Марина Крамер

Жертвы осени

Все совпадения случайны,

все названия вымышлены…

От автора

© Крамер М., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Мокрая осенняя листва пахла неприятно – плесенью и смертью. От этого запаха потом приходилось долго избавляться под горячим душем, но он все равно еще пару дней преследовал. Пистолет привычно лег в ладонь, курок взведен, патрон в стволе… Все как обычно, и вдруг – собачий лай, приближающийся очень быстро. Рука дрогнула, выстрел, очевидно, пришелся не туда, но уже нет времени исправлять, надо уносить ноги, пока неизвестная собака не добралась и не устремилась в погоню.

Бежать, бежать как можно быстрее – домой, в душ, под горячую воду. Потом сварить кофе, выпить и лечь под одеяло, накрыться с головой и затихнуть. В буквальном смысле затихнуть на пару недель. На ту пару недель, во время которых станет легче, перестанет болеть голова, прекратятся эти мучительные сны, толкающие на поиски очередной жертвы. Пара недель тишины и покоя…

А потом все начнется снова. Охотник и жертва. И кто выиграет в поединке – даже сомневаться не приходится…

Город Вольск, наши дни

Ночные кошмары перестали мучить ее около года назад – спасибо поистине изнурительному труду психотерапевта. Ева наконец-то смогла выспаться за все те годы, что ей приходилось то и дело вскакивать среди ночи и менять мокрую от пота рубашку, пить успокоительное и снотворное и потом долго лежать в темной спальне без сна, глядя в потолок, по которому разбежались флуоресцирующие звезды. Такой потолок был у нее в детской…

«Все, хватит! – одернула она себя, решительно дотягиваясь до браслета и выключая дребезжащий звук будильника. – Какая детская, мне уже скоро сорок! Хватит в этом копаться».

Но не копаться оказалось невозможно – прошлое то и дело наступало, наносило какой-то удар, от которого Ева не успевала увернуться, потому что не была к нему готова, не знала, в какой момент прилетит и откуда.

Сегодняшний день не стал исключением, хотя ничего, как говорится, не предвещало.

Сварив кофе, Ева присела к небольшому столику у окна в кухне, открыла ноутбук и развернула новостную страницу.

От первого же заголовка рука, державшая чашку, задрожала, и горячий кофе выплеснулся на колени. Ева даже не сразу заметила это, продолжала сжимать ручку пустой чашки и остекленевшим взглядом смотреть в монитор, где расплывалась черная фраза:

«Новый поворот в деле Бегущего со смертью».

Москва, наши дни

Тимофей Колесников, рано начавший седеть видный мужчина лет пятидесяти, лежал в спальне своего загородного дома и лениво просматривал новости. Журналист Колесников любил быть в курсе всех последних событий, а особенно ревниво следил за журналистскими расследованиями – сам специализировался на подобном, а потому предпочитал знать конкурентов в лицо и по почерку.

«Бегущий со смертью может выйти на свободу после отбытия срока в восемнадцать лет из тех двадцати пяти, что он получил», – этот заголовок на интернет-портале большого, но провинциального города заставил Тимофея сесть и отложить планшет.

Прозвище «Бегущий со смертью» к серийному убийце Леониду Вознесенскому приклеилось ровно восемнадцать лет назад, как раз после серии статей, написанных Колесниковым по материалам громкого дела. И теперь, выходит, кто-то еще решил окучивать эту поляну…

Тимофей снова взял планшет и пробежал глазами статью до последней точки, до фамилии автора – В. Стожникова.

– Вера, Валя, Варя? – забормотал Колесников, выбираясь из постели. – Откуда такая информация у журналистки из провинциального интернет-издания? И главное: почему у нее есть, а у меня – нет?

Источник в Следственном комитете у Колесникова был надежный, он всегда снабжал Тимофея самыми свежими данными о громких расследованиях и уж о таком повороте в деле Бегущего должен был предупредить непременно.

– Придется навестить лично, – направляясь в душ, решил Колесников.

Город Вольск, год назад

Василиса Стожникова, которую окружающие до сих пор, как в детстве, называли Васёной, завершала свою утреннюю пробежку по набережной. В наушниках плескалось море – его звук всегда настраивал ее на нужный лад, тело совершало привычные движения – бегать Васёна начала в десять лет вместе с отцом, военным корреспондентом, привыкшим держать себя в хорошей физической форме, чтобы быть готовым в командировках к любым сложностям. Вот и его дочь, которой недавно исполнилось двадцать семь, приучила себя вставать ни свет ни заря в любую погоду и, вставив наушники, выбегать на набережную.

Внешне Васёна больше походила на подростка: невысокая, худенькая, с неизменным хвостиком на макушке, в больших очках на чуть курносом носике. Однако те, кто знал ее давно и близко, могли сказать с уверенностью, что Василиса Стожникова – девушка с железным характером и очень сильной волей. Внешняя субтильность этого, конечно, не предполагала.

Факультет журналистики Васёна окончила с красным дипломом, осела на местном новостном интернет-портале, но до сих пор ничего «громкого» не написала.

– Тему всей жизни можно искать как раз всю жизнь, – отшучивалась она, когда отец, вернувшийся из очередной командировки, интересовался ее делами. – Пока меня вполне устраивает собственная криминальная колонка.

– Живописуешь, как алкаш Геннадий в пьяной драке убил бомжа Василия? – усмехался отец.

– И такое бывает, – кивала Васёна, ничуть не обиженная его словами. – Ты тоже не сразу стал тем, кто есть. И в горячие точки тоже попал не после получения диплома. Так что и у меня все впереди.

Но это призрачное «впереди» никак не обретало четких контуров, а заметок, о которых с иронией отзывался отец, становилось больше, и Васёна начала понемногу унывать – ну какое тут имя сделаешь, если приходится писать о таком. Но «громкой» темы никак не попадалось. И вдруг…

Она просматривала новостные сайты и, увлекшись, перешла по ссылке, оказавшись на страничке какой-то белорусской газеты. С экрана ноутбука на Васёну смотрело мужское лицо – черно-белый снимок, больше похожий на фоторобот. В мозгу словно вспыхнул фонарик, осветил на миг тропинку и снова потух, как будто села батарейка, но Васёна начала лихорадочно вспоминать, где могла видеть этого человека – или кого-то, на него похожего. Она попыталась прочесть статью, но продираться сквозь хоть и созвучные, но все равно малопонятные слова было сложно, пришлось воспользоваться переводчиком.

«В квартире младшего брата известного бизнесмена и мецената Тиханевича обнаружен незарегистрированный пистолет. Владелец оружия скрылся, он объявлен в розыск».

– Тиханевич… – пробормотала Васёна, словно пробуя фамилию на вкус. – Нет, ни о чем… но лицо… где я могла видеть это лицо?

Остаток дня Васёна, не отдавая себе отчета, зачем делает это, провела в интернете, собирая информацию о бизнесмене Тиханевиче.

Набралось негусто: у шестидесятилетнего Антона Тиханевича не оказалось практически никакой биографии до того момента, как в Беларуси занялся вполне мирным и, очевидно, доходным делом – он владел молочным комбинатом, собственной фермой и довольно большой пасекой. Называлось все это громко: концерн «Мед и молоко», так же как и обширная сеть супермаркетов, куда, по всей видимости, шла основная часть продукции.

– Нет, это все классно, – бормотала Васёна, поправляя пальцем сползавшие с переносицы очки, – но фоторобот-то не его, а брата… а вот по брату ничего, как интересно…

– Стожникова, ты н-ночевать в офисе б-будешь? – прогремело над головой, и Васёна подскочила в кресле:

– Рома! Ты нормальный вообще?!

– Н-нет! – весело подтвердил высокий блондин в голубой футболке поло и темно-серых джинсах, разворачивая кресло вместе с Васёной к себе. – Я ненормальный, потому что давно мог пить пивко д-дома на диване, но сижу тут смирно и ж-жду, пока ты закончишь.

– Ну, так и не ждал бы, – буркнула Васёна, страшно не любившая таких вот шуток и сюрпризов.

– Да? А домой ты как п-пойдешь? Темно уже совсем – не з-заметила?

– Что я – маленькая? Да и что тут идти…

– Васька, п-прекрати! Я обещал твоему отцу, что всегда буду за тобой присматривать, когда его нет. С-собирайся.

Роман чуть толкнул кресло, и легкая Василиса пролетела в нем как раз до шкафа, где одиноко болталось на вешалке ее бежевое пальто.

– В-выключаю комп? – спросил Роман, наклоняясь над столом.

– Флешку только вытащи, я там сохранила кое-что, дома почитаю.

– То есть у-ужинать со мной ты не пойдешь?

– А мы договаривались разве? – наматывая вокруг шеи шарф, расписанный головами лошадей и цепями, удивилась Васёна.

– Чтобы поужинать после р-работы, договариваться нет с-смысла. Вот твоя ф-флешка. – Роман протянул ей кожаный футляр. – Так что – идем?

Василиса уже открыла рот, чтобы отказаться, но потом вспомнила, что в холодильнике совершенно пусто, и согласилась:

– Идем. Если честно, я умираю от голода.

– Тогда я б-быстро за курткой, а ты пока д-дверь запри, – распорядился Роман и в три прыжка покинул кабинет.

Рома Васильев был старше Васёны на десять лет, работал в их издании редактором новостей и считался безнадежным холостяком. С отцом Василисы его связывала давняя дружба и несколько командировок в различные горячие точки. В одной из них Роман попал под обстрел вместе с группой армейской разведки, его тяжело контузило, и теперь Васильев довольно заметно заикался, плоховато слышал и страдал припадками вроде эпилептических, но это случалось нечасто – только если что-то волновало Романа слишком сильно.

В это издание его тоже устроил отец Василисы, хотя Роман сопротивлялся – не хотел протекции от именитого коллеги, пусть и друга. Но Владимир Михайлович подвел под это совершенно иную базу: попросил друга приглядывать за дочерью, которая оставалась одна во время его командировок. И хоть Василисе было уже двадцать семь, отец все равно волновался за нее. Он растил девочку один с семи лет. Мать Василисы погибла, и об обстоятельствах ее смерти Владимир Михайлович с дочерью никогда не говорил.

Роман согласился и на самом деле присматривал за Василисой, провожал домой, забегал в гости – и сам не заметил, как почувствовал, что без этой девушки его день становится пустым и каким-то бесполезным, даже если при этом его в буквальном смысле заваливали работой.

Васёна же, казалось, совершенно не понимала и не замечала более чем дружеского отношения к ней со стороны Васильева. Наоборот, ей иногда казалось, что Роман тяготится своими обязанностями «старшего брата». Ну в самом деле, мог бы после работы пиво пить или с женщинами встречаться, а он провожает ее домой и следит, чтобы поужинала и дверь на два замка закрыла. Правда, пиво Роман не пил, как и вообще любое спиртное: последствия контузии под парами алкоголя давали о себе знать совершенно неуправляемыми всплесками ярости, и Васильев, столкнувшись с таким пару раз, решил, что не стоит испытывать судьбу. Так что фраза «попить пивка» в его случае означала всего лишь спокойное времяпрепровождение дома.

– Ты чего х-хмурая такая? – спросил он, когда они с Васёной вышли из здания, где размещался офис, и направились в сторону центральной части города.

– Да вот наткнулась тут… и в голове что-то шевелится, а что – не могу понять, – пожаловалась она.

– Н-на что наткнулась?

– Да на фоторобот… даже не фоторобот, а просто снимок черно-белый. И у меня такое ощущение, что я этого человека видела, а вот когда и где – не могу сказать. Понимаешь, не могу вспомнить, хотя чувствую, что точно видела его – вот так, как тебя.

– Ну, Вась, все люди на кого-то п-похожи, может, просто с-совпадение?

– Тогда почему меня это никак не отпускает? Если просто совпадение?

– Да п-просто лицо какое-нибудь н-нестандартное, вот и все, – пожал плечами Роман.

– Лицо-то как раз вполне стандартное… – Васёна полезла в сумку и вытащила сложенный вчетверо листок – распечатанную статью из белорусского издания. – Сам вот посмотри.

Роман взял листок, развернул и долго всматривался в изображение.

– Ну, ты п-права – лицо совершенно обычное. Можно даже с-сказать – типичное европейское, никаких особых п-примет. И это т-только подтверждает мою теорию: все люди в п-принципе схожи. Ты раньше видела кого-то п-похожего, вот и всё.

Васёна нахмурилась, отобрала у Романа листок и сунула в сумку, пробормотав недовольно:

– Просила ведь – не разговаривай со мной как с ребенком…

– И в м-мыслях не было! – заверил Роман, обнимая ее за плечи и притягивая к себе. – Ты у меня в-взрослая и с-самостоятельная.

– И не у тебя. – Васёна вдруг показала ему язык и, вывернувшись из-под руки, побежала вперед по аллее к кафе: – Догоняй, а то голодным останешься!

Город Вольск, наши дни

– Я не знаю, как теперь жить…

Ева съежилась в большом мягком кресле, обхватила себя руками, стараясь унять противную дрожь в теле. Трясти ее начало еще дома, она с трудом собралась и кое-как доехала до кабинета психотерапевта, который, к счастью, всегда находил возможность принять свою давнюю пациентку, если той требовалась его помощь.

– Давай делить проблему на мелкие части, – привычно предложил он, садясь напротив и закидывая ногу на ногу. – Ты ведь помнишь, что любая задача становится более простой, если пытаться решить ее не целиком, а постепенно.

– Но я не понимаю… не понимаю…

– Ева, для начала давай успокоимся. Паника – не выход, она только мешает и нагнетает. Посмотри на меня.

Она с трудом заставила себя поднять глаза и взглянуть в лицо Вадима – они уже давно были на «ты» и называли друг друга по имени, без отчества. Психотерапевт был немногим старше Евы, это почему-то облегчало ей общение.

– Так… молодец. Теперь делай глубокий вдох носом… хорошо, задержи дыхание, а теперь выдыхай через рот. Да, вот так. Еще раз. Задерживай дыхание сколько можешь, только потом выдыхай. Сосредоточься, Ева… Вдох носом, выдох ртом…

Монотонный голос Вадима звучал в голове, и Ева невольно прислушивалась, выполняла команды, чувствуя, как понемногу становится легче, уходит дрожь, перестают трястись руки, а мозг начинает избавляться от панических мыслей. Через несколько минут она совсем расслабилась, выпрямилась в кресле, села свободнее, опустила руки на подлокотники.

– Ну, успокоилась?

– Да… Почему я никогда не могу сделать это сама? Вроде ведь умею, все понимаю, а сама не могу, только с тобой…

– Ты просто ленивая, – улыбнулся Вадим.

– Ага… – согласно кивнула Ева, чувствуя себя намного лучше, чем в момент, когда перешагнула порог кабинета.

– Теперь поговорим конструктивно. Спокойно, без эмоций, рассказывай, что случилось.

Ева снова вдохнула и выдохнула так, как учил Вадим, и довольно ровно произнесла:

– Он может выйти на свободу.

– Откуда информация? – Вадим казался абсолютно спокойным, и Еве, словно подстегнутой этим спокойствием, удалось коротко рассказать о прочитанной утром статье. – Ну, это всего лишь вероятность, правда? Домыслы журналистки, не более.

– Но ведь она почему-то написала это? Значит, у нее есть точная информация из первых рук. Ну, не из первых, а допустим, от кого-то, кто решает такие вопросы.

– Ева, журналистика сейчас такая, что вообще мало чему можно доверять. Ради громкой статьи могут выдумать то, чего вообще быть не может.

– Вадим… ну я ведь не дурочка… Кому в голову придет выдумывать такое? И потом – ты не слышал разве, как вышел недавно на свободу человек, несколько лет державший в подвале двух девушек? Говорили, что он вообще никогда свободы не увидит, а он жив-здоров, даже интервью раздает.

– Не думаю, что Вознесенский может рассчитывать на условно-досрочное. С такими статьями оно просто не предусмотрено.

– Ты меня не услышал, что ли? В деле появились новые обстоятельства!

– На полтона ниже, пожалуйста, – поморщился от ее вскрика Вадим. – Есть официальный комментарий от Следственного комитета?

– Н-нет, – запнувшись, выдавила Ева.

– Тогда вообще не вижу смысла раньше времени паниковать. Любой преступник считает себя невиновным.

– Но Вознесенский так и не признал ни одного эпизода из двенадцати!

– И это не делает его автоматически невиновным, верно? Его же осудили, и улик против него было больше чем достаточно. Ты же сама его опознала – не могла ведь ты ошибиться?

Ева опустила глаза. После прочтения статьи в ней снова всколыхнулись прежние сомнения.

Во время следствия ей начало казаться, что человек, которого ей предъявили для опознания, может быть вовсе не тем, кто напал на нее в утреннем тумане парка. Однако следователь развеял ее сомнения, объяснив, что улики, собранные во время работы по этому громкому делу, не оставляют никаких шансов на то, что Леонид Вознесенский может оказаться не Бегущим со смертью. В его квартире были обнаружены тщательно и аккуратно упакованные в пакеты вещи, снятые с задушенных девушек: нехитрые украшения, заколки, и в каждом – срезанная с головы жертвы прядь волос. Был там и пакетик с сережкой-жемчужинкой и длинной белокурой прядью Евы. Эти неопровержимые доказательства убедили ее, и Ева больше ни в чем не сомневалась.

Она машинально прикоснулась к шраму на мочке левого уха – еще одному вещественному доказательству того, что ей все это не привиделось. Выжила тогда Ева каким-то чудом: пуля попала в печень, но в какой-то момент она из последних сил перевернулась на живот и попавший под бок камень сдавил рану, что уменьшило кровотечение. В таком виде ее и нашел гулявший с собакой парень, вызвавший «Скорую». Он же, по всей видимости, спугнул и маньяка, не успевшего выстрелить еще раз, если тот заметил, что первым выстрелом только ранил свою жертву.

Ей опять повезло: машина примчалась буквально за пару минут, ее сразу увезли в близлежащую больницу и там сделали операцию, перелили кровь. В общем, спасли, и Ева оказалась единственной выжившей жертвой Бегущего со смертью.

Но травмы физические оказались не так страшны, как то, что произошло с ней позже, уже после суда над Вознесенским. Предшествовавшие этому многочисленные экспертизы, допросы, очные ставки и опознания Ева смогла перенести только при помощи сильнодействующих препаратов, иначе сошла бы с ума гораздо раньше. Ей приходилось в деталях рассказывать обо всех мелочах, произошедших в тот день, многие из которых она предпочла бы забыть и не обсуждать ни с кем, а приходилось – со следователем, дотошно выспрашивавшим о подробностях нападения, изнасилования и последующего выстрела. После визитов к следователю она выпивала горсть снотворных и проваливалась в сон, чтобы спустя какое-то время снова окунаться в произошедшее.

После вынесения приговора Ева окончательно потеряла сон и аппетит, перестала выходить из дома, боялась солнечного света, и особенно наступавшего утра, когда за окном видела туманную дымку. Это сразу возвращало ее в тот день, казалось, что она даже ощущает запах влажной осенней листвы, даже если была зима. Откуда-то из глубины подсознания Ева слышала собачий лай, но этот звук ее не пугал, наоборот – внушал надежду на спасение. Так продолжалось полгода, а потом мать, не выдержав, почти силой уволокла дочь в психиатрическую клинику, подписала все документы и оставила ее там.

В стационаре Ева провела почти год, особых сдвигов не было, разве что препараты превратили ее в вечно вялое, совершенно безэмоциональное существо, каждое утро мучительно открывающее глаза и не знающее, как и зачем жить дальше. Из больницы ее выписали, но она возвращалась туда регулярно до тех пор, пока не решила покончить со всем этим кошмаром – попыталась отравиться большой дозой препаратов, щедро выписываемых равнодушным районным психиатром. К счастью, мать в тот день вернулась с работы раньше и обнаружила Еву, бездыханно лежавшую на полу в кухне.

Ее снова определили в стационар, предупредив мать, что, возможно, Ева никогда не сможет жить нормально и будет вынуждена переехать в какой-то пансионат для душевнобольных, но тут ей опять неожиданно повезло: лечить ее взялся Вадим – молодой, амбициозный и неравнодушный ординатор, которому после выяснения подробностей стало отчаянно жалко эту насмерть перепуганную маленькую девушку, которая совершенно потеряла смысл и желание жить.

За годы, проведенные в лечебнице, Ева перестала доверять врачам и надеяться на возвращение не то что к нормальной жизни, а к жизни вообще. Да и в условиях стационара она чувствовала себя более защищенной, чем в собственной квартире, – здесь утренний туман не мог проникнуть в зарешеченное окно палаты, это казалось какой-то гарантией. Так что появление нового врача она восприняла равнодушно: какая разница, кто будет назначать процедуры и препараты?

Однако Вадим Резников оказался совершенно не похож на тех докторов, с которыми Ева имела дело прежде. Он не разговаривал с ней на «ты» и снисходительно-усталым тоном, как делали его предшественники. Он был веселым, улыбчивым, от него так и веяло оптимизмом, что сразу бросилось Еве в глаза и даже заставило в конце первого разговора вяло улыбнуться.

– У вас совершенно очаровательная улыбка, Ева Александровна. Вам нужно делать это почаще, – заметил врач, вставая из-за стола, чтобы открыть Еве дверь.

– У меня нет повода, – сразу сникла она, ссутулилась и, шаркая тапочками, побрела по полутемному коридору к двери, ведущей в отделение.

Ее не сопровождал санитар – Ева здесь считалась тихой, не доставляющей хлопот персоналу, кроме того, ее знали давно, попыток убежать она не делала, так что в кабинет врача могла ходить самостоятельно.

Вадим Резников сумел добиться с ней ощутимых результатов не сразу, но постепенно Ева начала открываться ему, рассказывать о страхах, о том, как не хочет покидать стены больницы и уже морально готова к переезду в пансионат, откуда ей не придется выходить.

– А зачем вам это? – удивился Вадим. – Вы совершенно нормальная, социально адаптированная – к чему вам жить в спецучреждении? В изоляции? Вы по профессии кто, я запамятовал?

– Мы об этом не говорили… я вообще-то в педагогическом училась, на преподавателя начальных классов…

– Н-да… – Вадим почесал затылок каким-то совсем домашним, неформальным жестом, и у Евы вдруг немного потеплело на душе: этот доктор разговаривал с ней как с равной, а не как с пациенткой. – Но вам ведь еще совсем мало лет, можно чему-то новому учиться – даже здесь. Давайте так. Вы к нашей следующей встрече подумайте, чем бы хотели заниматься – ну, не знаю, рисование там, вышивка…

– Иголок нельзя здесь.

– Ой, глупости! Вам-то почему нельзя?

– Вдруг проглочу…

– Да бросьте вы себя пугать, Ева Александровна! Проглотит она… Я совершенно искренне считаю, что все, что с вами творится, только лишь последствия сильнейшего стресса. Да, депрессия затянулась, но органических поражений мозга у вас нет. Так что и иголки можно, и даже спицы, если вязать захотите.

Вадим был первым, кто не считал ее психически больной. Эта мысль так поразила Еву, что она невольно заплакала.

– Так, все, берем себя в ручки и выполняем задание, хорошо? – Он чуть сжал ее плечо, и Ева согласно закивала. – Вот и молодец. Мы еще найдем настоящую Еву, вот увидите.

Спустя годы Ева не перестала испытывать к Вадиму глубокую благодарность, как к человеку, разглядевшему в ней не психически больную пациентку, а кого-то другого. Он стал для нее больше чем врачом – он стал человеком, сумевшим разогнать утренний туман с запахом мокрой осенней листвы, опутывавший ее по рукам и ногам все годы после того происшествия.

Москва, наши дни

Колесников нервничал. Его источник не отвечал на звонки, а думать о чем-то другом Тимофей просто не мог. Новая статья не писалась, он бесцельно смотрел в монитор и не видел уже написанных строк.

Раздраженно оттолкнув ноутбук, Тимофей откинулся на спинку кресла, закинул руки за голову и шумно выдохнул. Его очень задело, что какая-то никому не известная провинциальная соплюха пытается заработать на его теме. Его! Он совершенно серьезно считал тот цикл статей и телерепортажей о серийном убийце собственной находкой, только он мог работать в этой теме, только он должен был продолжать писать – если уж там снова было о чем писать.

– Но какого черта молчит Иваныч? – снова набрав номер и выслушав длинные гудки, пробормотал Тимофей. – Если в деле Бегущего появились какие-то новые детали, почему я не узнал об этом?

Ему и в голову не приходило, что его источник мог просто забыть об этом старом, хоть и нашумевшем деле. Действительно, столько лет прошло, убийца в тюрьме, сидеть ему еще долго, почему Иваныч должен об этом помнить? Хотя сотруднику отдела по связям с общественностью не могло не быть известно о новых обстоятельствах, если они на самом деле появились.

– Ведь с чего-то же эта курица взяла, что Бегущего могут освободить? Не на ровном же месте, по таким делам условно-досрочного не предусмотрено, – бормотал Тимофей, откладывая мобильный и дотягиваясь до сигаретной пачки.

– Тимоша! – раздался капризный женский голос на лестнице. – Ты чего тут закрылся?

Колесников раздраженно бросил на стол незажженную сигарету.

– Я просил не называть меня так?! – рявкнул он, и вошедшая в кабинет стройная блондинка в длинном шелковом халате обиженно спросила:

– А почему ты на меня кричишь?

– Потому что ты мне мешаешь! Я просил не подниматься на второй этаж, когда я работаю, неужели это так трудно?!

Девушка повернулась и вышла, хлопнув дверью, и Тимофей едва сдержался, чтобы не заорать еще громче.

«Будет теперь ходить весь день с недовольной моськой, – все так же раздраженно подумал он, снова беря сигарету и щелкая зажигалкой. – Почему я вообще ее терплю? Ведь дура же, пустышка! Одни нервы!»

Мила Пестова была девушкой очень красивой и почти такой же глупой, это Тимофей понял почти сразу, с первых минут знакомства. Он увидел ее около трех лет назад в ресторане, где отмечал день рождения, она пришла с кем-то из его друзей, но по окончании шумной и пьяной вечеринки уехала с Тимофеем, а наутро вовсе не торопилась покидать его загородный дом.

Колесников тогда не возражал – ему даже в какой-то момент начало казаться, что Мила подходит ему в качестве подруги: с ней было легко, она прекрасно готовила, всегда хорошо выглядела, смотрела на него снизу-вверх – ей льстило, что такой известный журналист, чье имя мелькает в самых престижных изданиях, а лицо то и дело можно увидеть на голубом экране, обратил на нее внимание.

Но в последнее время Милу словно подменили. В ее мягком, хорошо поставленном голосе начали мелькать капризные нотки, она то и дело намекала, что в ее двадцать восемь пора бы уже иметь какой-то более определенный и весомый статус, чем звание любовницы, что Тимофей слишком много работает и слишком мало внимания уделяет «светской жизни», как она это называла. Ей хотелось чаще бывать на каких-то мероприятиях, куда Тимофей регулярно получал приглашения, на кинопремьерах, которые он терпеть не мог, на музыкальных премиях и прочих сборищах, посещаемых так называемой «богемой».

Но у Колесникова не было на эти походы ни времени, ни желания, ни сил, он соглашался присутствовать только там, где ему лично было интересно, или на мероприятиях, которые никак нельзя было пропустить. Мила же хотела красивой жизни и надеялась, что Тимофей ей это обеспечит.

– Зачем тебе закрытый показ фильмов Феллини? – спрашивал он с издевкой. – Ты ведь даже не знаешь, кто это такой.

– Но там будут актеры, режиссеры, известные люди!

– Забудь. Там будут только нафталиновые любители старой итальянской киноклассики, а меня пригласили в надежде, что я упомяну название элитного клуба, который проводит этот просмотр, в своей передаче или статье. Но я Феллини не люблю.

– Да в этот клуб все хотят попасть! Там вход строго по приглашениям, просто так не попадешь! – настаивала Мила, и Тимофей начинал раздражаться:

– В «Матросскую тишину» тоже сложно попасть – туда не хочешь?

– А что это? – округлив тщательно накрашенные глаза, спрашивала она, и Колесников, только рукой махнув, уходил в кабинет.

Мила ничего не читала, кроме заметок в светской хронике, не интересовалась ничем, кроме модных брендов, и постепенно в результате этого увлечения одна из комнат в загородном доме Тимофея превратилась в гардеробную, где на полках и вешалках хранились обувь, вещи и сумки с громкими иностранными именами на бирках.

Ему иногда казалось, что Мила заболеет и умрет, если вдруг окажется, что крем, который она нанесла на лицо, вовсе не от известной мировой марки, а какой-нибудь корейский или – что вообще не дай бог – отечественный. В ресторанах Мила выбирала только эксклюзивные блюда, даже овсянка, которую она ела по утрам, заказывалась на каком-то специализированном сайте и была в десять раз дороже той, что продавалась в супермаркете, например.

Колесников считал, что девицы такого плана давно канули в Лету, что называется, то есть попросту вымерли – подобное поведение всегда казалось ему отголоском голодного детства, пережитком девяностых, когда люди, ничего прежде не видевшие, вдруг дорывались до денег и возможностей. Но сейчас-то…

Стяжательство Милы носило болезненный характер, но первую пару лет Тимофей не придавал этому особого значения: деньги у него были, тратить их на Милу он мог себе позволить, хотя не очень понимал, зачем одной женщине двадцать пять сумок, например, многие из которых одинаковые, просто выполнены в разных цветах.

Надо отдать Миле должное – при всей своей глупости она ни разу не поставила Тимофея в неловкое положение перед друзьями, ни разу не ляпнула ничего, когда он давал комментарии на каком-нибудь мероприятии, всегда была корректна и очаровательно улыбалась, помалкивая. Тимофей очень ценил в ней это умение не демонстрировать свою недалекость. Возможно, она была не так уж глупа, раз понимала, чего не стоит говорить и в каких обстоятельствах.

Сегодня же Мила просто оказалась не ко времени, да еще с этим идиотским «Тимоша» – именем, которое Колесников с детства терпеть не мог.

– Ладно, потом извинюсь, – пробормотал он, снова набирая номер информатора.

Город Вольск, год назад

– Н-ну, танцуй, п-подруга.

Васильев размахивал над головой каким-то листком, и Васёна, оторвавшись от монитора, посмотрела на него:

– Что это?

– Даже не знаю, с-стоит ли тебе показывать. – Роман снова помахал листком.

– Рома! У меня сроки горят, некогда твои загадки разгадывать.

– С-спорим, ты сейчас вообще обо всем з-забудешь?

Роман положил листок перед ней на стол и отошел к окну, сел на подоконник.

Васёна бросила взгляд на лист и обомлела. Перед ней лежал уже не фоторобот, а совершенно нормальная фотография человека, с лица которого он был составлен. Черно-белый оттиск, с которого прямо на Васёну смотрел симпатичный молодой человек.

– Кто это?

– А ты п-переверни, – посоветовал Васильев.

На обратной стороне обнаружился текст мелким шрифтом, и Васёна с замирающим сердцем начала читать:

– Вознесенский Леонид Витальевич, такого-то года рождения, серийный убийца по кличке Бегущий со смертью. – Она подняла глаза на Васильева. – Ничего не понимаю…

– Ну так п-покопайся, п-поищи, – невозмутимо посоветовал тот, спрыгивая с подоконника и направляясь к двери. – А я сделал все, что м-мог. Обедать п-пойдешь?

Но Васёна отрицательно затрясла головой и ничего не сказала, уже вбивая в поисковик фамилию и имя человека с фотографии.

Чем дальше она переходила по ссылкам, тем страшнее ей становилось.

Дело происходило в их городе двадцать лет назад и поразило Васёну размахом и жестокостью убийств. Жертвами серийного убийцы Вознесенского всегда оказывались молодые женщины от восемнадцати до тридцати лет, совершавшие пробежки или просто спешившие на работу по территории старого заброшенного парка на западной окраине города. Все убийства происходили по одной схеме: Вознесенский выслеживал жертву, нападал на нее сзади, слегка придушивал, насиловал и убивал выстрелом в грудь. У каждой жертвы он непременно забирал какой-то предмет – сережку, заколку, колечко или цепочку, а то и просто выдергивал шнурок из капюшона спортивной кофты, например. И обязательно срезал прядь волос.

Всего жертвами Вознесенского стали двенадцать девушек и женщин, и только одной из них, Еве Александровской, чудом удалось выжить. Ее нашел гулявший с собакой молодой человек, вызвал «Скорую», и врачам удалось спасти пострадавшую. Она же и опознала Вознесенского, что дало возможность следователям спустя год кропотливых поисков все-таки завершить дело и передать его в суд. Вознесенский получил двадцать пять лет – максимальный срок наказания, который отбывал теперь в спецколонии.

– Непонятно только, какая связь между Вознесенским и Тиханевичем, – пробормотала Васёна, отталкиваясь от стола и докатываясь в кресле к стене.

Она перевела взгляд на окно и увидела, что на улице давно стемнело, а она, увлеченная своими поисками, даже не заметила этого, просто машинально включила настольную лампу, когда перестала четко видеть буквы на экране монитора. Настенные часы показывали половину девятого.

– Ого… – проговорила Васёна растерянно. – Это же меня сейчас охрана начнет вместе с креслом выносить…

Она быстро вынула из компьютера флешку, на которую сбрасывала материалы, выключила всю технику и, прихватив пальто, выскочила в коридор. Навстречу ей уже шел дежурный охранник:

– Дома не ждут, что ли? Никого нет давно, а она все сидит и сидит.

