156–159; ‘The Location of Aegae’ in Journal of Hellenic Studies, Vol. 117 (1997), p. 177–179; R. Lane Fox, Alexander the Great (London, 1973). Об истории полемики см.: M. B. Hatzopoulos, Ancient Macedonia, Trends in Classics – Key Perspectives on Classical Research (Berlin/Boston, 2020), p. 8–11.

707

A. Kottaridi, ‘The Palace of Aegae’ in R. J. Lane Fox (ed.), Brill’s Companion to Ancient Macedon: Studies in the Archaeology and History of Macedon, 650 bc-300 ad (Leiden and Boston, 2011), p. 297–333.

708

Diodorus Siculus, Library of History 16.92.1–3.

709

«Гробница Эвридики» сегодня полностью опубликована: M. Andronikos, ‘Vergina, Excavations of 1987’ (на греческом) in Archaeological work in Macedonia and Thrace, Vol 1 (1987), p. 81–88, и R. Ginouvès and M. B. Hatzopoulos (eds.), Macedonia: From Philip II to the Roman Conquest (Princeton, 1994), p. 154–161.

710

См.: Kottaridi, ‘The Palace of Aegae’. Макет-реконструкция фасада, выполненная в масштабе к реальному зданию, находится в экспозиции нового музея в Эгах.

711

См.: C. Saatsoglou-Paliadeli, ‘The Palace of Vergina-Aegae and its surroundings’ in I. Nielsen (ed.), The Royal Palace Institution in the First Millennium bc: Regional Development and Cultural Interchange between East and West (Athens, 2001), p. 201–213.

712

Theopompus, frag 27. See Kottaridi, ‘The Palace of Aegae’, p. 324.

713

Athenaeus, Learned Banqueters 13.557e; Diodorus Siculus, Library of History 17.2.3–4.

714

Diodorus Siculus, Library of History 16.91.2. Вероятно, Аттал и Парменион разделяли пост командующего этим экспедиционным отрядом (Diodorus Siculus, Library of History 17.2.4). Justin, Epitome 9.5.8 – Юстин также добавляет третьего командира, Аминту: хотя он не уточняет его происхождение, вполне очевидно, что речь идет о царском племяннике. См.: E. I. Mcqueen, Diodorus Siculus: The Reign of Philip II. The Greek and Macedonian Narrative from Book XVI (London, 1995), p. 171.

715

Diodorus Siculus, Library of History 16.91.2 (Trans. C. Bradford Welles, Loeb 422); Pausanias, Guide to Greece 8.7.6.

716

Justin, Epitome 10.1–3; Diodorus Siculus, Library of History 17.5.3–6.3. О правлении Дария III см.: P. Briant, Darius in the Shadow of Alexander (London, 2015).

717

Diodorus Siculus, Library of History 16.92.3–4, (Trans. C. Bradford Welles, Loeb 422).

718

Diodorus Siculus, Library of History 16.93.4–5.

719

Обсуждение этой истории см.: M. B. Hatzopoulos, ‘The reliability of Diodorus’ account of Philip’s assassination’ in C. Bearzot and F. Landucci (eds.), Diodoro e l’altra Grecia: Macedonia, Occidente, Ellenismo nella Biblioteca storica (Milan, 2005), p. 43–65, и La mort de Philippe II. Une étude des sources, Meletemata 76 (Athens, 2018).

720

Justin, Epitome 9.6.5–6. Юстин полагает, что сначала его изнасиловал сам Аттал и его сотрапезники.

721

Diodorus Siculus, Library of History 16.94.1. Диодор Сицилийский утверждает, что на это нападение его подвигли слова наставника, софиста Гермократа (или Гермокла, как называет его Валерий Максим: Valerius Maximus Memorable Doings and Sayings 8.14.4), который на вопрос, как прославиться, ответил: убив того, кто этого больше других заслуживает, ибо, пока будут помнить убитого, не забудут и убийцу (E. I. Mcqueen, Diodorus Siculus: The Reign of Philip II, p. 178–179). Диодор сомневался, что такой разговор был, поскольку он слишком напоминает аналогичный совет Каллисфена царскому пажу Гермолаю, составившему заговор против Александра (Plutarch, Life of Alexander 55.2; Arrian, Anabasis of Alexander 4.10.3).

722

Stobaeus, Anthology 4.34.70; Suetonius, Twelve Caesars, Caligula 57.4; Josephus, Jewish Antiquities, 19.94.

723

S. Drougou, The Ancient Theatre of Vergina (Thessaloniki, 2017), p. 26; P. Adam-Veleni, Theatre and Spectacle in Ancient Macedonia (на греческом и французском) (Thessaloniki, 2010), p. 77–81, 153–155.

724

E. N. Borza, In the Shadow of Olympus: The Emergence of Macedon (Princeton, 1990), p. 255–256; E. Moloney, ‘Philippus in acie tutior quam in theatro fuit… (Curtius 9,6,25): The Macedonian Kings and Greek Theatre’ in E. Csapo, H. R. Goette, J. R. Green and P. Wilson (eds.), Greek Theatre in the Fourth Century bc (Berlin and Boston, 2014), p. 246.

725

Diodorus Siculus, Library of History 16.93–4; Justin, Epitome 9.6–7. О различных источниках и версиях убийства Филиппа см.: Hatzopoulos, La mort de Philippe II. Une étude des sources, и ‘The reliability of Diodorus’ account of Philip’s assassination’ in Bearzot and Landucci (eds.) Diodoro e l’altra Grecia: Macedonia, Occidente, Ellenismo nella Biblioteca storica.

726

Позднее говорили, что на кинжале Павсания была изображена колесница, что напоминало о предсказании оракула остерегаться колесниц, в которые запряжены четыре коня, о чем Филипп всегда заботился, запретив подобные колесницы в своем царстве. Он даже избегал поселения в Беотии, название которого означало «колесница», отказавшись посетить его после битвы при Херонее. Но колесница все равно настигла свою жертву. См.: Cicero, Concerning Fate 3.5; Aelian, Historical Miscellany 3.45; Valerius Maximus, Memorable Doings and Sayings 1.8 ext 9.

727

Stobaeus, Anthology 4.34.70.

728

Diodorus Siculus, Library of History 16.94.4.

729

Arrian, Anabasis of Alexander 1.25.2; Quintus Curtius, History of Alexander 7.1.6, Alexander Romance 1.24; Hatzopoulos, La mort de Philippe II.

730

Возможная реконструкция событий: N. G. L. Hammond, ‘“Philip’s Tomb” in Historical Context’ in Greek, Roman and Byzantine Studies (1978), p. 331–350; Hatzopoulos, La mort de Philippe II.

731

S. E. Psoma, ‘Innovation or Tradition? Succession to the Kingship in Temenid Macedonia’ in Tekmeria, Vol. 11 (2012), p. 73–87.

732

Plutarch, Moralia 178f (trans. F. Cole Babbitt, Loeb 245).

733

Alexander Romance, 1.26. О символизме облачения в доспехи см.: Quintus Curtius, History of Alexander (10.7.14).

734

Alexander Romance, 1.26 – в «Романе об Александре» именно театр назван местом собрания, хотя не исключено, что оно прошло во дворе дворца (мнение Анжелики Коттариди, высказанное в беседе с автором книги).

735

Речь Александра приводит Диодор (Diodorus Siculus, Library of History 17.2.1–3) и Юстин (Justin, Epitome 11.1.1–10), хотя оба они не дают прямого указания на то, где и когда она была произнесена.

736

Quintus Curtius, History of Alexander 10.6.12, 10.7.14–15 (удары копий о щиты); Quintus Curtius, History of Alexander 10.7.7; Plutarch, Life of Demetrios 17.5 (выкрикивание имени царя).

737

О клятвах см.: Quintus Curtius, History of Alexander 7.1.29–30; Polybius, The Histories 15.25.11. Неизвестно, давал ли царь в ответ какую-то клятву своим людям, как это было принято в Эпире (Plutarch, Life of Pyrrhus 5.2–3). См.: N. G. L. Hammond, ‘The Continuity of Macedonian Institutions and the Macedonian Kingdoms of the Hellenistic Era’ in Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte, Bd. 49, H. 2 (2000), p. 141–160;.W. Walbank, ‘Macedonia and Greece’, in F. W. Walbank, A. E. Austin, M. W. Frederiksen and R. M.Ogilvie (eds.), Cambridge Ancient History. Vol VII, part I: The Hellenistic world (2nd edn, Cambridge, 1984), p. 226.

738

Papyrus Oxyrhynchus XV 1798.

739

Diodorus Siculus, Library of History 17.2.3. О чистке армии после смерти Александра в 323 году до н. э. см.: Quintus Curtius, History of Alexander (10.9.11–15).

740

R. Strootman, Courts and Elites in the Hellenistic Empires: The Near East After the Achaemenids, c.330 to 30 bce (Edinburgh, 2014), p. 210–232.

741

О погребальных ритуалах греков см.: R. Garland, The Greek Way of Death (New York, 1985).

742

Papyrus Oxyrhynchus XV 1798 (костер из елей).

743

Diodorus Siculus, Library of History 16.94.4.

744

См.: Papyrus Oxyrhynchus XV 1798, Alexander Itinerary 5, Alexander Romance 1.24; Justin, Epitome 9.7.10. О реставрации обрывков папируса см.: P. J. Parsons, ‘The Burial of Philip’ in American Journal of Ancient History (1979), p. 97–101.

745

Aristotle, Politics 5.10 (1311a36).

746

О круге произведений, в которых упоминалась возможность заговора с участием тех или иных лиц, замышлявших убийство Филиппа, см.: E. Badian, ‘Once More the Murder of Philip’ in Ancient Macedonia VII (Thessaloniki, 2007), p. 389–406; W. Heckel, T. Howe and S. Müller, ‘The giver of the bride, the bridegroom, and the bride. A study in the murder of Philip and its aftermath’ in T. Howe, S. Müller and R. Stoneman (eds.), Ancient Historiography on War and Empire (Oxford, 2016), p. 145–167; E. D. Carney, ‘The Politics of Polygamy: Olympias, Alexander and the Murder of Philip’ in Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte, Bd. 41, H. 2 (1992), p. 169–189; Hatzopoulos, La morte de Philip II.