– Извините, – пробормотала Васёна, стараясь прошмыгнуть мимо. – Заработалась…

Пожилой охранник только головой покачал:

– Заработалась она… с парнями встречаться надо, а не за компьютером сидеть до ночи. Как домой-то пойдешь, темно уже?

– Да я не боюсь…

– Не боится она… через парк только не шастай, мало ли…

Слова о парке сразу вернули Васёну к прочитанным сегодня статьям.

– Это вы про заброшенный парк?

– А ты в нашем районе другой знаешь?

– Нет… А почему через него ходить нельзя?

Охранник уставился на нее удивленно, а потом, видимо, что-то прикинув в голове, махнул рукой:

– Да ты и знать-то об этом не можешь, конечно… сколько тебе лет тогда было…

– Тогда – это когда? – вцепилась Васёна, предвкушая интересный разговор.

Охранник только вздохнул и снова махнул рукой:

– Да было дело… Топай домой, говорю. А лучше давай-ка я тебе такси вызову.

– Не надо мне такси! – запротестовала Васёна. – Расскажите про парк лучше, а?

– Тебе что, серьезно нечем дома заниматься?

– Нечем! – радостно подтвердила она. – Отец в командировке. А вам наверняка одному тоже скучно, да?

– А я наверняка на работе, мне тут некогда скучать.

– Как вас зовут? – спросила Васёна, и охранник вздохнул:

– Вот липучка… Ну, Игорь Ильич меня зовут.

– А я Василиса. Лучше просто Васёна – меня так все называют.

– Ты журналистка, что ли? – Он смерил ее недоверчивым взглядом. – Или так – бумажки перекладываешь?

– Журналистка, – кивнула она. – Я криминальную колонку веду, не читали?

– Мне в свое время криминала в жизни хватило – во! – охранник провел ребром ладони по горлу. – Так что я такое, извини, не читаю теперь.

– А почему?

– Потому что опером я был раньше, навидался и бандитов, и потерпевших, совсем теперь ничего об этом знать не хочу.

Васёна почувствовала, как у нее внутри все задрожало от предвкушения. Она вцепилась пальцами в рукав охранника и заканючила:

– Игорь Ильич, дорогой, ну вам ведь все равно тут особенно заняться нечем, пожалуйста, расскажите мне что-нибудь, а? Мне очень нужно!

– Я тебе бабка-сказочница, что ли? – удивленно таращился на нее сверху вниз охранник. – Что я тебе рассказать-то могу, ведь не работаю уже почти двадцать лет!

– Так а мне и надо как раз про двадцать лет назад! Ну очень надо, понимаете? Вы чай любите? У меня в столе есть пачка очень вкусного чая, мой папа такой любит, – бормотала Васёна, чувствуя, что почти уговорила охранника.

– Чай люблю, – кивнул он. – Водку-то на службе нельзя… да ты, поди, и не пьешь крепкое?

– Нет, – радостно призналась Васёна. – Так давайте по чайку, да? Я мигом!

– Ну, в дежурку тогда спускайся, я пока кипяток поставлю.

Она шустро развернулась, влетела в кабинет, быстро нашла в столе пачку чая с вяленой клюквой – и, выскочив в коридор, побежала вслед за удаляющимся Игорем Ильичом.

Город Вольск, наши дни

Разговор с Резниковым немного успокоил Еву, но ненадолго. Каждое утро вновь давалось ей с огромным трудом, и самым мучительным оказался процесс открывания плотных штор на окне в спальне.

Едва прикоснувшись руками к чуть шершавой поверхности материала, Ева чувствовала внутреннюю дрожь. Ей казалось, что стоит только сделать движение руками в стороны – тут же за стеклом она снова увидит его. Бегущего со смертью. И никакие самоуговоры не помогали, не убеждало даже то, что живет она на шестом этаже и при всем желании, даже вышедший на свободу, Вознесенский не сможет возникнуть в оконном проеме.

Таблетки помогали плохо, но увеличивать дозу Резников категорически отказался – считал, что Ева давно научилась справляться с такими состояниями и лишняя химия в организме ей совершенно не нужна.

– Не выдумывай, – говорил он в ответ на ее жалобы. – Ты прекрасно понимаешь, что никакие таблетки не уберут из твоей головы то, что ты себе придумываешь сама. Поэтому – что? Правильно, прекращай думать о том, чего нет и никогда не может быть! Все твои страхи – только плод твоего же воображения. А как мы решили поступать с подобным?

– Рисовать, – вздыхала Ева и, выйдя из кабинета Резникова, направлялась в магазин, где покупала альбом, карандаши и ластики.

Она почему-то всякий раз покупала все новое, предпочитая выбросить остатки после того, как «вырисовывала» свои страхи. Рисунки она отдавала Вадиму, не желая хранить их в своей квартире.

– Когда-нибудь я устрою твою персональную выставку, – шутил он, убирая очередной альбом в шкаф. – Так и назову: «Страхи Евы».

– Там можно будет найти и упечь в стационар пару-тройку скрытых психов.

– Это еще почему?

– Кто нормальный будет на это смотреть? Ну кроме тебя, конечно. Но ведь ты тоже не добровольно, а по работе…

Вадим только улыбался. Он всегда считал Еву очень талантливой и в ее рисунках видел вовсе не то, что казалось тем, кто видел их впервые. Ева рисовала себя – то, что было у нее внутри, а вовсе не тех монстров, что терзали ее вот уже много лет.

– Типичная шизофрения, – сказал как-то коллега, просматривая альбом. – Неужели ты этого сам не видишь?

– Нет у нее никакой шизофрении. Ее в свое время просто залечили чуть не до смерти. Неправильная терапия, понимаешь? Тоже все под шизофрению подгоняли. А у нее просто была сильнейшая депрессия на фоне пережитого. Но кто двадцать лет назад в это вникал? Так и сгубили девку. А она талантливая была… могла бы, кстати, в школе работать, училась ведь. Но куда – с таким-то послужным списком.

– Ты, Резников, столько лет в профессии, а все такой же романтичный юноша, как после выпуска. У твоей Александровской наверняка была шизофрения и до того, как с ней все это случилось, только латентная, без симптомов. А нападение просто раскрыло ее. Раньше или позже она все равно бы проявилась, ты ведь должен это понимать.

Но Вадим не был согласен с этим. Он действительно никогда не считал Еву больной, он видел в ней сломленного обстоятельствами и бездушным отношением врачей человека, который вот уже столько лет отчаянно пытается цепляться за нормальную жизнь – насколько это возможно в ее ситуации.

Еву не брали на работу – никуда, даже мыть полы, едва только узнавали о том, что она лечилась в стационаре. Она даже думала уехать куда-то, чтобы начать все сначала, но потом поняла, что в чужом городе, совершенно без связей, ей наверняка очень быстро станет хуже, и тогда даже помочь ей будет некому, потому что Резникова рядом не окажется. И она смирилась.

Сегодня Ева собиралась на кладбище к матери. У отца могилы не было, он пропал без вести в середине девяностых, и тот факт, что они с матерью вообще остались живы и даже сохранили небольшую квартиру, можно было вполне считать чудом.

Отцу Евы принадлежал один из двух крупных банков в городе, и на тот момент он считался самым богатым и влиятельным человеком в городе. У маленькой Евы были няня и личный водитель, огромная комната в загородном доме, обставленная сказочно красивой мебелью, которую отец выписывал из Италии, множество игрушек и любимые куклы. Ее одевали как принцессу, и отец в редкие моменты выходных так ее и называл: «моя принцесса», катал на специально для Евы купленном пони по огромной территории вокруг дома, а иногда устраивал для нее показы мультфильмов в большом домашнем кинотеатре, смотрел их вместе с ней и радовался как ребенок.

Сказка закончилась мгновенно. В банк отца вложил деньги местный криминальный авторитет, а один из заместителей решил, что отдавать эту сумму банк не будет. Заместителя нашли с пулей во лбу через неделю где-то за городом, а отцу выставили условие: вернуть деньги с большими процентами и выплатить штраф в таком же размере.

Как ни старался Александр Петрович, но таких денег собрать не смог. Он понимал, что нужно спасать жену и дочь, но вывезти их за границу не успел – его затолкали в машину прямо возле здания банка и увезли в неизвестном направлении.

Еву и ее мать долго перевозили с одной квартиры на другую сотрудники милиции, охраняли круглосуточно. Они потеряли все: сбережения, загородный дом, банк – но жизнь все-таки сохранили, а в банковской ячейке на имя матери обнаружились документы на небольшую квартиру на западной окраине города. Там они и жили тихо, как две мышки.

Матери пришлось снова выйти на работу, и теперь только ленивый не усмехался презрительно, глядя на то, как жена банкира Александровского выдает карточки в районной поликлинике: врачом ее не взяли. Ева окончила школу и поступила в педагогический институт, казалось, что жизнь наладилась, и тут на ее пути в буквальном смысле возник Бегущий со смертью – и все опять покатилось под откос.

Мать умерла, когда Ева в очередной раз лежала в больнице, заколотая до овощного состояния сильнодействующими препаратами. Ее даже на похороны не отпустили, и впервые на могилу Ева попала только через полгода. Теперь она старалась приезжать хотя бы пару раз в год, словно искупая вину за то, что не была рядом, когда мать умирала, хотя батюшка из кладбищенской церкви не раз говорил, что такой вины не существует.

У отца могилы не было вообще, и, сидя на лавочке рядом с могилой матери, Ева старалась убедить себя, что и он тоже упокоился здесь, рядом с любимой женой. В такие моменты Ева чувствовала себя одинокой как никогда.

Москва, наши дни

Колесников ехал на встречу со своим информатором из Следственного комитета. Вызвонить его не удалось, но Тимофей знал, где тот любит обедать, а потому решил нагрянуть в кафе лично. Его очень беспокоило молчание информатора, он платил тому хорошие деньги и всегда рассчитывал на свежую информацию, которую, собственно, и получал до сегодняшнего дня.

– Что могло случиться? – бормотал Тимофей, медленно двигаясь в пробке по Садовому: где-то впереди произошла авария, но он не успел вовремя свернуть и теперь вынужден был терять время. – Вот будет номер, если его сняли…

Полковник Иванютин, или просто Иваныч, «сидел на зарплате» у Колесникова еще с тех пор, как только пришел работать в службу по связям с общественностью. Они были знакомы сто лет, Иваныч часто приезжал к Тимофею за город, парился в бане, любил ходить в ближайший лесок за грибами. Информацию поставлял исправно, и выходило, что Колесников оказывается в курсе всех громких дел куда раньше остальных коллег. Его программа на одном из телеканалов всегда имела хорошие рейтинги, а собственный интернет-портал привлекал много читателей и хорошо цитировался. Платил Иванычу Тимофей исправно, в общем, дружба была взаимовыгодной.

Добравшись наконец до кафе, где всегда обедал Иванютин, Тимофей кое-как припарковал машину и бросил взгляд на часы – в его распоряжении оставалось минут пятнадцать, не более.

Быстрыми шагами он вошел в кафе и остановился, окидывая зал взглядом.

Иванютин сидел на своем любимом месте – у большого панорамного окна, и перед ним уже стояли чашка кофе и стакан минеральной воды: полковник отобедал и вот-вот полезет в карман за карточкой.

– Позволь мне. – Тимофей опустился на стул и вынул портмоне.

– О, Тимоха, – удивленно проговорил Иванютин. – А ты как тут?

– Ну, знаешь ведь пословицу про гору и Магомеда?

– И кто из нас кто?

– Хорош прикидываться, Иваныч. Что произошло? Я с утра все твои телефоны оборвал – в чем дело?

– Я с утра на брифинге был, не до звонков.

– А потом?

– И потом были дела, – отрезал Иванютин, отодвигая чашку. – У меня, если знаешь, повыше тебя начальство имеется, и вот оно хочет результат от работы.

– Я плачу тебе достаточно, чтобы тоже хотеть результат.

– Ну нет пока ничего интересного.

– Да? А про возможный пересмотр дела Бегущего со смертью что скажешь? Не так интересно? – вскинулся Тимофей, которому очень не нравилась новая манера поведения полковника.

– Нет никакого пересмотра. Что там пересматривать – двенадцать доказанных эпизодов и одиннадцать трупов? Какой идиот вообще будет что-то там пересматривать? – удивился Иванютин.

– Тогда что вот это? – Тимофей вынул из кармана пиджака сложенные вчетверо распечатки статьи, прочитанной им утром. – И между прочим, это уже вторая статья на эту тему за год!

Иванютин взял их, полез за очками, быстро пробежал глазами текст и, снова сложив листки, протянул Колесникову:

– Чушь.

– Там в уголочке количество просмотров – не обратил внимания? И это только за утро! – тихо рявкнул Тимофей. – А если учесть еще разницу во времени, то сейчас там наверняка…

Но Иванютин перебил:

– Я в вашей кухне не разбираюсь! Ты спросил – я ответил, нет никакого пересмотра дела, даже разговоров нет, я бы знал! Если у тебя все, то мне пора.

– То есть вот так возьмешь и уйдешь?

– Тима, что ты хочешь? – наклонившись над столом, негромко спросил Иванютин. – Я ответил на твой вопрос, что еще?

– Узнай все поточнее.

Полковник выпрямился и покачал головой:

– У тебя что – какие-то проблемы? Иначе с чего бы ты начал откапывать мертвое дело двадцатилетней давности? Совсем исписался, решил о прежней славе вспомнить?

– Слышишь, ты… – начал закипать Колесников, но полковник положил руку ему на плечо, придавил обратно к стулу и произнес:

– Полегче! Посиди тут, кофейку вон выпей, подыши… Если будет что-то, сообщу, я наш договор помню. Но голос на меня не повышай, запомни это.

Он развернулся и пошел к выходу, а Тимофей, словно уронив что-то тяжелое и почувствовав облегчение, откинулся на спинку стула и поманил рукой официанта.

После встречи с Иванютиным у Тимофея остался какой-то мерзкий осадок, особенно после вскользь брошенного им «исписался». В глубине души Тимофей именно так себя и чувствовал – выжатым, опустошенным, не способным написать или снять что-то такое же громкое, как тот пресловутый цикл статей о серийном маньяке из провинциального города. За всю последовавшую карьеру ему так больше и не подвернулось ничего подобного. Да, Колесников умудрялся остаться на плаву, хорошо зарабатывал, но такого профессионального подъема, как в молодости, уже не ощущал.

Командировку в город Вольск он тоже тогда получил скорее случайно: главред газеты, в которой трудился Тимофей, был близким другом его отца, известного в советское время писателя.

И вот там Колесников развернулся. Он был молод, хорош собой, легко входил в доверие к кому угодно, общался просто, проявлял заинтересованность – словом, нравился почти всем, с кем работал. Кроме того, Тимофей обладал прекрасным слогом, доступно, но не примитивно излагал свои мысли на бумаге, и его статьи пользовались повышенным интересом у читателей.

Да и с темой повезло, конечно – написать о таком громком деле мечтали многие журналисты, и местные, и столичные. Но лучше Тимофея этого не смог сделать никто.

В Москву он вернулся уже известным человеком, получил предложения о работе от нескольких крупных изданий и даже одного телеканала, предложившего сделать цикл телевизионных репортажей. Это предложение и дало толчок дальнейшему успешному развитию карьеры журналиста Колесникова.

Цикл передач о серийном убийце, которого с легкой руки Тимофея теперь все называли Бегущим со смертью, вызвал бурную реакцию у зрителей, Тимофея начали узнавать на улице, у него брали автографы, как у настоящей «звезды», его приглашали на телепередачи – словом, благодаря убийце-серийнику Колесников превратился в популярного и узнаваемого человека с прекрасными гонорарами и огромными возможностями.

Потом, конечно, были другие расследования, другие герои, но такого успеха, как с Бегущим со смертью, Колесников уже добиться не смог. И теперь выходило, что полковник Иванютин в чем-то прав: Тимофей просто хотел собрать осколки былой славы и вновь оказаться на вершине, чтобы снова испытать те восхитительные чувства, что пережил в юности. А какая-то провинциальная девчонка посмела покуситься на его золотую жилу, и этого терпеть Тимофей не собирался. Он решил полететь в Вольск и выяснить, что же произошло на самом деле и как эта Стожникова сумела раздобыть информацию – если таковая вообще имелась.

Город Вольск, год назад

В небольшой комнатке, заставленной мониторами видеонаблюдения, кипел чайник. Васёна сидела на раскладушке, заправленной темно-серым одеялом, а Игорь Ильич заваривал чай в большой алюминиевой кружке.

– И не скучно вам тут – одному? – спросила Васёна, принимая из рук охранника стакан, в который он налил чай для нее.

– Привык. Я уже десять лет один, с тех пор, как жена ушла, – усаживаясь в крутящееся кресло, ответил Игорь Ильич.

– А-а…

– А ты, значит, с отцом живешь? А мать где же?

– Мама погибла, когда мне было семь лет.

– Тяжело, наверное, мужику-то одному было девчонку растить… – со вздохом проговорил охранник.

– Не знаю, наверное… С нами бабушка жила, мамина мать. Папа же военный корреспондент, он постоянно куда-то уезжал.

– Погоди-ка… – вдруг чуть подавшись вперед и всматриваясь в ее лицо, сказал Игорь Ильич. – Ну-ка, вправо посмотри… ага… То-то я и думаю, почему мне твое лицо кажется знакомым… Ты дочь Владимира Стожникова, да?

– Да. А вы папу знаете?

Он как-то странно на нее посмотрел, медленно кивнул:

– А мать, говоришь, погибла?

– Да. Но я не знаю, как это произошло, папа никогда не говорил. Я пыталась у бабушки спросить, но та сразу плакать начинала, так что я боялась лишний раз заговаривать.

Васёна поежилась, сделала глоток чая. Охранник продолжал смотреть на нее каким-то странным взглядом, полным не то сочувствия, не то грустного удивления:

– А зачем ты меня про парк начала расспрашивать?

– Живу рядом. Но бегать там мне папа никогда не разрешал, мы с ним всегда по набережной с утра пробежки совершаем, хотя парк ближе намного.

– Можно понять… – бормотнул Игорь Ильич, обхватив свою кружку рукой. – Я в то время опером работал, аккурат в бригаде по расследованию этих убийств в парке и пришлось ковыряться. До сих пор не могу вспоминать – потом не сплю. В общем-то во многом из-за этого дела я и уволился, не мог на работу ходить. Страшно это – когда молодой парень запросто девчонок жизни лишает, да еще так жестоко…

– Так вы, значит, видели этого Бегущего со смертью? – Васёна передвинулась на самый край раскладушки, и конструкция слегка скрипнула.

– Я на задержание выезжал.

Васёна полезла в сумку, вынула листок, который принес ей утром Васильев, и протянула охраннику:

– Вот это – он?

Игорь Ильич бросил на листок беглый взгляд и отвернулся:

– Он… я эту морду век не забуду. Во время обыска так нахально держался, отрицал все. Я еще подумал: как можно спокойно по ночам спать, когда в комнате хранишь отрезанные волосы тех девчонок, которых изнасиловал и убил потом? Волосы, безделушки какие-то – и все в пакетиках, аккуратно так…

Васёна тоже почувствовала, как ее накрывает волна страха: каким же бесстрастным и жестоким должен быть человек, спокойно срезающий прядь волос у только что убитой им жертвы?

– А… у него семья была? – почему-то спросила она, и охранник кивнул:

– Была, как не быть. Мать, когда услышала, в чем сынка обвиняют, так на пол и повалилась, никогда не думал, что доведется увидеть, как человек мгновенно умирает. Сердце не выдержало… Да и то, если подумать, это ужас ведь ужасный: родной сын оказался маньяком и серийным убийцей… Она его родила, вырастила, в макушку чмокала, наверное, а он… – Игорь Ильич махнул рукой и вытащил пачку сигарет: – Не возражаешь?

– Курите… папа все время курит, я привыкла.

Охранник затянулся сигаретным дымом, помахал рукой перед лицом, разгоняя сизое облачко:

– Отец его даже на суд не пришел, боялся на улице показаться – народ обозленный был, прохода не давали. Уехал потом куда-то, не выдержал позора, и дочку младшую забрал, той лет десять, кажется, было или около того.

– А кем он работал, не помните?

– Кажется, в заводоуправлении… но точно не помню, врать не хочу.

Васёна наморщила лоб. Заводов в их городе было три, два из них работали до сих пор, хоть и сменили нескольких хозяев, а вот один так и развалился в начале двухтысячных, и его полуразрушенные корпуса только пару лет назад начали приводить в порядок, собираясь построить большой развлекательный центр с аквапарком и площадками для роллеров. В принципе ей было неважно, на каком именно заводе трудился отец серийного убийцы, но почему-то не давала покоя фамилия «Тиханевич».

– Скажите, Игорь Ильич, а фамилия Тиханевич вам нигде не попадалась?

– Тиханевич? Нет, вроде не слышал. А кто это?

– Бизнесмен из Беларуси, торгует молоком и медом с собственных ферм, а раньше вроде как жил в России, но чем тут занимался – я не смогла узнать, вообще никакой информации нет. А фоторобот Вознесенского всплыл вместе со статьей о Тиханевиче в минском издании, вот я и заинтересовалась. Мне показалось, что я уже видела это лицо, но теперь понимаю, что вряд ли – скорее всего, просто похож на кого-то, – вздохнула Васёна.

– Погоди… как это – в Беларуси, с чего?

– Не знаю… там статься была о том, что в доме этого бизнесмена нашли незарегистрированный пистолет.

– Пистолет… – повторил охранник, потерев пальцами переносицу. – Пистолет, пистолет… А фоторобот, говоришь, тоже там был?

– Да. Объявили в розыск брата этого Тиханевича.

– Вообще ничего не понимаю. А Вознесенский-то при чем тогда?

– Вот и я не знаю. Мой приятель где-то нашел эту фотографию, что я вам показала, и это оказался Леонид Вознесенский, но какая связь между ним и Тиханевичем, я до сих пор не могу понять. Может, просто в минской статье вместо реального фоторобота случайно поставили этот, бывают же ошибки…

– Пистолет, пистолет… – снова пробормотал охранник. – А знаешь что? Ведь пистолет тогда у Вознесенского так и не нашли. Нож – да, нашли, шел как вещдок, орудие преступления, он этим ножом волосы срезал у жертв, но пистолета не было. Перерыли все, а не нашли. Да и Вознесенский категорически все отрицал – ну он вообще ни в чем не сознавался, так что на его слова никто особенно и не рассчитывал. Но мы землю копали – в буквальном смысле слова, а пистолета так и не нашли.

– И вы думаете…

– Нет, я ничего не думаю. Столько лет прошло… пистолет, скорее всего, уже заржавел где-нибудь на дне реки, а это все – просто совпадение и ошибка, как ты и сказала. А вообще… не копалась бы ты в этом деле, девочка, – вдруг серьезно произнес Игорь Ильич. – Ты еще молоденькая, к чему тебе такие ужасы…

– Ну, я вообще-то специализируюсь на криминальных новостях, – слегка обиделась Васёна и поправила очки.

– Вот и специализируйся, кругом такого полно. Но послушай моего совета: не трогай дело о Бегущем со смертью, будет очень плохо. А сейчас давай-ка я тебе такси вызову – ночь уже, как пойдешь-то? – И он решительно вынул из ящика стола мобильный телефон.

Город Вольск, наши дни

В этом банке Еву давно знали в лицо. Она приходила примерно раз в пару месяцев, шла в помещение с ячейками и проводила там не больше пяти минут. Здесь, конечно, никто не знал, что эта старающаяся не привлекать к себе внимания миниатюрная женщина могла быть владелицей этого банка, если бы все в ее жизни сложилось иначе. Но сейчас даже ее фамилия ничего не говорила сотрудникам, потому, возможно, никто особенно и не обращал внимания на эти регулярные визиты.

Ева же ходила в банк с единственной целью – в ячейке, арендованной на ее имя, хранилась коллекция очень дорогих ювелирных украшений, которую отец сумел сохранить, а мать не решилась трогать, потому что он категорически объявил ей, что все это принадлежит Еве и только она сможет распоряжаться золотом, бриллиантами и платиной, когда станет взрослой.

Теперь коллекция, которую с любовью собирал для нее отец, помогала Еве элементарно выживать. Она продавала что-то и этими деньгами оплачивала квартиру, на них же покупала необходимый минимум продуктов и жила до того момента, как деньги заканчивались.

Она с удовольствием устроилась бы на работу, но никуда не брали. Ей очень хотелось работать с детьми, но об этом вообще не могло быть речи, даже няней устроиться она не смогла бы, имея за плечами такой «пробег» по психиатрическим стационарам.

Еве иногда становилось очень страшно: рано или поздно ее запасы подойдут к концу, и что делать тогда? Она попробовала обратиться в службу занятости, но там после пары вопросов ей отказали, сославшись, конечно же, на ее психическое нездоровье.

Оспаривать это она не могла – слишком много документальных подтверждений, а слова и уверенность Резникова совсем ничего не значили для официальных структур, хотя много значили для самой Евы. В мире был хотя бы один человек, который не считал ее душевнобольной, и это поддерживало Еву.

Она стала ловить себя на том, что все чаще рисует и в этих рисунках постоянно одно и то же: человек, собака, пистолет в вытянутой руке, но эта рука существует как бы отдельно от всего рисунка и не имеет отношения к человеку с собакой. Даже цветом она отличалась от общей композиции – была угольно-черной, а все остальное – серым, как в тумане. И эта нарисованная рука преследовала Еву в снах, слишком уж реалистично выходила на рисунках, впечатывалась в мозг, и этот образ потом не отпускал. Пить снотворное Ева боялась, вообще старалась не принимать лишних таблеток, да и Вадим советовал справляться с бессонницей при помощи дыхательных упражнений или долгих вечерних прогулок.

Гулять вечером Ева совершенно не боялась, не чувствовала никакой опасности от пустых улиц, от редких встречных прохожих. Она всегда боялась утра.

Визиты к Резникову стали ежедневными – третью неделю она не находила себе места, каждое утро подолгу рыскала в интернете, выискивая новые упоминания о пересмотре дела Бегущего со смертью, но ничего не находила. Это должно было успокаивать, но происходило наоборот: отсутствие новостей казалось самой страшной новостью, от которой все внутри холодело.

– Я тебя не понимаю, – спокойно и размеренно говорил Вадим, сидя в кресле напротив нее. – Раз новостей нет, значит, и не происходит ничего.

– Ты не понимаешь. – Ева съеживалась и обхватывала себя руками. – Скорее всего, об этом деле просто запретили писать… пока… Ведь тогда, в самом начале, этот журналист из Москвы… ну, ты ведь смотрел, читал – ты же сам мне говорил, помнишь?

– Ева, успокойся.

– Как?! Ну скажи, как я могу теперь успокоиться?! Я окно утром открыть боюсь, я все время руки эти дурацкие рисую! – выкрикнула она и снова съежилась, забилась в кресло, словно старалась сделаться как можно незаметнее.

– Когда кричишь, становится легче?

Она зажмурила глаза и отрицательно замотала головой:

– Нет… я не могу кричать, у меня в горле как будто ком какой-то встает – и все, даже дышать тяжело становится… Я иногда думаю: вот пошла бы в лес, встала где-нибудь на поляне, голову запрокинула бы и кричала до тех пор, пока силы не кончатся… а не могу, понимаешь? – Она открыла глаза, лихорадочно заблестевшие и увлажнившиеся слезами. – Я ведь пробовала… несколько раз пробовала, в лес уходила – и все… стою, как дура, на поляне, рот открыла – а крика нет, и дышать не могу совсем… И потом так противно, словно… словно… – Она заплакала, уронив голову на подлокотник кресла.

Вадим слушал не перебивая. За те долгие годы, что лечил Еву, он сумел неплохо ее узнать. Иногда Резников думал: а какой она могла бы быть, если бы не то злополучное утро в парке, что разделило ее жизнь на две неравных части? На ту, где Ева была счастлива, и на ту, в которой находилась теперь…

Однако во время какого-то из сеансов она вдруг начала рассказывать об отце, и Вадим понял, что счастлива Ева была только в раннем детстве, когда единственный мужчина, которому она доверяла, называл ее принцессой, баловал и окружал заботой и любовью. И с момента его исчезновения у Евы никогда и никого больше не было. А потом случился Вознесенский – и все, в ее голове навсегда образ любого мужчины оказался крепко связан с негативными эмоциями, болью, кошмарами и страхом.

Ева была очень одинока, у нее не имелось подруг, мать умерла – словом, человек остался в буквальном смысле слова один на один со своими проблемами. Вадим помогал ей чем мог, но старался все-таки не переступать грань, отделяющую психиатра и пациентку друг от друга. Он опасался, что Ева воспримет его помощь как намек на что-то большее и это очень осложнит и жизнь, и дальнейшую работу. Но со временем он вдруг понял, что не вызывает у нее никакого интереса как мужчина. Возможно, это были последствия огромных доз препаратов, которыми ее глушили много лет в больницах, а возможно, она тоже не допускала мысли о том, что между ними могут возникнуть отношения иного рода. То, что было сейчас, устанавливалось годами и теперь устраивало обоих, так к чему нарушать это равновесие?

Но рисунки Евы его настораживали. И сегодняшнее признание в том, что она испытывает потребность выплеснуть из себя накопившееся, но никак не может.

«Я зашел в тупик, – думал Вадим, глядя с жалостью на плачущую в кресле Еву. – Нужен какой-то толчок, что-то такое, что поможет ей хоть немного освободиться, хоть чуть-чуть сдвинуться с этой точки. Но я даже приблизительно не представляю, что это может быть».

Москва, наши дни

– Я не понимаю…

Мила сидела на краю кровати и растерянно наблюдала за тем, как Тимофей скидывает в небольшой чемодан вещи.

– Чего ты не понимаешь? – Он повернулся к комоду, где стояли флаконы с его туалетной водой – у Милы для подобных вещей в гардеробной была целая полка.

– Ты еще утром никуда не собирался, а сейчас упаковываешь вещи… да еще берешь с собой эту невыносимую вонь! – Она встала и отобрала у Тимофея флакон, который тот не глядя взял с комода и собирался положить в косметичку к пене для бритья и зубной щетке.

– А что тебя больше удивляет: мой выбор туалетной воды или то, что я собрался в командировку?

– Тим! Ну я ведь серьезно… послезавтра день рождения владельца канала, мы приглашены на банкет, а теперь…

– А теперь ты можешь поехать туда одна, я не возражаю. А владелец в курсе, что я срочно вылетаю в Вольск. – Тимофей критически осмотрел содержимое чемодана, прикидывая, все ли необходимое собрал, и закрыл его. – Так что не вижу проблемы, Милуша.

– Но… как я буду выглядеть, если приеду на банкет одна?

– Выглядеть ты будешь прекрасно, как всегда, – рассмеялся Тимофей, подходя к ней и обнимая за талию. – Купишь себе новое платье, туфли… съездишь в салон красоты… в общем, займешься всем, что так любишь, а потом поедешь в ресторан и будешь общаться с людьми, которые мне лично противны, но тебе почему-то приятны, только и всего. А я в это время буду работать. Каждому свое.

– Но почему непременно нужно куда-то лететь?

– Потому что тема моего расследования – там. И я должен все как следует разнюхать, понимаешь? Если все, что я узнал, правда, то у меня в руках реальный шанс снять убойный репортаж. Даже не репортаж – целый документальный фильм можно будет сделать, понимаешь?

По глазам он видел, что не понимает. Да она вообще мало что понимала в его работе, ее это интересовало только в связи с количеством приглашений на модные мероприятия, а то, что иной раз Тимофей ночами не спит, буквально по строчкам вымучивая новый материал или сценарий для передачи, Мила, конечно, предпочитала не замечать.

Иногда Колесников начинал смотреть на женщину рядом с собой трезвым взглядом и даже подумывал расстаться, но потом, взвесив все «за» и «против», остывал. Спутница ему была необходима: какие-то протокольные мероприятия он игнорировать не мог, и там чаще всего рядом нужна была дама, а Мила в этом плане подходила идеально. При всей своей недалекости и какой-то дремучей необразованности (что, конечно, довольно странно для девушки, окончившей, по ее словам, институт искусств где-то в провинции) Мила умела так изящно и многозначительно молчать, что у собеседника складывалось впечатление о ее напряженной внутренней жизни, о наличии глубоких мыслей, делиться которыми она просто не хочет.

Мила нравилась его друзьям, умела не выставлять Тимофея в неприглядном свете, напротив – если уж ей приходилось что-то говорить, то темой всегда был Колесников и то, как он умен, талантлив и гениален. Словом, Мила была образцовой содержанкой во всех смыслах этого слова и поддерживала имидж Тимофея, а большего он от нее и не требовал. Кроме того, она была очень хороша в постели, и это тоже являлось несомненным плюсом. Так что менять шило на мыло Колесников не спешил. А поговорить… ну, разговоров ему хватало и на работе.

– Может быть, я поеду с тобой? – вдруг произнесла Мила, обвивая его шею руками, и Тимофей от неожиданности даже вздрогнул:

– Что?! Куда ты поедешь?

– С тобой, – повторила она. – Я хочу полететь с тобой в этот Вольск, что тут странного?

– Это не то чтобы странно, это даже как-то глупо – лететь со мной в провинциальный город, о существовании которого ты наверняка услышала только что.

– Ты в этом уверен? – прищурилась Мила. – Может, я всю жизнь мечтала там оказаться… Ну что тебе стоит взять меня с собой, а?

– Дорогая, да ты с ума сошла! – расхохотался он, подхватывая Милу на руки. – Это тебе не отель «пять звезд», не европейский курорт, даже не турецкое побережье – это провинциальный город, где всего пара хороших гостиниц. Там совершенно другой уровень сервиса, другой уровень жизни, там никто тебе с утра овсянку любимой фирмы искать не станет.

– Ты так говоришь, как будто я родилась и жила в царских хоромах! – вдруг огрызнулась Мила и потребовала: – Отпусти!

Тимофей удивился еще сильнее:

– В каком смысле?

– Поставь меня на пол! Я иду спать!

Он выполнил требование, и Мила, развернувшись, быстрыми шагами покинула комнату, на ходу прихватив лежавший в кресле плед. Тимофей услышал, как она спускается вниз, и понял, что девушка действительно пошла спать, причем в гостевую спальню на первом этаже.

– Интересно, чем это я так ее зацепил? – пробормотал он, очень удивленный таким поведением.

Мила никогда не рассказывала о своей прошлой жизни, только упомянула вскользь, что мать давно умерла, а отец живет где-то на Севере, но названия города Тимофей никогда не слышал. Он даже паспорта ее толком не видел, даже в голову не приходило что-то в нем рассматривать.

– Да и черт с тобой, дуйся, – пробормотал Колесников, сбрасывая покрывало с большой кровати прямо на пол. – Мне вставать в безумную рань, а я должен под твои капризы подстраиваться…

Он уже почти заснул, когда на тумбочке рядом брякнул мобильный – пришло сообщение.

Протянув руку, Тимофей увидел банковский отчет о потраченной сумме. Мила заказала очередную дорогущую сумку.

Город Вольск, год назад

Васёна потеряла покой, сон и аппетит. Задавшись целью выяснить связь между убийцей Вознесенским и бизнесменом Тиханевичем, она постоянно сидела в интернете, все глубже зарываясь в чужие жизни. И если с Вознесенским все было более-менее понятно, поскольку даже большой телевизионный цикл о расследовании серии убийств был снят одним московским телеканалом, и это не считая многочисленных статей, то вот биография Тиханевича казалась ей абсолютно странной.

Материалов о нем нашлось крайне мало, можно сказать – совсем ничего, только какие-то белорусские издания, а в России о нем как будто и не знали, хотя Васёна нашла упоминания о том, что родился и жил до начала нулевых бизнесмен именно здесь. Но кем был, чем занимался – оставалось тайной.

– Ну так ведь не бывает… Он же не мог начать что-то делать только в Минске, почему-то же он именно там оказался? – Она сняла очки и зажмурилась – в глаза словно горсть песка бросили, рука непроизвольно потянулась к верхнему ящику стола, где всегда хранился пузырек с хорошими глазными каплями, снимавшими такие неприятные проявления «излишнего трудоголизма», как называл это отец.

Препарат принес небольшое облегчение, Васёна отодвинулась от стола и вспомнила, что сегодня еще ничего не ела. У нее был выходной, и, проснувшись утром и совершив традиционную пробежку, она сразу же уселась за стол в отцовском кабинете и погрузилась в поиски информации. Ей казалось, что она не так много времени провела за этим делом, однако часы на столе демонстрировали обратное – было уже почти семь часов вечера.

– Ого… – пробормотала Васёна, для верности взяв тяжелые бронзовые часы в руку и поднося к глазам. – Однако… То-то я и думаю, а чего это так подташнивает…

Выбравшись из-за стола, она уныло побрела в кухню. Готовить Василиса не любила и не особо умела. Раньше этим занималась бабушка, потом, конечно, пришлось самой, но Васёна предпочитала обходиться либо походами в кафе, либо просто доставкой готовой еды. Когда возвращался отец, устраивал настоящие пиршества – вот уж кто был фанатом кулинарии во всех ее проявлениях. Ему нравилось стоять у плиты, пробовать какие-то новые вкусы, он умел готовить и национальные блюда тех мест, куда чаще всего ездил в командировки.

– В кого ты у меня такая безрукая, Васёна? – спрашивал он со вздохом, наблюдая за тем, как единственная дочь не может нормально очистить от шелухи луковицу. – Кто тебя замуж-то возьмет, а? Разве что Ромка Васильев – ему тоже все равно, что в рот тащить, так и будете на пару в столовку бегать.

– А мы и бегаем, – радостно сообщала дочь, заклеивая пластырем порез на пальце.

– Даже не сомневаюсь, – снова вздыхал Владимир Михайлович.

Но Васёна никогда не переживала по поводу отсутствия у себя кулинарных талантов, ей хотелось добиться признания в профессии, а не получить звание образцовой домохозяйки. К счастью, в современном мире уже можно было позволить себе не травиться собственной невкусной едой, а заказать что-то более приятное с доставкой, чем она и пользовалась.

Приобщившись в очередной раз к благам цивилизации, Васёна уселась у окна ждать доставщика с заказом, попутно просматривая распечатанную статью из очередной минской газеты.

«Надо бы, конечно, найти какой-то источник в правоохранительных органах – не тот, что у меня сейчас есть, а кого-то с возможностями побольше».

Ее источник – одноклассник Лешка Карамышев, работавший в одном из районных отделений полиции, – мог, конечно, немного, но материал для заметок подбрасывал регулярно, а на большее его скромного звания и должности пока не хватало, но Васёна была благодарна и за это.

– Тебе, дочь, не хватает солидности, – шутил отец. – Ну, сама посуди: кто такую пигалицу всерьез воспринимать будет? Уж точно – не пресс-служба городского управления, не говоря уж об области.

– И что теперь – из-за внешности амбиции свои куда-нибудь засунуть? Что ж вы с мамой меня такую родили-то? Ты вон почти два метра, красавец, мама, наверное, тоже была не из последних… какая-то странная комбинация генов вышла, не кажется тебе?

При упоминании о матери отец всегда мрачнел, замыкался и сворачивал разговор, какой бы темы он ни касался. Он никогда не спрашивал у Васёны, помнит ли она маму, как будто боялся, что ответ окажется отрицательным. Маму она действительно не помнила совсем – то есть не могла представить ее четко, все больше в памяти возникал размытый силуэт, длинные вьющиеся волосы, почему-то всегда белое платье с широкой длинной юбкой и… запах.

Вот запах духов Васёна помнила совершенно четко, даже знала, как они назывались – «Фуэте», рижские, маленький ребристый флакончик с черной пробкой. Ей очень хотелось такие же, но отец, углядев однажды в ее руках тот последний флакончик, что остался от мамы, забрал его и унес к себе в кабинет, а Васёне назавтра поставил на туалетный столик запечатанную коробочку с красивым пузырьком в виде зеленого яблока.

Она ничего не сказала, но запомнила этот поступок отца – он не хотел, чтобы мамин аромат носил кто-то еще, пусть даже это родная дочь. Васёна не обиделась, но на «Фуэте» не покушалась больше никогда, а старенький флакончик с остатками духов так и стоял в отцовском кабинете, на самой высокой книжной полке за стеклом.

– Я, видно, здорово проголодалась, – пробормотала Васёна, – ишь, как мысли скачут: со статьи на Лешку, потом на папу и мамины духи… Надо все-таки перерыв сделать. И где этот доставщик, в конце концов, я так тут и умру голодной смертью…

Роман приехал, когда Васёна уже приканчивала огромную пиццу и едва дышала от удовольствия и большого количества еды.

– Ч-чем это у тебя п-пахнет? – поведя носом, спросил он еще в прихожей.

– Ты слегка опоздал, но еще можешь присоединиться, там осталась пара кусочков. – Васёна вытерла салфеткой пальцы и вздохнула: – Почему все, что я съедаю, проваливается куда-то, а не оседает, например, на боках?

– Да ты в-ведьма, – расхохотался Роман, входя в кухню и обводя взглядом пустую коробку от большой пиццы и несколько таких же, опустошенных почти до дна контейнеров из-под салатов.

– Ну и ладно! Мой руки, я тебе сейчас разогрею.

– А это ч-что? – Роман зацепил пальцами один из распечатанных листков, пробежал глазами. – Все-таки к-копаешь?

– Негде мне копать, – засовывая в микроволновку тарелку с оставшимися кусками пиццы, вздохнула она. – Понимаешь, такое впечатление, что до Беларуси этот Тиханевич и не жил вовсе. Вся его история – там, а ведь родился и вырос он здесь, в России, и жил, похоже, до начала нулевых тоже тут. Но никакой информации вообще – так ведь не бывает?

– Ну п-почему? Он мог вполне п-подправить биографию, если за ним в-водились какие-то г-грешки, например, – усаживаясь к столу, сказал Роман. – По в-возрасту он вполне мог быть тут к-кем угодно, в том числе и б-бандюком каким… а они п-практиковали такие вещи – п-подчистить за собой, если б-была возможность.

– Погоди-ка, – Васёна забралась на стул с ногами, подперла голову кулаком и вопросительно уставилась на Васильева, придвинувшего к себе контейнер с остатками «столичного» салата, – ты хочешь сказать, что бизнесмен Тиханевич может оказаться вовсе не бизнесменом?

– И д-даже не Тиханевичем, – кивнул Роман, отправляя в рот салат.

– Но… выходит, у меня тогда совсем нет шансов? – расстроенно спросила Васёна.

– Ш-шанс есть всегда. Только объясни: т-тебе зачем это н-надо?

Она сорвалась со стула, убежала в кабинет отца и вернулась оттуда с ворохом каких-то распечаток. Небрежно сдвинув на самый край стола контейнеры, а коробку от пиццы отправив на подоконник, Васёна принялась раскладывать листки перед Романом.

– А затем, что мне кажется… понимаешь, между этим Тиханевичем и маньяком Вознесенским непременно должна быть связь. Конечно, существует вероятность, что при наборе текста вставили не ту картинку, но она очень мала, согласись? – Она ткнула в распечатанный фоторобот с минского сайта и в ту фотографию, что принес ей сам Роман. – Ну не может быть таких совпадений. Это один и тот же человек – но совершенно непонятно, почему его ищут в Минске, когда он давно сидит в настолько зарытом учреждении, что оттуда никогда не было побегов.

– И ч-что? – не понял Роман, свободной рукой взяв оба листка и глядя на них.

– Как – что? На фото – Вознесенский? А ищут-то брата Тиханевича. И еще… – она выдержала многозначительную паузу. – Я вчера вечером на работе задержалась, меня охранник выпроваживать пришел, и мы разговорились. И знаешь, кем он оказался? Бывшим оперативником, который как раз по делу Вознесенского и работал! – торжествующе выдала Васёна.

– И ты, к-конечно, сунулась к нему с р-распечатками, да?

– Да! А что такого? И он подтвердил, что на снимке как раз Леонид Вознесенский. Но вот дальше… – Васёна задумалась на секунду. – Знаешь, мне почему-то показалось, что он не хочет говорить об этом именно со мной. То ли я на него впечатления не произвела, то ли он к женщинам с недоверием… – Она умоляюще посмотрела на закончившего жевать Романа. – Но он наверняка знает об этом деле все, раз работал, правда же?

Васильев усмехнулся:

– И ты х-хочешь, чтобы с ним в-встретился я?

– Рома! – Ее голос сделался просительным. – Ромочка, ну помоги мне, пожалуйста! Охранник не станет больше говорить со мной, а…

– А м-мне непременно р-раскроет душу, – усмехнулся Роман, откидываясь на высокую спинку стула. – Т-ты, Васёна, авантюристка. Ну и к-как, по-твоему, я к нему п-подберусь? «З-здрасьте, дядя, мне бы про м-маньяка поговорить?» Д-догадываешься, куда он меня п-пошлет?

– Но ты ведь можешь сказать, что тебе заказали, например, статью о ветеранах полиции?

– Я же не ж-журналист, я редактор и немного ф-фотограф.

– Ты фотокорреспондент, просто ленивый очень и сам писать ничего не хочешь. Но прикинуться-то на час-другой можно? – не отставала Васёна.

– Тебя В-вовка не учил, что врать нех-хорошо?

– Да где тут вранье?! – искренне удивилась она. – Я же не предлагаю ничего страшного! И твою статью можем потом на нашем портале опубликовать – ко Дню милиции, например, чтобы вообще все по-честному было.

– В-вечно ты меня т-толкаешь на к-криминал, – вздохнул Васильев, понимая, что Васёна теперь ни за что не отцепится.

– Как тебе не стыдно? – возмутилась она. – Где тут криминал?

– Ох, ч-чувствую, оторвет мне В-вовка голову, – пробормотал Роман, вынимая из кармана потрепанную записную книжку. – К-как, говоришь, з-зовут охранника?

Город Вольск, наши дни

Ева крайне мало времени проводила в интернете. У нее не было аккаунтов в соцсетях: зачем, если общаться все равно не с кем? По утрам она наскоро просматривала пару местных новостных сайтов и тут же выключала старенький компьютер. Ей куда больше нравилось читать книги – вот тут у нее был целый мир, в котором Ева не чувствовала себя брошенной, одинокой, никому не нужной.

Стоило открыть книгу – и все, собственная жизнь переставала быть важной, появлялась другая, та, которую проживали выдуманные кем-то герои, и Ева вместе с ними.

Читала она очень много, но денег на книги, конечно, не хватало, и она постепенно записалась во все городские библиотеки, там и проводила дни. Библиотекари знали ее по имени, всегда откладывали пару книг из новых поступлений, чтобы Ева могла прочесть их первой.

Особенно она подружилась с Еленой Фридриховной Вайс, пожилой немкой, работавшей в библиотеке за пару остановок от дома Евы. Старушка была одинока, ее дети давно уехали в Германию по программе репатриации, а она отказалась.

– Понимаешь, деточка, – рассказывала она Еве, пригласив ту как-то на чай в небольшую подсобку, – я ведь в Германии не жила никогда, родилась и выросла здесь. И отец мой тоже туда не стремился, хотя родом был из Дрездена. Рассказывал много, а вот уезжать не хотел, даже когда появилась возможность. Ну а раз папа не хотел и предпочел умереть здесь, то куда я-то поеду? Здесь дом, здесь могилы родителей – а там что? Чужая земля? Нет, человек должен жить там, где родился.

– Говорят, что это неправильно, – заметила Ева. – Мы ведь не деревья, чтобы всю жизнь на одном месте…

– Вот то-то и оно, что не деревья… Никаких корней не признаете, – пробурчала Елена Фридриховна. – Обрубили все лопатой – и на новое место. А там приживетесь ли? Кто знает?

– Но ведь ваш сын и невестка прижились.

– Говорят, что прижились. Но кто знает, как оно на самом деле? Мой сын привык не расстраивать меня по пустякам, так что не скажет ничего, даже если ему совсем невыносимо. Да и если разобраться – что их здесь удерживало? Это я так, ворчу по-стариковски, но понять могу. Когда погибла Адель… – Она поднесла к глазам кружевной платочек и умолкла.

Ева знала, как погибла внучка Елены Фридриховны, но предпочитала эту тему не развивать – ей самой становилось хуже, потому что наваливались воспоминания.

Адель была третьей жертвой Бегущего со смертью, и Ева втайне думала, что старушка просто узнала единственную свидетельницу, сумевшую выжить после нападения, и теперь ассоциировала ее с погибшей внучкой, перенеся на Еву ту любовь, что могла бы дать Адели. Но Елена Фридриховна никогда и ничем не дала ей понять, что знает, кто такая на самом деле эта незаметная читательница, приходящая в библиотеку практически каждый день. Она приветливо улыбалась, вытаскивала из ящика стола очередную новинку и заговорщически подмигивала, протягивая ее Еве:

– Сама еще не читала.

Ева бережно брала книгу двумя руками, прижимала к груди и уходила в самый дальний угол читального зала, забивалась за стол и принималась читать.

Иногда Елена Фридриховна приносила какую-то домашнюю выпечку – и тогда приглашала Еву на чай и обсудить что-то из прочитанного. Если в читальном зале никого не было, они разговаривали прямо там.

Ева, заметив, что старушка-библиотекарь очень любит зефир, тоже старалась сделать ей приятное и приносила коробочку. Елена Фридриховна сперва отнекивалась – видела, что Ева живет очень трудно, лишних денег явно не имеет, но Ева однажды расплакалась от обиды: она ничего больше не могла сделать для своей пожилой подруги, та отказывалась от помощи, предпочитала справляться со всем сама, и вот этот зефир казался Еве единственной возможностью отблагодарить Елену Фридриховну за доброту и общение.

Старушка, поняв причину слез, перестала отказываться от подарков, и Еве стало чуть полегче – теперь они были как бы на равных.

Постепенно она смогла рассказать Елене Фридриховне о том, что много лет лечилась в психиатрических больницах и не надеялась оттуда выйти, но о причине своего состояния умолчала, на это душевных сил не находилось, да и лишнее упоминание о трагедии внучки тоже не принесло бы ничего хорошего.

Елена Фридриховна вопросов не задавала и никакого ужаса на ее лице не появилось, как бывало, если кто-то из случайных людей вдруг узнавал такие подробности.

– А хочешь, Евочка, я тебя попробую в библиотеку помощницей устроить? – вдруг предложила она в один из Евиных визитов. – Я ведь тут на хорошем счету, раньше вообще заведующей была, это потом уж по возрасту сама попросилась в простые библиотекари, мне здесь проще, да и люди кругом, а не бумажки-отчеты. А ты бы мне помогала. Денег, правда, много не платят, но ведь хоть что-то.

Ева, конечно, обрадовалась, но постаралась не обнадеживаться слишком: скорее всего, узнав о ее прошлом, заведующая просьбу отклонит, как бывало в самых разных местах, куда Ева пыталась устроиться.

Но в библиотеку ее взяли, и от радости Ева несколько дней ходила с улыбкой на лице – впервые в жизни у нее что-то получилось, пусть и не без посторонней помощи. И случилось это как раз вовремя: Ева напряженно ждала продолжения истории с пересмотром дела Бегущего со смертью и сходила с ума от ужаса, а теперь у нее останется куда меньше свободного времени для тяжелых мыслей и появится какое-то занятие, требующее внимания и сосредоточенности.

Вадим, которому она, разумеется, сразу же об этом сообщила, был рад не меньше:

– Ты просто обязана меня познакомить с этой Еленой Фридриховной. Я должен поблагодарить эту библиотечную фею – она сделала то, чего не смог я.

– А чего ты не смог?

– А ты не заметила, как изменилась? Ты ведь улыбаешься.

– Да? – удивилась Ева, на самом деле не заметившая произошедших перемен.

– Конечно! И у тебя ожили глаза. Так что я в долгу перед твоей знакомой.

Она на самом деле их познакомила. Вадим приехал к закрытию библиотеки и повел их в кафе, где за кофе и пирожными развлекал Елену Фридриховну байками из студенческой жизни.

Ева сперва вела себя настороженно – она очень просила Вадима не касаться в разговорах темы о Бегущем со смертью, но вскоре расслабилась, поняв, что Резников вовсе не собирается о нем говорить.

– Очень милый человек, – заметила назавтра Елена Фридриховна.

– Вадим? Да, он очень хороший. – Ева снова незаметно для себя улыбнулась.

– И что же – он тебе нравится?

– Нравится? – словно пробуя слово на вкус, удивленно переспросила она. – Я даже не думала… он мой врач…

– А врач не человек, что ли?

– Но… так нельзя, это неправильно…

– Ох, Ева-Ева, ты, конечно, такой ребенок… Но это и понятно – когда тебе было расти, ты болела. Но неужели ты никогда не замечала, как этот Вадим на тебя смотрит? Он же словно Пигмалион, так гордится тобой, как будто сам создал.

– А он и создал. Он же меня буквально вытянул, вытащил, не позволил навсегда в психушках остаться. Я ведь не хотела выписываться, просила оформить в специнтернат.

– Вот же дурочка! – всплеснула руками Елена Фридриховна. – Это что же за причуда такая?! Слава богу, что он послал тебе этого доктора, надо помолиться за него, чтобы был он здоров и счастлив! Ты же хорошая, умная девочка – какой специнтернат, выдумала тоже!

– Но ведь все обошлось… только вот я иногда думаю… – Ева поколебалась несколько секунд. – А вдруг так было бы лучше?

– Лучше?! А сейчас-то тебе чем плохо?

– Сейчас мне хорошо. – Она поняла, что напрасно затеяла этот разговор: не стоит старушке знать ни о ее страхах, ни тем более об их истинной причине. – Сейчас мне, наверное, почти так же хорошо, как было в детстве. Мне нравится работать с вами, нравится читать книги…

– Вот и хватит тогда все время в прошлое возвращаться! – решительно заявила Елена Фридриховна. – С этой минуты мы больше не будем говорить о том, что было. Лучше подумаем о том, что будет дальше.

«Если оно у меня будет – это волшебное “дальше”, – подумала Ева. – Наверняка Бегущий, когда освободится, захочет найти меня. А я уже не смогу убежать, у меня нет сил».

Город Вольск, наши дни

За время перелета Тимофей успел отлично выспаться, выпить кофе и теперь чувствовал себя даже бодрым и готовым работать.

Выйдя из здания аэропорта, он поймал такси и попросил отвезти в центр города, где забронировал гостиницу.

Водитель всю дорогу то и дело поглядывал в зеркало заднего вида, и Тимофей понял, что тот пытается вспомнить, где мог видеть пассажира раньше. Подобное происходило часто – он все-таки вел еженедельную программу, и те, кто ее смотрел, разумеется, не могли не запомнить лицо ведущего. Вот и таксист, видимо, был зрителем.

Уже у гостиницы, вынимая из багажника небольшой саквояж, он решился:

– Скажите, а вы ведь Тимофей Колесников?

– Да, – кивнул Тимофей, забирая из рук водителя свой багаж.

– Очень рад! Я вашу программу давно смотрю. А к нам вы по делу или так, молодость вспомнить?

– Молодость? – удивленно переспросил Тимофей.

– Ну а как же! Ведь вы у нас тут серию статей писали, а потом и передачи снимали тоже – разве не помните?

– Разумеется. Нет, я к вам больше по делу… новая программа… – уклонился Колесников. – Еще раз спасибо и всего хорошего. – Он развернулся и быстрыми шагами направился к высокому крыльцу гостиницы.

В номере Тимофей разделся и сразу направился в душ – после перелетов всегда оставалось неприятное ощущение, которое хотелось смыть большим количеством прохладной воды. Он очень следил за собой, не позволял распускаться, всегда делал утреннюю зарядку и обливался холодной водой. Вот только с пробежками завязал как раз здесь, во время первой командировки, – ну это и понятно, учитывая специфику дела, о котором он тогда писал. И даже возвращение в Москву не воскресило в нем эту привычку, потому что утренние пробежки теперь для Колесникова оказались неразрывно связаны с убийствами и каким-то животным ужасом, возникавшим при одном только упоминании о любителях утреннего бега в парках.

Город, конечно, очень изменился. Тимофей решил погулять и осмотреться, а потом уж начать разыскивать молодую журналистку Стожникову, и теперь шел по набережной, которая в его первый приезд была совершенно запущенной и неуютной. Зато теперь она оказалась полноценным ухоженным местом, где приятно прогуляться в любое время суток. Все чисто убрано, кругом урны и скамьи, несколько беседок, одним краем нависающих прямо над водой, парочка кафе – летние столики уже были убраны, но теплые веранды еще работали. Большая крытая эстрада прямо над рекой – видимо, по выходным проходили какие-то мероприятия.

«Хорошо тут стало, даже не подумаешь, что провинция, – со свойственным ему снобизмом столичного жителя подумал Тимофей. – А тогда, конечно, ужас был… запустение, серость и какое-то беспросветное чувство безнадежности. Как будто жизнь остановилась».

Собственно, так и было. Жизнь практически замерла, когда по городу прокатилась волна жестоких убийств. Люди стали настороженно относиться друг к другу, в каждом прохожем видя возможного убийцу. По утрам старались сбиться в группы, поодиночке почти никто не ходил, а особенно все старались избегать парковых зон, выбирая новые, пусть и менее удобные, маршруты.

Милиция сбилась с ног, но результатов не было, как не было и свидетелей – лишь тела изнасилованных и убитых девушек в парке. И только у двенадцатого преступления оказались и свидетель, и выжившая жертва, и вот тогда милиция смогла наконец ухватиться за ниточку, по которой и вышла на след убийцы.

Тимофею тогда не удалось поговорить с выжившей жертвой: ее охраняли, ее прятали, к ней не подпускали журналистов, ни для кого не делая исключений. Девушка была в очень плохом состоянии и физически, и морально, и даже на суде ее не было – зачитывали только показания.

Позже Тимофей узнал, что Ева – так ее звали – оказалась в психиатрической лечебнице, и с тех пор о ней никто ничего больше не слышал.

«Надо будет попробовать узнать, жива ли она и в каком состоянии, – думал он, медленно прогуливаясь вдоль реки. – Хотя… если в то время попала в лечебницу, сейчас наверняка уже ничего не соображает, если, конечно, жива. А жаль – было бы неплохо взять у нее интервью теперь».

Но он понимал, что при тогдашнем уровне психиатрической помощи шансов на нормальную жизнь у этой Евы было не много – если не сказать, что не было практически совсем. Так что идея об интервью с жертвой казалась утопической.

Центр города произвел на Тимофея приятное впечатление и даже настроил на вполне мирный и романтичный лад. Здесь, несмотря на рабочий день и вполне обычную для этого времени суток суету, все было как-то иначе, чем в Москве. Да, так же спешили по делам люди, но от них не исходило той суетливой нервозности, что Тимофей тоже испытывал, оказываясь волей случая в московской толпе. Жизнь кипела, но как-то иначе, более размеренно, что ли, и от этого ему стало вдруг спокойно.

«А неплохой город, – думал Тимофей, шагая по оживленной улице и раздумывая, не зайти ли куда-нибудь пообедать. – Чисто, красиво, люди улыбаются. Почему в столице принято думать, что в провинции всегда серость, грязь непролазная и угрюмые маргинальные лица? Как будто это другая планета… А тут вон девушки какие симпатичные».

Он обратил внимание на стайку девушек, по всей видимости, студенток, спешивших к большому кофейному павильону и оживленно болтавших о чем-то. Такие же молоденькие девчонки попадались ему и в Москве, вот так же бежали в кафе между лекциями, обсуждали что-то, смеялись. В здешней же стайке Тимофей вдруг зацепился взглядом за высокую блондинку с широкой улыбкой и большими, чуть навыкате голубыми глазами – девушка прошла рядом с ним, и он смог хорошо ее рассмотреть.

Тимофею на миг показалось, что он видел ее раньше, очень уж знакомое лицо, но он тут же отмел эту мысль: в этом городе он не был ровно с того момента, как закончил снимать цикл репортажей, то есть восемнадцать лет, и этой девушки еще и на свете-то не было. И только потом он вдруг понял, что незнакомка очень похожа на Милу.

«Надо же, а я, выходит, все равно о ней думаю, скучаю даже», – удивленно констатировал Тимофей, и эта мысль ему почему-то понравилась.

Ресторан, в который Колесников зашел наугад, тоже оказался вполне хорошим, уж точно не хуже среднего столичного. Готовили тут вкусно, обслужили быстро, и Тимофей, подкрепившись, почувствовал, что готов отправиться в редакцию интернет-издания, где трудилась пока незнакомая ему Стожникова.

Город Вольск, год назад

Васёна с отсутствующим видом сидела в редакции, если был присутственный день, а ночью не вылезала из интернета, просматривая все, что попадалось ей о серии убийств в местном парке. Если же была возможность остаться дома, то ночь перетекала в день и обратно так, что Васёна даже не замечала, как за окном темнеет или, наоборот, рассветает.

Гора коробок от пиццы в углу кухни росла совершенно неприлично, но она не обращала на это внимания – просто бросала очередную сверху, и все.

Закончилось это предсказуемо: проведать ее зашел Роман и, оценив масштаб бедствия, вздохнул, засучил рукава рубашки и принялся за уборку, ни слова не говоря хозяйке, устремившейся за ноутбук с зажатой в кулачке флешкой, которую Васильев ей принес. Там был разговор с бывшим оперативником Игорем Ильичом Кочкиным, работающим теперь охранником в бизнес-центре.

Нацепив огромные наушники, Васёна погрузилась в прослушивание записи, совершенно не обращая внимания на шуршащего по хозяйству Романа. Тот, изредка бросая на девушку взгляд, только хмыкал, а сам споро и ловко орудовал то пылесосом, то тряпкой для пыли, то шваброй. За час он успел убрать всю квартиру и теперь устроился в чистой кухне, сварив себе крепкий кофе.

Васёна все еще слушала запись, и Роман не хотел отвлекать ее. Ему нравилось, что она умеет вот так погрузиться в работу, которая казалась ей интересной и важной, и даже то, что при подобном погружении Василиса совершенно забывала обо всем и превращалась в асоциальное существо, не способное даже чашку за собой вымыть, его совершенно не пугало.

«Может, мне на ней жениться? – думал он, слегка покачиваясь на тяжелом деревянном стуле и потягивая горячий кофе. – А что? Хорошая девчонка, не избалованная, умная. Готовить не умеет? Да и фиг с ним, что я – кухарку ищу? Сейчас все можно решить. А она мне нравится… с ней интересно, есть о чем поговорить, да и помолчать тоже можно. Она все понимает… Правда, Вовка… но в конце концов, Василиса же рано или поздно соберется замуж – так чем я не гожусь? Что старше? Ну так то не минус».

– Что – не минус? – Прозвучало над самым ухом, и Роман едва не облился остатками кофе из чашки, которую в этот момент поднес к губам.

– В-васька! Сдурела?

– Так что – не минус? – повторила она, усаживаясь за стол и подтягивая к себе джезву.

– То, что я с-старше.

Она внимательно посмотрела на него и вдруг прикрыла рот ладошкой:

– Рома… ты… ты что же…

– Ну, а ч-что? – буркнул Васильев, смущенный тем, что его застали врасплох. – Х-хорошо бы ж-жили…

Глаза Васёны стали огромными, круглыми, очки съехали на самый кончик носа:

– Ты меня замуж зовешь, что ли?!

– А ч-что? Не х-хочешь?

– Не знаю… – чуть растерянно произнесла Васёна, думая, что эти слова просто шутка.

– Я не т-тороплю, – серьезно сказал Роман. – Да вообще… отца бы т-твоего д-дождаться…

Васёна отодвинула от себя чашку, сложила руки на столешнице и пробормотала:

– Рома… а отец-то при чем?

– К-как?! Я же д-должен у него твоей р-руки просить.

И вот теперь-то она поняла, что никакая это не шутка, все очень серьезно – взрослый человек не станет шутить такими фразами, как «я должен просить твоей руки у отца».

Васёне стало слегка не по себе. Она как-то не рассматривала возможности отношений с Романом, кроме дружеских – таких, как они были все то время, что она его знала. Васильев был ей скорее старшим братом, чем «прекрасным принцем», хотя очень многие его качества иногда заставляли Васёну думать об этом. И вот теперь он сидит перед ней и совершенно серьезно заявляет о своем намерении жениться. А она не понимает, как себя вести, что говорить, куда деть руки, как посмотреть Роману в глаза.

– В-васька, ты не торопись, я же сказал. П-подумай. Если откажешься, я т-тоже п-пойму, – негромко произнес Васильев.

Васёна почувствовала, как запылали щеки, вскочила со стула и убежала в ванную, закрылась там, словно боясь, что Роман начнет выламывать дверь, облокотилась на раковину и вдруг увидела свое лицо в зеркале. Совершенно ошалевшие глаза за стеклами очков, покрасневшие щеки, растрепанные волосы – красавица-невеста…

Когда она, умывшись и приведя себя в порядок, вышла из ванной, Васильева в квартире уже не было.

Целую неделю они избегали друг друга, Роман даже не звонил, хотя раньше делал это ежедневно. Васёна тоже испытывала неловкость, как будто между ними произошло что-то такое, чего оба теперь стыдились.

Однако без Романа было тоскливо и скучно, она уже привыкла, что тот провожает ее после работы, зовет то в кино, то в кафе, то просто побродить по городу, и теперь высвободившееся время оказалось нечем занять.

Ничего лучше, чем продолжить поиски материалов о невидимке Тиханевиче, Василиса не придумала, потому не вылезала из интернета сутками, однако даже отдаленно ничего не находила.

Нашелся зато цикл передач одного из московских каналов, посвященный расследованию громкого дела, и Васёна погрузилась в просмотр. После каждой серии ей становилось все страшнее засыпать в пустой квартире, а необходимость выходить на улицу и возвращаться домой, когда стемнеет, вызывала приступы паники. Прежде Васёна не боялась ни темноты, ни пустых улиц, ни тем более собственной квартиры.

Репортер, рассказывавший в каждой серии об одном из эпизодов, сейчас уже был маститым и очень известным, а тогда ничем не отличался от нынешней Васёны – тоже, видимо, мечтал о теме всей жизни и так удачно нашел ее здесь.

«Если, конечно, можно применить к двенадцати эпизодам жестоких убийств фразу “удачно”, – думала Василиса, напряженно всматриваясь в мелькавшие за спиной репортера знакомые пейзажи и узнавая то дом, то детскую площадку, то вывеску магазина. – Но имя этот Колесников сделал себе, тут не поспоришь. Правда, не уверена, что сама хочу такой старт».