747

Polyaenus, Stratagems 4.2.3; см. главу 6.

748

Justin, Epitome 11.2.1–2.

749

Quintus Curtius, History of Alexander 7.1.6–8. Как становится ясным из дальнейших судебных процессов времен царствования Александра, «виновным» мог быть объявлен тот, кто не сообщил о враждебных намерениях других людей или просто был знаком с убийцей и т. п. См.: A. B. Bosworth, ‘Philip II and Upper Macedonia’ in Classical Quarterly, Vol. 21, No. 1 (1971), p. 93–105; E. D. Carney, ‘Alexander the Lyncestian: the Disloyal Opposition’ in Greek, Roman and Byzantine Studies (1980), p. 23–33. О сыновьях Аэропа как возможных претендентах на трон Аргеадов см.: N. G. L. Hammond, ‘Some Passages in Arrian concerning Alexander’ in Classical Quarterly, Vol. 30, No. 2 (1980), p. 455–476.

750

Quintus Curtius, History of Alexander 7.1.7. См. предыдущее примечание.

751

Quintus Curtius, History of Alexander 8.6.28 (убийство родственников осужденных). Что касается сыновей Аррабея, возможно, одного из них звали Аминтой и именно он командовал войсками экспедиционного отряда в Азии. О побеге Неоптолема см.: Arrian, Anabasis of Alexander 1.20.10.

752

Arrian, Anabasis of Alexander 2.14.5; Quintus Curtius, History of Alexander 4.1.12.

753

Plutarch, Life of Alexander 10.4 (trans. B. Perrin, Loeb 99). Euripides, Medea 5.287–289.

754

Plutarch, Life of Alexander 10.4; Justin, Epitome 9.7.1.

755

Justin, Epitome 9.7.14 (trans. J. C. Yardley, American Philological Association).

756

Justin, Epitome 9.7.12.

757

Pausanias, Guide to Greece 8.7.7.

758

Diodorus Siculus, Library of History 17.2.4–6.

759

Justin, Epitome 11.2.3. См. W. Heckel, ‘Philip II, Kleopatra and Karanos’ in Rivista di Filogia e di Istruzione Classica, 107 (1979), p. 385–393; P. Emberger, ‘The Problem of Karanos. Philip II and his Non-Existent Son’ in Diomedes 6 (2013), p. 27–32; и R. J. Lane Fox, ‘Philip’s and Alexander’s Macedon’ in Lane Fox (ed.), Brill’s Companion to Ancient Macedon, p. 385. Имя Каран носил мифический основатель династии македонских царей, его могли дать сыну Филиппа от наложницы; незаконнорожденный сын Александра от наложницы Барсины был назван Гераклом, что может служить свидетельством такой традиции наречения царских детей. См.: S. Psoma, ‘Naming the Argeads’ in KTÈMA 40 (2015), p. 15–26.

760

Plutarch, Moralia 327c (trans. F. Cole Babbit, Loeb 305). Русский перевод цитаты по: Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Трактаты и диалоги. М.: РИПОЛ классик, 1998. Перевод Я. М. Боровского.

761

Quintus Curtius, History of Alexander 6.9.17–8. См. также: Justin, Epitome 12.2.3 (предсказание Дельфийского оракула по поводу заговора в Македонии).

762

IG VII 3055.

763

О реконструкции возможного заговора Аминты см.: J. R. Ellis, ‘Amyntas Perdikka, Philip II and Alexander the Great’ in Journal of Hellenic Studies, Vol. 91 (1971), p. 15–24; L. Prandi, ‘A few Remarks on the Amyntas “Conspiracy”’ in W. Will (ed.), Alexander der Grosse: eine Welteroberung und ihr Hintergrund (1998, Bonn), p. 91–101; I. Pafford, ‘Amyntas Son of Perdiccas, King of the Macedonians, at the Sanctuary of Trophonios at Lebadeia’ in The Ancient World 42.2 (2011), p. 211–222. О бегстве Аминты, сына Антиоха, см.: Diodorus Siculus, Library of History 17.48.2; Arrian, Anabasis of Alexander 1.17.9 и 1.25.3; Quintus Curtius, History of Alexander 3.11.18. О даровании статуса проксена см.: P. J. Rhodes and R. Osborne, Greek Historical Inscriptions 404–323 bc (2003, Oxford) no 75, p. 370–373.

764

Arrian, Anabasis of Alexander 1.5.4–5 и Events after Alexander, frag 1.22. Также см.: Justin, Epitome 12.6.14 (дополнительное подтверждение устранения Аминты Александром).

765

J. R. Ellis, ‘The first months of Alexander’s reign’ in Borza and Barr-Sharrar (eds.), Macedonia and Greece in Late Classical and Early Hellenistic Times, p. 69–73.

766

Plutarch, Life of Alexander 11.1 (trans. B. Perrin, Loeb 99). Русский перевод цитаты по: Плутарх. Сравнительные жизнеописания / пер. с древнегреч. Спиридона Дестуниса. – М.: Эксмо; СПб.: Мидгард, 2006.– 1504 с.

767

L. Heuzey and H. Daumet, Mission archéologique de Macédoine (Paris, 1876), p. 233. Также об этом говорится в более ранней работе Л. Эзе: L. Heuzey, Le Mont Olympe et l’Acarnanie: exploration de ces deux régions, avec l’étude de leurs antiquitiés, de leurs populations anciennes et modernes, de leur géographie et de leur histoire (Paris, 1860), p. 200.

768

Heuzey and Daumet, Mission archéologique de Macédoine, p. 233–234.

769

Y. Hamilakis, The Nation and its Ruins: Antiquity, Archaeology, and National Imagination in Greece (Oxford, 2007), p. 125–126.

770

M. Andronikos, Vergina: The Royal Tombs and the Ancient City (Athens, 1984), p. 55–56.

771

M. Andronikos, The Chronicle of Vergina (на греческом) (Athens, 1997), p. 7. Дальнейшая история изучения Большого Кургана основывается на следующих публикациях: M. Andronikos, ‘The Excavation of the Great Tumulus of Vergina’ (на греческом с английской аннотацией) in Athens Annals of Archaeology 9 (1976), p. 123–130, ‘Vergina: The Royal Graves’ in Athens Annals of Archaeology 10 (1977), p. 40–72, ‘Plenary Papers: The Tombs at the Great Tumulus of Vergina’ in J. N. Coldstream and M. A. R. Colledge (eds.), Greece and Italy in the Classical World: Acta of the 11th International Congress of Classical Archaeology (London, 1979), p. 39–56, и Vergina: The Royal Tombs and the Ancient City; S. Drougou, ‘Vergina: On the Tracks of the Macedonian kings’ in Great Moments in Greek Archaeology (Athens, 2007), p. 256–271.

772

Andronikos, ‘The Excavation of the Great Tumulus of Vergina’, p. 130 (на следующий год было найдено еще десять стел и в целом не менее 19, как и в 1976 году).

773

S. Drougou and C. Saatsoglou-Paliadeli, Vergina: The Land and its History (Athens, 2005), p. 44.

774

Plutarch, Life of Pyrrhus 26.6–7 (trans. I. Scott-Kilvert, T. E. Duff, Penguin).

775

Andronikos, The Chronicle of Vergina, p. 65. Также см. подробнее Drougou and Saatsoglou-Paliadeli, Vergina: The Land and its History, p. 48.

776

M. Andronikos, ‘Vergina and Aegae’, in To Vima (3 October 1976), ‘The Excavation of the Great Tumulus of Vergina’. Также см.: Hamilakis, The Nation and its Ruins, p. 149.

777

M. Andronikos and M. Fotiadis, ‘The Royal Tomb of Philip II: An Unlooted Macedonian Grave at Vergina’ in Archaeology, Vol. 31, No. 5 (1978), p. 3.

778

Andronikos, The Chronicle of Vergina, p. 72.

779

Andronikos, Vergina: The Royal Tombs and the Ancient City, p. 64, 100.

780

Andronikos, Vergina: The Royal Tombs and the Ancient City, p. 66.

781

M. Andronikos, Vergina II: The ‘Tomb of Persephone’ (Athens, 1994). Андроникос высказал соображение, что росписи созданы знаменитым художников Никомахом (Pliny the Elder, Natural History 35.108). «Похищение Персефоны» было одной из его прославленных композиций, а также современники отмечали динамичность и легкость его живописи.

782

Andronikos, Vergina: The Royal Tombs and the Ancient City, p. 87; A. Kottaridi, Macedonian Treasures: A Tour through the Museum of the Royal Tombs of Aegae (Athens, 2011), p. 25.

783

См. D. Grant, Unearthing the Family of Alexander the Great. The Remarkable Discovery of the Royal Tombs of Macedon (Yorkshire/ Philadelphia, 2019), p. 139–141.

784

Размеры см.: C. Saatsoglou-Paliadeli, Vergina: The Tomb of Philip, the mural with the hunt (Athens, 2004), p. 49.

785

Andronikos, Vergina: The Royal Tombs and Ancient City, p. 219. Неразграбленная македонская гробница найдена возле Карицы, в Пиерии. Кроме того неразграбленные захоронения обнаружены в Дервени в 1962 году, их содержание лишь намекает на сокровища, которые могли находиться в македонских погребальных камерах.

786

Andronikos, The Chronicle of Vergina, p. 107.

787

Andronikos, Vergina: The Royal Tombs and the Ancient City, p. 68.

788

M. Andronikos, ‘Vergina: The Royal Graves in the Great Tumulus’ in Athenian Annals of Archaeology (1977), p. 52, и Vergina: The Royal Tombs and the Ancient City, p. 70.

789

Andronikos, Vergina: The Royal Tombs and the Ancient City, p. 70.

790

Ларнакс – тип античного саркофага в виде небольшого ящика, в который помещали согнутое тело умершего или кремированные останки. Прим. перев.

791

Andronikos, Vergina: The Royal Tombs and the Ancient City, p. 73.

792

Andronikos, Vergina: The Royal Tombs and the Ancient City, p. 73.