Чем дальше она углублялась в дело Вознесенского, тем больше вопросов возникало в голове. В какой-то момент Василисе даже начало казаться, что этот Леонид Вознесенский не всегда понимает, что от него хотят на уличных следственных экспериментах, фрагменты которых Колесников тоже использовал в своих репортажах. Ему по несколько раз задавали один и тот же вопрос, и молодой человек, прикованный наручником к сотруднику милиции, хмурил лоб и растерянно молчал, вновь и вновь заставляя следователя повторять то, что он спрашивал.

Отметив пару таких моментов, Василиса стала приглядываться к тем фрагментам репортажей, где появлялся Вознесенский, и ощущение чего-то неправильного в его поведении только укреплялось.

«Очень странно он себя ведет, как-то совершенно не логично. Ведь уже задержали, обвинение предъявили, следствие идет, все улики против – какой смысл запираться? – думала она, в очередной раз рассматривая на стоп-кадре открытое лицо Леонида. – А у него глаза везде как у камбалы… Как будто не понимает, о чем речь».

Однажды за таким вот рассматриванием стоп-кадра ее застал забежавший в гости Роман. Зная, что в моменты рабочего «запоя» Василиса забывает поесть, он принес целый пакет продуктов и теперь варганил из них на кухне какое-то блюдо.

– Оторвись на м-минутку, – попросил он, и Васёна перевела мутный взгляд с монитора на Романа:

– Что?

– Мне к-кажется, тебе надо каким-то образом п-попасть в колонию, где с-содержится В-вознесенский.

Васёна сняла очки и зажмурилась – в глаза словно горсть песка бросили, такое всегда бывало после проведенной за ноутбуком ночи:

– И как, интересно, я туда попаду?

– Ну т-ты же ж-журналист! Почему бы не п-попробовать? З-заявку кинь г-главреду на интервью – или даже на ц-цикл интервью. Все-таки с-события у нас происходили, п-почему ты не могла заинтересоваться?

– Да кто будет читать расследование о деле двадцатилетней давности, да к тому же освещенном таким мастодонтом, как Колесников? – вздохнула Васёна.

– Т-тогда попробуй сперва поговорить с п-потерпевшей, – настаивал Роман. – В-ведь она жива.

– Ну а ей-то это зачем? Думаешь, очень приятно вспоминать события, поломавшие тебе всю жизнь? Она ведь потом из психбольниц не вылезала, возможно, и сейчас там.

– Н-нет! – торжествующе заявил вдруг Васильев. – Она ж-живет совсем недалеко от тебя, р-работает в б-библиотеке.

Васёна вернула на переносицу очки:

– Ты как это узнал?

– С-случайно. Моя мама д-дружит с одной б-библиотечной старушкой, х-ходит к ней иногда уколы делать. Ну, р-разговорилась – и понеслось. К-кстати, у старушки внучка п-погибла от рук этого В-вознесенского.

– Ого… – протянула Васёна. – А город-то наш не такой большой, да?

– Не в том д-дело. Просто у-убивал он в одном районе, п-понимаешь? В одном-единственном п-парке, и по стечению обстоятельств этот п-парк расположен в твоем р-районе. И родственники ж-жертв оказались замкнуты в одном п-пространстве – те, кто не п-переехал, не убежал от воспоминаний.

– Я удивляюсь, как тут вообще жители остались. Мне вот папа, например, до сих пор запрещает к парку приближаться. И в детстве меня туда бабушка гулять не пускала и сама со мной не ходила, да и без меня тоже. Я помню, что она всегда такой крюк огромный закладывала, чтобы до почты дойти… – Васёна посмотрела на Романа и вдруг спросила: – А ты серьезно думаешь, что мне стоит написать статью об этом?

– Я всерьез д-думаю, что ты и сама это понимаешь, потому что тебя что-то изнутри г-гложет. Ты ведь п-постоянно вокруг этого дела вьешься, м-материалы собираешь, скажешь – н-нет?

– Мне просто интересно, как связан с этим делом белорусский бизнесмен, чью фамилию я вообще ни разу не встретила ни в каких материалах. Я не верю в такие ошибки, которые не исправляют потом на сайте, заметив. Ну ведь не может же быть, чтобы никому в голову не пришло убрать чужое фото из статьи, правда?

Она выбралась из-за стола и прошлась по кухне, разминая ноги.

Роман смотрел на нее и чувствовал, как внутри почему-то поднимается волна беспокойства – как будто должно произойти что-то, а он пока не понимает, как этому помешать.

– И потом… – вдруг произнесла Василиса, остановившись напротив него. – Я не зря сказала, что это лицо кажется мне знакомым. Я теперь совершенно уверена, что видела этот фоторобот тогда, в детстве, просто не могу вспомнить при каких обстоятельствах. Но совершенно четко вижу папину руку и листок в ней, а на листке – вот это лицо. – Она ткнула пальцем в монитор.

– Н-ничего удивительного, – пожал плечами Васильев. – Твой отец ж-журналист, почему бы ему не з-заинтересоваться?

– Рома, ну, это ерунда же. Папа – военный корреспондент, он никогда не писал ничего другого, и уж точно не работал в криминальных колонках. Это совершенно исключено. Но фоторобот я видела в его руке – что-то ведь это значит?

– Ну, вернется – с-спроси. – Васильев отвернулся к сковороде, поднял крышку, и по кухне распространился умопомрачительный запах куриных котлет. Васёна даже сглотнула слюну от предвкушения:

– Что бы я без тебя делала…

Он как-то странно на нее взглянул, но ничего не ответил, перевернул котлеты и снова накрыл крышкой:

– Убирай н-ноутбук, сейчас ужинать б-будем.

– Для меня это еще завтрак, – рассмеялась Васёна, подхватывая ноутбук. – По моим ощущениям, сейчас всего восемнадцать часов утра.

– Е-еще бы… – вздохнул Роман, открывая посудный шкаф.

Город Вольск, наши дни

– Ты плохо выглядишь, – заметил Вадим во время очередного ее визита. – Не высыпаешься?

Ева молча кивнула. Несмотря на новый этап в жизни, начавшийся с получения работы в библиотеке, спать она перестала совершенно, ворочалась в постели ночь напролет, вставала утром измученная сильнее, чем когда ложилась. Принимать снотворные препараты по-прежнему боялась: страх, что увлечется и выпьет лишние таблетки, не отпускал. Ева помнила, как долго восстанавливалась после неудачной попытки отравления, и не очень жаждала повторить этот опыт.

– Может, все-таки попробовать? – словно услышал ее сомнения Вадим. – Ты ведь сейчас, в принципе, нормально себя чувствуешь, сможешь контролировать.

– А если не смогу? – Она подняла голову и вздохнула: – Кажется, сейчас всего пару часов поспать – и мне бы хватило…

– Так ложись, – абсолютно серьезно предложил Вадим.

– Что? В каком смысле – ложись?

– Ева, ну что ты как маленькая… Есть ведь смежный кабинет, там кресло раскладывается, плед у меня есть – ляжешь и поспишь, пока я здесь. У меня еще парочка клиентов, я бы тебе дверь закрыл – и все.

– Ты… серьезно?

– А что тебя смущает? Дома ты спать не можешь, а здесь все-таки я рядом, если что. Иди, в самом деле, поспи пару часов, потом я тебя провожу.

Она послушно встала и пошла за Вадимом в небольшой смежный кабинет, который тот использовал для записи разговоров с клиентами, чтобы не нарушать интерьер приемной: письменный стол как-то сразу выбивал многих из колеи, напоминал, что это все-таки кабинет врача. Поэтому все записи Вадим делал после рабочего дня или во время больших перерывов между клиентами. Кресло у окна действительно легко превращалось в спальное место, и плед с подушкой лежали в тумбе, так что Ева, поколебавшись секунду, сбросила кроссовки и улеглась, завернувшись до подбородка в мягкий клетчатый флис.

– Устроилась? – улыбнулся Вадим, опуская до батареи темную римскую штору из плотного материала, совершенно не пропускавшего свет с улицы.

Ева кивнула.

– Хочешь, я тебе тут музыку включу? У меня хорошая подборка успокаивающих треков. Тебе будет слышно, а мне не помешает работать.

Она снова кивнула, и через пару секунд прямо над головой зазвучала тихая приятная мелодия, обнявшая вдруг Еву словно мягкий плед. Она почувствовала, как медленно начало расслабляться все тело, как в голове не осталось ничего, кроме этих убаюкивающих звуков.

Уснула она быстро – измученный бессонницей организм ухватился за возможность отдохнуть и расслабиться.

Но это приятное ощущение продлилось недолго. Ей снова снился парк в утреннем осеннем тумане, под ногами шуршала опавшая листва: Ева размеренно бежала по дорожке – так, как делала это каждый день до этого вот уже несколько лет. Ровное дыхание, никаких мыслей в голове – просто бежишь и чувствуешь, как все тело наполняется приятной бодростью. И вдруг – какой-то резкий звук, как будто кто-то спугнул большую птицу и та, издав крик, взметнулась в небо, шумно захлопав крыльями.

Ева оглядывается и тут же оказывается на земле, сбитая с ног мощным толчком в спину.

Она пытается вырваться, но сверху на нее навалился кто-то в темно-сером спортивном костюме: капюшон кофты натянут на голову и почти скрывает лицо, но Ева, отбиваясь, видит глаза – черные, глубокие, совсем без зрачков…

Ей очень страшно, она хочет закричать, даже рот открывает, но из груди не вырывается ни звука, только сдавленный стон, который не слышит даже она сама…

А страшный незнакомец впечатывает ее лицом в прелую листву, она забивается в волосы, залепляет глаза… Он вертит ее, как куклу, сдирает кофту, футболку…

Ева сопротивляется, но сил совсем нет, руки слабеют… Кажется, она на какое-то время теряет сознание…

Где-то лает собака, незнакомец вздрагивает – и тут же все тело Евы словно прошивает молнией, такая жуткая боль в правом боку…

Она слышит, как убегает незнакомец, пытается перевернуться на живот, но слабые руки не слушаются…

Собака лает громче, но до Евы ее лай доходит как сквозь вату, все глуше и глуше, и вскоре вокруг не остается ничего – только запах влажной осенней листвы и отвратительный сизый туман, окутывающий парк все плотнее.

– …Ева! Ева, просыпайся, слышишь?

Вадим тряс ее за плечо, она, открыв глаза, увидела его обеспокоенное лицо и села, обхватив колени руками:

– Что… что случилось?

– Ты кричала.

– Ой… – смутилась она. – Прости, пожалуйста, наверное, испугала твоего клиента?

– Нет, он только что ушел. Что-то снилось?

Она кивнула, спрятав лицо в скрещенных на коленях руках.

– Не хочешь говорить? – Снова отрицательный жест головой. – Ева. Ева, посмотри на меня. Надо говорить, надо. Иначе он так и будет тебя преследовать.

– Какая теперь разница, что он делает в моих снах, если его выпустят? Он меня найдет.

– Зачем ему искать тебя? Чтобы вернуться за решетку?

– Чтобы заставить меня замолчать… Он захочет исправить свою ошибку, понимаешь? Если бы тогда он не промахнулся, его бы не нашли. Некому было бы его опознать… – Ева подняла наконец голову и жалобно посмотрела на Вадима. – Лучше бы я тогда его не узнала…

– Тебе было бы легче, если бы человек, убивший одиннадцать женщин, не попал в тюрьму, избежал наказания и продолжал спокойно жить и, возможно, увеличивать количество своих жертв? – тихо спросил Вадим, беря холодную руку Евы в свою. – Тогда ты спала бы спокойно?

– Тогда я не попала бы в лечебницу, – всхлипнула она. – Моя жизнь могла совсем иначе сложиться…

– Ева, она уже сложилась так, как есть, и это невозможно изменить или исправить. Нет смысла постоянно думать: «А что было бы, если бы…» – понимаешь? Ну, ты придумаешь изящный и не травматичный для себя путь выхода из ситуации, и что? Ты сможешь его реализовать, сможешь воспользоваться своей задумкой? Нет. Тебе будет легче от найденного бесполезного решения? Тоже нет.

– Вадим… я это понимаю… но ты даже представить не можешь, каково это – жить с постоянным ощущением страха. Я всю жизнь только и делаю, что боюсь: незнакомцев в серых спортивных костюмах, собачьего лая, осенних туманов, опадающих листьев, своих снов, этого парка – и не только этого, а любого. И люди, выходящие утром на пробежку, кажутся мне самоубийцами…

Вадим вдруг испытал что-то вроде приступа отчаяния. Он столько лет буквально по сантиметрам вытаскивал Еву из эмоциональной ямы и, как ему казалось, сумел добиться довольно стабильного результата, вернуть ее к жизни, даже в какой-то степени социально адаптировать – и вот опять, опять она летит в черную пропасть своего подсознания, не желая слышать его доводов.

– Хочешь, мы с тобой начнем бегать? – предложил он, и Ева отшатнулась от него, словно Вадим ее наотмашь ударил:

– Ты с ума сошел?! Я никогда… понимаешь, больше никогда даже под дулом пистолета не выйду на пробежку! Мне казалось, что ты это понимаешь…

– Погоди, успокойся. – Он крепко сжал руку Евы, которую та пыталась выдернуть из его пальцев. – Успокойся, сказал! – Вадим чуть повысил голос, и это возымело действие: Ева слегка утихла и перестала биться в попытках освободить руку. – Вот так. Знаешь, есть такая методика… человека погружают в ту ситуацию, которая его травмировала. Делается это с сопровождением, конечно, и насколько я видел, дает неплохой результат. Почему бы нам не попробовать? Я же не заставляю тебя бегать в одиночестве по парку, в городе полно других мест – выберем такое, где вообще нет деревьев, например, и начнем оттуда.

Ева зажмурилась и замотала головой:

– Нет, нет, нет! Не проси, я никогда не сделаю этого!

Когда спустя полчаса она окончательно успокоилась и ушла, Вадим почувствовал, что все-таки поселил в ее голове сомнения и, возможно, к следующему своему визиту Ева примет какое-то решение. Он должен помочь ей, обязан – иначе зачем столько лет он варится в этой истории?

Город Вольск, наши дни

Охранник бизнес-центра, где находился офис интернет-издания, его узнал. Тимофея давно перестали радовать такие моменты, скорее – доставляли неудобство, но сегодня это было очень кстати: пропуска у него не было, к кому идет – сказать точно не мог, знал только фамилию.

– Вы к нам в командировку или так, посмотреть? – спросил охранник, пропуская Тимофея через турникет.

– Как пойдет, – неопределенно отозвался тот. – А скажите, любезнейший, на каком этаже офис интернет-издания «Вольск с огоньком» у вас квартирует?

– Так на седьмом, весь этаж их.

– Надо же – целый этаж? Сейчас все стремятся минимизировать расходы, а у вас тут, смотрю, шикуют.

– А чего им не шиковать? Отец главреда тамошнего – владелец этого здания, так что аренду они, понятно, не платят.

– А-а, вон в чем дело… понятно. Значит, седьмой этаж? Огромное спасибо! – Тимофей пожал охраннику руку и направился к лифтовой площадке.

Прозрачные двери открылись прямо в центре офиса – в большом опен-спейсе, где за столами трудились несколько человек. Направо и налево шли кабинеты, и у одного из них Тимофей увидел высокую стойку, а за ней – молодую секретаршу, что-то сосредоточенно изучавшую на экране монитора. К ней-то он и направился.

– Добрый день, мадемуазель, – слегка постучав костяшками пальцев по стойке, произнес Тимофей бархатным голосом профессионального обольстителя.

– Добрый, – не отрывая взгляда от монитора, сказала девушка. – Вы к кому?

Тимофей был слегка уязвлен таким холодным приемом – как будто он рядовой посетитель или зануда-графоман, который принес очередную заметку «про заек».

– Милая, мне бы поговорить с вашим главредом, – решил он, подумав, что размениваться на журналистку нет смысла, проще разговаривать сразу с начальством, а там, глядишь, и конкурентка станет посговорчивее.

– Родион Алексеевич сейчас занят, будете ждать?

– Передайте, что к нему приехал Тимофей Колесников, – выложил последний из имевшихся на руках козырей, но девушка, скользнув по нему равнодушным взглядом, произнесла:

– Хорошо, я передам, когда он освободится. Так вы будете ждать?

– Буду! – рявкнул Тимофей. – Где тут у вас обычно… ждут?

– Располагайтесь на диванчике в холле. Кофе вам приготовить?

– Черный, пожалуйста. И стакан воды.

– Вы присаживайтесь, я сейчас принесу.

Испытывая сильнейшее внутреннее раздражение, Тимофей направился в холл, устроился на диване и, закинув ногу на ногу, принялся разглядывать противоположную стену, на которой были размещены фотографии сотрудников.

«Доска почета, как в совдепе, – хмыкнул он и вдруг увидел под одной из фотографий ту самую фамилию, что привела его сюда. – Стожникова Василиса Владимировна, – прочитал он. – Так вот ты какая, Василиса Стожникова…»

Девушка на фотографии казалась совсем подростком, а большие очки придавали ее лицу совершенно беззащитное выражение.

«С такой даже ругаться как-то не по-мужски, словно конфетку отбирать», – с досадой подумал Тимофей.

– Ваш кофе, господин Колесников. – Секретарь поставила перед ним на стеклянный столик поднос с чашкой, высоким стаканом и запечатанной бутылкой воды. – Когда освободится Родион Алексеевич, я вас приглашу, – повторила она и удалилась, чуть покачивая бедрами, обтянутыми темно-синими брюками.

«С ума сойти… Даже не помню, когда меня в последний раз вот так заставляли ждать под дверью, – хмыкнул про себя Тимофей, отпивая кофе. – Интересный опыт».

Ждать пришлось около часа, он уже окончательно потерял терпение и собрался уходить, наплевав на разговор с главредом, но тут явилась секретарь и пригласила его в кабинет.

С трудом сдерживая рвущееся наружу раздражение, Тимофей вошел в просторный угловой кабинет и увидел за длинным столом довольно молодого человека в клетчатой рубашке с закатанными до локтей рукавами и взъерошенной прической.

– Проходите, пожалуйста, – пригласил он, указывая рукой на стул. – Тимофей… простите, как ваше отчество?

– Максимович! – рявкнул Колесников.

– Очень приятно, а я Родион, – словно не заметив вспышки гнева, отозвался главред. – Вы, пожалуйста, извините, что пришлось ждать, у меня был срочный телефонный разговор, я никак не мог прерваться.

Тимофей немного остыл и даже испытал неловкость от своей истерики – в самом деле, у человека работа, мало ли, с кем он разговаривал, а тут, видишь ли, «звезда» эфира явилась, внимания требует.

– Я слушаю вас, Тимофей Максимович. Вы к нам по делу или так, по старой памяти?

– То есть вы в курсе, кто я?

– Ну разумеется, – чуть удивился главред. – Кто в нашем-то городе не знает Тимофея Колесникова? Я тогда подростком был, но помню все ваши репортажи. Так чем могу помочь?

– Понимаете, Родион, – начал Тимофей, тщательно выбирая слова, – дело в том, что одна из ваших журналисток решила в обход меня взяться за эту старую тему.

– Погодите, – перебил Родион, нахмурив брови. – Что значит «в обход вас»? Разве для написания статьи требуется ваше разрешение? Василиса нашла новые обстоятельства, разобралась в них, собрала материал, написала статью… Более того – обратилась с этими доводами в Следственный комитет, и там ее материалы приняли к рассмотрению.

– Да эта ваша… Василиса сделала из меня посмешище!

– Опять не понял. О вас в статье нет ни слова, я читал ее лично несколько раз, помогал Васёне готовить материалы в Следственный комитет – фамилия «Колесников» не упоминалась там вообще. В чем суть ваших претензий?

– Ваша журналистка дискредитирует все, что я сделал двадцать лет назад! Получается, что я помог посадить невиновного, а это не так!

– Конечно, это не так, – кивнул Родион. – Сажали-то Вознесенского не вы.

– Но я столько об этом снял и написал! И не было никаких намеков на то, что этот человек невиновен, и он – виновен, следствие это доказало, а суд вынес адекватный приговор! И теперь, спустя столько лет, ваша журналистка намекает на то, что все это – ошибка!

– Ну, соответствующие структуры разберутся – разве не так?

– Вы что, всерьез не понимаете, что она просто опорочила мое имя? – снова вскипел Тимофей.

– Я всерьез не понимаю, с чего вы решили, что имеете монополию на это дело. И еще всерьез не понимаю, почему обвиняете Василису чуть ли не в клевете на вас лично, хотя о вас и речи не шло?

– Я подам на ваше издание в суд!

– Это ваше право, – пожал плечами Родион. – Но что вы напишете в иске? И что будете делать, если окажется, что Вознесенский действительно не был виновен?

– Мне нужны все материалы! – категорично потребовал Тимофей, осознав, что с судом погорячился. – Я хочу разобраться сам!

– Так разбирайтесь, кто мешает? Работайте, собирайте все по крупицам – не мне вас, такого маститого журналиста, учить, как это делается.

– У меня нет времени возиться с этим, я хочу посмотреть материалы, только и всего.

Родион смотрел на него удивленно, но совершенно спокойно, как будто был уверен в собственной правоте и, как следствие этого, полной защищенности от любых неприятностей.

– Знаете, Тимофей Максимович, а ведь я считал вас достойным журналистом.

– А теперь, выходит, не считаете? – хмыкнул Тимофей. – Но ничего, я это как-нибудь переживу. Так что насчет материалов?

– И речи быть не может, – отрезал Родион, вставая. – Всего доброго.

– А, вот так даже? Ну хорошо… – Тимофей тоже встал и, отшвырнув ногой стул, двинулся к выходу. – Я найду структуры повыше.

– Ваше право, – повторил хозяин кабинета, и Тимофей вылетел за дверь, чувствуя, как его просто распирает.

Он выскочил из здания, даже не заметив махнувшего ему на прощание охранника. Размашистым шагом Тимофей удалялся от бизнес-центра, не понимая даже, куда идет. Остановился только в небольшом тупике, которым оканчивалась улица, удивленно посмотрел по сторонам и понял, что надо возвращаться, пока не заблудился окончательно.

Ему немного полегчало на свежем воздухе, и теперь Тимофей, прокручивая в голове весь разговор с Родионом, начал испытывать что-то вроде неловкости за собственное поведение.

«Как истеричка, ей-богу… Примадонн на минималках… Еще бы ногой затопал – мол, подайте мне сюда все, что есть, и никаких гвоздей… Да-а, Тимоха, докатился ты со своей «звездной болезнью»… А ведь что стоило спокойно познакомиться с девчонкой, пообещать ей… ну, например, перевод в Москву, на канал, в какую-то газету – да куда угодно… Черт, ну почему мне это в голову-то не пришло, зачем я вообще начал с главреда?»

Мысль о знакомстве с журналисткой показалась Тимофею довольно перспективной, хотя теперь наверняка главред расскажет ей о произошедшем. Но кто их знает, этих молодых амбициозных девиц? Ведь человек, взявшийся разрабатывать такую старую тему, наверняка на что-то рассчитывает. Так почему не попробовать на этом сыграть?

Город Вольск, год назад

Чтобы попасть в архив, пришлось обращаться за помощью к отцу. И вот здесь ее ждал очень неожиданный и крайне неприятный сюрприз. Владимир Михайлович как раз вернулся из командировки и, когда Васёна озвучила свою просьбу, вдруг замкнулся, долго молчал, словно что-то взвешивал, а потом категорично заявил:

– Я запрещаю тебе влезать в это дело.

– То есть? – растерялась Васёна, в жизни не слышавшая от отца слово «запрещаю», кроме, разве, прогулок в парке.

– Не прикидывайся, Василиса. Я сказал: запрещаю тебе заниматься расследованием на эту тему. Все, больше не хочу говорить об этом. Скажи лучше, как тут без меня?

– Нет, постой, не переводи разговор! – уперлась она. – Ты не можешь запретить мне, я давно самостоятельная. Или объясни причину.

Владимир Михайлович нахмурился – дочь крайне редко перечила ему, и сейчас ему меньше всего хотелось ссориться, но Васёна смотрела требовательно.

– Я не хочу, чтобы ты копалась в деле двадцатилетней давности, это бесперспективно.

– Это не ответ, папа. Я не собираюсь расследовать что-то в прошлом, мне кажется странным то, что я обнаружила в настоящем, и мне надо найти связь – или доказать себе, что связи этой не существует, и успокоиться, признав ошибку.

– Тогда зачем тебе архив?

– А как я узнаю, есть ли связь между Тиханевичем, в чьем доме нашли какой-то пистолет, его братом и фотороботом маньяка, которого называли Бегущим со смертью? – возразила Василиса, устраиваясь за столом напротив отца и по привычке подпирая щеку кулаком.

– Никакой связи там нет и не может быть, – отрезал отец. – Вознесенский, которого называли Бегущим со смертью, отбывает наказание, фамилия «Тиханевич» в деле не фигурировала… – И он осекся, закашлявшись, сделал вид, что пьет чай.

– Папа… – подозрительно начала Василиса, но Владимир Михайлович, не переставая натужно кашлять, замахал рукой – мол, отстань, видишь же, что со мной.

Поняв, что больше говорить на эту тему отец ни за что не станет, Васёна ушла к себе, тихонько переоделась в спортивный костюм и выскользнула из квартиры. Ей необходимо было срочно поговорить с Романом – только с ним она обсуждала все, что находила по этому странному делу. А уж отцовская оговорка, явно подчеркнувшая, что он осведомлен о деле Бегущего со смертью куда лучше, чем хочет показать, вообще не давала ей покоя.

В холостяцкой квартире Романа было прохладно – он никогда не закрывал окно на кухне. Сам Васильев занимался обработкой фотографий, торопился выполнить заказ, «халтуру», которую нередко брал где-то на стороне, чтобы подработать.

– А ты ч-чего? – удивился он, когда открыл дверь и обнаружил за ней расстроенную Васёну. – Отец же п-приехал? Или н-нет?

– Ты один? – проигнорировала его вопросы Василиса, перенося ногу через порог.

– Н-нет, меня д-два! Что ты г-глупости спрашиваешь?

– Ну, вдруг… – Васёна привычно сбросила кроссовки, сняла куртку и спросила: – Рома, ты можешь со мной поговорить? В смысле – я тебя ни от чего не отрываю?

– Если п-посидишь полчасика, я з-закончу и поболтаем. Т-там немного осталось… – почти виновато сказал Роман.

– Посижу, конечно, ты работай. Или хочешь – я что-нибудь приготовлю?

– Ой, с-сиди ты! – отмахнулся Роман, возвращаясь за ноутбук. – П-приготовит она…

Василиса забралась с ногами в кресло у окна, вынула из большой сумки планшет, открыла очередную закладку, вставила наушник и погрузилась в просмотр старой передачи одного из московских телеканалов, где как раз и рассказывалось о деле Бегущего со смертью: одна серия – одна жертва. Она смотрела этот цикл уже несколько дней, делая перерывы в просмотрах – настолько ей было не по себе после этих программ.

О журналисте Колесникове Васёна, разумеется, много слышала, даже видела пару его современных передач, но он никогда не нравился ей как профессионал – слишком уж много времени в его программах отводилось лично ему, его мнению, а гости являлись как бы дополнением, призванным оттенить свет «звезды».

Васёне при просмотре показалось даже, что Колесникову вообще все равно, кто сидит перед ним в кресле гостя, о чем говорит, – ему важно только то, как он сам выглядит в кадре, как звучит его бархатный голос, какие слова он выбирает для формулировки своего мнения.

– Фу таким быть, – сказала она однажды, когда они смотрели какую-то программу вместе с отцом, и тот машинально отозвался:

– Да, раньше он таким не был. Скромный мальчик в синей курточке, хоть и из столицы…

Тогда Васёна не придала значения этим словам, а сейчас, когда лицо Колесникова возникло на экране планшета, вдруг вспомнила их и задумалась.

В связи с категоричным требованием прекратить «копаться в этом деле» и оговоркой, демонстрировавшей большую, чем бы он хотел, осведомленность отца, получалось, что Владимир Михайлович давно что-то от нее скрывает. Возможно, он был знаком с Колесниковым, явившимся сюда снимать серию репортажей, а до этого написавшим большую статью о расследовании дела Бегущего со смертью.

Это показалось Василисе вполне годной версией: отец уже в то время был довольно известен в городе, да и в столичной прессе его статьи и репортажи из горячих точек появлялись нередко, потому молодой репортер Колесников вполне мог обратиться к нему за советом, например, или за помощью.

– Т-ты чего зависла? – Роман заглянул ей через плечо, и Васёна машинально прижала планшет к груди:

– Напугал! Ты закончил уже?

– «Уже»! – передразнил он весело. – Да я минут д-двадцать за тобой н-наблюдаю. Нет, с-серьезно – что с-смотрела?

– Рома… я могу попросить тебя не передавать наш разговор папе?

Василиса, не выпуская планшет из рук, серьезно посмотрела на Васильева, и тот тоже стер с губ улыбку:

– А к-когда я ему п-передавал?

– Ну, я не про то… я на будущее, – смешалась Василиса. – Понимаешь… мне кажется, что он меня обманывает. Нет, ты не перебивай, выслушай! – предвосхитила она следующую реплику, и Роман сделал жест рукой, словно закрыл рот на «молнию». – Я сегодня с ним решила переговорить и попросить помощи. Вдруг у него есть кто-то в архиве УВД, кто мог бы мне дать возможность прочитать дело Вознесенского… А он так разозлился, аж кричал… ну, не совсем кричал, конечно, но очень жестко сказал: запрещаю, мол, тебе в этом копаться, представляешь? Он мне никогда ничего не запрещал, кроме прогулок в парке, ничего и никогда! А тут вдруг… – Она поежилась. – Знаешь, что еще странно? Я попыталась объяснить, что меня не Вознесенский вовсе интересует, а как он связан с Тиханевичем, его братом, пистолетом и фотороботом. А папа вдруг сказал, что такая фамилия в деле вообще не фигурировала. Откуда ему это знать? Он, выходит, видел дело? Или, что вероятнее, писал о нем и я ошибалась, когда думала, что такого не могло быть? А сейчас я смотрела репортаж Колесникова о ходе расследования – старый, почти двадцатилетней давности, – и вдруг вспомнила, как папа однажды сказал: мол, Колесников раньше не был таким, как сейчас. Откуда он мог знать, каким он был? Выходит, общался? Такое-то ведь точно могло быть – папа в то время уже был именитый, а Колесников этот только начал, сюда приехал за сенсацией – мог ведь обратиться, правда?

Роман слушал ее и мрачнел, это не укрылось от взгляда Васёны:

– Рома… а что у тебя с лицом? Только не говори… не говори, пожалуйста, что мне не надо влезать в это дело! Ты-то видел, сколько я уже сил и времени потратила!

– Д-да я не об этом… п-просто… если Вовка п-против, может, на самом д-деле не надо, а? К-как ты ему объяснять б-будешь?

– А почему я должна объяснять? – возмутилась Васёна, чувствуя, что единственный союзник, казавшийся ей надежным, похоже, начинает колебаться. – Он же не спрашивает моего мнения, когда улетает куда-то, где вообще-то стреляют? Он же не спрашивает, как я тут живу с мыслями о том, что его могут и… – Она не смогла произнести слово «убить», оно казалось ей слишком ужасным, чтобы выговаривать его вслух, да еще и применительно к собственному отцу.

– В-васёна, ты погоди… у-успокойся. – Роман подошел к креслу и сел перед ним на корточки, взял руку Василисы в свою. – Я не д-думаю, что Вовка х-хочет тебя ограничить в в-выборе…

– Ну конечно! – Она выдернула руку. – Конечно, какое же это ограничение, это просто прямой запрет! Ладно, не хочет помогать – не надо, сама справлюсь!

«Ну, ничем хорошим это не закончится, – вздохнул про себя Роман. – А уж если Васька что-то решила, ее с пути не собьешь. И мне придется ей помогать, потому что сама она наверняка куда-то вляпается. Не хочу, чтобы потом Вовка меня виноватым считал».

Город Вольск, наши дни

– Ты какая-то опрокинутая, – заметила Елена Фридриховна, когда они с Евой расставляли по полкам новые книги. – Что-то случилось?

Ева неопределенно мотнула головой. Конечно, соблазн поделиться страхами с Еленой Фридриховной был велик, но она не знала, как старушка отреагирует на одно только имя Вознесенского, поэтому молчала. Да и объяснять причину своего страха тоже не хотелось – Ева не говорила об этом с библиотекарем, объяснив той свои прошлые злоключения просто сильным стрессом, вспоминать о котором было до сих пор больно.

– Нет, это не сюда. – Елена Фридриховна мягко забрала из ее рук книгу и переставила на другую полку. – Ты точно хорошо себя чувствуешь?

– Да… все в порядке, просто у нас тут душно…

Елена Фридриховна внимательно посмотрела на нее, но ничего больше не спросила. Они разобрали все новинки, расставили на места, и Ева огляделась по сторонам, ища, чем бы еще занять руки до конца рабочего дня. Идти домой не хотелось совершенно: в последние дни даже собственная квартира перестала казаться безопасным местом. Умом Ева понимала, что возможное освобождение Вознесенского – дело не двух недель и даже не двух месяцев, это долгий процесс, который наверняка займет очень много времени, но ничего не могла поделать с собственным страхом. Ей казалось, что в любой момент, из-за любого угла, в любом из магазинов или на остановке вдруг появится Вознесенский – и она не сможет ни убежать, ни спрятаться.

Доводы Вадима ее не убеждали. Легко ему было говорить, ведь это не с ним случилось все это, не он провел в психиатрических лечебницах большую часть жизни. Он врач, а она потерпевшая, превратившаяся в пациентку. И этот груз никогда и никуда не исчезнет, как бы ни старался Резников.

Еве порой даже было жаль его: Вадим столько усилий прикладывал к тому, чтобы вернуть ее к нормальной жизни, но случалось какое-то событие – и все его труды шли прахом. Но она не могла не признать, что при помощи Вадима научилась, пусть и не всегда, справляться со своими страхами. И только то, что происходило – или еще не происходило – сейчас, никак не поддавалось контролю.

– Ева, ты протрешь дыру в подоконнике, – заметила Елена Фридриховна.

– Что? – не сразу поняла Ева, продолжая возить тряпкой туда-сюда, и пожилая библиотекарь мягко отняла у нее мокрый лоскут, бросила в ведро:

– Хватит, говорю, тереть, там и так все уже блестит. Да что с тобой сегодня?

Ева зажмурилась и замотала головой:

– Правда, все в порядке… С утра голова болела, а сейчас никак не могу ни на чем сосредоточиться…

– А что твой доктор об этом думает?

– А что – доктор? – не поняла она.

– Ну, ты ему рассказываешь о таких состояниях? Он ведь должен как-то тебе помогать.

– Ну почему сразу – должен… Он и так для меня сделал больше, чем вообще смог кто-то из его предшественников… Странно, – вдруг произнесла Ева, посмотрев на Елену Фридриховну и снова отвернувшись к окну. – Странно, а ведь я совершенно не помню лиц тех врачей, что были до Вадима. Они как будто слились у меня в одно расплывчатое пятно. Знаете, такой многорукий монстр – тянет ко мне свои конечности в белых рукавах, а в каждой зажаты или таблетки, или шприцы с лекарствами… А лица у этого монстра нет совсем… – Она вдруг умолкла и, сорвавшись с места, кинулась за книжные стеллажи, где на стуле висела ее сумка.

Вытащив из нее блокнот и карандаш, Ева села прямо на пол и, заправив за ухо прядь волос, принялась быстро-быстро водить карандашом по листу.

Елена Фридриховна, слегка напуганная таким поведением своей помощницы, почти на цыпочках подошла к ней и осторожно заглянула в блокнот. На белом листе штрих за штрихом возникал многорукий монстр в белом халате, вместо лица – расплывчатое пятно с неровными контурами, несколько пар глаз… в руках, как и говорила Ева только что, были зажаты блистеры с таблетками или шприцы, а в одной четко угадывался контур пистолета.

Елене Фридриховне стало не по себе.

Нет, она не думала, что Ева сумасшедшая в том смысле, что обычно вкладывают в это слово, но вот этот ужасный рисунок четко свидетельствовал, что в ее голове все-таки происходят какие-то странные процессы.

«Интересно, что сказал бы этот Вадим, глядя на подобное творчество?» – подумала старушка, тихонько отходя от стеллажа, у которого, раскинув ноги и положив между ними на пол блокнот, сидела Ева.

Город Вольск, наши дни

В номере гостиницы было прохладно, и Тимофей поежился: холод не любил, а осенью его всегда пробирало до костей, даже если светило солнце.

Это осталось у него как раз после работы здесь много лет назад. Он все время мерз на съемках, не сообразил взять с собой достаточно теплых вещей, каждый вечер сушил на батарее промокшие за день кроссовки, из пижонских быстро превратившиеся в бомжатские.

Осень в тот год выдалась дождливая, местные жители говорили, что несколько десятков лет такого не было – как будто природа тоже пришла в ужас от того, что случилось в относительно тихом городе. Здесь даже в разгар девяностых не помнили преступлений, совершенных с такой жестокостью.

С тех пор у Тимофея осталось стойкое отвращение к этому времени года и постоянное ощущение холода во всем теле, едва на календаре появлялось слово «сентябрь».

– Надо попросить обогреватель, – пробормотал он, трогая рукой довольно горячую батарею. – Хорошо, что здесь отопление дают рано…

Он вынул из чемодана пару термоносков и такое же белье, переоделся в ванной и забрался под одеяло, пытаясь согреться.

Зазвонил мобильный, но Тимофей, бросив взгляд на экран, не стал отвечать – звонила Мила, а он пока не был готов с ней разговаривать. И дело было даже не в круглой сумме, снова спущенной на какую-то сумку. Он просто не хотел слышать ее голос.

Мила предприняла еще две попытки дозвониться и прекратила трезвонить, а Тимофей, плотнее завернувшись в одеяло, уснул.

Глаза он открыл, когда за окном совсем стемнело.

«Надо же, как меня сморило, – удивился Колесников, посмотрев на часы и обнаружив, что уже восьмой час. – Надо бы поужинать спуститься, ночью-то совсем ничего работать не будет».

В ресторане, сделав заказ, он взялся за телефон, наскоро просмотрел все новости, которые пропустил за сутки, ничего интересного не нашел и в ожидании ужина ввел в поисковик: «Василиса Стожникова».

Послужной список у этой мышки в очках оказался ничем не примечательный, писала она в основном о мелких криминальных событиях, и только статья о деле Бегущего со смертью выделялась на этом фоне. Просмотры были такие, что у Колесникова что-то завистливо заныло.

– Нет, ну, какова мышь, – пробормотал он, смахивая с экрана начавшую раздражать его фамилию. – Интересно только, с чего она вообще решила вдруг взяться за эту тему. В то время ей было лет семь-восемь, что она могла знать? Так почему сейчас заинтересовалась? А фамилия, кстати, очень знакомая, как я сразу-то не подумал? Нет, правда… Я ее слышал, и не раз…»

Но тут рядом со столиком возник официант и поставил перед Тимофеем большую тарелку с идеально розовыми ломтиками утки в апельсиновом соусе. Рядом лежали аккуратные, словно подобранные по специальной мерке, кусочки овощей, глазированных в карамели, а соус под уткой благоухал так, что Тимофей зажмурился и даже чуть наклонился вперед, чтобы убедиться, что обоняние его не обмануло. Такую утку он ел, кажется, только где-то за границей. Здесь же к ней подавался бокал красного вина, которое с первого же глотка убедило Колесникова в том, что за пределами МКАД тоже существует жизнь, и не просто, а весьма даже приличная и комфортная.

Поужинал он с удовольствием, выпил чаю с какими-то местными травами, который ему порекомендовал официант, расплатился и решил выйти на улицу, выкурить сигарету перед тем, как вернуться в номер.

Машин на улице стало заметно меньше, горели фонари, была включена подсветка на деревьях, высаженных вдоль проезжей части. Ему даже показалось, что стало чуть теплее, чем днем, – или это вино настолько согрело изнутри.

«Стожникова, Стожникова… мне некогда было думать об этом, а сейчас я точно могу сказать, что слышал эту фамилию раньше, я практически уверен в этом, – думал Тимофей, спустившись с крыльца и прогуливаясь по тротуару. – Девчонку эту я точно не знаю, если судить по фото в редакции, но фамилия…»

Вернувшись в номер, Тимофей зажег верхний свет, но тут же передумал – ему никогда не нравились яркие лампы, он любил приглушенный, рассеянный свет. К счастью, в номере оказалось несколько бра – у кровати и у мягкого кресла, их-то он и зажег. Номер сразу сделался намного уютнее, и Тимофей расслабился: хороший ужин, вино, относительно теплый вечер и вот этот мягкий свет словно успокоили его после довольно нервного дня.

Ему совершенно расхотелось что-то читать, что-то смотреть, и Колесников, малодушно задвинув сумку с ноутбуком за кресло, чтобы не взывала к совести, улегся в постель и решил хорошенько выспаться, чтобы уж завтра с самого утра настроить себя на рабочий лад и найти для начала эту Василису, поговорить с ней с глазу на глаз.

…Он уже почти совсем уснул, как в мозгу словно вспыхнуло яркое табло из маленьких лампочек: «Владимир Стожников, военный корреспондент».

Город Вольск, год назад

Отец не разговаривал с ней уже примерно неделю – молча вставал утром, готовил завтрак, выставлял на стол тарелку для Василисы, а свою забирал в кабинет и там закрывался. К обеду он куда-то уходил, но никогда не говорил, куда именно, возвращался к вечеру, готовил ужин и снова оставлял тарелку для дочери на столе, а сам перемещался в большую комнату на диван, включал телевизор и ужинал в его компании.

Василиса, обиженная тем, что отец никак не желает объяснить причины своего бойкота, тоже не шла на уступки. Раньше она непременно бы пошла мириться, забралась бы ему под руку, потерлась носом, роняя очки – и все, инцидент можно было считать исчерпанным. Но в этот раз все пошло совершенно иначе. Васёна чувствовала себя взрослой, более того – была уверена в своей правоте, а отцовский запрет восприняла как посягательство на ее свободу и – главное – на попытку самовыразиться в профессии, написать что-то такое, что будет интересно не только читателям криминальных заметок.

Тишина в квартире, лишь вечером прерывавшаяся телевизионным бормотанием, давила, и Васёна старалась проводить поменьше времени дома, задерживаясь на работе или гуляя с Романом по улицам.

Осень была теплая, без дождей, и они беспрепятственно бродили в разных частях города.

– Ты бы все-таки п-поговорила с ним, – не раз предлагал Роман.

– Ты не хуже меня знаешь, что папа ни за что не станет объяснять того, что решил не объяснять сразу. Бесполезно говорить с ним об этом. Но ничего, я все равно узнаю, почему он так против, а когда напишу статью, у него не останется причин скрывать что-то. Очень надеюсь, что докопаюсь до этих тайн сама, – запальчиво возражала Васёна, и Роман только головой качал.

Характер Василисе явно достался от отца, потому сейчас им было так трудно найти общий язык.

У Романа мелькала мысль поговорить с другом, объяснить тому, что Васёна уперлась не потому, что хочет сделать что-то вопреки его запрету, а потому, что ее действительно заинтересовала эта тема, и проще позволить ей сделать и пожалеть потом, чем она будет жалеть о несделанном и обвинять в этом отца. Но он неплохо знал Владимира Михайловича и понимал, что любое вмешательство в дела его семьи, а особенно в отношения с дочерью, ничем хорошим не закончится.

– Твоя мама не могла бы договориться со своей знакомой? – вдруг услышал он однажды вечером, когда снова погрузился в раздумья и прослушал все, о чем щебетала под ухом Василиса.

– Что? С какой з-знакомой? – не понял Роман, и Васёна, нетерпеливо поправив очки на переносице, объяснила:

– Ты говорил, что твоя мама делает какие-то уколы старушке, а та знакома с потерпевшей Александровской – помнишь?

– Ну…

– Так ты не мог бы маму попросить, пусть она меня сведет с этой старушкой, а?

У Васёны сделался умоляющий взгляд кота из мультфильма, она уцепилась за руку Васильева и даже нетерпеливо подпрыгивала на одном месте. Они стояли под ярко светившим фонарем, ждали зеленого сигнала светофора, чтобы перейти дорогу.

– В-васька, я уже не думаю, что это х-хорошая идея.

– Рома! Ну Рома! А как я по-другому смогу к этой Александровской подобраться?

– Я не уверен, что ей б-будет очень п-приятно г-говорить об этом. П-поставь себя на ее м-место…

– Рома! – возмущенно перебила она. – Ну ты ведь сам сказал: надо с ней поговорить!

– Ну д-дурак был, это вообще не б-блестящая идея…

– Все с тобой понятно! – с досадой произнесла Василиса, убирая свои руки с его локтя. – Ты как папа – не зря же дружите!

– Ну, на меня т-твои истерики т-точно не действуют! – отрезал он, поймав рукав ее пальто. – Ты что, к-капризный ребенок, чтобы н-ножкой топать? В-взрослая больно? Так и в-веди себя с-соответственно!

Василиса слегка поутихла – ей стало стыдно за свое поведение. Виновато опустив голову, она пробормотала:

– Да, извини… ты, наверное, прав…

– К-конечно, я прав. Ты не з-замерзла? – Он снова сжал ее руки, поднес к губам, подышал на них. – П-почему перчатки не б-берешь?

– Да забыла просто… Ты не сердишься?

Роман только рукой махнул и не стал отвечать. Как будто она не знала, что сердиться на нее Васильев не в состоянии, что бы она ни натворила, ни наговорила и ни сделала…

Владимир Михайлович часто говорил ему, что Роман избаловал его дочь своим отношением – мол, нельзя позволять девчонке так собой вертеть, но Васильев с этим никогда не соглашался.

Василиса была девушкой умной и всегда чувствовала грань, переступать за которую не следует – вот как сегодня. Да, Роман сам обмолвился о знакомстве матери, но, взвесив все, решил, что вряд ли стоит тревожить наверняка мечтавшую забыть обо всем Александровскую.

Мать как-то рассказывала ему со слов старой библиотекарши о том, что практически вся жизнь молодой женщины прошла в попытках вылечить тяжелую затянувшуюся депрессию, которую в то время принимали за шизофрению и лечили соответственно. Старушка вроде даже упоминала какого-то врача, который до сих пор помогал Еве и поддерживал ее.

– М-может, тебе сперва с д-другим человеком поговорить? – нерешительно произнес он, опасаясь, что сейчас снова всколыхнет в Ваське ненужные мысли.

– С каким?

– Ну… есть в-врач… и вот его к-координаты я м-мог бы п-попросить.

– И что расскажет мне врач? Он не имеет права разглашать историю пациентки, неужели ты не понимаешь?

– Но он м-мог бы сказать т-тебе, не повредит ли т-твой разговор его п-пациентке.

Васёна посмотрела на него с интересом:

– Слушай… а ведь правда… я могла бы с ним посоветоваться, вдруг он что-то подскажет? Мне и надо-то всего лишь задать ей один вопрос – кто такой Тиханевич, и все. Можно ведь даже не затрагивать тему о Бегущем со смертью, просто спросить, не знает ли она такую фамилию, не слышала ли ее когда-то. – Ее глаза вновь загорелись живым огоньком, Васёна воодушевилась и продолжила: – Рома, а ты сможешь завтра с мамой переговорить? Сегодня, к сожалению, уже поздно…

– Д-да уж… на ночь г-глядя ты решила никого н-не б-беспокоить, – усмехнулся Роман. – Д-деликатная моя…

– Да ладно тебе, – ничуть не обиделась она. – Так завтра – да?

– Х-хорошо, – сдался Роман. – У-утром позвоню маме.

Васёна выбежала из квартиры, даже проигнорировав тарелку с омлетом, оставленную отцом на столе в кухне.

Осеннее утро оказалось довольно холодным, хоть и ясным, без единой тучи. Васёна быстрым шагом двигалась в сторону автобусной остановки, вспомнив, что не вышла сегодня на пробежку – проспала, опаздывала на планерку.

«А папа даже не разбудил, – отметила она про себя. – Сам-то бегал, я кроссовки видела в прихожей… Надо же, насколько его задело мое желание написать о деле Бегущего со смертью… Что же там такое было-то? Пока вопросов куда больше, чем ответов».

Она завела специальный блокнот, в который записывала все, что касалось этого дела, все свои вопросы, все найденные важные мелочи – по ее мнению, конечно, важные. Там же была расшифровка разговора Романа с Игорем Ильичом Кочкиным, и вот ее Васёна перечитывала несколько раз, пытаясь понять, за что там постоянно цепляется ее взгляд.

Было в этом разговоре нечто, не дававшее ей покоя, но что конкретно, Васёна уловить не могла – как кончик веревочки, за которым бегает кошка и никак не может схватить лапками.

Роман забежал к ней после планерки – торопился куда-то, наскоро пересказал диалог с матерью и оставил на перекидном календаре, который Васёна использовала для быстрых записей, номер телефона психиатра Вадима Резникова, любезно предоставленный старой библиотекаршей Вайс.

– Т-только лишнего не б-болтай! – предупредил Роман уже с порога.

Василиса только отмахнулась, предвкушая, как встретится с психиатром, как тот расскажет ей что-то интересное…

Однако все сложилось совершенно иначе. Резников ответил только на пятый ее звонок, ближе к обеду, сухим и не очень, как показалось Василисе, довольным тоном поинтересовался, чего конкретно она хочет от него, и услышав фамилию «Александровская», тут же отрезал:

– Об этом не может быть и речи!

– Но… почему? – растерялась от неожиданности Васёна.

– Потому что незачем тревожить человека, пережившего такую душевную и физическую травму. Надеюсь, вы понимаете, что подобные вещи даром не проходят и Ева Александровна с огромным трудом вернулась к нормальной жизни. Нет никакой необходимости напоминать ей спустя столько лет о том, что едва не свело ее в могилу. Если у вас все, то до свидания, – все тем же сухим тоном ответил Резников.

Василиса не успела больше ничего ни сказать, ни спросить – он положил трубку. Она тоже опустила мобильный на стол и закусила губу, изо всех сил стараясь не расплакаться от обиды. Она так надеялась на разговор с пострадавшей, считала, что все пойдет именно так, как ей нужно, и совершенно не учла, что в этой истории от нее, Василисы, зависит крайне мало. Психиатр, конечно, прав, защищая свою пациентку, но что теперь делать ей?

– Ничего, всегда есть выход, – пробормотала Васёна, собираясь с мыслями. – Позвоню-ка, пожалуй, Карамышеву, вдруг он сможет мне помочь попасть в архив хотя бы.

Одноклассник был рад звонку:

– Давненько ты нас визитами не радовала, неужели ушла из своей конторы?

– Куда я уйду… Слушай, Леша, а ты можешь мне помочь в одном деле, а? Я тут статью пишу по убийствам двадцатилетней давности… может, помнишь, маньяк тут у нас орудовал?

– Кто в нашем городе об этом не помнит? Да еще в нашем-то районе… А чего вдруг ты за такую древность зацепилась?

– Хочу сделать цикл о серийных убийцах, – на ходу сочинила Василиса. – Ну а с чего начинать, как не с того, что рядом случилось? И вот мне бы в архив, а?

– Если дело не засекречено, то можно, конечно, попробовать… – с сомнением произнес Лешка.

– А… что? Оно может быть засекречено? – упавшим голосом спросила Васёна – день определенно не задался и с каждым часом становился только хуже.

– Короче, Васька, давай так: я постараюсь сегодня все узнать и тебе вечером брякну. А сейчас извини, мне работать надо.

– Да, конечно… спасибо, Леша! – пробормотала она в уже умолкшую трубку.

Собственная идея написать не одну, а несколько статей вдруг понравилась Василисе. Да и с таким запросом куда легче будет обращаться за помощью к разным людям, чем всякий раз объяснять, почему вдруг она взялась за старое раскрытое дело.

Воодушевившись, она даже просмотрела несколько относительно недавних дел о серийных убийцах, но потом остановилась – нет, сперва надо сосредоточиться на Бегущем со смертью.

Василиса снова взяла блокнот и открыла его на странице, где начиналась расшифровка разговора Романа и Кочкина.

«Я тебе о каждом эпизоде могу рассказать. – Васёна словно бы услышала чуть дребезжащий голос бывшего оперативника. – Такое вообще забыть сложно, а я тогда только-только женился, сам понимаешь – молодая жена, начинаешь волей-неволей все это проецировать… Ужас, короче. Но моя, к счастью, бегом не занималась… Хотя и среди жертв не все были бегуньи, просто оказывались в парке рано утром. Воспитательница была из детского садика, на работу шла… Студентка университета, факультет переводов, немецкий учила… я, кстати, ее бабушку знал хорошо, она библиотекой заведовала тогда – знаешь библиотеку на проспекте Энтузиастов? Ну вот… такая маленькая, сухонькая немка. Родители этой девчонки через пару лет в Германию уехали, а бабуля осталась».

– Та-ак… – оттолкнув от себя блокнот, вслух произнесла Василиса. – А вот это место мне не нравится. Заведующая библиотекой, немка – и на проспекте Энтузиастов, ну надо же… А Ромка ни слова мне об этом не сказал, это же, судя по всему, знакомая его матери! И у нее, выходит, тоже внучка погибла… Ах ты, Рома… друг называется…

Но с другой стороны, Васильев мог не обратить внимания на этот факт, она ведь просила его просто узнать у бывшего опера как можно больше о самом Вознесенском, а не сосредоточиться на личностях жертв.

– Ладно, будем считать, что так и было и Ромка просто пропустил это мимо ушей… – Васёна снова притянула блокнот.

«Я долго потом думал: ну чего не хватало парню, почему вдруг он начал такое творить? Молодой, перспективный, институт заканчивал, родители такие интеллигентные, сестренка младшая… Откуда столько жестокости? И ведь девушка у него была…»

Васена быстро перевернула несколько страниц, нашла свободную и сделала пометку: «Попробовать найти девушку Вознесенского», поставила пару восклицательных знаков и вернулась к чтению.

«И знаешь, лицо такое у него было… открытое. Как будто человек вообще никаких плохих мыслей не имеет. Когда при обыске нашли у него все эти пакетики с волосами убитых и с их побрякушками… он в лице изменился, почернел как-то, как будто внутри что-то сгорело у него. Ну, это немудрено: нам до этого психолог объяснял, что для таких серийников ритуал – очень важная часть самого убийства. Вот он убил – и должен какое-то вещественное доказательство оставить, либо на жертве, либо у себя. Этот вот у себя оставлял, а мы нашли и как бы разрушили все. Но что странно – он все время отрицал свою причастность. Обычно, когда такие доказательства, что уже нет смысла отпираться, преступник начинает признаваться, а этот – нет. И все время твердил: “Нет, не я, не убивал, не насиловал, не видел даже”. Это каким надо быть бесчувственным, чтобы и прямых улик не испугаться… Сильный характер у парня был».

Васёна отвлеклась от чтения и подумала, что, скорее всего, для того, чтобы решиться на убийство – даже на одно, а не на двенадцать, как Вознесенский, – нужно иметь что-то иное, чем просто сильный характер. Когда, в какой момент человек решает, что может лишить другого жизни? Что движет им в принятии такого решения? Только ли характер – или есть что-то иное, отсутствующее у подавляющей массы людей, но непременно имеющееся у тех, кто убивает?

«Вот если бы поговорить с Вознесенским, – закралась мысль, но тут Васёна живо представила выражение лица, c которым встретит это желание отец, и ей стало слегка не по себе. – Хотя… ну вот он же брал интервью у одного из полевых командиров, когда тот был уже в тюрьме, и ничего. Даже какую-то государственную премию тогда получил… Ну, я на премию губу не раскатываю, но почему бы не попробовать? Ведь наверняка не только я хочу понять, как устроена голова у серийного убийцы».

– Стожникова! Ты материал сдавать собираешься? – раздался звонкий голос секретаря главреда Риммы. – Там Родион уже три раза о тебе спрашивал, ты бы хоть почту, что ли, проверяла!

– Ну да… а то тебе аж пять метров пройти пришлось, – пробурчала Василиса, открывая файл с небольшим репортажем о пожаре в торговом центре. – Сейчас, просмотрю по диагонали и отправлю.

– Кстати… – Римма, постукивая каблучками, подошла к Васёниному столу и бесцеремонно уселась прямо на край, высоко поддернув подол узкой юбки. – Родиону сейчас звонили из УВД, о тебе тоже спрашивали.

Васёна поправила сползшие на кончик носа очки и удивленно уставилась на Римму:

– Обо мне? А кто?

– Ну, не знаю, кто именно, но Родион велел тебе зайти, как сдашь материал.

– Римуся, а как бы узнать зачем, а? – умоляюще посмотрела на секретаря Васёна.

– Вот зайдешь и узнаешь! – Римма соскочила со стола, поправила юбку и, покачивая бедрами, двинулась к двери.

– Ох ты, черт… – пробормотала Васёна, закрывая файл с заметкой и прикрепляя его к письму. – Интересно, кому я могла понадобиться в УВД, что аж сюда позвонили…

Город Вольск, наши дни

Вадим все-таки вытащил ее на пробежку. Правда, не в парк, а на набережную, но это было уже что-то.

Ева не бегала с того дня, как на нее напал Бегущий со смертью, даже мысли подобные в ее голове не возникали. Старенький спортивный костюм, в котором теперь Ева делала только уборку дома, выглядел убого, кроссовки для бега тоже не годились, но делать нечего – пришлось довольствоваться тем, что имелось в наличии.

К счастью, Резников тоже оказался тем еще бегуном, и потому они медленно трусили по набережной, как два новичка, чувствуя себя довольно неловко. Но Вадим преследовал вовсе не оздоровительную цель, ему важно было начать вытаскивать Еву из квартиры по утрам, чтобы постепенно все-таки вернуть ее в парк, где все произошло.

Ему казалось, что погружение в травмировавшую среду сможет подтолкнуть Еву к каким-то решительным шагам в изменении жизни, она убедится, что больше ей ничего не угрожает. И пусть даже потом она никогда больше не войдет в парк, но и бояться его тоже перестанет. В его практике была пара таких случаев, поэтому Вадим очень рассчитывал на положительный результат и с Евой.

– А ты раньше бегом не занимался, – уличила его Ева после первой совместной пробежки.

– Нет, – честно признался рухнувший на ближайшую лавку Вадим. Он даже сам себе напоминал сейчас рыбу, выкинутую на сушу и судорожно открывающую рот.

– Ну так а зачем тогда тебе это? – Ева, к собственному удивлению, чувствовала себя неплохо, хотя с непривычки колотилось сердце и дышать было довольно тяжело.

– Там увидим, – уклонился Резников. – Вдруг втянусь?

– Вадим, – Ева серьезно посмотрела на него и поправила шпильку, грозившую вывалиться из тяжелого пучка волос на шее, – если ты надеешься, что мы станем бегать в парке, то нет. Я не могу – понимаешь? И никогда не смогу.

– Я тебя в парк тащу, что ли? По набережной бегаем, никто тебя тут не тронет.

– Я тебе не верю, – вздохнула она, опускаясь на скамейку рядом. – Ты редко делаешь что-то просто так. Ведь даже тогда в клинику ты мне карандаши и бумагу принес специально.

– Но тебе ведь стало лучше, когда ты начала рисовать то, что сидело у тебя в голове? Возразишь?

Она зажмурилась на секунду:

– Нет… ты оказался тогда прав, я стала рисовать – и кошмары как будто переместились из головы на бумагу и больше не возвращались. Ну, в том виде, как я их изображала… Но с парком…

– Ева, мы договорились, что будем всегда решать проблемы, только когда они появятся, а не выдумывать их заранее и подолгу обсуждать то, чего еще нет, – перебил Резников. – Мы пока договорились просто бегать по набережной три раза в неделю – вот и будем придерживаться такого графика. А вдруг потом нам захочется делать это чаще?

– Я понимаю, к чему ты клонишь. – Ева вздохнула. – Ладно, от тебя ведь все равно не отделаешься… Послезавтра бежим опять?

– Верно.

– Тогда… надо хоть костюм купить, что ли, – пробормотала она. – И кроссовки поудобнее…

– Отлично! – с энтузиазмом сказал Вадим, понимая, что завтра еле встанет с кровати и послезавтра меньше всего будет хотеть куда-то бежать, но он должен, пока она согласна делать это. – Вот этим и займись, у тебя целых два дня. Ты ведь не работаешь сегодня?

– Сегодня нет, а завтра Елена Фридриховна просила прийти к обеду.

– Ну, значит, полтора дня. Все, давай прощаться, мне еще надо душ принять, переодеться – и на прием. – Вадим бросил взгляд на наручные часы. – Ух ты, а времени осталось всего ничего… Все, Ева, я пошел. – Он чуть сжал ее руку в своей и поднялся с лавки.

– Ты иди… я еще посижу… – пробормотала Ева, успевшая погрузиться в какие-то свои мысли, и Вадим подозрительно на нее посмотрел, но она, поймав его взгляд, поняла причину и отмахнулась: – Все в порядке, не беспокойся. Я ведь тоже отвыкла, ноги гудят… посижу и поковыляю домой.

– Позвони мне потом.

– Да, позвоню. Иди, ты опоздаешь.

Резников махнул ей рукой и пошел к машине, которую оставил на парковке у набережной – жил он в другом районе.

Ева сидела на лавке, не в силах пошевелиться: действительно устала с непривычки, хотя раньше такие пробежки были для нее абсолютно нормальным утренним занятием. Она занималась в школе легкой атлетикой, не серьезно, больше для себя, ей нравилось бегать, и какие-то районные и городские соревнования среди учащихся она выигрывала легко, но и только. Речь о спортивной карьере никогда не шла, она понимала, что ей нужно поступить в институт, выучиться, как можно скорее начать зарабатывать деньги, чтобы помочь маме. Поэтому бегала она исключительно для собственного удовольствия и для здоровья. В детстве Ева была болезненным ребенком, часто простужалась, но когда начала бегать, это прошло.

Поступив в институт, она тоже не забросила своих утренних пробежек, разве что приходилось вставать на час раньше, чтобы не опаздывать на занятия – институт находился на другом конце города, добиралась на трамвае.

Спустя годы после случившегося с ней Ева иногда думала: а что, если бы в тот день проспала? Если бы вообще не вышла на пробежку? Если бы изменила маршрут и не свернула, как делала всегда, в парк? Тогда можно было бы избежать встречи с Бегущим?

Эти вопросы не давали ей покоя, как не имели и ответов. Сослагательное наклонение «если бы, то…» – но нет. Все сложилось так, как сложилось, и ни повлиять на это, ни изменить, ни тем более избежать Ева не могла.

Ей вдруг стало холодно – почти так же, когда она лежала на земле в парке и хваталась за обрывки ускользающего сознания. Где-то лаяла собака, и этот лай приближался, но совсем не так быстро, как бы ей хотелось. Собака привела бы сюда хозяина, тот непременно помог бы…

Ева не видела лица молодого парня, который действительно прибежал вслед за большим палевым лабрадором, она только слышала, как сквозь сон, его голос, подзывавший рванувшего в кусты пса, а потом вызывавший бригаду «Скорой помощи». Спустя время ей вдруг захотелось непременно найти этого человека и поблагодарить, потому что раньше она не смогла сделать этого.

Ева не запомнила его, хотя видела во время следствия, но тогда в ее голове роились совершенно иные мысли, и такая простая, как выразить благодарность спасшему ее человеку, среди них не появилась.

Сейчас она вдруг подумала, что могла бы, наверное, встретиться с ним и хотя бы просто сказать, что благодаря ему осталась жива.

«Интересно, кто он, – думала Ева, ёжась от холода, но по-прежнему не поднимаясь с лавки. – Теперь у него наверняка есть семья… он где-то работает. Надеюсь, что в его жизни все сложилось хорошо».

Надо было вставать и идти домой, пока не простудилась, но силы словно покинули Еву, хотя и пробежка-то у них с Вадимом была не такая уж долгая.

«А что, если вообще не вставать? – вяло думала она, засунув руки поглубже в рукава кофты. – Сколько я смогу вот так просидеть? Два часа, три, пять? И что будут думать прохожие? В этом костюме я больше похожа на бомжиху… Костюм, да… Надо вставать, идти домой, завтракать… потом в магазин поехать – а я даже не знаю в какой… в спортивный, наверное, надо в интернете посмотреть…»

Она и интернетом-то научилась пользоваться благодаря Вадиму, она вообще о многом узнала благодаря ему.

Выйти из лечебницы окончательно было страшно – так страшно, что Ева жалела, что вообще вынуждена будет это сделать. Но рядом всегда оказывался Вадим: она ведь разучилась делать элементарные вещи, забывала платить за квартиру, не знала, как пользоваться мобильным телефоном или банковской картой. Какие-то навыки пришлось восстанавливать, какие-то приобретать заново, но Резников был рядом, подбадривал, объяснял, поддерживал.

Это он подсказал ей, что можно продать что-то из отцовской коллекции, когда выяснилось, что она есть. И он же помог с первой продажей – опасался, что наивную и плохо ориентирующуюся во всем Еву элементарно обманут. Потом она уже научилась делать это сама, да и клиенты появились постоянные: два пожилых коллекционера и одна увлекающаяся редкими украшениями дама из столицы. Она, кстати, приезжала в их город специально, и Ева встречалась с ней в холле самой дорогой гостиницы города, где на нее первое время с опаской и настороженностью смотрели швейцары и охрана – слишком уж странно она смотрелась в тамошних интерьерах. Ну конечно – блеклая, невыразительная не то девушка, не то женщина с убранными в узел светлыми волосами, одетая в какие-то старушечьи платья и кофты, постоянно таращащая глаза на все и всех, вздрагивающая от любого резкого звука… Но постепенно к ней привыкли так же, как привыкли в банке, и уже никто не смотрел на Еву подозрительно.

Она не могла объяснить себе, почему не пойдет и не купит какое-то более современное платье, красивые туфли или что-то еще в таком духе. Одевалась Ева на ближайшем рынке у одной и той же торговки, вещи выбирала неброские, такие, чтобы по возможности вообще не выделяться из толпы, и даже не понимала, что как раз они-то и делают ее довольно приметной. Но Ева давно утратила интерес к обычной жизни, сосредоточившись на элементарном выживании, и только, может, неожиданно появившаяся подработка в библиотеке пробудила в ней хоть какие-то желания, кроме как забиться с книжкой в угол.

В ее квартире все было ровно так, как при матери: устаревшая мебель, старенькие шторы, даже постельное белье из тех времен, и Ева абсолютно не обращала на это внимания. Новым был только компьютер, который она купила по настоянию того же Резникова.

– Тебе нужен кругозор, ты должна что-то видеть, что-то читать, смотреть, – объяснял он. – Со временем решишься и заведешь какую-нибудь соцсеть, будешь общаться… Ну, я не говорю, что это случится завтра, – добавил он, заметив, как Ева зажмурилась и мотает головой. – Как сама захочешь. Но мы можем переписываться с тобой – тебе нужна практика в общении. Будешь писать мне письма или просто сообщения, картинки присылать, какие найдешь.