793

A.-M. Guimier-Sorbets, ‘Mobilier et décor des tombes macédonienes’ in R. Frei-Stolba and K. Gex (eds.), Recherches récentes sur le monde hellénistique (Bern and Oxford, 2001), p. 217–229.

794

Andronikos, Vergina: The Royal Tombs and the Ancient City, p. 78.

795

B. Tsgarida, ‘The golden wreath of Myrtale from Vergina’ in Amitos, An Honorary Volume for Professor M. Andronikos (Thessaloniki, 1987), p. 907–914.

796

Andronikos, Vergina: The Royal Tombs and the Ancient City, p. 228 (первоначально он предполагал, что ей было 23–27 лет).

797

Andronikos, ‘Vergina: The Royal Graves in the Great Tumulus’, p. 72, Vergina: The Royal Tombs and Ancient City, p. 231.

798

Hamilakis, The Nation and its Ruins, p. 152.

799

Andronikos, Vergina: The Royal Tombs and the Ancient City, p. 226.

800

Diodorus Siculus, Library of History 19.11.1–9 (смерть Арридея-Филиппа и Адеи-Эвридики), 19.52.5, и Diyllus frag 1) (похороны царственной четы в Эгах, вместе с Киннаной).

801

Greek Anthology 7.238 (Филипп II похоронен в Эгах); Diodorus Siculus, Library of History 19.52.5 (Арридей-Филипп похоронен в Эгах).

802

Общий обзор полемики см.: M. B. Hatzopoulos, ‘The Burial of the Dead (at Vergina) or the Unending Controversy on the Identity of the Occupants of Tomb II’ in Tekmeria 9 (2008), p. 91–118; Grant, Unearthing the Family of Alexander the Great. Оценить глубину и остроту полемики можно: E. N. Borza and O. Palagia, ‘The Chronology of the Macedonian Royal Tombs at Vergina’ in Jahrbuch des Deutschen Archäologischen Instituts 122 (2007), p. 81–125; R. J. Lane Fox, ‘Introduction: Dating the Royal Tombs at Vergina’ in Lane Fox (ed.), Brill’s Companion to Ancient Macedon, p. 1–34.

803

См., например, публикацию собрания керамики: S. Drougou, Vergina: The Pottery from the Great Tumulus (2005, Athens); или обзор росписей фризов: C. Saatsoglou-Paliadeli, Vergina: The Tomb of Philip and the mural of the hunt (Athens, 2004); о папирусах, найденных в гробницах: R. Janko, ‘Papyri from the Great Tumulus at Vergina, Macedonia’ in Zeitschrift für Papyrologie und Epigraphik 205 (2018), p. 195–206. На момент написания данной книги все еще ожидаются отчеты по оружию, ювелирным изделиям и другим типам объектов.

804

Hatzopoulos, ‘The Burial of the Dead (at Vergina) or the Unending Controversy on the Identity of the Occupants of Tomb II’. См. также: N. G. L. Hammond, ‘“Philip’s Tomb” in Historical Context’ in Greek, Roman and Byzantine Studies (1978), p. 331–350.

805

J. E. Dimacopoulos, A Shelter in the Style of a Tumulus. Vergina, An Underground Archaeological site and museum in the type of a crypt (Athens, 1995). Хороший путеводитель по музею и находкам: Kottaridi, Macedonian Treasures: A tour through the Museum of the Royal Tombs of Aigai.

806

Стригиль – скребок для очищения кожи при мытье. Прим. перев.

807

Andronikos, Vergina: The Royal Tombs and the Ancient City, p. 97; A. Kottaridi, ‘Royal pyres from the necropolis of Aegae’ (на греческом) in Ancient Macedonia, Vol. 6 (1999), p. 631–641, ‘Burial Customs and beliefs in the royal necropolis of Aegae’ in Heracles to Alexander the Great: Treasures from the Royal Capital of Macedon, a Hellenic Kingdom in the Age of Democracy (Oxford, 2011), p. 131–166, ‘Macedonian Burial customs and the funeral of Alexander the Great’ in Alexander the Great: From Macedonia to the Oikoumene (Veria, 1999), p. 113–120, и Macedonian Treasures: A Tour through the Museum of the Royal Tombs of Aigai, p. 60–63; T.G. Antikas, ‘Horses and Heroes in the tomb of Philip II’ in Minerva, Vol 1 No. 13.1 (2002), p. 46–49.

808

Alexander Romance 1.24.

809

Justin, Epitome of the Philippic History of Pompeius Trogus 11.1.4.

810

Plato, Phaedo 117c.

811

Andronikos, Vergina: The Royal Tombs and the Ancient City, p. 165–166.

812

Специалисты расходятся во мнениях, был этот щит чисто церемониальным или еще и боевым, второе представляется более вероятным. Плутарх сообщает, что у наемников, сражавшихся на стороне фокейцев в Третьей Священной войне, были подобные богато украшенные щиты: «позолоченные, выкрашенные пурпуром, с накладками из янтаря и слоновой кости». (Plutarch, Life of Timoleon 31.1 – TrGF I 87 Mamercus).

813

Плиний Старший упоминает, что для царских одежд использовали асбест, чтобы отделить прах важной особы от других остатков костра (Pliny the Elder, Natural History 19.19–21).

814

T. G. Antikas and L. K. Wynn-Antikas, ‘New finds from the Cremations in Tomb II at Aegae Point to Philip II and a Scythian Princess’ in International Journal of Osteoarchaeology 26 (2015), p. 682–692, на p. 685.

815

Antikas and Wynn-Antikas, ‘New finds from the Cremains in Tomb II at Aegae Point to Philip II and a Scythian Princess’, p. 684.

816

Grant, Unearthing the Family of Alexander the Great, p. 143–160.

817

По новейшим оценкам, его рост 160 см (±3,37 см), такой вывод основан на сохранившейся левой берцовой кости. Antikas and Wynn-Antikas, ‘New finds from the Cremains in Tomb II at Aegae Point to Philip II and a Scythian Princess’, p. 685. Но предыдущие исследования давали более широкий разброс: от 160 до 170 см, хотя эксперты отмечали, что во время кремации могло произойти небольшое сжатие костей. N. I. Xirotiris and F. Langenscheidt, ‘The Cremations from the Royal Macedonian Tombs of Vergina’ in Archaeological Ephemeris (1981), p. 142–160, на p. 142–143.

818

Antikas and Wynn-Antikas, ‘New finds from the Cremains in Tomb II at Aegae Point to Philip II and a Scythian Princess’, p. 686; Demosthenes, On the Crown (18) 67 and Scholia (67.124). См. также: A. Swift Rigios, ‘The Wounding of Philip II of Macedon: Fact and Fiction’ in Journal of Hellenic Studies, Vol. 114 (1994), p. 103–119.

819

Николас Хаммонд первым предложил кандидатуру скифской жены Филиппа, дочери царя Атея, полученной македонским правителем в ходе военной кампании 339 года до н. э. Хаммонд считал, что именно она похоронена в вестибюле царской гробницы. Авторы новейших работ поддерживают его мнение, приводя аргументы в пользу такой идентификации, но нет никаких письменных свидетельств того, что у Филиппа вообще была жена или наложница из Скифии. Если учитывать сходство между гетской и скифской культурами и военными традициями, то исторически достоверная Меда представляется более вероятной фигурой. См.: Hammond, ‘“Philip’s Tomb” in Historical Context’, и Antikas and Wynn-Antikas, ‘New finds from the Cremains in Tomb II at Aegae Point to Philip II and a Scythian Princess’.

820

Andronikos, Vergina: The Royal Tombs and the Ancient City, p. 228. Андроникос первоначально предполагал, что женщине было 23–27 лет; в другом исследовании (Xirotiris and Langenscheidt, ‘The Cremations from the Royal Macedonian Tombs of Vergina’) назван возраст 20–30 лет; в третьем (Antikas and Wynn-Antikas, ‘New finds from the Cremains in Tomb II at Aegae Point to Philip II and a Scythian Princess’) – 30–34 года.

821

Herodotus, Histories 4.93–4, 5.4 (геты и вера в загробную жизнь); Thucydides, Peloponnesian War 2.96 (сходные со скифами методы ведения войны); Stephanus of Byzantium s.v. Getia (добровольное жертвоприношение женщин после смерти мужей; Стефан Византийский упоминает некую жену Филиппа, рассказывая об этой традиции). Раскопки гетских захоронений на северо-востоке Фракии могут подтвердить существование такого ритуала; см., например, гробницу в Свештари, где женский скелет со смертельной раной на затылке расположен в вестибюле: P. Delev, ‘Lysimachus, the Getae and Archaeology’ in Classical Quarterly, Vol. 50 No. 2 (2000), p. 398.

822

О горных львах (Panthera leo) в Македонии см.: Herodotus, Histories 7.124–7; Aristotle, History of Animals 7 (8) 14–15 (606b), Pausanias, Guide to Greece 9.40.8–9. См. также нумизматические свидетельства: V. Alonso Troncoso, ‘The Animal Types on the Argead Coinage, Wilderness and Macedonia’ in T. Howe and F. Pownall (eds.), Ancient Macedonians in the Greek and Roman Sources. From History to Historiography (Swansea, 2018), p. 137–162.

823

Kottaridi, Macedonian Treasures: A Tour Through the Museum of the Royal Tombs of Aigai, p. 46.

824

Justin, Epitome 11.2.1.

825

Сперва Андроникос полагал, что вестибюль строили отдельно, в другое время, однако такую гипотезу поставили под сомнение инженеры, изучавшие структуру погребального комплекса и руководившие консервацией гробниц. Они пришли к выводу, что и главная погребальная камера, и вестибюль были построены одновременно. См.: Andronikos, Vergina: The Royal Tombs and the Ancient City, p. 220; C. Zambas, ‘Restoration of the retaining wall of the tomb of Philip B’ (на греческом) in Archaeological excavations in Macedonia and Thrace, Vol. 13 (1999), p. 553–565.

826

Аналогичные погребальные структуры найдены в Эане и Пеле, так что можно видеть в них проявление гораздо более широко распространенной традиции, чем считалось прежде. «Роман об Александре» (Alexander Romance 1.25) повествует о том, как Александр посещал мемориал отца, но автор нарратива ошибочно помещает его в Пеллу.