– Зачем?

– Это теперь такая жизнь, Ева. И ты должна стать ее частью, понимаешь? Сейчас ведь даже в кино редко ходят, все в интернете – ну вот и ты так научишься.

– А… если я не хочу?

– А я тебе это как врач советую. Мы договорились, что ты во всем меня слушаешь, так? Ну, считай, что это часть нашей терапии – социализация через интернет, – улыбнулся Вадим. – Хотя, знаешь, иногда приходится лечить как раз от этого. Но я уверен, что с тобой подобного не произойдет.

Компьютер она купила, Вадим привел мастера, тот все установил, настроил, провел интернет – в общем, «подключил Еву к сети», как называл это Резников. Книги ей это, конечно, не заменило, но кое-чему полезному Ева все-таки научилась. Например, читать каждое утро новости… о чем сейчас, сидя на набережной и рассеянно глядя на серую осеннюю воду, очень жалела.

Город Вольск, наши дни

Утром, взяв в руки телефон, Тимофей испустил протяжный стон: количество уведомлений о списании средств перевалило за десяток.

– Развлекается малышка, – процедил он. – Надо было заблокировать ее карту, чтобы знала…

Но он не сделал этого, заранее представляя, какой скандал устроит Мила, если он лишит ее хоть на несколько дней возможности тратить деньги. И пока он мог себе это позволить, хотел получить хотя бы за деньги немного покоя и личного времени.

«Почему я ее не выгоню никак? – думал он, стоя под душем. – Могу ведь просто сказать: “Все, дорогая, собирай вещи и вали”. А с другой стороны… Ну что такое деньги? Зачем они вообще, если не тратить? Ну, нравится девчонке покупать барахло, так и пусть… Зато картинка какая красивая…»

Картинка действительно всегда была красивая: Мила обладала хорошим вкусом и умело сочетала разные вещи, умудряясь сделать так, чтобы бренды не «кричали», а подчеркивали красоту и стройность ее фигуры, длинные белокурые волосы, всегда хорошо уложенные и блестящие, огромные голубые глаза, оттененные макияжем, пухлые губы, на которых никогда не было вульгарного оттенка помады – Мила предпочитала неброские, почти нюдовые. Словом, каждая потраченная копейка только подчеркивала молодость и красоту Милы и, как следствие, демонстрировала щедрость Тимофея, что ему тоже было приятно. При всех недостатках и довольно непростом характере Колесников никогда не был жадным и презирал это качество в мужчинах.

Свежий и бодрый, он спустился в ресторан, выпил кофе, позавтракал и решил начать день с поисков Василисы Стожниковой или ее отца, которого так удачно вспомнил вчера. Правда, для облегчения задачи придется снова обратиться к Иванютину, чтобы прислал координаты.

Полковник не был рад раннему звонку, пробурчал что-то насчет разглашения личных данных военкора, но Тимофей рассмеялся:

– Да брось ты, Иваныч! Ты ведь понимаешь, что мне для дела нужно, а не из любопытства и номер его я никому давать не собираюсь. Ну не бегать же мне по местным изданиям, правда?

– Тебе, смотрю, вообще нынче не по чину что-то самому делать, – огрызнулся полковник. – Хорошо, жди. До работы доеду – пришлю.

– А позвонить кому-то сейчас не можешь?

– Сказал – жди! – повысил голос Иванютин. – А не хочешь – бегай по редакциям! – И он сбросил звонок.

– Вот урод… – пробормотал Тимофей. – Денег, что ли, больше хочет, раз так себя ведет в последнее время? Ну, шиш ему, а не деньги… Наташа! – обратился он к проходившей мимо официантке. – Будьте добры, принесите мне еще чашечку кофе, пожалуйста.

Он всегда обращался к официантам только по именам, указанным на значках, и старался запомнить их, если перед приемом заказа официанты представлялись, – это почему-то казалось ему правильным и вносило слегка домашнюю обстановку в обед или ужин.

Кричать через весь зал: «Девушка!» – Тимофей считал неприличным, так его научил отец, в свое время завсегдатай всех хороших московских ресторанов.

Мила, кстати, всегда фыркала недовольно, когда он называл очередную обслуживающую их официантку по имени, но на ее шипение и недовольное выражение лица Тимофей старался не обращать внимания – у всех свои причуды, вот и Милка, «понаехавшая» в столицу, всячески пыталась поставить себя выше людей, обслуживающих ее.

Наташа принесла горячий кофе и стакан воды, улыбнулась:

– Что-нибудь еще?

– Нет, спасибо, все было замечательно.

Тимофей откинулся на спинку стула и принялся перелистывать местные новостные сайты.

Броский заголовок мгновенно сбил с него всю вальяжность и расслабленность, Колесников почувствовал, как внутри все закипает.

«”Я никого не убивал”. Репортаж из тюрьмы для приговоренных к пожизненному заключению».

И разумеется, под заголовком мелким шрифтом имя и фамилия: «Василиса Стожникова».

Город Вольск, год назад

Лицо главреда Родиона Криницына было красным и выражало крайнюю степень неудовольствия. Он уставился на вошедшую в кабинет Васёну так, словно видел ее впервые и зрелище ему совершенно не нравилось.

– Вызывали, Родион Алексеевич? – поежившись, спросила она, держа на всякий случай дверь приоткрытой, чтобы успеть выскочить в коридор: бывали случаи, когда главред, взбешенный до крайней степени, бросал в провинившегося что-то со стола. Правда, бывало это редко.

– Дверь закрой, – мрачно потребовал главред. – И сюда иди, присаживайся.

Васёна изрядно струхнула: таким тоном главред разговаривал с ней впервые, и она не понимала, как себя вести и что может за этим последовать.

Она закрыла дверь и осторожно прошла к столу, выдвинула стул и села боком на самый край.

– Ну и? – произнес Родион, глядя на нее в упор.

Васёна поправила очки и переспросила:

– Что – «ну и»?

– Когда ты собиралась меня в известность поставить?

– О чем?

– Что тебе кто-то серию статей о маньяках заказал.

«Вот поганец Карамышев, я же не так сказала…» – пронеслось в голове, и Васёна торопливо зачастила:

– Родион Алексеевич, да не так все было… Никто не заказывал, я сама решила… ну, люди ведь…

– Люди любят жареное, ты права! – перебил Родион и даже по столу ладонью хлопнул легонько. – Но ты-то должна со мной посоветоваться, прежде чем другим изданиям материалы предлагать! Не делается так, Василиса! Вот отец твой так никогда бы не поступил!

– Да я вам клянусь: никаких договоренностей ни с кем!

– Тогда почему представитель пресс-службы УВД мне звонит и интересуется, чего это я кадрами разбрасываюсь?

Васёна захлопала ресницами:

– Какими кадрами? Вообще не понимаю, с чего они это взяли…

– Слушай, Васька, кончай темнить. Мне там прямо намекнули: делай, мол, что хочешь, но Стожникова никуда уходить не должна, ее в Управлении ценят, материалы подает хорошо, вопросов нет.

Василиса почувствовала, что краснеет, а уши становятся пунцовыми и горят. Ей и в голову не приходило, что за ее заметками могут следить в УВД, да еще давать им высокую оценку.

– Надо же… – пробормотала она. – Никогда бы не подумала…

– Так вот, дорогая. Значит, говоришь, цикл про маньяков? Отлично. Работай, будем печатать. А начать с кого хочешь?

Васёна вдруг поняла, что ситуация неожиданно сложилась в ее пользу и теперь важно использовать ее правильно:

– Хочу написать о Бегущем со смертью.

Родион сперва щелкнул по столешнице карандашом, который вертел в пальцах, а потом согласно кивнул:

– Ну, тут ты, наверное, права. Дело было громкое, к тому же – местное.

– Вот я потому и ухватилась! – с воодушевлением произнесла Васёна. – И наверняка ведь найдутся желающие об этом рассказать. Взять хотя бы охранника из бизнес-центра… Вот вы знали, что Кочкин – бывший опер, который как раз по этому делу работал?

– Нет, – удивился Криницын.

– Вот! А я узнала и даже немного с ним поговорила. И наверняка еще многие захотят что-то рассказать, ведь прошло столько лет, все переосмыслилось…

– Н-да… а ты хитрая штучка, Васька. Ну что ж, давай, работай. Если что – обращайся, я помогу. А пресс-служба УВД просила передать, чтобы ты подъехала завтра в первой половине дня, пропуск в архив получишь. Только паспорт не забудь.

Совершенно забыв, что надо бы стать солидной и серьезной, раз уж ей так доверяют в УВД, Васёна взвизгнула и вскочила со стула, бегом кинувшись из кабинета главреда.

Остаток рабочего дня она пыталась сосредоточиться хоть на чем-то, но никак не выходило. Даже глухой бойкот отца перестал казаться чем-то страшным – теперь у нее появилось оправдание своим попыткам разворошить то, что отец категорически запретил.

«Кто знает, а вдруг папа тоже передумает и что-то расскажет, – думала Василиса, рисуя на листке перекидного календаря какие-то кружочки и стрелочки. – Я совершенно уверена, что он знает о деле Бегущего со смертью больше, чем заявил, но пока сердится на меня и ни за что не станет об этом говорить».

В конце рабочего дня, как всегда, пришел Васильев, прислонился к дверному косяку и выразительно посмотрел на нее:

– Ты д-домой собираешься?

– А который час? – растерянно спросила Василиса, погрузившаяся в раздумья настолько, что совершенно не понимала, где находится.

– Ну ты с-совсем, что ли? П-половина девятого, д-давно все ушли.

Василиса выключила компьютер, сбросила в сумку блокнот, флешку и телефон и сунула руки в рукава поданного Романом пальто.

– С отцом-то п-помирилась? – выпуская ее из кабинета в темный коридор, спросил Роман.

– Да мы и не ссорились…

– Р-рассказывай! – усмехнулся он. – Я у него б-был сегодня.

– Рома, а тебе не показалось, что он себя как-то странно ведет, а?

Они вышли на улицу, и недовольный охранник запер за ними стеклянную дверь. Ощутимо похолодало, и Василиса плотнее намотала на шею длинный шарф. Роман подставил ей согнутую в локте руку, и Васёна, уцепившись за нее, напомнила:

– Так ты не ответил.

– Н-нет, не п-показалось. Устал он после к-командировки, это да. А тут еще т-ты со своими в-выкрутасами…

– И ты туда же? Да если хочешь знать, я завтра в пресс-службу УВД еду за пропуском в архив, вот так! – выпалила она, и Роман недоверчиво покосился на нее сверху вниз:

– Не в-врешь?

– Ну что я, маленькая? – обиделась Васёна. – Сегодня Криницыну позвонили, попросили меня подъехать.

– Так, п-погоди… – Роман остановился под фонарем и развернул Василису к себе лицом, крепко взял за плечи и заглянул в глаза: – Ты только в-вчера плакалась, что н-некому тебе помочь, а с-сегодня – бац! – и п-пропуск? Ну-ка, р-рассказывай! Откуда д-дровишки?

Васёна попыталась освободиться, но Роман держал крепко.

– Отпусти! – потребовала она. – Что ты себя так ведешь, как будто я убегаю? Ну, Лешка Карамышев кому-то позвонил…

– Д-да? П-простой лейтенантик из р-районного отделения п-позвонил в УВД, и они тебе п-пропуск сразу в-выдали? Что ты К-карамышеву наврала?

– Я не наврала! Мы с Криницыным обсудили, и он сказал, что, если напишу цикл о серийных убийцах, он его на портале запустит. А в УВД, оказывается, мои заметки видели, им нравится, как я материал подаю.

– П-признание, значит, п-пришло?

– А что?! – возмутилась Васёна, которой вдруг стало до слез обидно. – По-твоему, я ни на что не гожусь? Даже простые заметки можно интересно написать! А если вас с отцом послушать, так я вообще ничтожество!

Она вырвалась из рук Романа и побежала к автобусной остановке, куда как раз подъезжала маршрутка.

Заскочив в заднюю дверь, Василиса бросила взгляд в окно и увидела, что Васильев пошел совсем в другую сторону.

«Он же еще и обиделся, смотри-ка! Сначала унижает меня, а потом делает вид, что это я виновата…»

Город Вольск, наши дни

Ева сидела перед монитором и тряслась как в лихорадке. Ее утро теперь начиналось с поиска впечатавшейся навсегда в память фамилии, ей казалось, что так она сможет держать ситуацию под контролем – если будет знать, что происходит. Конечно, все это была лишь иллюзия, но Ева убедила себя, что должна подготовиться к возможному появлению Вознесенского в городе, тогда сможет пережить неизбежную, как ей казалось, встречу более спокойно.

Говорить об этом с Вадимом она не хотела, он и так в последнее время слишком волновался о ее состоянии. Еве становилось его даже жаль: вся работа, которую этот человек провел за последние годы, вдруг пошла насмарку. Нет, Ева не возвращалась к суицидальным мыслям, но состояние ее начало ухудшаться, она сама это чувствовала.

«Мне надо что-то делать, – с тоской думала она, грызя кончик карандаша, который случайно попал ей в руку. – Я так снова попаду в лечебницу, и в этот раз даже Вадим мне не поможет. Нет, я должна что-то сделать, отвлечься…».

Сегодня у нее был выходной, она работала в библиотеке не каждый день, потому впереди оказалось много свободного времени, которое срочно нужно чем-то заполнить, чтобы отвлечься от мыслей.

И решение пришло, как всегда, неожиданно. Ева выбралась из-за компьютера, подошла к зеркалу в прихожей, распустила длинные белокурые волосы… и вдруг поняла, что хочет от них избавиться. Много лет она жила с этими волосами, всякий раз вздрагивая, когда вспоминала, как мужская рука ножом отрезает прядь на левом виске и, свернув ее колечком, убирает в карман. Волосы постоянно напоминали о произошедшем, как и разорванная мочка уха, но если с последним ничего сделать было невозможно, то от волос Ева решилась наконец избавиться.

Проведя ревизию банковской карты, Ева поняла, что сегодня ее ждет поход в парикмахерскую: денег оставалось еще достаточно, да и зарплата ожидалась на днях.

Она быстро, пока решимость не покинула, оделась и, взяв на всякий случай зонт, вышла из квартиры.

Солнце слепило глаза, начало октября выдалось очень теплое, и зонт, болтавшийся на сгибе локтя, теперь казался Еве лишним и даже нелепым, но возвращаться она не стала – побоялась, что передумает, едва переступит порог квартиры.

Парикмахерскую она выбрала специально поближе к дому, чтобы уж точно сделать все так, как решила, и не колебаться, пока будет ехать куда-то. А так… раз, два и готово.

Ева толкнула стеклянную дверь и вошла в небольшое помещение, где стояли три парикмахерских кресла и маникюрный стол, за которым сидела молодая девушка в белом костюме и быстро-быстро орудовала пилочкой, чуть склонившись над рукой клиентки – пожилой дамы в элегантном костюме.

– Вы к кому? – услышала Ева и обернулась – к ней подходила худая высокая женщина в черном длинном сарафане и белой блузке.

– Я… я хотела… – заблеяла Ева, поняв, что никогда не была в парикмахерской.

– Да вы не волнуйтесь, – ободряюще сказала женщина. – Мы, конечно, не салон, но мастера у нас очень хорошие. Так что вы хотели?

Вместо ответа Ева дрожащей рукой вынула из пучка длинную деревянную шпильку, и волосы плащом накрыли ее спину почти до колен.

Женщина-администратор даже ахнула:

– Боже, какое богатство! С ума сойти! Катя, Света, идите скорее, вы такого давно не видели, точно говорю! – крикнула она, обернувшись назад, и из небольшой комнатки позади стойки администратора в зал вышли две женщины средних лет, тоже в белых костюмах, как и мастер маникюра.

Одна из них подошла к Еве, довольно бесцеремонно приподняла пальцами прядь волос и спросила:

– Это же сколько лет вы такое отращивали?

– Не помню… – смутилась Ева, страдая от внезапного внимания.

– А что сделать хотите? Кончики подровнять?

– Нет… я хочу… совсем… ну, в смысле – коротко…

– Коротко?! – ахнула администратор. – Да вы что! Больше никогда такое не отрастите!

– И пусть… я хочу короткую стрижку! – более уверенно повторила Ева, и мастер, все еще не выпускавшая из пальцев прядь ее волос, вдруг поддержала:

– Что ты, Оля, заладила: «зачем» да «не отрастите»? Может, девушка устала. Сама-то попробуй такую копну носить. Да и средств уходовых на нее сколько надо, а воды? Это ж только промыть каких сил стоит. Правильно, девушка, давайте попробуем сменить имидж. Не все время Аленушкой ходить, надо и что-то новое попробовать. Садитесь в кресло. А волосы, кстати, можно продать – мы на парики покупаем, ваши как раз годятся. Так что еще и заработаете.

У Евы слегка закружилась голова от ее напора, но она послушно села в кресло, дала укутать себя накидкой и посмотрела в зеркало. Оттуда на нее испуганно взирала съежившаяся в кресле девочка-подросток с пустым взглядом и мелкой сеткой морщин вокруг глаз. Даже губы у нее вдруг затряслись, и Ева, внутренне собравшись, распрямилась: «Ну, что за сопли? Решила – стриги!»

А мастер уже кружила вокруг с расческой:

– Ну, какие пожелания?

Этот вопрос застал Еву врасплох. Она не подумала, какую именно стрижку хочет, ей важен был сам факт избавления от волос – как символ избавления от страха перед прошлым.

– Я… я… – снова беспомощно заблеяла она, и мастер, чуть отойдя от кресла и с прищуром глядя в зеркало, предложила:

– А давайте попробуем что-то не слишком короткое для начала. Чтобы стресс меньше был. Как правило, те, кто всю жизнь такие длинные волосы носит, с трудом к себе с новой стрижкой привыкают, а так будет проще.

– Нет-нет! – Ева отрицательно замотала головой. – Я привыкну, правда… мне надо…

– Новую жизнь начинаете? – понимающе улыбнулась мастер. – Ну что ж… Тогда давайте сделаем так, чтобы и прическа была совсем новая.

Она взяла ножницы и быстрыми движениями отрезала волосы у самой шеи Евы.

– Ну, все – назад дороги нет, – пошутила она, показывая длинный «хвост», живущий теперь отдельной от Евы жизнью. – Тут сантиметров семьдесят длина, сейчас Оля измерит точно и посчитает сумму. Но чувствую, стрижка вам бесплатно выйдет.

Через сорок минут на Еву из зеркала смотрела совершенно другая женщина. У нее были Евины глаза, Евин нос и скулы, даже губы были ее – а вот общий вид совершенно не напоминал ту Еву, что села в кресло и сжалась в нем от испуга. Короткие белокурые волосы были разобраны на косой пробор, левая часть острижена под машинку, а справа на лицо падала удлиненная прядь. Шее было непривычно холодно – на ней больше не лежал тяжелый узел, и казалось, что даже голову держать стало намного легче.

– Ну как? – наклонившись и поправляя длинную прядь, чтобы лежала ровно, спросила мастер.

– Ой… – произнесла Ева, осторожно прикасаясь к коротким волосам на левом виске. – Это как будто и не я…

– Но вам нравится?

– Да! – честно призналась она. – Наверное, надо глаза поярче накрасить и губы…

– Конечно. Мне кажется, вам пошел бы такой чуть спортивный стиль в одежде – у вас фигура позволяет. А вот эти платьица, рюшечки и цветочки – ну не ваше, не обижайтесь…

Ева не обиделась. Она и сама видела, что ее платье теперь совершенно не смотрится на ней, что какие-то джинсы и простая футболка были бы более уместны и подчеркнули бы и фигуру, и новую прическу.

– Подходите к стойке, я вам деньги за волосы отдам, – услышала Ева и с сожалением оторвалась от разглядывания отражения в зеркале.

– Спасибо вам! – искренне поблагодарила она мастера.

– Приходите, будем стрижку в порядке поддерживать.

– Обязательно!

Она подошла к стойке администратора и едва не упала, увидев, как та отсчитывает пятитысячные купюры и добавляет к ним еще несколько тысячных.

– Так много?! – ахнула Ева.

– Ну а чему вы удивляетесь? Натуральные здоровые волосы, не окрашенные, в хорошем состоянии, длинные – ну и цена соответствующая. Я вычла стоимость стрижки, так что это все – ваше. Приходите к нам еще, – улыбнулась администратор.

– Конечно… спасибо!

Ева убрала деньги в кошелек, попрощалась и вышла, вернее, выпорхнула на улицу, даже не застегнув пальто и едва не оставив на вешалке зонт. Новая стрижка и ощутимая сумма денег словно придали ей уверенности и пробудили желание что-то еще изменить в ежедневной серой рутине, вот уже несколько лет поглощавшей Еву и не дававшей сделать какой-то новый шаг.

Она летела по улице, то и дело бросая взгляды в витрины и видя свое отражение, казавшееся ей пока не совсем своим. Это действительно была совсем другая Ева, и эта новая нравилась себе куда больше.

«А пойду-ка я в магазин, – решила вдруг она, заметив неподалеку большой торговый центр. – Я ведь сто лет себе ничего не покупала…»

В магазинах Ева провела несколько часов, словно открывая для себя такое распространенное женское занятие, как терапия шопингом. Оказалось, что это очень приятное дело, о котором она успела забыть, и теперь откровенно наслаждалась выбором одежды и даже аксессуаров.

В голове мелькнула мысль, что к новому образу можно добавить что-то из коллекции отца, лежавшей в банковской ячейке: Ева вспомнила о небольших сережках с бриллиантами, которые ей очень нравились, но носить которые она боялась, да и не с чем было. Теперь же ей показалось, что к красивому брючному костюму ярко-синего цвета эти довольно скромные сережки подойдут идеально.

Оглядев количество пакетов, образовавшееся за несколько часов прогулки по магазинам, Ева поняла, что пешком не дойдет. Она словно открывала для себя совсем другую жизнь – ту, которой могла бы жить давно, но не делала этого, цепляясь за свои страхи. Столько лет выброшено в мусорку… А стоило ведь всего-навсего решиться и отрезать волосы, служившие напоминанием о произошедшем, – и все.

Она, конечно, не перестала думать о Вознесенском и его возможном освобождении, но теперь была уверена, что он ее просто не узнает, и от этой мысли становилось намного спокойнее.

Город Вольск, наши дни

Тимофей вот уже час бесцельно кружил у здания городской администрации и злился на непунктуальность человека, с которым должен был встретиться. Но потом вдруг понял, что пришел на час раньше – был настолько выбит из колеи этим интервью с Вознесенским, что даже не удосужился посмотреть на часы, когда выскакивал из гостиницы.

Телефон Стожникова Иванютин прислал ему почти сразу после их разговора, и Тимофей даже удовлетворенно кивнул: все-таки Иваныч помнит, кто платит ему вторую зарплату, а огрызается просто из желания показать, что власть в его руках.

Колесников набрал номер и довольно быстро услышал глуховатый мужской голос:

– Я вас слушаю.

– Владимир Михайлович? Доброе утро, это некто Колесников Тимофей…

– Колесников? Да, помню, – сухо ответил Стожников. – Чем обязан?

– Дело в том, что я сейчас волей случая в вашем городе и хотел бы с вами встретиться.

– На какой предмет?

– Я… эээ… словом, мне нужно с вами поговорить, но не по телефону, – вывернулся Тимофей. – Мы могли бы где-то встретиться?

Повисла пауза, затем Стожников откашлялся и сказал:

– Я в администрации города, но скоро освобожусь. Подъезжайте часиков в двенадцать, здесь рядом есть кафе, можем там поговорить.

– Спасибо. Тогда до встречи.

И сразу после разговора Тимофей выскочил на улицу, довольно быстро добрался до нужного места и только теперь сообразил, что было слишком рано.

До двенадцати оставалось еще минут десять, Колесников закурил очередную сигарету, выбросил пустую пачку в урну и огляделся в поисках магазина, где можно было пополнить запасы. Как назло, в поле зрения ничего не появилось: деловая часть города, нужно куда-то в переулки идти, но вряд ли сейчас он успеет. Ладно, придется потерпеть пока.

Стожникова Тимофей заметил сразу – оказывается, не успел забыть, как тот выглядит, хотя и прошло много лет. Владимир Стожников был по-прежнему высок, довольно строен для своего возраста, выглядел подтянуто и даже спортивно. Единственное, что в его внешности претерпело изменения, были волосы. Теперь голова военкора была совершенно седой, а в то время, когда Тимофей увидел его впервые, Стожников имел седину только наполовину.

Пружинящей походкой он подошел к Тимофею, протянул руку:

– Вы ведь Колесников, правильно?

– Да. – Тимофей ответил на рукопожатие. – Здравствуйте, Владимир Михайлович. А вы почти не изменились, я вас сразу узнал.

Стожников заложил руки за спину и, чуть покачиваясь с носка на пятку, поинтересовался:

– Так о чем вы хотите поговорить?

– Я даже не знаю, с чего начать… Но дело, скорее, не в вас, а в вашей дочери. Право слово, как-то неудобно… – замялся Колесников, ругая себя, что не продумал ход разговора и теперь выглядит как блеющий двоечник у доски.

– Ну, я так и подумал, что речь о Василисе, – сухо перебил Стожников. – Вы наверняка хотите с ней встретиться и обсудить ее статьи о Бегущем за смертью – ведь это вы его так назвали. Уверен, вам не нравится то, что она делает. Я, кстати, тоже этого не одобрил, мы уже почти год не касаемся этой темы в разговорах. Но запретить Василисе писать о Вознесенском я не могу, она взрослый человек. Хотя, видит бог, я очень старался отвлечь ее от этого дела.

Они пошли по небольшой аллее куда-то вправо и буквально через пару минут оказались на довольно оживленной улице, которую предстояло перейти по подземному переходу.

– Знаете, Владимир Михайлович, а мне еще тогда показалось, что у вас какая-то личная заинтересованность, – вдруг вспомнил Тимофей. – Я тогда не очень понял, почему мне не дали никаких данных об одной из жертв, но мне показалось, что вы имеете к ней какое-то отношение.

– Вы ошибаетесь, – ровным тоном произнес Стожников, и на его лице не дрогнул ни один мускул. – Я не понимаю, о чем конкретно вы говорите, но я старался уберечь Василису от всех подробностей дела по простой причине: она впечатлительная девушка, она выросла без матери, все воспринимает очень близко к сердцу. Собственно, я в чем-то оказался прав – после выхода первой статьи Василиса заболела и почти месяц лечилась, организм никак не мог справиться с элементарным бронхитом.

«Ох, темнишь ты, – подумал Тимофей, глядя под ноги. – И не в бронхите вовсе дело… У меня были данные на всех жертв, включая выжившую, хоть в интервью с ней мне было категорически отказано. Но на одну женщину не было вообще ничего – мне так и пришлось в серии называть ее Анной Ивановой и постоянно оговариваться, что ее настоящее имя не разглашалось в интересах следствия. И я ведь так и не выяснил, кем она была… А надо попробовать сейчас, ведь в деле это явно есть! А тогда меня начальник милиции области лично проинструктировал и даже пригрозил, что вообще запретит съемки, если я буду лезть не туда. И Стожников, кстати, пару раз попадался мне выходившим из здания УВД – к чему бы? Мне советовали в Москве обратиться к нему, если что-то будет нужно, но он только однажды согласился со мной встретиться и помог попасть на прием к тогдашнему руководителю города. И сейчас он тоже не в восторге от моего появления, и от желания поговорить с его дочерью – особенно».

– Владимир Иванович, мне очень интересно, зачем Василиса спустя столько лет вдруг начала разрабатывать давно мертвую тему. И почему ей дали добро на это. Но главное – как ей удалось попасть в спецучреждение и взять интервью у Вознесенского.

Стожников вздохнул:

– Моя дочь, когда захочет, может допечь кого угодно. Подозреваю, что кто-то из УВД ей помог, обратился выше с запросом на интервью.

– Но почему там не отказали? Какие интервью с осужденным на двадцать пять лет? К чему? – раздраженно спросил Тимофей, отчаянно злясь, что такая мысль не пришла в голову ему самому. – Зачем через два десятилетия раскапывать могилы?

– Кстати, Тимофей, а почему вы решили ко мне обратиться, а не к Василисе напрямую? – вдруг спросил Стожников, останавливаясь на верхней ступеньке и поворачиваясь к Тимофею, который еще не успел подняться и теперь стоял на пару ступеней ниже.

– Ну, мне показалось, что с мужчиной разговаривать проще…

– Не понимаю – это шовинизм? – прищурился Стожников. – Или просто посчитали для себя недостойным о чем-то говорить с молодой девчонкой?

– Бросьте, Владимир Михайлович, вы ведь прекрасно понимаете, что дело не в этом…

– Понимаю. Мне вчера звонил Криницын. Дело в том, что вы посчитали Васькины статьи посягательством на свою карьеру. Вы почему-то решили, что имеете право требовать материалы, которые она собрала, – а почему, собственно?

Колесников слегка растерялся. Он не ожидал, что Стожников явится подготовленным, что главред позвонит ему и расскажет о разговоре, в котором Тимофей и в самом деле выглядел не блестяще.

– Владимир Михайлович, Криницын меня не так понял…

– Ну а что можно не так понять во фразе «я требую показать мне материалы»?

– Все было не так…

– Тимофей, давайте оставим словоблудие, – жестко произнес Стожников. – Как бы я ни был против этого расследования, но Василиса моя дочь и я буду на ее стороне. Более того – буду защищать ее и все, что она делает. И уж точно не позволю вам давить ее своим авторитетом, так и запомните. Уезжайте в Москву, Тимофей, здесь вы ничего не добьетесь.

Стожников повернулся и быстрым шагом пересек тротуар, повернул куда-то за дом и скрылся, оставив Тимофея на ступеньках подземного перехода.

«Интересно, у меня челюсть не отвисла? – подумал он и даже прикоснулся пальцами к подбородку. – Вот это он меня отбрил… Надо же… Но я просто так не уеду и с дочкой его все равно поговорю – не ходит же она с охраной».

Город Вольск, год назад

Впервые оказавшись в архиве УВД, Васёна испытала разочарование. Ей всегда казалось, что архив – это что-то мрачное, в подвале, с мутными лампочками под низким потолком, а стены непременно выкрашены зеленой «кастрюльной» краской, местами облупившейся и отваливающейся.

На деле же архив оказался отдельным двухэтажным зданием в центре города, с новыми пластиковыми окнами, с жемчужно-серыми жалюзи на них, с удобными столами, снабженными даже лампами для удобства, а также розетками и кнопками звонка, дававшими возможность вызвать архивариуса и попросить его о помощи.

Ей выдали первый том дела, и Василиса, прижав огромную пухлую папку обеими руками к груди, пошла к столу, который ей указала девушка в форме с лейтенантскими погонами.

– Пожалуйста, не делайте фотографий, только выписки вручную, – предупредила она, и Васёна кивнула:

– Да, мне сказали… Сколько я могу тут находиться?

– Сколько потребуется. Было распоряжение насчет вас. Если что-то нужно, кнопка справа на столе, меня зовут Кристина. И еще – если захотите в буфет выйти, дело сдавайте мне.

– Все поняла, спасибо, – коротко ответила Васёна и чуть подрагивающими пальцами открыла папку.

Она никогда прежде не держала в руках настоящее уголовное дело и сейчас очень волновалась, что не сможет разобраться, что там к чему. А читать ей предстояло много: томов в деле оказалось больше двадцати, и в руках у нее был только первый.

«Сколько же у меня времени все это займет? – думала Васёна, просматривая первые страницы. – Может, просто поискать фамилию «Тиханевич»? А как же статья? Нет, я не могу подвести Лешку, я должна ее написать, да и Родион тоже будет недоволен. В конце концов, не просто же ради собственного любопытства я за это взялась, должна сделать все, чтобы довести замысел до конца».

Подавив соблазн пойти по более простому пути, Васёна погрузилась в чтение. Это оказалось не так увлекательно, как ей рисовалось прежде: сухие строки документов, результаты экспертиз, изложенные казенным языком, ужасающие черно-белые фотографии жертвы, укрупненные фрагменты ран, выглядевшие почему-то даже страшнее, чем реки фальшивой крови в фильмах. Протокол первого допроса Леонида Вознесенского, задержанного на крыльце медицинского института – он с первых же слов отрицал свою причастность к убийствам.

Василиса пыталась представить себе, как он выглядел тогда – ведь ему было всего двадцать два – двадцать три года, совсем молодой человек, впереди была вся жизнь, а он почему-то решил войти в историю таким страшным образом.

В характеристике, данной Вознесенскому деканатом института, значилось, что Леонид был отличником, шел на красный диплом, собирался стать хирургом, занимался в студенческом научном обществе, имел даже какую-то печатную работу. Ни единого плохого слова – о таких говорят: «Характеризуется сугубо положительно». И что же случилось, что толкнуло успешного студента, будущего врача-хирурга, к тому, чтобы взять в руки пистолет и начать нападать по утрам на молодых девушек?

Ответа на этот вопрос Васёна в деле, конечно, сразу не нашла, но надеялась, что со временем сумеет понять, в какой момент благополучный парень Леня Вознесенский превратился в чудовище, в монстра по прозвищу «Бегущий со смертью».

Чем дальше она углублялась в чтение, тем сильнее ее мучил еще один вопрос: почему Вознесенский так долго не признавал себя виновным? Ведь ему предъявляли такие улики, против которых возражать было глупо, но он упорно отказывался давать признательные показания.

После первого проведенного в архиве дня она вышла на улицу совершенно больная – как будто ее пропустили через мясорубку. Болела даже кожа головы, так ей казалось.

Роман, встретивший ее на остановке трамвая, обеспокоенно заглянул в глаза:

– Ты ч-чего такая?

– Какая? – устало пробормотала Василиса, уцепившись за его локоть.

– Как п-побитая…

– Я не думала, что это окажется так трудно… невозможно читать…

– Так б-брось.

– С ума сошел? – вздохнула она. – Я только начала…

– А я т-тебе тут справки н-навел… В общем, В-васька, нет такого ч-человека – по имени Антон Т-тиханевич.

Васёна остановилась и подняла на Романа глаза, устало попросив:

– Рома, давай без шуток, а? Я спины не чувствую, как будто картошку грузила…

– В-вот про к-картошку, кстати… Ты сказала, что р-родился Тиханевич в России, т-точнее – еще в С-советском Союзе, а нет! П-понимаешь, нигде н-не числится такой ч-человек, ни в одной б-базе. Ни с-среди живых, ни с-среди мертвых.

Васёна нахмурилась:

– Погоди… но так ведь не может быть. Если он родился – есть запись в отделе актов гражданского состояния. Паспорт же он тоже получал? Образование какое-то?

– В-вот не поверишь: н-нигде не числится г-гражданин Антон Т-тиханевич! – серьезно подтвердил Роман.

– Н-да… как ты и сказал однажды – не факт, что бизнесмен, и не факт, что Тиханевич… накаркал… – пробормотала Василиса. – Я своими глазами читала его интервью в минской газете – он там ясно говорит, что родился и жил в России, потом перебрался в Беларусь, занялся фермерством… Как такое может быть?

– Смотря к-когда перебрался…

– Ну, лет двадцать точно… Но без паспорта границу-то не пересечешь! Не пробирался же он партизанскими тропами, правда?

– Да в-всякое бывало…

– Рома, ну я же серьезно… – огорченно протянула Василиса. – Тогда все еще сильнее запуталось. Я проверяла: фоторобот так и висит, значит, это не ошибка, иначе давно бы заменили или вообще убрали. А ты, случайно, про брата ничего не узнал?

– Не, п-подруга… Раз нет с-старшего, то и м-младшего нет смысла искать по э-этой фамилии. Мой з-знакомый и так все б-базы перерыл… Мы ведь д-даже имени этого б-брата не знаем, – развел руками Роман. – Но ф-фамилия т-такая точно нигде не п-проходит в сочетании с именем.

– Вот блин… Слушай, а если я все-таки придумала это все и никакой Тиханевич не имеет отношения к Вознесенскому?

– Т-тогда просто напишешь х-хорошую статью о с-старом уголовном деле, – пожал плечами Васильев. – Что ты т-теряешь? Н-ничего. Зато т-теперь есть з-знакомства в УВД – т-тоже неплохо.

– Но это уже будет не расследование, – огорченно сказала Васёна. – Вон наш трамвай. Поедем в гости?

– К кому?

– Ну, Рома! К нам, к кому еще? Папа рад будет…

– Т-так и не разговариваете? – тут же раскусил ее маленькую хитрость Васильев. – А м-меня в качестве г-громоотвода берешь?

– Ну, пусть так… Он же молчит как сыч целыми днями, так и свихнуться недолго, – пожаловалась она, входя в заднюю дверь остановившегося перед ними вагона. – А с тобой, может, хоть новости обсудит.

– Вот т-ты м-мертвого уговоришь, – рассмеялся Роман, входя следом за ней и продвигаясь по салону. – Давай т-тогда хоть в к-кондитерскую зайдем, торт к-купим, он же л-любит.

Владимир Михайлович работал – из кабинета доносился стук по клавишам, и даже в этих звуках Васёна мгновенно угадала раздражение, сразу представив картинку: отец сидит, чуть ссутулившись, за столом, слева чашка чая, справа – пепельница и сигареты, руки летают над клавиатурой, выбивая настоящую чечетку, а лицо его при этом сосредоточенное, даже злое, и нижняя губа наверняка чуть прикушена слева.

Зажмурившись на секунду, чтобы прогнать видение, Васёна шумно выдохнула и сказала Роману, уже успевшему снять куртку и поставить коробку с тортом на небольшой комодик под зеркалом:

– Ты зайди к нему, поздоровайся, а я пока чайник поставлю.

– Т-трусиха! – шепотом ответил Роман. – Торт п-прихвати на кухню.

Он скрылся в глубине квартиры, и вскоре из кабинета перестал доноситься стук, зато стали слышны мужские голоса, оживленно что-то обсуждавшие.

Васёна выдохнула и отправилась на кухню, прихватив торт.

Стол к чаю она накрыла по всем правилам, так, как любил отец: чтобы скатерть, красивые чайные пары, тарелки, крутящаяся подставка для торта с изящной керамической лопаткой в тон. И сахар непременно рафинад, со щипчиками на краю сахарницы. Добавив к этому еще вазочку с вишневым вареньем, розетки под него и позолоченные ложечки с длинными ручками, Василиса полюбовалась работой и громко позвала:

– Мужчины, у меня все готово! Давайте пить чай!

Ее расчет оказался верным: в присутствии Романа отец не стал продолжать свой бойкот, общался как ни в чем не бывало, даже шутил, и у Васёны немного отлегло – это была первая такая крупная ссора в ее жизни.

Когда Роман ушел, отец, наблюдая за тем, как Василиса убирает со стола, вдруг сказал:

– Шла бы ты замуж за него, Васька.

У нее дрогнули руки, и чашка выскользнула на пол, разлетелась от удара о кафель.

Васёна присела, начала собирать осколки:

– Он меня не приглашал.

– Глупости не говори. Он и у меня сегодня спрашивал, как я отнесусь, если он тебе предложение сделает.

У Василисы запылали уши, стало почему-то очень неловко и страшно поднять глаза на отца, и она так и сидела на корточках с черепками чашки в руках.

– Ну, что не спросишь, как я ответил? – словно не замечая ее состояния, продолжал Владимир Михайлович, закуривая сигарету.

– И… как ты ответил?

– Сказал, что ты стала настолько взрослая, что в моих советах уже не нуждаешься.

– Звучит как оскорбление… – пробормотала Васёна, вставая и открывая дверку шкафчика, где стояло мусорное ведро.

– В общем, не крути ему мозги, Васька, позовет замуж – иди. Я хоть спокоен буду.

– Мечтаешь разделить головную боль с Ромкой? – пошутила Василиса.

– Ничего смешного. Может быть, хоть он как-то будет влиять на тебя, раз уж я не могу.

– Папа, – решительно произнесла она, подвигая стул и садясь напротив отца, – скажи честно: ты знаешь о деле Бегущего со смертью больше, чем хочешь показать? Ты ведь знаком с Колесниковым, так? И знаком ты с ним как раз с тех пор. И есть еще одно… Я вспомнила, как видела в твоей руке фоторобот Вознесенского, я вспомнила это так четко, как будто мне показали снимок. Я видела твою руку и это изображение – я не могла такого придумать. Папа, что ты скрываешь от меня?

Владимир Михайлович вдруг поднялся, погладил дочь по голове и глухо сказал:

– Не проси, Васька… я не готов говорить об этом. И не уверен, что буду готов когда-то. Прости. – И он быстро вышел из кухни, а через минуту в его комнате вдруг защелкнулся шпингалет, чего прежде не было никогда.

Город Вольск, наши дни

– Вадим Сергеевич, можно к вам?

Резников поднял голову от клавиатуры и удивленно посмотрел на вошедшую в кабинет молодую женщину:

– Вы ко мне?

– Да. – Голос был знаком, но в остальном женщина никого не напоминала, и Вадим быстро бросил взгляд на ежедневник – нет, сейчас у него было «окно», а после – молодой человек, проходивший реабилитацию.

– Погодите… но вы не записаны.

– И что, ты меня без записи не примешь? – улыбнулась женщина, и только теперь Вадим понял, кто перед ним.

Он вышел из-за стола, обошел Еву, оглядывая ее с ног до головы, и восхищенно произнес:

– Ну, ты даешь…

– Не нравится? – Она коснулась рукой волос ровно тем жестом, каким обычно поправляла узел на шее, но теперь там ничего не было, и Ева рассмеялась: – Долго буду привыкать… и шее холодно.

– Слушай, но это же… ты же совсем другая, я только по голосу и узнал, и то не сразу! – Вадим продолжал разглядывать ее, и Ева смутилась:

– Ну, хватит…

– Как ты решилась? Такие волосы отрезать…

– А я их продала, – беззаботно заявила она, чувствуя себя в этом кабинете впервые как-то иначе, чем прежде.

– Как – продала?

– Ну как все продают? Как украшения продавала, так и волосы… и денег вышло очень прилично. Ты ничего не сказал про мой новый образ.

– Ты восхитительна, – честно признался Резников, все еще не придя в себя окончательно. – И накрасилась так…

– Ну, это не сама, я ж не умею… девчонки помогли в парфюмерном магазине. Ты не представляешь, сколько я всего накупила… наверное, за всю жизнь столько пакетов в дом не приносила – такси пришлось брать.

– Удовольствие получила?

– Знаешь, да! – Ева привычно забралась в кресло, но сегодня и в нем сиделось как-то иначе, чем неделю назад. – Оказывается, это очень увлекательное занятие – выбирать одежду и косметику. Я совсем разучилась это делать… Но это приятно. Теперь вот надо научиться самой так краситься, как визажист показала.

– Ева… – подозрительно начал Вадим, и она перебила:

– Не волнуйся, это не эйфория никакая. Я просто хочу стать другой. Совсем другой, понимаешь? А пока у меня коса и старые вещи – это невозможно. Ты видишь, я даже спину по-другому держать стала, мне не хочется портить красивые вещи сгорбленной спиной и ссутуленными плечами, – словно в доказательство своих слов, Ева распрямилась и даже перебросила ногу на ногу, чего никогда на памяти Вадима не делала – всегда сидела обхватив колени руками и подтянув их к груди.

– Не переусердствуй только.

– Ну, к счастью, у меня нет таких денег, чтобы устраивать терапию покупками каждый день. Но уже и в таком виде он меня не узнает. – Она вдруг умолкла и даже рот ладонью закрыла, поняв, что выболтала главную цель своего резкого преображения, и Вадим точно это не одобрит.

– Ну, я так и знал, – с досадой произнес он, возвращаясь за стол. – А я-то уж обрадовался, что ты решила что-то в жизни поменять. Но мы все еще на те же грабли прыгаем, да?

– Это не грабли. Я просто хочу быть готова к его появлению, вот и все.

– Да не появится он здесь, как ты не понимаешь? Даже о пересмотре дела пока речи не идет, как я понял!

– А ты новости читал?

– Какие?

– Сегодняшние. Так вот, там абсолютно четко написано: приговор Вознесенскому будет пересмотрен в связи с открывшимися новыми обстоятельствами.

– И что? – не понял Вадим.

– Его отпустят, – уверенно произнесла Ева. – Отпустят, и он приедет сюда, чтобы заставить меня замолчать навсегда. Доделает то, что не успел тогда. Я не могу никуда уехать… но хоть ненадолго оттянуть момент, когда он меня отыщет, могу…

И Вадим, взглянув в ее глаза, понял, что ничего не закончилось, скорее, наоборот – теперь все станет еще хуже.

Город Вольск, наши дни

Привкус поражения Тимофей ощущал весь остаток дня. Его, как кота, макнули носом в тапки, и кто! Провинциальный репортеришка…

Тут он, конечно, сгустил краски, жалея себя: имя Владимира Стожникова было, если уж честно, известно в стране не меньше, чем его собственное, и то Колесников лидировал исключительно благодаря телевизионной передаче. Но его захлестывала обида и своего рода унижение – с ним разговаривали свысока, ему отказали, его первенство оспорили.

Тимофей лежал на кровати в зашторенном номере, закинув за голову руки и глядя в потолок. Так продолжалось уже несколько часов – он чувствовал себя разбитым и опустошенным и, главное, не знал, что делать дальше. И еще это интервью из спецучреждения, где содержался Вознесенский…

Как вообще эта малолетняя мышь сумела туда просочиться? Какие связи нужно иметь, чтобы вот так запросто поехать и взять интервью у человека, осужденного за особо тяжкие преступления аж на двадцать пять лет?!

Тимофей рывком сел и снова взял планшет, открыл интервью и в который раз уже начал читать. Он не мог не отметить, что у девчонки хороший легкий слог, но без примитивизма, она умеет интересно подать мысли собеседника. Но содержание… Нет, конечно, она не могла повлиять на то, что говорил Вознесенский, но как вообще ей в голову пришло писать об этом? Зачем – ведь живы люди, которые пострадали от действий этого ублюдка, а он теперь заявляет, что невиновен и никогда не был виновен!

«Горазды все судебную систему грязью закидывать! – ожесточенно думал Колесников. – Ишь ты – прибыло в полку невинно осужденных! Ангел! Безвинный ангел, святой в заточении! А одиннадцать мертвых женских тел – ну кто об этом сейчас помнит, правда? Они-то уже мертвы, а вот он жив и на свободу хочет! На пересмотр они подали, ишь ты! Адвоката нашли столичного, я даже фамилии такой не слышал никогда. Охотник за дешевыми сенсациями! Имя решил сделать!»

Колесников даже себе не мог объяснить, почему вдруг у него такой гнев вызвали и это интервью, и комментарии к нему, и особенно новость о пересмотре дела. Он не верил в судебную ошибку, он хорошо помнил свои разговоры с родителями потерпевших, помнил заплаканные глаза матерей и переполненные отчаянием и бессилием взгляды отцов – дай им волю, и они растерзали бы Вознесенского на месте. И каково им теперь будет узнать, что это чудовище, даже не досидев до конца срока, может оказаться на свободе?

Но сильнее всего Тимофея задевало, конечно, то, что пусть и не называя фамилии, но Вознесенский упомянул его как одного из тех, кто был причастен к необоснованным обвинениям. Ну еще бы! Ведь это именно Тимофей написал те статьи, снял те репортажи, после которых Вознесенского все стали называть «Бегущим со смертью».

«Человек, сделавший себе имя на моей трагедии и на трагедиях двенадцати жертв» – эта фраза из интервью врезалась в мозг Колесникова и не давала покоя.

Да, он сделал себе имя, но на трагедии ли? Он ни на минуту не сомневался в виновности Вознесенского, он видел материалы дела, он видел улики, найденные в его квартире, – в чем там можно было сомневаться?

Тимофей вдруг ощутил такую пустоту, что захотелось запрокинуть голову и завыть. А что, если на самом деле права эта девчонка и Вознесенский никого не убивал? Ведь даже восемнадцать лет в заключении не заставили его смириться, он утверждает, что не делал этого… И кто знает, а вдруг все так и было? Вдруг его арест и все улики действительно были сфабрикованы кем-то?

«Нет, чушь! – Тимофей взъерошил волосы и прошелся по номеру. – Этого просто не может быть! Кому понадобилось подставлять студента – мелкую сошку – под такую статью? Нет, не может быть».

Но в душе все равно скребла какая-то невидимая, но очень противная кошка: «А что, если может? Что бы будешь делать тогда? Как ты сможешь жить дальше с таким камнем на душе?»

Город Вольск, год назад

План в ежедневнике Василисы обрастал все новыми пунктами, а список людей, которых она хотела найти, становился все длиннее. Она уже встретилась с бывшим деканом факультета, где учился Леонид Вознесенский, и тот только подтвердил все, что написал в характеристике много лет назад.

Теперь же Васёне предстояло найти и разговорить Любовь Матросову – бывшую девушку Вознесенского, о которой ей тоже сказал бывший декан.

И вот тут снова на помощь пришел Роман. Матросова работала врачом-неврологом в той же поликлинике, что и его мать, и с ее помощью Василисе удалось записаться на прием.

В назначенный день, вооружившись, как обычно, ежедневником и карандашом, а также бросив в сумку диктофон, она сидела у кабинета с табличкой «Невролог» и ждала, когда наручные часики покажут 14:30».

Любовь Андреевна Матросова оказалась моложавой красивой женщиной, чей возраст определить на глаз Василиса не сумела: женщине можно было дать и тридцать пять, и чуть больше. Ей удивительно шел белый накрахмаленный халат, под которым угадывалось строгого силуэта платье.

– Вы Стожникова? – спросила она, повернувшись от стола, за которым что-то писала.

– Да. Вам звонили…

– Проходите. Присаживайтесь вот сюда, к столу. – Она указала на стул, придвинутый к торцу, и Василиса села, сразу потянув из сумки ежедневник. – Я не очень поняла проблему, с которой вы пришли.

– Любовь Андреевна, я к вам не как к врачу, а скорее, как… не знаю… как к свидетелю, что ли…

– Свидетелю чего? – чуть насторожилась Матросова.

– Понимаю, звучит странно, но я журналист, сейчас работаю над статьей о Бегущем со смертью…

Лицо Матросовой стало совершенно белым, она даже непроизвольно ухватилась пальцами за край столешницы, а второй рукой прикрыла лицо и судорожно вздохнула:

– Боже мой… Столько лет… кому это может быть нужно – теперь?

– Любовь Андреевна, мне важно понять, что за человек был Леонид Вознесенский. Насколько я знаю, вы… словом…

– Договаривайте: мы были близки с Леней, собирались пожениться, – сказала женщина, не отнимая руки от лица. – Вы даже представить не можете, через что мне пришлось пройти потом… Но я и тогда говорила, и вам вот сейчас скажу: никогда и никто не заставит меня поверить в то, что Леня мог поднять руку на кого-то. Ни-ког-да! – отчеканила она, выпрямившись и сцепив пальцы рук в замок. – Это самый добрый, порядочный и достойный человек, какого вообще можно представить!

Василиса даже опешила слегка от такого напора:

– Любовь Андреевна, да я же ничего не утверждаю… я статью пишу… мне важно узнать о нем побольше… хочу понять, как человек с такими данными, с такой характеристикой…

– «Характеристикой»! – перебила Матросова и встала, прошлась по кабинету и, остановившись напротив Василисы, чуть наклонилась к ее лицу: – Да при чем тут характеристики?! Вы что – не понимаете?! Он не мог! Он никогда бы никого не убил! Никогда! Он собирался людей лечить, спасать – понимаете? Это совершенно другой склад личности! Те, кто настроен спасать, убить не могут! А Леня… это же… не знаю, как вам объяснить, чтобы дошло… Это был сгусток нежности, он за руку брал таким жестом, что внутри все трепетало, понимаете?

Она снова опустилась на стул и закрыла руками лицо:

– Вот, не думала, что спустя столько лет мне снова будет так больно…

– Вы… любили его? – тихо спросила Васёна, испытывая почему-то чувство ужасной неловкости, словно вторглась в сферу, куда заходить было нельзя ни при каких условиях.

– Я люблю его и сейчас… Потому что никогда не верила в его виновность. Что, скажете, так не бывает?

– Ну почему… только…

Матросова вдруг выпрямилась и посмотрела на Василису с нескрываемой неприязнью:

– Хотите узнать, почему я не боролась? Боролась – как могла, насколько сил и возможностей хватало у студентки-шестикурсницы, а потом у врача-ординатора! И учтите еще один момент: в этом городе не было ни одного человека, кто не считал бы Леню виновным! Ни одного! От меня родная мать отвернулась на два года, потому что я отказывалась верить в то, что он кого-то убил! Да, я писала письма, я по инстанциям бегала – но что толку? Кто мне поверил бы, когда всё против него? Всё и все! – Матросова даже задохнулась, закашлялась, полезла в стол и сунула под язык какую-то таблетку. – Извините… Просто все это так неожиданно… столько лет прошло, я вроде уже привыкла, но вот… Меня ведь даже на свидание не пустили – я не родственница. И писем от меня тоже не принимали…

– Любовь Андреевна, а все-таки… Я понимаю, что вам как близкому человеку в подобное верить сложно, но ведь просто так не сажают на такие сроки?

– Это было кому-то выгодно! – решительно произнесла Матросова. – Кто-то хотел, чтобы Леня сел, кто-то подкинул ему все эти улики – я другого варианта не рассматривала никогда.

– Но… кому мог мешать простой студент-медик?

– Мог мешать его отец. Он работал в то время заместителем директора «Прибормаша», но фактически руководил предприятием – директор был тяжело болен. А завод этот выпускал какие-то уникальные приборы, что-то, связанное с космической отраслью, я точно не помню…

– И вы думаете, что кто-то хотел при помощи сына повлиять на отца?

– А вы так не думаете? Как минимум – замазать, репутацию угробить. Сын – серийный убийца! – Любовь Андреевна покачала головой: – Нет, Василиса, Леня сел не за то, что кого-то убил, а совсем по другой причине, но разбираться в этом никто не захотел, потому что дело было громкое. Так было удобно: студент, улик полный дом… Я думаю, что его просто сломали в тюрьме и он начал признательные показания давать. Ни за что не поверю, что все это правда, умирать буду – не поверю, – снова повторила она фразу, сказанную уже несколько раз.

– Вы… ждете его? – снова чувствуя себя максимально неделикатной, спросила Василиса, но ей почему-то очень важно было услышать ответ на свой вопрос.

Матросова долго молчала, задумчиво глядя в окно, за которым пошел дождь, обещанный синоптиками еще с утра.

– Я не думаю, что он когда-то освободится. И даже если вдруг… очень сомневаюсь, что Леня вернется сюда, в город, где все так трагически для него закончилось. Я бы точно не вернулась. Так что, наверное, уже не жду… Я ответила на все ваши вопросы? – Она бросила взгляд на часы. – У меня сейчас пациент…

– Да, спасибо большое! – Васёна смахнула в сумку ежедневник и карандаш и встала. – Простите, если я заставила вас вспомнить что-то неприятное…

Неожиданно Матросова улыбнулась:

– Что вы! Воспоминания о Лене – возможно, самое приятные воспоминания, что у меня есть. Удачи вам, Василиса.

– Спасибо! – еще раз поблагодарила Васёна, направляясь к двери. – До свидания!

Из здания поликлиники она вышла со смешанными чувствами. Наверняка Любовь Андреевна Матросова не могла быть до конца объективной в своей оценке Вознесенского и его поступков, но она натолкнула Васёну на другую мысль: а что, если Леонид и правда был тоже всего лишь жертвой? И что, если в этом деле действительно мог фигурировать чей-то интерес к заводу «Прибормаш»?

«Надо еще в эту сторону поискать, вдруг тут-то и всплывет неуловимый Антон Тиханевич?» – подумала она, открывая зонт и направляясь к остановке трамвая.

Город Вольск, наши дни

В библиотеке Еву не узнали. Ну еще бы – кто бы смог распознать в этой коротко стриженной и модно одетой миниатюрной женщине с легким макияжем прежнюю серую мышку в длинных платьях, старавшуюся сделаться как можно незаметнее?

– Вы что-то хотели? – спросила Елена Фридриховна, и только когда Ева подошла вплотную к стойке, удивленно ахнула: – Евочка! С ума сойти!

– Вам нравится? – смущенно спросила Ева, слегка поворачиваясь.

– Ну-ка, ну-ка… – Старушка выбралась из-за стойки, обошла Еву, потрогала короткие волосы, покачала головой: – Как же ты решилась-то? Столько лет с косой…

Ева привычным жестом подняла руку, чтобы поправить узел волос на шее, в который раз не обнаружила его и улыбнулась:

– Наверное, не скоро отвыкну руку вот так тянуть… все время кажется, что шпилька выпала… Очень странное ощущение, правда. Я ведь никогда стрижку не носила, только длинные волосы, так папе нравилось.

– А самой-то, самой-то теперь как?

– Если честно, то намного проще – не надо много времени тратить на расчесывание. Я утром боялась, что не смогу уложить как нужно, но нет – видимо, у стрижки такая хорошая форма, что волосы сами ложатся. Да и голове легче, конечно.

Старушка как-то подозрительно посмотрела на Еву:

– С тобой точно все в порядке?

Она пожала плечами:

– Да. Просто очень захотелось что-то поменять…

И тут в читальный зал вбежала одна из сотрудниц библиотеки, возбужденная и задыхающаяся от быстрого бега:

– Елена Фридриховна! Елена Фридриховна, боже, какой ужас! Неужели это правда?!

У Евы нехорошо заныло внутри, но она не успела ничего сказать, потому что сотрудница уже выпалила:

– Вы видели? Этого урода Вознесенского скоро выпустят! Говорят, его оправдают!

Единственное, что после этих слов успела сделать Ева, это подскочить и подхватить потерявшую сознание Елену Фридриховну под мышки и вместе с ней, не удержавшись, упасть на пол.

– Ева! Ева, ну ты-то что развалилась? – кричала сотрудница.

– Вызывайте «Скорую помощь», – попросила Ева, выбираясь из-под неподвижного тела библиотекарши и прикладывая ухо к ее груди. – Она жива… но врача… врача надо…

Кто-то уже звонил в экстренную службу, кто-то из прибежавших женщин спешно просил выйти из читального зала немногочисленных посетителей, а Ева так и сидела рядом с Еленой Фридриховной, держа в своих руках ее безжизненную сухонькую руку.

«Пожалуйста, дорогой Бог, если ты есть, не забирай ее у меня, – как-то отстраненно думала Ева. – У меня же больше никого нет, только она и Вадим… я не справлюсь без них…»

«Скорая» приехала быстро, Елену Фридриховну уложили на носилки и покатили к выходу. Ева, подхватив сумку, тоже побежала следом.

– Девушка, вы ей кто? – спросил на ходу врач, и Ева пробормотала:

– Никто… но…

– Тогда все узнаете в справочной больницы, мы ее в кардиореанимацию городскую отвезем.

– Можно я с вами? – жалко попросила Ева, поймав трясущимися пальцами рукав синей спецовки. – Пожалуйста… я должна быть рядом…

– Да вас все равно не пустят.

– Я в коридоре… в коридоре подожду… ну пожалуйста!

Видимо, она выглядела такой испуганной, что врач махнул рукой и разрешил ей тоже забраться в машину:

– Не мешайте фельдшеру только.

Ева молча кивнула, не сводя глаз с мертвенно-бледного лица Елены Фридриховны.

«Как он может быть невиновен? – думала она. – Как – если одним своим существованием едва не убил еще одного человека? Только тем, что он сам до сих пор жив? Кому в голову пришло пересматривать приговор, кто вообще начал копаться в этом деле? Он еще не вышел, а тут уже… А сколько еще будет таких случаев? Ведь у всех убитых девочек остались родственники – что они будут теперь чувствовать?»

Она даже не понимала, что впервые за все эти годы подумала еще о чьих-то чувствах, не о своих. Раньше ее никогда это не беспокоило, и даже Вадим, пытавшийся несколько раз поговорить с ней об этом, неизменно натыкался на удивленный вопрос:

– А почему я должна думать о ком-то? Я не знаю этих людей…

Казалось, что препараты начисто убили в ней способность к сопереживанию, она была зациклена только на своих ощущениях, на своих чувствах, отмахиваясь от всего остального. И только сегодня, увидев, как упала замертво от новости Елена Фридриховна, Ева вдруг осознала, что в своих страшных мыслях она не одинока.

Вадиму она позвонила из больницы – ее ожидаемо не пустили дальше приемного покоя, и Ева, притулившись в уголке на диване, приготовилась ждать новостей.

Ей было очень страшно: как будто со всех сторон подступала темнота, готовая поглотить ее, и только Елена Фридриховна могла помочь, оказавшись рядом. И еще Вадим… Он как никто другой умел справляться с ее страхами, разгонять их, как сильный ветер тяжелые осенние облака, находить слова, которые успокаивали Еву.

И она позвонила.

– Ты где? – спросил Вадим, сразу уловив истеричные нотки в голосе. – Можешь приехать?

– Нет… нет, не могу… я должна… понимаешь, Елена Фридриховна… она… – Ева утратила способность связно выражать мысли, от страха они начали путаться и ускользать.

– Так, Ева, – жестко произнес обеспокоенный Вадим, – вдохни, выдохни и просто скажи, где ты, а я разберусь.

Этот тон всегда действовал на нее отрезвляюще, она начинала выполнять команды и успокаивалась, приходила в норму.

– Я в больнице.

– Так, хорошо. Как ты там оказалась?

– Приехала в машине «Скорой помощи» с Еленой Фридриховной.

– Понял. Больше ничего не говори, подыши еще как я учил. Я буду минут через пятнадцать. Ты в приемном?

– Да…

– Там и сиди. Слышишь меня, Ева? Никуда не уходи!

– Я не уйду, – пообещала она, чувствуя, что темнота вокруг становится бледнее и понемногу отступает – как волны моря.

Закрыв глаза, Ева съежилась в своем углу еще сильнее, словно боялась, что ее кто-то заметит и выгонит, а Вадим велел ждать здесь и никуда не уходить. В моменты, когда ее охватывала такая вот паника, Ева всегда слепо слушалась Резникова, ни на шаг не отходя от его инструкций, и все довольно быстро вставало на свои места.

Но к счастью, до нее никому не было дела: персонал привычно занимался своими делами, и никто не обращал внимания на короткостриженую женщину с бледным испуганным лицом, забившуюся в угол старенького продавленного дивана. Таких женщин здесь видели каждый день – они ждали новостей и отчаянно боялись их услышать.

Резников действительно примчался через пятнадцать минут, забежал в приемное и начал озираться по сторонам, разыскивая Еву. Она увидела его, вяло махнула рукой, и Вадим устремился к дивану.

– Ну, что произошло? – сев рядом и беря руку Евы в свою, спросил он.

– Елена Фридриховна в кардиореанимации… ей плохо стало на работе… – таким же вялым, как ее рука, голосом проговорила Ева. – Ей сказали, что Вознесенский скоро вернется…

– Кто сказал?

– Одна из сотрудниц… она тоже видела новости… я просто не успела, понимаешь? Они ведь не знают ничего обо мне… я никому не говорила, даже Елене Фридриховне… не хотела, чтобы она знала и волновалась… А теперь…

– Так, стоп! – решительно перебил Вадим. – Я же просил тебя не читать новостей в интернете.

Ева виновато опустила голову:

– Я… не могу… я должна быть готова, понимаешь?

– Ева! Даже если допустить, что приговор пересмотрят, – это вопрос не одного дня, мы ведь это обсуждали с тобой! Что – ты теперь остаток жизни будешь сидеть у окна и ждать, когда по твоей улице пройдет этот Вознесенский? А ведь он вряд ли сюда приедет. Ты сама подумай: зачем ему ехать в город, где его ненавидят все? Чтобы нарваться тут на суд Линча, который непременно организуют родственники его жертв? Ну ты ведь нормальный человек, должна понимать, что так подставляться не будет никто. – Вадим старался говорить как можно убедительнее, слегка сжимал руку Евы и чувствовал, как она отвечает на пожатие. – Вот так… Успокаивайся, все ведь хорошо. Я с тобой. Сейчас мы дождемся новостей о состоянии Елены Фридриховны, а потом пойдем обедать – да? Ты ведь наверняка проголодалась, правда? – Она медленно кивнула, словно загипнотизированная звуками его голоса. – Хочешь, пойдем в тот итальянский ресторанчик на набережной, помнишь, тебе понравилось там? – Она снова кивнула. – Вот и отлично. А потом мы погуляем и поговорим – да? Поговорим о чем-то другом, не о Вознесенском. Все, Ева, отомри, опасности нет.

Резко выпустив ее руку, Вадим хлопнул в ладоши перед самым лицом Евы, и она, отшатнувшись, потрясла головой:

– Уф… спасибо, Вадим, мне полегче…

– Может, на улицу выйдешь, подышишь? – предложил Резников, но Ева отказалась:

– Нет-нет, что ты… я посижу…

«Сколько тут сидеть придется, кто бы знал», – подумал Вадим и поднялся:

– Попробую что-нибудь узнать. Как фамилия Елены Фридриховны?

– Вайс.

Резников подошел к окошку регистратуры, наклонился и принялся о чем-то разговаривать с сидевшей там женщиной. Ева не слышала, о чем он говорит, пыталась догадаться по выражению лица его собеседницы, есть ли какие-то новости, и если да, то хорошие они или плохие. Но вот Вадим вернулся и, улыбнувшись, протянул руку:

– Все, мы можем спокойно идти обедать. Состояние Елены Фридриховны стабильное, но она останется пока под наблюдением в реанимации. Тебя туда все равно не пустят, так что нет смысла здесь сидеть. Ну что – действуем по плану?

Ева нерешительно кивнула и, опираясь на протянутую руку Вадима, поднялась, запахнула пальто, завязала пояс.

– Слушай, а тебе идет этот цвет, – заметил Вадим, пропуская ее впереди себя в двери.

– Мне раньше очень нравился синий, – призналась Ева, выходя в больничный двор. – Потом как-то все краски смешались, перестала различать… все серое сделалось. А когда постриглась и в магазин зашла, вдруг увидела на вешалке – знаешь, оно как будто в детской раскраске начало цветом заполняться. Висело вроде серое, как всегда, а потом так снизу – раз… и синий цвет вверх пополз! – говорила она, привычно взяв Вадима за руку и шагая рядом с ним по направлению к набережной. – А я стою возле вешалки и глаз отвести не могу… а оно все ярче и ярче делается, и вот уже висит такое красивое, синее… Ну как я могла его не купить? Правда же? – Она чуть обогнала его и заглянула в глаза. – Ну, скажи – я ведь правильно сделала?