827

Plutarch, Life of Alexander 11.2.

828

Justin, Epitome 7.2.2–4.

829

Существует другое предположение, что Александра IV похоронил сам Кассандр. См.: W. L. Adams, ‘Cassander, Alexander IV and the Tombs at Vergina’ in Ancient World 22 (1991), p. 27–33; V. Alonso Troncoso, ‘Some Remarks on the Funerals of the Kings: From Philip II to the Diadochi’ in P. Wheatley and R. Hannah (eds.), Alexander and his Successors: Essays from the Antipodes (Claremont, 2009), p. 276–298.

830

Diodorus Siculus, Library of History 18.4.1–6; Andronikos, Vergina: The Royal Tombs and the Ancient City, p. 62, 229–230.

831

Plutarch, Life of Demosthenes 22.1; Aeschines, Against Ctesiphon (3) 77, 219.

832

Plutarch, Life of Demosthenes 22.1; Aeschines, Against Ctesiphon (3) 160.

833

Plutarch, Life of Phocion 16.6.

834

Plutarch, Life of Demosthenes 22.1; Aeschines, Against Ctesiphon (3) 77, 160.

835

Некоторые примеры похвальных слов Демосфена о Филиппе см.: First Philippic (4) 4, Second Olynthiac (2) 23, On the Chersonnese (8) 11–12, On the Crown (18) 67.

836

Plutarch, Life of Demosthenes 23.2; Aeschines, Against Ctesiphon (3) 160.

837

Aeschines, Against Ctesiphon (3) 173; Dinarchus, Against Demosthenes (1) 10, 18; Diodorus Siculus, Library of History 17.4.7–9. Plutarch, Life of Demosthenes 23.1. Плутарх упоминает переговоры Демосфена с македонскими военачальниками, что позволяет предположить – он вступил в переписку не только с Атталом. Позднее Александр узнал и о переписке Демосфена с полководцами Дария в Сардах (Plutarch, Life of Demosthenes 20.5, Moralia 847f).

838

Diodorus Siculus, Library of History 17.3.3–5; Pseudo-Demosthenes, On the Treaty with Alexander (17) 235.

839

В разделе стратагем, посвященных Александру Великому, Полианей упоминает событие, не зафиксированное в других источниках (Polyaneus 4.3.23): фессалийцы блокировали Темпейский перевал и вынудили Александра пройти мимо горы Оса – позднее эту тропу стали называть «Лестницей Александра», там они смогли окружить и блокировать македонян. Недавние исследования показали, что эта история либо выдумка – в повествовании немало фольклорных мотивов, либо речь идет о предшественнике и дяде Александра Великого, Александре II. См.: S. Sprawski, ‘Alexander at Tempe (Polyaenus 4.3.21): Old Memories for “Tourists” during the Roman Era’ in S.G. Gouloulis and S. Sdrolia (eds.), Aghios Dimitrios: History, Art, and historical topography of the monastery and surroundings (2010), p. 433–444.

840

Diodorus Siculus, Library of History 17.4.1; Justin, Epitome of the Philippic History of Pompeius Trogus 11.3.1–2. Aeschines, Against Ctesiphon (3) 160. Эсхин пишет, что фессалийцы проголосовали за то, чтобы выступить против Афин. Philostratus, Heroicus 53.16. Филострат утверждает, что Александр пощадил Фтию ради Ахилла, когда «поработил» Фессалию. В мифах Фтию называли родиной Ахилла, вероятно, царь предоставил городу особые права нового архона Фессалийского союза в память о герое своего детства.

841

Aeschines, Against Ctesiphon (3) 161 (trans. C. D. Adams, Loeb 106); Diodorus Siculus, Library of History 17.4.4–9; Aeschines, Against Ctesiphon (3) 161; Plutarch, Life of Demosthenes 23.3. Плутарх датирует это событие 335 годом до н. э., но это ошибка.

842

Arrian, Anabasis of Alexander 1.1.3.

843

Arrian, Anabasis of Alexander 1.1.2.

844

Diodorus Siculus, Library of History 17.4.9; Arrian, Anabasis of Alexander 1.1.1–3. Также Plutarch, Life of Alexander 14.1 (ошибочно указана дата, соответствующая 335–334 году до н. э.).

845

Plutarch, Life of Alexander 14.1–3 (trans. B. Perrin, Loeb 99) (ошибочно помещено под 335–334 год до н. э.), Плутарх также рассказывает эту историю в другом своем сочинении: Moralia 332a – b and 605d; Arrian, Anabasis of Alexander 7.2.1–2; Diogenes Laertius, Lives of Eminent Philosophers, 6.32, 60; Cicero, Tusculan Disputations 5.32.92; Dio Chrysostom, Discourse 4. О происхождении этой истории см.: P. R. Bosman, ‘King meets Dog: The origin of the meeting between Alexander and Diogenes’ in Acta Classica, Vol. 50 (2007), p. 51–63. О распространении и вариантах рассказа в исторической традиции см.: R. Stoneman, ‘The Legacy of Alexander in Ancient Philosophy’ in J. Roisman, Brill’s Companion to Alexander the Great (Leiden, 2003), p. 325–345; M. Buora, ‘L’incontro tra Alessandro e Diogene: tradizione e significato’ in Atti dell’ Istituto Veneto di Scienze, Lettere ed Arti, Vol. 132 (1973–1974), p. 243–264.

846

Plutarch, Life of Alexander 14.4 (trans. I. Scott-Kilvert, T. E. Duff, Penguin); Diodorus Siculus, Library of History 17.93.4.

847

Diodorus Siculus, Library of History 16.25.3, 16.27.1. В «Романе об Александре» (Alexander Romance 1.45) тоже есть обращение к этой традиции. Подробнее про обсуждение разных аспектов источников истории Плутарха см.: L. O’Sullivan, ‘Callisthenes and Alexander the Invincible God’ in P. Wheatley and E. Baynham (eds.), East and West in the World Empire of Alexander: Essays in Honour of Brian Bosworth (Oxford, 2015), p. 35–52; A. B. Bosworth, Alexander and the East: The Tragedy of Triumph (Oxford, 1996), p. 166 fn 3, Босуэрт предполагает, что рассказ о посещении Дельф, возможно, был изобретен для объяснения позднейшего эпитета Александра «непобедимый».

848

Justin, Epitome 12.2.3. Другой случай дельфийского пророчества обсуждался античными авторами в связи со временем похода Александра в Персию (Plutarch, Life of Alexander 37.1; Polyaenus, Stratagems 4.3.27; Quintus Curtius, History of Alexander 5.4.10). Очевидно, пифия сказала ему довериться в походе местному волку (Ликос). Пророчество исполнилось в 331–330 году до н. э., когда Александр двинулся на Персеполь. Врата Персии (горы Загрос) перекрывали дорогу, а на перевалах стояли вражеские войска, так что Александр искал обходные пути. Он доверился местному жителю, пастуху из Ликии (или человеку по имени Ликий, или кому-то, облаченному в волчью шкуру, так или иначе эта деталь важна, чтобы сделать наглядной достоверность дельфийского пророчества), который показал проход. Плутарх сообщает, что Александр получил это указание богов еще мальчиком, что представляется маловероятным, да и вообще это пророчество обычно считают выдуманным. См.: J. R. Hamilton, Plutarch Alexander: A Commentary (Oxford, 1969), p. 97; W. Heckel, J. Hierichs, S. Müller and F. Pownall (eds.), Lexicon of Argead Makedonia (Berlin, 2020), p. 369.

849

Arrian, Anabasis of Alexander 1.1.4; Plutarch, Moralia 327c.

850

C. Koukouli-Chyrsanthaki, ‘Amphipolis’ in R. L. Lane Fox (ed.), Brill’s Companion to Ancient Macedon: Studies in the Archaeology and History of Macedon, 650 bc-300 ad (Boston and Leiden, 2011), p. 420. Начиная с середины IV века до н. э. дома впервые стали возводить на низкой террасе за пределами северной линии стены акрополя.

851

Обсуждение размеров балканского войска Александра см.: N. G. L. Hammond, ‘Alexander’s Campaign in Illyria’ in Journal of Hellenic Studies, Vol. 94 (1974), p. 79–80; N. G. L. Hammond and F. W. Walbank, A History of Macedonia, Vol III 336–167 bc (Oxford, 1988), p. 32.

852

Ксандика, или Ксантика, – македонский праздник весеннего равноденствия. Прим. перев.

853

N. G. L. Hammond and G. T. Griffith, A History of Macedonia Vol II, 550–336 bc (Oxford, 1979), p. 705–713; M. B. Hatzopoulos, Macedonian Institutions under the Kings (Athens, 1996), p. 269–270, and ‘L’organisation de la guerre Macedonienne: Philippe II et Alexandre’ in P. Contamine, J. Jouanna and M. Zink (eds.), Colloque La Grèce et la Guerre (Paris, 2015), p. 105–120.

854

Так называемые авторы традиции вульгаты, по мнению исследователей, основывались на «Истории Александра», утраченном труде эллинистического историка Клитарха; к их числу относится Диодор Сицилийский, Квинт Курций Руфус, Помпей Трогус через Юстина и анонимный автор «Эпитомы Метца»: Diodorus Siculus, Library of History Book 17; Quintus Curtius Rufus, History of Alexander, Pompeius Trogus via Justin, Epitome, anonymous Metz Epitome. О произведении Арриана см.: A. B. Bosworth, A Historical Commentary on Arrian’s History of Alexander, Vol I and II (Oxford, 1980 and 1995) и From Alexander to Arrian: Studies on Historical Interpretation (Oxford, 1998); P. A. Stadter, Arrian of Nicomedia (Carolina, 1980).

855

Arrian, Anabasis of Alexander 1.1.1 (Предисловие).

856

Arrian, Anabasis of Alexander 1.12.1–5.

857

Про дискуссию о тексте и его возможной датировке см.: C. Vatin, ‘Lettre Addressée a la cité de Philippes par les ambassadeurs aupres d’Alexandre’ in Proceedings of the International Conference of Greek and Latin Epigraphy (название журнала на греческом) (Athens, 1984), p. 259–270; L. Missitzis, ‘A Royal Decree of Alexander the Great on the Lands of Philippi’ in Ancient World 12 (1985), p. 3–14; N. G. L. Hammond, ‘The King and the Land in the Macedonian Kingdom’ in Classical Quarterly, Vol. 38, No. 2 (1988), p. 382–391, и ‘Inscriptions concerning Philippi and Calindoea in the reign of Alexander the Great’ in Zeitschrift für Papyrologie und Epigraphik 82 (1990), p. 167–175. О поздней датировке см.: M. B. Hatzopoulos, Ancient Macedonia, Trends in Classics – Key Perspectives on Classical Research (Berlin/Boston, 2020), p. 164–169.

858

Неизвестно, Филота в данном случае сын Пармениона или другой человек с тем же именем.

859

Arrian, Anabasis of Alexander 1.1.5 (перевод автора).

860

Zannis, Le pays entre le Strymon et le Nestos, p. 168–170.

861

Diodorus Siculus, Library of History 17.8.1.

862

Arrian, Anabasis of Alexander 1.1.5 (перевод автора). Арриан часто использует фразу «как говорят», чтобы отметить информацию, заимствованную не из его основных источников, Птолемея и Аристобула; вероятно, он и сам пытался понять, по какому пути продвигалось войско Александра. Обзор различных версий балканского похода Александра, представленных современными исследователями, см.: T. Spiridonov, ‘La Marche d’Alexandre le Grand en Thrace Antique et les Tribus entre Stara Planina et le Danube’ in Academia Litterarum Bulgarica, Thracia 4 (1977), p. 225–233 и Thracia 5 (1980); D. Boteva, ‘An Attempt at Identifying Alexander’s route towards the Danube in 335 bc’ in Jubilaeus V (2002), p. 27–31; A. Fol, ‘La Route d’Alexandre le Grand en Thrace au Printemps de 335 bc’ in Alexander the Great: 23000 Years after his death (название на греческом) (Thessaloniki, 1980), p. 131–133; Z. Archibald, The Odrysian Kingdom of Thrace: Orpheus Unmasked (Oxford, 1998), p. 305–306; N. G. L. Hammond, A History of Macedonia, Vol III (XXX), p. 32, and ‘Some Passages in Arrian concerning Alexander’ in Classical Quarterly, Vol 30, No. 2 (1980), p. 455–476; T. Stoyanov, ‘Spatial Pattern and Economic Development on the Northeastern Thrace – 7th-2nd centuries bc’ in Pistiros et Thasos: Structures Économiques dans la Péninsula balkanique aux VII–II Siècles Avant J.-C. (Opole, 2000), p. 55–67; K. Yordanov, ‘The Politician and Statesman Philip II during his first years of government (359–357 bc)’ (на болгарском с аннотацией на английском) in Studia Thracica 7 (2000, Sofia), p. 105–130; M. Madzharov, Roman Roads in Bulgaria: Contribution to the development of Roman road system in the provinces of Moesia and Thrace (Veliko Tarnovo, 2017); Bosworth, A Historical Commentary on Arrian’s History of Alexander, Vol 1, p. 51–71; J. Illiev, ‘Rhodope Mountains and the Thracian Campaign of Alexander the Great in 335 bc’ in Bulletin of the Stara Zagora Historical Museum, Vol. 4 (2011), p. 276–284.

863

Примерное расстояние до Гема – и через Родопы, и вдоль побережья, по дороге на Эврос – вполне можно пройти за время, указанное Аррианом: десять дней от реки Нестос. Согласно Фукидиду, Thucydides, Peloponnesian War 2.97, пешему путнику, странствующему налегке, нужно 11 дней, чтобы пройти от Абдеры в устье Нестоса до Дуная.

864

Apollodorus, Library of Greek Mythology 1.6.3.

865

N. Torbov, Antique Weapons 11th century bc – ad 5th century: From Stone to Gunpowder, Vatevi Collection, Vol. 2 (2016); M. Manov and N. Torbov, ‘Inscribed Lead Sling Bullets with the Name of Alexander the Great and with Other Names and Symbol Found in Thrace’ in Archaeologia Bulgarica, Vol. 20, No. 2 (2016), p. 29–43; E. Nankov, Markers of Mobility: Toward an Archaeology of the sling in Ancient Thrace (в печати).

866

О перевалах этого региона и об археологических исследованиях см.: T. Stoyanov, ‘Spatial Pattern and Economic Development on the Northeastern Thrace – 7th-2nd centuries bc’ in Pistiros et Thasos: Structures Économiques dans la Péninsula balkanique aux VII–II Siècles Avant J-C (2000, Opole), p. 55–67. См. также A. Jochmus, ‘Notes on a Journey into the Balkan or Mount Haemus, in 1847’ in Journal of the Royal Geographic Society of London, Vol. 24 (1854), p. 36–85.

867

Arrian, Anabasis of Alexander 1.1.6–13; Polyaneus, Stratagems 4.3.11. О современном обсуждении этого эпизода см.: Bosworth, A Historical Commentary on Arrian’s History of Alexander, Vol 1, p. 54–56; W. Heckel, ‘“Synaspismos”, Sarissas and Thracian Wagons’ in Acta Classica, Vol. 48 (2005), p. 189–194; T. Howe, ‘Arrian and “Roman” Military tactics. Alexander’s Campaign against the Autonomous Thracians’ in T. Howe, E. E. Garvin and G. Wrightson (eds.), Greece, Macedon and Persia: Studies in social, political, and military history in honour of Waldemar Heckel (Oxford and Philadelphia, 2015), p. 87–93; E. F. Bloedow, ‘On “Wagons” and “Shields”: Alexander’s crossing of Mount Haemus in 335 bc’ in Ancient History Bulletin 10, 3–4 (1996), p. 119–130.

868

Aristotle, Topics 2.11 (отцеубийство); Pliny the Elder, Natural History 7.2.16 (смертоносный взгляд). О племени трибаллов и их территории см.: F. Papazoglou, The Central Balkan Tribes in Pre-Roman Times (Amsterdam, 1978) и N. Theodossiev, North-Western Thrace from the fifth to the first century bc (Oxford, 2000).

869

Frontinus, Stratagems 2.3.20.

870

Diodorus Siculus, Library of History 15.36.1–4; Aeneas Tacticus, How to Survive a Siege 15.8–10.

871

Isocrates, Panathenaicus (12) 227–8 (trans. G. Norlin, Loeb 229).

872

Небольшая медная табличка, найденная в центральной Румынии, содержит имя царя Сирма в греческом написании. Табличка поздняя, но исследователи полагают, что она могла быть копией с древнего оригинала. Сирм изображен в героическом облике, верхом на коне, с копьем в руке. На голове у него массивный шлем, подобный тем эффектным экземплярам, что были найдены в Румынии. См.: N. Ursulescu and S. Tofan, ‘A possible epigraphic attestation of King Syrmos’ (на румынском с аннотацией на французском), Thraco-Dacica 22 (2001), p. 99–106.

873

Arrian, Anabasis of Alexander 1.2.3; Plutarch, Life of Alexander 11.3.

874

Страбон, вероятно также опиравшийся на Птолемея в этом фрагменте – редкий случай параллельного сюжета с Аррианом, – подтверждает эту топографическую деталь (Strabo, Geography 7.3.8).

875

Остров Певке больше не существует в дельте Дуная, но считается, что он располагался или между двумя самыми южными рукавами реки, или немного дальше к югу, у полуострова в притоке Дунават, образующего правый берег протоки Св. Георгия. См.: G. Romanescu, O. Bouegru, C. C. Stoleriu, A. Mihu-Pintilie, C. Ionut Nicu, A. Enea and C. Oana Stan, ‘The Ancient Legendary Island of Peuce: Myth or Reality’ in Journal of Archaeological Science (2014), p. 521–535. Также см.: Plutarch, Moralia 342c, Alexander Itinerary 7.16, речь идет об идентификации острова.

876

О полемике см.: Bosworth, A Historical Commentary on Arrian’s History of Alexander, Vol I, p. 57.

877

На основе перевода «Анабасиса» – Anabasis of Alexander (Loeb, 1976) – Брант (P. A. Brunt) предполагает, что Александр вышел к кораблям, стоявшим в устье Дуная, но в оригинале сказано «выше по реке». См.: N. G. L. Hammond, ‘The Macedonian Navies of Philip and Alexander until 330 bc’ in Antichthon 26 (1992), p. 36.

878

Arrian, Anabasis of Alexander 1.3.5.

879

Arrian, Anabasis of Alexander 1.4.3–4 (trans. P. A. Brunt, Loeb 236).

880

Strabo, Geography 7.3.14, 7.3.17. Пустынные степи простирались тогда от Дуная до Днестра.

881

О катастрофической скифской кампании Великого Царя Дария I см. у Страбона: Strabo, Geography 7.3.14; Herodotus, Histories 4.118–142.

882

Diodorus Siculus, Library of History 17.17.3–4.

883

Arrian, Anabasis of Alexander 1.4.8 (trans. P. A. Brunt, Loeb 236); Strabo, Geography 7.3.8.

884

Xenophon, Anabasis 6.1.1–16, 7.3.18–25.

885

Frontinus, Stratagems 11.3; Justin, Epitome 11.5.3.

886

Пердикка, который командовал отрядами из Орестиды и Линкестиды, вероятно сменил на этом посту Александра из Линкестиды.

887

Об этом мы узнаем из фрагментов папируса, содержащего отрывок не известного по другим рукописям сочинения об Александре; папирус хранится ныне в Британской библиотеке. См.: W. Clarysse and G. Schepens, ‘A Ptolemaic Fragment of an Alexander History’ in Chronique d’Égypt 60 (1985), p. 30–47; N. G. L. Hammond, ‘A Papyrus Commentary on Alexander’s Balkan Campaign’ in Greek, Roman and Byzantine Studies (1987), p. 331–347.

888

В ходе балканской кампании агрианцы были объединены с другими лучниками, их насчитывалось уже две тысячи (Arrian, Anabasis of Alexander 1.6.6). Пять сотен агрианцев отправились с Александром в Азию в 334 году до н. э. (Diodorus Siculus, Library of History 17.17.4), а позднее к ним присоединилась еще тысяча соотечественников в качестве подкрепления (Arrian, Anabasis of Alexander 4.25.6; Quintus Curtius, History of Alexander 5.3.6).

889

Arrian, Anabasis of Alexander 1.5.1–5.

890

Чтобы выйти на равнину, он должен был либо пройти через Кюстендилский перевал на границе между современными Болгарией и Северной Македонией, либо идти вдоль русла Стримона по землям племени майдоев – майдои упоминаются в другом фрагментированном папирусе, хотя там сложно понять подробности; только после этого Александр мог направиться на запад к Эригону. В нижнем течении эта река проходит через узкие и опасные горные ущелья, непроходимые для путников. Скорее всего, Александр совершил обход этого участка через Прилеп.

891

Среди разных вариантов местонахождения Пеллиона версию возле Битолы в Северной Македонии см.: A. B. Bosworth, ‘The Location of Pellion (Arrian Anabasis 1.5.5)’ in Ancient Macedonian Studies in Honor of Charles F. Edson (Thessaloniki, 1981), p. 87–97, and ‘The Location of Alexander’s Campaign against the Illyrians in 335 bc’ in Macedonia and Greece in Late Classical and Early Hellenistic Times: Studies in the History of Art, Vol 10 (1982), p. 74–84. Вариант про юг Албании см.: N. G. L. Hammond, ‘Alexander’s Campaign in Illyria’ in Journal of Hellenic Studies, Vol. 94 (1974), p. 66–87, and ‘The Campaign of Alexander against Cleitus and Glaucias’ in Ancient Macedonia 2 (1977), p. 503–509; T. K. P. Sarantis, ‘Alexander the Great’s battle around Pellion’ (in Greek) in Ancient Macedonia 3 (1983), p. 247–265; G. Karamitrou-Mentessidi, Boion – South Orestis (1999), p. 264–267; F. Papazoglou, Les Villes de Macedoine a l’epoque Romaine, BCH Supplement 16 (1988, Paris), p. 242–244; M. W. Leake, Travels in Northern Greece, Vol III (1835), p. 323. К западу от Охридского озера см.: N. Ceka, ‘Le Ville Illyrienne de la Basse-Selce’ in L’Illyrie (II) (1972), p. 197–199, и The Illyrians to the Albanians (Tirana, 2013).

892

T. E. Winnifrith, Badlands and Borderlands: A History of North Epirus / Southern Albania (London, 2002), p. 143–152.

893

О последующих событиях см.: Arrian, Anabasis of Alexander 1.5.5–12–1.6.1–11.

894

Arrian, Anabasis of Alexander 7.28.2–3 (trans. P. A. Brunt, Loeb 269); русский перевод: Арриан. Поход Александра. + / пер. М. Е. Сергеенко; вступ. ст. О. О. Крюгера. М.-Л.: Изд-во АН, 1962; переизд.: М.: МИФ, 1993.

895

Plutarch, Life of Alexander 58.1–2.

896

Arrian, Anabasis of Alexander 7.1.4–5.

897

Arrian, Anabasis of Alexander 6.13.4 (trans. P. Mensch, Landmark).

898

Plutarch, Moralia 327b.

899

Arrian, Anabasis of Alexander 1.16.5–6, 2.12.1 (посещение раненых); Quintus Curtius, History of Alexander 3.6.19–20 (тренировки вместе с воинами).

900

Quintus Curtius, History of Alexander 7.3.17–18.

901

Arrian, Anabasis of Alexander 6.26.1–3. Другие версии с небольшими отличиями: Quintus Curtius, History of Alexander 7.5.9–12; Plutarch, Life of Alexander 42.3–6; Polyaenus, Stratagems 4.3.25; Frontinus, Stratagems 1.7.7.

902

A. B. Bosworth, Alexander and the East: The Tragedy of Triumph (Oxford, 1996), p. iii.

903

О слухах по поводу смерти Александра см.: Demades, On the Twelve Years 1.17. Демадес сам слушал речи Демосфена и Ликурга. Мнение, что рассказы о смерти Александра на народном собрании призваны были подкрепить собственные политические амбиции ораторов, высказано у Юстина (Justin, Epitome of the Philippic History of Pompeius Trogus 11.2.8) и в «Романе об Александре» (Alexander Romance 1.27). Арриан упоминает подобные слухи, только у него говорится о смерти Александра в Иллирии, а не от руки трибаллов – Arrian, Anabasis of Alexander 1.7.2. Несомненно, слухи эти распространились широко, и в них многие поверили, что становится ясно по дальнейшим действиям фиванцев.

904

Фиванский переворот 379 года до н. э. красочно описан Плутархом: Plutarch, Life of Pelopidas 8–12; а также: Plutarch, Moralia 575b-598f; Xenophon, Hellenica 5.4.1–12; Nepos, Life of Pelopidas 2–3.

905

Arrian, Anabasis of Alexander 1.7.1. Арриан называет два имени – Тимолай и Аминта, хотя говорит, что оба они принадлежали к гарнизону. Предполагают, что Тимолай был промакедонски настроенным фиванцем, Демосфен упоминает его среди фиванцев, подкупленных Филиппом: Demosthenes, On the Crown (18) 295.

906

Arrian, Anabasis of Alexander 1.7.3.

907

Aeschines, Against Ctesiphon (3) 240.

908

Diodorus Siculus, Library of History 17.8.5 (аркадцы, элийцы, аргивяне); Arrian, Anabasis of Alexander 1.10.1–2 (аркадцы, элийцы).

909

Схолия A на «Илиаду» Гомера (2 435), см.: Onasander, The General (trans. Illinois Greek Club, Loeb 156), p. 435 fn 1.

910

Arrian, Anabasis of Alexander 1.7.5. См.: N. G. L. Hammond, ‘The March of Alexander the Great on Thebes in 335 bc’ in Alexander the Great 2300 years after his death (название на греческом) (Thessaloniki, 1980), p. 171–181.

911

Arrian, Anabasis of Alexander 1.7.6.

912

Прежде местом встречи представителей Союза были Фивы. Об археологических раскопках на территории бывшего Онхеста см. веб-сайт Колумбийского университета, Onchestos Excavation Project: www.onchestos.mcah.columbia.edu.

913

Diodorus Siculus, Library of History 17.9.3,17.13.5.

914

Aeschines, Against Ctesiphon (3) 240; Dinarchus, Against Demosthenes (1) 18–21. Эсхин и Динарх утверждают, что отряды из Аркадии встретились с посланниками Антипатра и фиванцев в Истмии. Они сначала заверили последних в поддержке, но потом поняли, что не готовы жертвовать собой ради Фив. Фиванские послы обратились к Демосфену с просьбой дать им денег на подкуп союзников, они просили девять или десять талантов, но оратор либо не смог, либо не захотел предоставить им такую сумму, так что войско Аркадии с места не сдвинулось. Позднее македоняне вытеснили их с перешейка, и они вернулись домой.

915

О неблагоприятных знамениях см.: Diodorus Siculus, Library of History 17.10.2–5; Aelian, Historical Miscellany 12.57; Pausanias, Guide to Greece 9.6.2.

916

Оригинальное произведение, послужившее основой для части «Фиванского цикла», утрачено, но сама история сохранилась в пересказе в «Фиваиде» Статия, ее переработкой стали трагедии «Семеро против Фив» Эсхила и «Финикиянки» Еврипида.

917

В современных Фивах есть отличный археологический парк-музей. Подробнее об истории и археологии города см.: D. W. Berman, Myth, Literature, and the Creation of the Topography of Thebes (Cambridge, 2015); P. Cartledge, Thebes: The Forgotten City of Ancient Greece (London, 2020); N. Rockwell, Thebes: A History (London and New York, 2017); S. Symeonoglou, The Topography of Thebes from the Bronze Age to Modern Times (Princeton, 1985).

918

Arrian, Anabasis of Alexander 1.7.7–9.

919

О фортификациях Фив см.: Symeonoglou, The Topography of Thebes from the Bronze Age to Modern Times, p. 117–122.

920

Plutarch, Life of Alexander 11.4. Между исследователями не раз возникали споры об идентичности Филоты и Антипатра: подразумевали ли фиванцы Филоту, сына Пармениона, и Антипатра, наместника Македонии. Если так, требования осажденных были совершенно беспрецедентными. Однако эти имена были широко распространены, и среди командиров македонского гарнизона Фив упоминается некий Филота, который точно не был сыном Пармениона (Diodorus Siculus, Library of History 17.8.7). Можно предположить, что и Антипатр, голову которого требовали фиванцы, был не могущественным наместником Македонии, а одним из командиров гарнизона.

921

Diodorus Siculus, Library of History 17.9.6.

922

Arrian, Anabasis of Alexander 1.8.1–8; Diodorus Siculus, Library of History 17.11–14. См. также: Plutarch, Life of Alexander 11.4–6.

923

См.: V. L. Aravantinos, ‘The Inscriptions from the Sanctuary of Herakles at Thebes: an Overview’ in N. Papazarkadas (ed.), The Epigraphy and History of Boeotia: New Finds, New Prospects (Leiden, 2014), p. 149–209. Углубленная дорога с южной стороны холма была найдена во время исследования фиванской оборонительной линии, возведенной для защиты от Александра.

924

Plutarch, Life of Alexander 11.5.

925

Diodorus Siculus, Library of History 17.12.3–4. Polyaneus, Stratagems 4.3.12. Полианей утверждает, что отряд к задним воротам под прикрытием провел Антипатр. Не исключено, что он был сбит с толку совпадением имени с одним из командиров гарнизона. Антипатр и верные Филиппу и Александру Спутники и царские пажи, вероятно, оставались в Македонии на протяжении всей кампании.

926

Xenophon, Hellenica 5.4.8–9.

927

Pliny the Elder, Natural History 8.154.

928

Aeschylus, Seven Against Thebes 220–221 (trans. P. Vellacott, Penguin).

929

Arrian, Anabasis of Alexander 1.8.8.

930

Plutarch, Moralia 259d, Life of Alexander 12.1–3; Polyaenus, Stratagems 8.40.

931

Pausanias, Guide to Greece 9.10.1.

932

Aristotle, Politics 1.6 (1255a3); Xenophon, Cyropaedia 7.5.73.

933

Клеада и его речь упоминает только Юстин (Justin, Epitome 11.4.1–6), это ставит под вопрос степень достоверности данной информации. Однако слова фиванца в целом касаются тем, которые и вправду обсуждались на собрании.

934

Cleitarchus frag.1, Diodorus Siculus, Library of History 17.14.1, 4 (440 талантов).

935

Diodoorus Siculus, Library of History 17.14.4; Polybius, Histories 4.23.8–9, 38.2.13–4; Plutarch, Life of Alexander 11.5–6.

936

О наказании Фив см.: Arrian, Anabasis of Alexander 1.9.9–10; Diodorus Siculus, Library of History 17.14.1–4; Plutarch, Life of Alexander 11.5–6; Hypereides, Funeral Speech 17; Aelian, Historical Miscellany 13.7. О бегстве фиванцев в Афины см.: Pausanias, Guide to Greece 9.7.1; Justin, Epitome 11.4.9. Про город Акрефия (Беотия) см.: Pausanias, Guide to Greece 9.23.3.

937

Dio Chrysostom, Discourses 2.33 (trans. J. W. Cohoon, Loeb 257); Pliny the Elder, Natural History 7.109.

938

Polybius, Histories 5.10.6–8. При описании Фив Павсаний во II веке н. э. смог описать немало святилищ, которые оставались целыми (см. Guide to Greece book 9 (Беотия)).

939

Demades, On the Twelve Years 65. На самом деле город был восстановлен диадохом Кассандром в 316 году до н. э. с согласия остальных городов Беотии. Многие граждане и города-государства древнего мира пожертвовали деньги и предложили свои услуги для строительства новых Фив (Diodorus Siculus, Library of History 19.54.1–3). Была найдена надпись о таких дарах на восстановление города, сейчас она находится в экспозиции Фиванского археологического музея, публикацию надписи см.: Y. Kalliontzis and N. Papazarkadas, ‘The Contributions to the Refoundation of Thebes: A New Epigraphic and Historical Analysis’ in Annual of the British School at Athens, Vol. 114 (2019), p. 293–315.

940

Pliny the Elder, Natural History 35.98–9 (картина Аристида), 34.14 (светильник).

941

Arrian, Anabasis of Alexander 2.15.2–5; Plutarch, Life of Alexander 13.1–3 (сожаления).

942

См. S. D. Garland, ‘A New Boiotia? Exiles, Landscapes, and Kings’ in S. Garland (ed.), Boiotia in the Fourth Century bc (Pennsylvania, 2016), p. 147–164.

943

Arrian, Anabasis of Alexander 1.10.1–2. Об отношениях Этолии и Македонии см.: A. B. Bosworth, ‘Early relations between Aetolia and Macedon’ in American Journal of Ancient History, Vol. 1 (1976), p. 164–181.

944

Arrian, Anabasis of Alexander 1.10.2–3; Plutarch, Life of Alexander 13.1.

945

Реакция Александра на послание из Афин описана у Плутарха: Plutarch, Life of Phocion 17.4.

946

Конкретные имена и общее число таких политиков различаются в разных античных источниках. Обсуждение вопроса и сравнение списков см.: Bosworth, A Historical Commentary on Arrian’s History of Alexander, p. 91–95.

947

Plutarch, Life of Alexander 11.3 (trans. Scott-Kilvert, T. E. Duff, Penguin).

948

Plutarch, Life of Demosthenes 23.1–5.

949

Arrian, Anabasis of Alexander 1.10.6. Также: Justin, Epitome 11.4.11.

950

Demosthenes, On the Crown (18) 300.

951

Plutarch, Life of Demosthenes 29–30, Moralia 847a – b.

952

Plutarch, Life of Demosthenes 30.5 (trans. I. Scott-Kilvert, T. E. Duff, Penguin).

953

Plutarch, Moralia 845d.

954

См.: M. M. Kholod, ‘The Macedonian Expeditionary Corps in Asia Minor (336–225 bc)’ in Klio, Vol. 100, No. 2 (2018), p. 407–446.

955

Arrian, Anabasis of Alexander 1.17.11 (статуя Филиппа в Эфесе); A. Ellis-Evans, ‘The Tyrants Dossier from Eresos’ in Chiron 42 (2012), p. 183–210 (алтари Зевса Филиппия).

956

Polyaenus, Stratagems 5.44.5; Diodorus Siculus, Library of History 17.7.1–10.

957

Plutarch, Life of Alexander 49.7.

958

Plutarch, Moralia 1126d (посольство из Эфеса); Arrian, Anabasis of Alexander 1.17.10–12 (беспорядки в Эфесе).

959

Diodorus Siculus, Library of History 17.16.2. См.: E. Baynham, ‘Why didn’t Alexander Marry before Leaving Macedonia? Observations on Factional Politics at Alexander’s Court in 336–334 bc’ in Rheinisches Museum für Philologie, Neue Folge, Bd. 141 H. 2 (1998), p. 141–152.

960

По нашим оценкам, он прошел примерно 2740 км (1700 миль).

961

Plutarch, Moralia 603d (Пелла); Ibn Abi Usaibia, Life of Aristotle 18 (надпись).

962

R. J. Lane Fox, Alexander the Great (London, 1973), p. 54, в том числе Alexander’s Assembly и the Glories of Riches, среди утраченных работ Аристотеля упоминаются эти и другие сочинения, посланные им Александру.

963

Cicero, Letter to Atticus 12.40.2 (Феопомп); Plutarch, Moralia 1126d (Ксенократ).

964

Sir D. Ross, The Works of Aristotle, Vol. 12: Selected Fragments (Oxford, 1952), p. 65. Это высказывание также приписывают римскому императору Титу (Suetonius, Titus 8.1).

965

Plutarch, Life of Alexander 7.3–5. См.: G. Boas, ‘Ancient Testimony to Secret Doctrines’ in Philosophical Review, Vol. 62, No. 1 (1953), p. 79–92.

966

Plutarch, Life of Alexander 27.6 (Псаммон). См.: W. Z. Rubinsohn, ‘The Philosopher at Court: Intellectuals and Politics in the Time of Alexander the Great’ in Ancient Macedonia 5 (1993), p. 1301–1327.

967

Pliny the Elder, Natural History 8.17.44, 8.50.119. Вероятно, Александр выделял средства на зоологические исследования Аристотеля (Athenaeus, Learned Banqueters 9.398e), хотя Элий говорит, что это делал Филипп (Aelian, Historical Miscellany 4.19). См.: J. Romm, ‘Aristotle’s Elephant and the Myth of Alexander’s Scientific Patronage’ in American Journal of Philology, Vol. 110, No. 4 (1989), p. 566–575.

968

О роли Александра в расширении географических знаний см.: H.-J. Gehrke, ‘The “Revolution” of Alexander the Great: Old and New in the World’s View’ in S. Bianchetti, M. Cataudella and H.-J. Gehrke (eds.), Brill’s Companion to Ancient Geography (Leiden, 2015), p. 78–97. Все фрагменты, упоминающие землемеров-скороходов (бематистов), см.: C. A. Robinson, The History of Alexander the Great: A Translation of the Extant Fragments, Vol. I (Chicago, 1953), p. 35–43. О растениях см.: Theophrastus, Enquiry into Plants 4.4.4 (баньян), 4.4.5 (джекфрут и банан), 4.4.8 (хлопок).

969

Arrian, Anabasis of Alexander 1.11.1–2; Plutarch, Life of Alexander 14.5.

970

Arrian, Anabasis of Alexander 1.12.1–2.

971

Plutarch, Moralia 1043d. Про Каллисфена как официального историка кампании см.: Justin, Epitome 12.6.17. Его называли эпистолограф – вероятно, эквивалент секретаря – в фрагменте каталога эллинистической библиотеки из Тавромениона. См.: F. Battistoni, ‘The Ancient Pinakes from Tauromenion. Some New Readings’ in Zeitschrift für Papyrologie und Epigraphik 157 (2006), p. 169–180; F. Pownall, ‘Was Kallisthenes the tutor of Alexander’s Royal Pages?’ in T. Howe and F. Pownall (eds.), Ancient Macedonians in the Greek and Roman Sources. From History to Historiography (Swansea, 2018), p. 59–76.

972

Собранные и переведенные на английский фрагменты сочинений Каллисфена см.: C. A. Robinson, The History of Alexander the Great, p. 45–77. См. также: L. Pearson, The Lost Histories of Alexander the Great (New York, 1960), p. 22–49; W. Heckel, ‘Creating Alexander: The Official History of Kallisthenes of Olynthos’ in R. A. Faber (ed.), Celebrity, Fame, and Infamy in the Hellenistic World (Toronto, 2020), p. 199–216.

973

Arrian, Anabasis of Alexander 4.10.1–2 (trans. P. A. Brunt, Loeb 236).

974

Polybius, Histories 12.4.12b (льстец), 6.7.45.1 (список ученых мужей); Cicero, Letters to Quintus 16 (2.2.4).

975

A. Stewart, Faces of Power: Alexander’s Image and Hellenistic Politics (Berkeley, Los Angeles and Oxford, 1993), p. 6.

976

Pliny the Elder, Natural History 34.78 (Евфранор), 34.75 (Херей).

977

Pliny the Elder, Natural History 34.65 (trans. H. Rackham, Loeb 394).

978

Plutarch, Moralia 335b (trans. F. Cole Babbitt, Loeb 305).

979

Stewart, Faces of Power, p. 74–75.

980

Pliny the Elder, Natural History 35.86.

981

Pliny the Elder, Natural History 35.86; Valerius Maximus, Memorable Doings and Sayings 8.11 ext 2; Horace, Epistles 2.1.240; Plutarch, Moralia 335a – c.

982

Plutarch, Life of Alexander 42.2.

983

Polyaenus, Stratagems 4.3.1; Plutarch, Life of Alexander 58.3–4.

984

Plutarch, Life of Alexander 3.1–2. Плутарх зафиксировал иную легенду: якобы Олимпиада была так возмущена претензиями Александра на божественного отца, что позволила себе резкое высказывание: «Должно быть, Александр дерзает принимать меня за Геру» (Гера была бессмертной супругой Зевса, известной тем, что наказывала тех, с кем Зевс изменял ей). Вероятно, эта версия основывается на предании, записанном Авлом Гелием: Aulus Gellius, Attic Nights (3.4.1–2); это почти наверняка чистый вымысел.

985

Так полагал Арриан: Arrian, Anabasis of Alexander 4.10.2.

986

Греки называли его Аммоном, египтяне – Амоном-Ра, он был важнейшей фигурой в египетском пантеоне той эпохи, в новом мире он стал синкретическим божеством, соединенным с Зевсом.

987

О культе Аммона в Греции см.: C. J. Classen, ‘The Libyan God Ammon in Greece before 331 bc’ in Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte, Bd. 8, H. 3 (1959), p. 349–355.

988

См.: ‘The Sanctuary of Zeus Ammon’ (на греческом, с аннотацией на английском) in Athens Annals of Archaeology (1971), p. 356–367; B. Tsigarida, ‘The Sanctuary of Zeus Ammon at Kallithea (Chalcidice)’ in Kernos 24 (2011), p. 165–181.

989

Herodotus, Histories 2.55.

990

Arrian, Anabasis of Alexander 3.3.1–2.

991

Plutarch, Life of Alexander 27.5. Обсуждение этой темы см.: A. B. Bosworth, ‘Alexander and Ammon’ in K. H. Kinzl (ed.), Greece and the Eastern Mediterranean in Ancient History and Prehistory: Studies presented to Fritz Schachermeyr on the occasion of his eightieth birthday (Berlin and New York, 1977), p. 51–75.

992

Arrian, Anabasis of Alexander 3.4.5.

993

Плутарх излагает эти легенды в начале «Жизнеописания Александра»: Plutarch, Life of Alexander (2–3). Tertullian, On the Soul 46. Тертуллиан тоже упоминает о печати со знаком льва и в качестве источника истории называет Эфора (историка IV века до н. э.). См.: Livy, History of Rome 26.19.7–8 (змей). Подробнее по теме см.: A. Collins, ‘Callisthenes on Olympias and Alexander’ in Ancient History Bulletin 26 (2012), p. 1–14; D. Ogden, Alexander the Great: Myth, Genesis and Sexuality (Exeter, 2011); P. Goukowsky, Essai sur les origines du mythe d’Alexandre (336–270 av. J-C. vol I (Nantes, 1978).

994

Pausanias, Guide to Greece 6.11.2 (Феаген как сын Геракла); Scholia to Pindar, Olympian Odes 7 (Диагорас как сын Гермеса); Origen, Against Celsus 6.8; Diogenes Laertius, Lives of Eminent Philosophers 3.2 (Платон как сын Аполлона).

995

Plutarch, Life of Alexander 27.6 (trans. I. Scott-Kilvert, T. E. Duff, Penguin). Также Plutarch, Moralia 180d.

996

Plutarch, Life of Alexander 50.6.

997

См.: M. Mari, ‘The Ruler Cult in Macedonia’ in B. Virgilio (ed.), Studi Ellenistici 20 (2008), p. 219–268. См. также: R. J. Lane Fox, ‘Philip: Accession, Ambitions, and Self-Presentation’ in R. J. Lane-Fox (ed.), Brill’s Companion to Ancient Macedon, Studies in the Archaeology and History, 650 bc-300 ad (Leiden, 2011), p. 335–366.

998

Цифры приводят Диодор, Арриан, Плутарх и Юстин: Diodorus Siculus, Library of History 17.17.3–5; Arrian, Anabasis of Alexander 1.11.3; Plutarch, Life of Alexander 15.1, Moralia 327d – e; Justin, Epitome 11.6.2. Обсуждение состава и размеров армии см.: M. Thompson, Granicus 334 bc: Alexander’s first Persian Victory (2007, Oxford-New York), p. 40–44.

999

О кораблях см.: Arrian, Anabasis of Alexander 1.11.6. Эти 160 военных кораблей, вероятно, были предоставлены греками в соответствии с обязательствами договора членов Коринфского союза. Отдельный македонский флот включал около 60 боевых судов, он тоже мог прийти в Геллеспонт, эти крупные корабли (но не маленькие и маневренные) были, вероятно, включены Юстином в общее число 182 корабля, участвующих в азиатской кампании (Epitome,11.6.2, также Orosius, Seven Books of History against the Pagans 3.16.1 – 180 кораблей). Обсуждение темы см.: N. G. L.Hammond ‘Macedonian Navies of Philip and Alexander until 330 BC’ in Antichthon Vol. 26 (1992), p. 30–41.

1000

Plutarch, Life of Alexander 15.1–2. Плутарх сообщает, что Александр, вступив на престол, унаследовал от Филиппа лишь около 60 талантов, а также долг в 500 талантов (Arrian, Anabasis of Alexander 7.9.6; Quintus Curtius, History of Alexander 10.2.24). Арриан говорит, что Александр взял в долг 800 талантов (Anabasis of Alexander, 7.9.6).

1001

Plutarch, Life of Alexander 15.2 (trans. I. Scott-Kilvert, T. E. Duff, Penguin).

1002

См.: I. P. Vokotopoulou, ‘An Inscription of Kalindoia’ (на греческом) in Ancient Macedonia 4 (1986), p. 87–114; P. Adam-Veleni, Kalindoia: An Ancient City in Macedonia (Thessaloniki, 2008); N. G. L. Hammond, ‘Inscriptions concerning Philippi and Calindoea in the Reign of Alexander the Great’ in Zeitschrift für Papyrologie und Epigraphik 82 (1990), p. 167–175; Hatzopoulos, Macedonian Institutions under the Kings, p. 121–122.

1003

Plutarch, Life of Alexander 15.2–3 (trans. I. Scott-Kilvert, T. E. Duff, Penguin), Moralia 342e.

1004

Herodotus, Histories 7.36.

1005

Arrian, Anabasis of Alexander 1.11.7. Justin, Epitome 11.5.6. Юстин придает рассказу масштаб, заменяя три алтаря двенадцатью.

1006

Homer, Iliad 16.286 (великодушный Протесилай), 2.700–2 (недостроенный дом и вдова); Pausanias, Guide to Greece 1.34.2 (почитание как бога). Гробницу Протесилая часто идентифицируют как курган Караджач-тепе, расположенный на краю полуострова Галлиполи. См.: C. B. Rose, The Archaeology of Greek and Roman Troy (Cambridge, 2014), p. 61–62.

1007

Arrian, Anabasis of Alexander 1.11.5.

1008

Arrian, Anabasis of Alexander 1.11.6–7.

1009

Suetonius, Life of Augustus 94.5.

1010

Greek Anthology 14.114. См.: M. R. Kaiser-Raiss ‘Philip II und Kyzikos’ in Schweizerische Numisamatische Rundschau 63 (1984), pp. 40. Олимпиада, очевидно, сопровождала сына до реки Стримон (Alexander Itinerary 7).

1011

Statius, Silvae 4.6.59–70; Martial, Epigrams 9.43.

1012

Бактрия располагалась на территориях современных Таджикистана, Узбекистана и Афганистана. На бывшей территории Согдианы сейчас находятся Узбекистан, Таджикистан и часть Кыргызстана. Прим. ред.

1013

Arrian, Anabasis of Alexander 1.16.4.

1014

Arrian, Anabasis of Alexander 1.11.7; Justin, Epitome 11.5.10.

1015

Arrian, Anabasis of Alexander 2.3.7 (trans. P. Mensch, Landmark).

1016

Plutarch, Life of Alexander 20.8 (trans. I. Scott-Kilvert, T. E. Duff, Penguin).

1017

Plutarch, Life of Alexander 31.7 (trans. I. Scott-Kilvert, T. E. Duff, Penguin).

1018

A. Sachs and H. Hunger, Astronomical Diaries and Related Texts from Babylonia, Vol. 1: Diaries from 652 bc to 262 bc (Vienna, 1988), p. 179.

1019

О недавней дискуссии по поводу пожара см.: F. L. Holt, The Treasures of Alexander the Great. How One Man’s Wealth Shaped the World (Oxford, 2016), p. 77–85.

1020

Plutarch, Life of Alexander 47.3.

1021

Plutarch, Moralia 329b (trans. F. Cole Babbitt, Loeb 305).

1022

Plutarch, Moralia 183f (trans. F. Cole Babbitt, Loeb 245).

1023

Sachs and Hunger, Astronomical Diaries and Related Texts from Babylonia, Vol. I, p. 206–7; R. J. Van Der Spek, Orientalia, Vol. 69, No. 4 (2000), p. 435.

1024

Arrian, Anabasis of Alexander 7.26.3 (trans. P. Mensch, Landmark).

1025

Plutarch, Life of Alexander 8.3–4 (trans. B. Perrin, Loeb 99).

1026

Aristotle, Politics 3.13 1284a3–16; Pliny the Elder, Natural History 35.106.

1027

A. Kyriakou, ‘Exceptional Burials at the Sanctuary of Eukleia at Aegae (Vergina): The Gold Oak Wreath’ in Annual of the British School at Athens, Vol. 109 (2014), p. 251–285.

1028

H. N. Brailsford, Macedonia: Its Races and Their Future (London, 1906), p. 103.

1029

M. Featherstone, Global Culture: Nationalism, Globalization, and Modernity (London, 1990), p. 10. См.: L. Danforth, The Macedonian Conflict: Ethnic Nationalism in a Transnational World (Princeton, 1995).

Content

Алекс Роусон
Молодой Александр

Пролог

Часть первая. Царевич (356–336 годы до н. э.)

Глава 1. Небесное пламя

Глава 2. Знакомство с македонянами

Глава 3. Боги, война и вино

Глава 4. Друзья

Глава 5. Военная кампания

Глава 6. Дорога на Херонею

Глава 7. Примирение

Часть вторая. Царь (336–323 годы до н. э.)

Глава 8. Последнее деяние

Глава 9. Возвращение царя

Глава 10. Александр берет власть

Глава 11. Воскресший Ахилл

Эпилог: Александр на востоке

Благодарности

Словарь. Ключевые личности, народы и места

Над книгой работали

Сноски