– Конечно! – успокаивающе погладив лежащую на сгибе его локтя руку Евы, произнес Вадим. – Ты все сделала правильно: и постриглась, и пальто купила… и глаза вон накрасила, – добавил он, чуть улыбнувшись. – У тебя очень красивые глаза, Ева, я как-то раньше не замечал, надо же…

Она даже не смутилась от его слов – в голову никогда не приходило, что Вадима можно рассматривать иначе, чем врача, потому и фразу про красивые глаза Ева восприняла всего лишь как шутку.

Ей стало немного легче после известий о состоянии Елены Фридриховны: тревога отпустила, в голове перестали роиться страшные картины и даже надвигавшаяся со всех сторон темнота тоже вроде как рассеялась.

И как всегда бывало в присутствии Вадима, ей вдруг стало совершенно спокойно. Рядом с ним Ева не боялась ничего и никого.

Город Вольск, наши дни

Голоса Милы он не слышал с тех самых пор, как приехал в Вольск. Ни единого звонка, никаких сообщений, кроме, разумеется, банковских оповещений о списании очередной суммы в каком-то дорогом бутике.

«Очень странно, – подумал Тимофей утром, собираясь караулить Стожникову у здания бизнес-центра. – Обычно-то она раз пять на дню звонит, проверяет, а тут… Обиделась, что не взял с собой? Но я и раньше ее в командировки не брал. И почему она так странно тогда про Вольск сказала, вроде как обиделась, когда я ее уколол тем, что она впервые это название услышала? Как она сказала: «Всю жизнь мечтала побывать…» Милка – в Вольске? Даже не представляю, чего она ожидала… Что кто-то из именитых мировых дизайнеров здесь дачу имеет?»

После завтрака Тимофей решил позвонить Миле сам, хотя обычно никогда так не поступал, даже уезжая надолго.

К его удивлению, она не ответила, хотя телефон был включен. Колесников бросил взгляд на часы – в это время Мила уже не спала, занималась йогой на крытой веранде, делала это в любое время года. Значит, не взяла телефон, перезвонит, когда закончит и увидит пропущенный звонок.

Но Мила не перезвонила ни через полчаса, ни через час, ни даже к обеду. Тимофей расположился в холле бизнес-центра с планшетом в руках и то и дело бросал взгляды на входивших в здание девушек, выискивая среди них неприметную, светловолосую, в больших очках.

Телефон лежал на диване рядом, Тимофей иногда опускал глаза и смотрел на экран, но тот оставался темным.

Вскоре это начало беспокоить Колесникова: Мила прежде так себя не вела, всегда отвечала на звонки и обязательно перезванивала, если не смогла ответить сразу.

Тимофей сделал еще попытку позвонить, но результат оказался прежним – телефон был в сети, но Мила не отвечала. Беспокойство усиливалось, но Тимофей пока не мог понять, как поступить. Можно было попросить Иванютина проверить, дома ли Мила, но Колесников представил, какую гримасу тот скорчит и какими словами намекнет, что он не мальчик на побегушках, что отмел эту мысль.

«Ладно, позже еще наберу», – решил он, снова сосредоточившись на посетительницах бизнес-центра, среди которых так до сих пор и не появилась Василиса Стожникова.

«А если она вообще не придет сегодня? Может, надо было у дома поторчать, адрес-то есть? Хотя она ведь с отцом живет, а тот ясно дал понять, что не одобрит мою с ней встречу», – подумал Тимофей, проводив взглядом до лифта очередную девушку в длинном коричневом пальто.

Он уже собрался уходить, когда через турникет проскользнула невысокая худенькая девочка-подросток в кожаной куртке, джинсах и высоких коричневых ботинках на шнуровке. На ее плече висел большой рюкзак, а второй рукой она поправляла соскальзывающие с переносицы очки.

– Стожникова! – окликнул ее охранник, и девушка обернулась. – Ты пропуск новый когда получать будешь? Последний раз с этим выпустил тебя, завтра уже не войдешь, заблокирую!

– Ой, Николай Иванович, я опять забыла! Но завтра получу, вот честное слово! – затараторила девчонка, а Тимофей едва не подпрыгнул от удачного стечения обстоятельств – не окликни охранник девчонку, он ни за что бы ее не узнал: на ней были другие очки, совершенно изменившие ее внешность, по сравнению с фотографией на стенде в редакции.

Он быстро кинул планшет в сумку, подхватил телефон и устремился на улицу вслед за девушкой:

– Василиса! Василиса! – Она обернулась. – Подождите, пожалуйста!

Стожникова остановилась, поправила рюкзак на плече:

– Я вас слушаю.

– Меня зовут Тимофей Колесников…

– Я вас узнала.

– Хотел бы пригласить вас на чашку кофе.

– А если отбросить светские протоколы? – Она подняла голову так, чтобы видеть лицо возвышавшегося над ней Тимофея и, снова вернув сползающие очки на переносицу, в упор посмотрела ему в глаза.

– Вы слишком прямолинейны для такой молодой девушки, – заметил Колесников, которому от этого взгляда сквозь очки стало вдруг неуютно: казавшаяся подростком девушка явно обладала недетским характером.

– Так что вы хотите, Тимофей Максимович? – повторила она. – У меня не очень много времени…

– Наверняка ваш отец рассказал вам о причинах моего визита в Вольск.

– Нет, мой отец вообще ничего мне о вас не говорил.

Тимофей слегка сбился – он был совершенно уверен в том, что Стожников-старший непременно предупредит дочь о его приезде и передаст содержание разговора. Но что-то тут пошло не так…

– Ну, тем лучше, – нашелся он. – Тогда мы сможем поговорить без предвзятости, правда?

– Предвзятости? – повторила Василиса. – Не понимаю…

– Слушайте, Василиса, вам не кажется неловкой эта мизансцена? Мы разговариваем в неудобном месте, буквально посреди улицы, а могли бы сидеть в приятном кафе за чашкой кофе, – перебил Тимофей. – Я обещаю, что не задержу вас надолго, если вы торопитесь.

Она бросила взгляд на часы:

– Хорошо. У меня есть час, можем посидеть неподалеку, тут хорошая кофейня через дорогу.

В кофейне, без объемного шарфа и огромной кожаной косухи, Василиса оказалась еще меньше и еще больше похожей на подростка.

«Меня так и за совращение несовершеннолетних привлекут», – хмыкнул про себя Колесников, проходя за девушкой к столику.

Заказ она сделала даже не заглянув в карту, и Тимофей понял, что в этом заведении Стожникова бывает часто.

– Да, иногда люблю тут работать, – сказала она, и Тимофей удивился:

– Я вслух что-то произнес?

– Нет. У вас на лице написано. Я действительно часто бываю в этой кофейне. Так я вас слушаю, Тимофей Максимович, о чем вы хотели поговорить? – сложив руки на столе, спросила Василиса.

– Бросьте, Василиса, вам не идет пустое кокетство. Вы прекрасно знаете, о чем я могу говорить с вами.

– Разумеется. И что вы хотите узнать? Что приговор Вознесенскому направлен на пересмотр?

– А это действительно так?

– Да, – кивнула она, – это так.

– То есть вы добились пересмотра приговора? А, позвольте спросить, на каком основании? – чувствуя, как закипает изнутри, произнес Тимофей.

– На основании открывшихся новых фактов.

– Новых фактов?! В деле двадцатилетней давности?!

– Если вы будете повышать голос, я встану и уйду, – ровным тоном сказала Василиса. – На меня не кричит даже собственный отец.

– Извините… мне кажется, вы просто не понимаете… Этот человек – если его вообще можно так называть – он же изнасиловал и убил двенадцать молодых женщин! Двенадцать!

– Одиннадцать, – тем же ровным тоном поправила Василиса.

– Ах, всего одиннадцать?! Тогда конечно! Это в корне все меняет и делает Вознесенского невиновным! Раз всего одиннадцать!

Василиса молча встала и, подхватив рюкзак со стула, пошла к выходу. Колесников вскочил и преградил ей путь:

– Нет, стой! Ты просто так не уйдешь, а сперва объяснишь мне, как ты вообще попала в спецколонию!

Она спокойно обошла Тимофея и, прихватив куртку, покинула кофейню, а он, опомнившись, готов был врезать себе стулом по голове – ну какого черта вспылил, как вообще мозгов хватило?

– Идиот… – простонал Тимофей, садясь обратно за столик. – Теперь она меня на пушечный выстрел не подпустит…

Город Вольск, год назад

– Папа, а ты что-нибудь помнишь про завод «Прибормаш»?

Васёна сидела на диване в кабинете, поджав под себя ноги и пристроив ноутбук на подлокотнике. Отец расположился за столом и что-то просматривал на подключенном к компьютеру съемном диске.

Они часто так работали: он за столом, Василиса на диване, не мешая друг другу, но словно оказывая моральную поддержку. Эта привычка возникла давно, еще в детстве, когда Васёна пошла в школу. Ей нравилось делать уроки за отцовским столом, и когда он возвращался из командировок, то пристраивался со своими блокнотами на диване, разрешая дочери по-прежнему оккупировать стол.

Со временем дислокация поменялась – Васёна стала пользоваться ноутбуком, а с ним ей было удобнее на диване, и отец получил стол обратно.

– «Прибормаш»? – Владимир Михайлович снял очки и повернулся к Васёне. – А что с ним?

– Да все с ним в порядке, просто… ты не помнишь, в конце девяностых – начале нулевых там не было каких-то особенных событий?

– Ты имеешь в виду попытку рейдерского захвата, что ли?

– Ну, что-то вроде. Я нашла какую-то ерунду, но вдруг ты знаешь больше?

Владимир Михайлович потянулся, разминая затекшие плечи:

– Только на уровне разговоров. Ты ведь понимаешь, что это совершенно не моя епархия, я по экономическим делам никогда не работал. Но про попытку захвата завода слышал – тогда это было очень громко, ты просто маленькая была, не помнишь. На завод положил глаз кто-то из местных авторитетов, а параллельно – из столичной верхушки. Ну и началось… Удивляюсь, как вообще тут хоть что-то осталось, настоящая война была.

– И кто выиграл?

– А никто. Тогдашний директор, конечно, все сдал бы первому, кто обратился, но он, к счастью для завода, ничего практически не решал – был тяжело болен, и всеми делами занимался его заместитель. Ну, вот он как-то и договорился и с одними, и с другими.

– Пап, – перебила Василиса, – а ты не хочешь уточнить, что заместителем директора был Вознесенский Виталий Леонидович? Нарочно молчишь или не знал?

Отец покачал головой:

– А я-то думаю, чего ты вдруг про это заговорила… Так и не угомонилась?

– Папа, не начинай. У меня все идет полным ходом, я вообще жду разрешения на Пальцев остров поехать.

– Куда?! – Владимир Михайлович от неожиданности уронил очки, которые крутил в руке.

– На Пальцев остров, – спокойно ответила Василиса. – Там зона особого режима, где отбывает наказание Вознесенский. Я хочу взять у него интервью, и меня поддержали в нашем УВД, помогли запрос составить и обещали помочь во всем, что потребуется. Но ты так и не сказал: знал про старшего Вознесенского?

– Ты что вдруг меня допрашивать взялась? – возмутился отец, поднимая очки с пола и бросая их на стол. – Я тебе давно сказал, что не стану помогать копаться в этом деле. Ладно, я смирился с тем, что отговорить тебя не смог, но меня в это не втягивай.

– Папа, я вот уже не первый день думаю обо всем, что сейчас происходит, – вдруг решилась Василиса, отставила ноутбук и, поправив очки, продолжила: – Давай все-таки поговорим раз и навсегда, а? Нам обоим наверняка станет легче после этого разговора.

– Нет! – Отец встал и направился к двери. – Я не собираюсь говорить с тобой о Вознесенском. Никогда.

Хлопнувшая дверь спальни красноречиво объяснила Василисе, что тема исчерпана.

«Ничего вообще не понимаю… Как только возникает фамилия “Вознесенский”, у папы случается форменный психоз. Не может же такое случаться просто от негативных воспоминаний? Что – у него в карьере не было более страшных происшествий? Он на войне был, не раз и не два, и под обстрелы попадал, и по нескольку дней вместе с разведчиками по всяким тылам ползал – и, между прочим, я не помню, чтобы он реагировал на упоминания об этом подобным образом. А тут – история двадцатилетней давности, не имеющая никакого отношения к нему… или имеющая? Я не вижу другого объяснения, кроме какой-то личной заинтересованности. И фоторобот в его руке я помню совершенно четко, хотя многих вещей из того времени не помню совсем. А вот это как-то врезалось… Нет, папа темнит…»

От этих мыслей у нее постоянно болела голова, но избавиться от них Василиса никак не могла. Отец что-то скрывал от нее, и такое было впервые в жизни. Как назло, это касалось той темы, что интересовала ее сильнее всего остального.

Василиса даже как-то попробовала просить Романа о помощи, хотела, чтобы он попытался разговорить Владимира Михайловича, но Васильев категорически отказался.

– Д-даже не заикайся! – решительно оборвал он, едва только Васёна заговорила об этом. – Я ни з-за что не стану р-раскручивать Вовку на т-такой разговор, если он этого н-не хочет!

– Но…20a3f9

– А ты с-совсем заигралась, не к-кажется?! Р-расследователь сопливый! И отца не т-тронь, поняла? Не г-говорит – з-значит, имеет основания.

– Ты чего кричишь-то на меня? – обиделась Васёна.

– А к-как с тобой е-еще? – чуть остыл Роман. – Не п-понимаешь если…

– Да все я понимаю, – отмахнулась она и плюхнулась на ближайшую скамью – они гуляли в парке в ожидании начала киносеанса.

Роман сел рядом, стянул перчатки, вынул сигареты и закурил.

– Т-ты, Васька, от отца отстань, – попросил он, выпустив дым. – К-когда будет готов, с-сам все скажет, ты в-ведь его з-знаешь.

– Мне просто непонятно, почему ему так принципиально заставить меня отказаться от статьи о Вознесенском или максимально осложнить работу, – вздохнула Васёна, забираясь Роману под свободную руку. – Я замерзла, – пожаловалась она, – когда там уже сеанс начнется?

– Не к-канючь! – Роман щелкнул ее по носу. – И от отца в-все равно отстань.

– Ладно, – пообещала Васёна и мечтательно произнесла: – А вот скоро мне придет разрешение на посещение спецколонии на Пальцевом острове…

– О г-господи… – простонал Роман, выбрасывая окурок. – Идем л-лучше в к-кино.

Город Вольск, наши дни

Вадим проводил Еву до квартиры, убедился, что с ней все в порядке, а в холодильнике есть какие-то продукты, и поехал к себе.

Жил он один в доставшейся от родителей трехкомнатной квартире, которой ему, разумеется, было слишком много. Приходилось вызывать клининговую службу, чтобы поддерживать чистоту: заниматься этим самостоятельно у Вадима просто не было времени. Он очень много работал, а свободное время, если таковое случалось, проводил либо с Евой, как сегодня, либо просто лежа на кровати в спальне.

Сразу после окончания института Резников ненадолго женился, но супруга не выдержала его напряженного графика и весьма своеобразной системы ценностей, в которой, как выяснилось, браку отводилось место даже не в первой тройке. Родить детей они не успели, и теперь Вадима не мучила совесть, когда в выходной день его вызывали на работу или звонила Ева с просьбой о помощи.

Пожалуй, Ева Александровская оказалась самым близким ему человеком, несмотря на то что была пациенткой. Вадим давно привык к тому, что на его попечении находится молодая женщина, порой совершенно беспомощная в каких-то бытовых вопросах, не умеющая и не знающая многого из того, что входит в так называемый набор базовых умений. Долгие годы проведя в больницах, она оказалась совершенно не готова жить одна. После смерти матери Еве было особенно трудно: пустая квартира, нет работы, за могилой матери нужно как-то ухаживать, нужно как-то жить самой. И она, конечно, кинулась к единственному оставшемуся рядом человеку – к Вадиму.

Он не возражал – к тому моменту ему уже казалось, что он ответственен за Еву как за своего ребенка, хотя она была немногим моложе. Но Резников, вникнув глубже в произошедшее с ней и ужаснувшись, насколько черствыми оказались его предшественники, очень жалел Еву и старался облегчить ей существование как мог.

Он нередко думал, как могла бы сложиться жизнь Евы, если бы не та роковая встреча на утренней пробежке с этим уродом, а потом не череда равнодушных, не пожелавших разобраться в причинах ее состояния врачей, только и делавших, что увеличивавших дозы препаратов вместо простой беседы, которая наверняка расставила бы все по местам. Да, в то время депрессию не считали серьезным диагнозом, отрицали ее существование, а потому кто-то первый с легким сердцем выкатил Еве диагноз «шизофрения», с которым соглашались все следующие. Препараты только усугубили ее состояние, Ева понемногу теряла социальные связи и навыки, и неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не Вадим.

Резников до сих пор считал, что от их встречи выиграли оба – и она, и он. Ева получила наконец адекватную помощь и поддержку, а Вадим смог сделать что-то, как он считал, реально полезное для совсем не знакомого прежде человека. Он потом еще несколько раз применил свою методику с другими пациентами, и дело точно так же сдвинулось с мертвой точки – он оспорил ошибочные диагнозы, и люди смогли вернуться в нормальную жизнь. Но все-таки Еву Резников считал своей главной удачей.

И вот сегодня, глядя на то, как она после такой успешной попытки изменить жизнь вдруг снова покатилась в пропасть, Вадим мучительно искал выход.

«Что я могу? – угрюмо думал он, сидя за столом в кухне и прихлебывая горячий чай. – Найти этого Вознесенского, когда его выпустят, и убить? Сесть самому потом? Или – найти и убедить никогда не показываться в Вольске? Как? Ну, допустим, найти смогу, время потрачу, силы, деньги, но найду, а дальше? “Я запрещаю тебе ехать в Вольск?” Очень смешно… а главное – подействует же. Нет, это все чушь… Надо что-то другое придумать, но что?»

И тут вдруг он вспомнил, как год назад ему звонила та самая журналистка, что сейчас раскрутила это дело с пересмотром приговора. Вадим отчетливо вспомнил, что молодая, как ему показалось по голосу, женщина просила разрешения на встречу с Евой – или на несколько комментариев о ее состоянии и причинах, его вызвавших. Резников тогда вспылил, объяснил, что понятие врачебной тайны исключает подобные комментарии, а встреча с Евой вообще опасна прежде всего для Евы и он ни за что не позволит этого сделать. Более того, он пригрозил, что подаст в суд на девушку, если та осмелится приблизиться к его пациентке. Конечно, это был блеф, но, видимо, по неопытности журналистка в это поверила и от них отстала. Но в дело Вознесенского все-таки влезла, как оказалось, и даже нашла там что-то настолько веское, что теперь приговор пересмотрят.

«А что, если теперь я сам ей позвоню? – подумал Вадим, подходя к окну и отодвигая неплотную занавеску. – Попытаюсь узнать, как продвигается дело и каковы шансы на то, что его, во-первых, выпустят и, во-вторых, что он явится в Вольск».

Осталось только вспомнить, через кого эта девица раздобыла его координаты, и сделать ровно то же – попросить ее телефон.

Город Вольск, наши дни

Тимофей просидел в кофейне до вечера, уже стемнело, несколько раз сменились посетители за столиками, а он все не двигался с места, заказывал очередную чашку кофе и даже не выходил покурить. Возможно, впервые за все время он совершенно не понимал, что делать дальше.

«Зачем я так с ней? Грубил, угрожал… Нет, Тимоха, так не годится, совсем ты в своей Москве с катушек поехал, звезду поймал… Надо в руках себя держать, в руках! Это же кому скажи – наорал на девчонку только потому, что она оказалась шустрее и изворотливее, догадалась даже в закрытую тюрьму поехать! И ведь удалось ей… А почему мне за столько лет в голову это не пришло? И кстати… что там за новые обстоятельства? – вдруг зацепился за мысль Тимофей, помешивая очередную порцию кофе в чашке. – Да-да, ведь и главред мне так сказал: открылись новые обстоятельства… И это значит, что Иванютин мне соврал! Соврал, гад паршивый! Это дело давно уже на пересмотре, минимум как месяца три, а то и все пять! И он не мог об этом не знать! Но… тогда почему? Почему он сразу мне не позвонил? И почему врал в глаза, когда я напрямую спросил? Кто-то заинтересован в том, чтобы “не утекло” раньше времени? Надо домой ехать, нечего мне тут ловить. Завтра пойду с утра в редакцию, извинюсь перед этой Василисой – просто чтобы совесть не мучила – и домой полечу. Еще и Милка не отвечает – куда запропастилась?»

С этими не слишком веселыми мыслями Тимофей наконец расплатился по счету и вышел из кофейни. На улице сильно похолодало – или ему так показалось после нескольких чашек горячего кофе, но Тимофей поднял повыше воротник пальто, поправил шарф и побрел в гостиницу.

Мила так и не объявилась, не перезвонила, не написала и в который уже раз не сняла трубку. Тимофею не хотелось думать, что могло произойти что-то плохое, скорее всего, Милка просто решила продемонстрировать характер, обиделась.

«Ладно, вернусь – свожу куда-нибудь, выведу, так сказать, в свет, который она так любит, заглажу вину», – решил Тимофей, вынимая из шкафа термобелье: его снова знобило, и он решил, что наверняка простыл, пока шел из кофейни в гостиницу – это было довольно далеко, стоило все-таки взять такси, но теперь уже ничего не исправишь.

Натянув белье и носки, он снова завернулся в одеяло и подумал, что можно бы заказать горячего чая, однако даже руку из-под одеяла вытаскивать было неприятно, и Колесников оставил мысль о чае.

Утром он проснулся раньше обычного, быстро сделал небольшую зарядку и, приняв душ, спустился в ресторан.

Настроение немного наладилось, Тимофей даже успел выстроить в голове примерную схему разговора с Василисой Стожниковой – такую, чтобы и извиниться, и не слишком ранить собственное эго.

День обещал быть солнечным, но октябрь вовсю вступал в свои права, потому воздух был резким, холодным и каким-то освежающим, Колесников почувствовал это, едва спустился с крыльца гостиницы и направился в сторону бизнес-центра.

«Хорошо бы все-таки попробовать написать о пересмотре этого дела, – не отпускала Тимофея мысль, которая, кажется, стала смыслом его жизни за последние несколько дней. – А что? И программу можно снять – уж мне-то легче будет попасть к Вознесенскому, связей хватит. Да, связи… С Иванютиным надо что-то делать, так не годится – информатор, который не информирует. Дело даже не в деньгах, а в принципе: есть ведь уговор, я свою часть не нарушаю, так какого черта ты, гнида, себе позволяешь?»

Со Стожниковой он столкнулся буквально нос к носу, когда проходил трамвайную остановку – Василиса выскочила из последнего вагона и тут же налетела на Тимофея.

– Извините, пожалуйста, – пробормотала она, пытаясь обогнуть Тимофея, но тот преградил ей дорогу:

– Василиса, доброе утро.

Она подняла голову и узнала его:

– А, это вы, Тимофей Максимович… не ожидала…

– Чего? Меня увидеть здесь? А вот я, представьте, пришел извиниться за свой вчерашний бенефис, так сказать, – слегка улыбнулся Тимофей, глядя на невысокую Василису сверху-вниз. – Такой вот вышел неудачный театр одного актера…

Она пожала плечами, но ничего не сказала, и Тимофей продолжил:

– Не сердитесь, Василиса, я действительно не хотел так на вас нападать. Просто понимаете ли, в чем дело… Даже не знаю, как это попроще объяснить… – Она посмотрела на него сквозь свои очки насмешливо, и Тимофей вздохнул: – Ну да, да – привычка… столичный снобизм, называйте как хотите…

– А не в том дело, Тимофей Максимович. – Василиса все-таки обогнула его и пошла к зданию бизнес-центра, и Тимофей двинулся следом. – Для вас остальные люди – материал. И оцениваете вы их исходя из этого своего понятия. Вот и с Вознесенским так поступили. Да, это не вы его задержали, не вы осудили. Но вы целый год растравляли в людях ненависть к нему, прозвище громкое придумали. А ведь ни разу с ним не поговорили, – сказала Стожникова, глядя на носки ботинок.

Тимофей слегка растерялся от неожиданной отповеди:

– То есть?

– А вот так. Я прочитала все ваши статьи, пересмотрела все отснятые вами репортажи – и там нигде, ни разу не было разговора о самом Вознесенском. Кто он, что он, почему он, в конце концов… Неужели вам не пришло в голову с ним самим поговорить? Не опираться на эмоции окружающих, уже подогретые вашими предыдущими статьями, а с глазу на глаз с обвиняемым поговорить?

– Вы, Василиса, простите, но ерунду городите, честное слово. Кому нужно было это интервью?

Тимофей старался не делать широких шагов, чтобы девушке не приходилось бежать рядом, получалось плохо. Со стороны они, наверное, смотрелись очень комично: высокий, представительный Колесников в элегантном длинном пальто, с седеющей шевелюрой – и маленькая девушка, похожая на подростка, в больших очках, какой-то огромной для ее роста кожаной косухе и темно-серых брюках с накладными карманами. Берцы на толстой подошве не добавляли Василисе роста, скорее, выглядели еще более громоздкими. Кроме того, ей все время приходилось задирать голову, чтобы разговаривать и поправлять на переносице очки, то и дело уезжавшие на кончик носа.

«Почему она нормальную оправу не закажет?» – раздраженно подумал Тимофей, когда девушка в очередной раз сделала жест пальцем, возвращая непослушный аксессуар на место.

– А я разве говорю об интервью? Вам самому этот разговор не был нужен. А Вознесенский мог бы кое-что рассказать – вам рассказать, потому что никому другому это интересно не было. Но и вам, как оказалось, тоже…

– Да? И что же он рассказал вам, Василиса? – сунув замерзшие руки поглубже в карманы пальто, спросил Тимофей. – Ведь не на ровном же месте вы меня обвиняете.

– Я?! – удивилась она, и очки снова съехали на кончик носа. – Я никого не обвиняю. Я сказала, как вижу: вы не поинтересовались личностью того, о ком столько написали и сняли, вас совершенно не интересовал Леонид Вознесенский и мотивы его поступков, зато очень интересовал резонанс, который вызовут ваши статьи в обществе. И собственное имя, которое зазвучит отовсюду, правда?

– Но вы ведь тоже зацепились за громкое дело, чтобы сделать себе такое же громкое имя, да?

– Нет. – Она поправила очки и подняла голову, взглянув снова в глаза Колесникову: – Нет, Тимофей Максимович. Я заинтересовалась этим делом совершенно случайно, и эта случайность вывела меня на целый ряд преступных нарушений в ходе следствия по делу Вознесенского. Таких, что их как раз хватило для обращения в Генеральную прокуратуру. Надеюсь, я удовлетворила ваше любопытство? – Василиса остановилась напротив высокого крыльца бизнес-центра.

– Не в той мере, как мне бы хотелось после ваших слов сейчас…

Она вдруг тяжело вздохнула:

– Вы, похоже, из тех людей, кому невозможно объяснить, почему «нет»… Ладно, пойдемте в редакцию, я отвечу на ваши вопросы. У вас паспорт с собой?

– Да.

– Ну, тогда давайте ускоримся, а то я опять на планерку опоздаю. – Василиса перехватила сползший с плеча рюкзак и быстро взбежала по ступенькам.

Город Вольск, полгода назад

– Значит, все-таки едешь?

Владимир Михайлович стоял у кухонного окна и смотрел во двор. Начался февраль, в воздухе уже ощущалось приближение весны, но и зима все еще никуда не уходила. Сегодня вот всю ночь шел снег, а к утру потеплело, и теперь на дорогах образовалась каша.

Василиса сидела за столом и вычеркивала из списка в блокноте те вещи, которые успела сложить в рюкзак.

– Как ты думаешь, мне ведь наверняка там платье не пригодится? – словно не услышав вопроса отца, поинтересовалась она.

– Зачем тебе платье на острове, где все население работает на спецобъекте?

– Пап! – Василиса отложила карандаш, встала и подошла к отцу, обняла его сзади за талию. – Ну пап, не сердись, а? Ты ведь понимаешь, что это работа…

– Василиса! Не прикрывайся работой! Ты…

– Папа, ну, перестань! – перебила она, уткнувшись лбом в его спину. – Уже все решено, мне заказали пропуск, билет купили, гостиницу оформили…

– Я так и не могу понять, зачем тебе это.

Василиса опустила руки и встала у окна рядом с Владимиром Михайловичем, оперлась о подоконник и посмотрела вниз. Соседка гуляла с собакой – черный терьер дурил, прыгая туда-сюда через невысокое ограждение у подъезда, с парковки выезжала машина «Скорой помощи» – у всех шла какая-то своя жизнь.

– И я тоже хочу свою жизнь, папа, – вдруг сказала Василиса, глядя на улицу. – Я хочу быть кем-то, а не просто твоей дочерью. И хочу сделать что-то нормальное, понимаешь? Ты ведь ни разу меня не выслушал – только кричишь все время. А я кое-что нашла… и мне не хватает только пары деталей, чтобы собрать весь пазл – ну, вот знаешь, как в игре, когда просто нескольких фрагментов нет и картина не получается?

– И ты уверена, что эти фрагменты лежат там, на Пальцевом острове?

– Да. Потому что только Вознесенский может знать детали. И еще мне не дает покоя один момент в программах Колесникова. Он ведь снял отдельный репортаж про каждую жертву – и только одна почему-то не имеет ни имени, ни биографии…

Владимир Михайлович тяжело вздохнул, взял сигарету и вдруг произнес:

– Ну, видимо, я не смогу молчать дальше.

– О чем? – насторожилась Василиса, чувствуя, как вдруг бешено заколотилось сердце, а руки стали ватными.

– Давай присядем. – Отец выдвинул стул и как-то тяжело опустился на него. – Садись, Василиса, это непростой разговор.

Она неловко пристроилась на углу и боялась дышать: отец вдруг сделался таким… беспомощным, что ей уже не хотелось никакого разговора.

– Будет лучше, если об этом тебе скажу я. В общем, этой жертвой, о которой не было никаких сведений, была твоя мать, Василиса.

Васёне показалось, что кухня зашаталась, что вот-вот рухнут потолок и стены… Она зажмурилась, ожидая грохота, но нет – даже когда она снова открыла глаза, все стояло на своих местах, с улицы доносился лай соседского терьера и лязгающий звук мусоросборщика, опустошающего баки.

– Но… ты ведь говорил… – пролепетала она, жалобно глядя в посеревшее лицо отца.

– Мы решили, что так будет лучше, – я и твоя бабушка. Мы не хотели, чтобы ты знала о том, что твоя мать… Я вообще не хотел, чтобы кто-то знал об этом… она носила девичью фамилию, поэтому ты не насторожилась, когда читала дело в архиве. К счастью, фамилия действительно распространенная… хоть и не Иванова, конечно.

Владимир Михайлович взял новую сигарету, словно не заметив, что в пепельнице перед ним еще дымится недокуренная, щелкнул зажигалкой, выбивая пламя.

Василиса молчала. То, что сейчас сказал отец, почему-то не явилось для нее такой шокирующей новостью, как стало бы, может, полгода назад. Она давно подозревала, что отец скрывает от нее что-то важное, и его поведение, когда он узнал о статьях, только укрепило в Василисе это подозрение. Да и фоторобот в его руке она помнила четко – так в детской памяти закрепляются какие-то вещи, не слишком значимые для взрослых, но почему-то очень важные для детей.

Она помнила день, когда отец с приехавшей бабушкой куда-то ушли, оставив ее у соседки, и вернулись только к ночи, когда Василиса уже дремала на диване. Потом было еще несколько странных дней, когда отец не играл с ней по вечерам, как делал это обычно, а мамы вообще не было дома и на все вопросы о том, где она и когда вернется, Васёна получала уклончивый ответ: «Уехала в командировку». Обычно в командировку уезжал папа, в этом не было ничего странного, но мама…

Бабушка плакала каждый день, думая, что Васёна этого не видит, а мама все не возвращалась. Прошло еще сколько-то времени, и однажды папа, посадив ее перед собой на диван, а сам устроившись на полу, взял ее руки в свои и тихо сказал, глядя в глаза:

– Васёна, мама больше не придет.

– Как это – не придет? – не поняла оторванная от просмотра воскресного мультфильма Василиса: ей хотелось узнать, чем закончится очередная серия про веселых уток, а вовсе не разговаривать с папой, и смысл его слов тоже до нее не доходил.

– Вот так… мамы нет больше.

Это было вообще непонятно – как может не быть мамы? У всех мама есть, так положено.

– Папа, – серьезно сказала Васёна, поправив крошечные круглые очочки, – папа, ты говоришь что-то неправильное. Мама уже есть – как же ее теперь может не быть?

Отец вдруг выпустил ее руки из своих, обхватил голову и, кажется, заплакал, и вот тогда Васёне стало по-настоящему страшно. Ее папа был большим, сильным, знал ответы на все вопросы – а теперь он сидел на полу и плакал. Васёна от страха тоже зарыдала, на ее плач из кухни прибежала бабушка, подхватила на руки, забормотала что-то, но сквозь собственный плач Васёна вдруг услышала, что и бабуля тоже рыдает.

Все это было очень непонятно, странно, а в квартире с этого дня все изменилось: на маминой фотографии в папином кабинете зачем-то появилась черная полосочка на нижнем уголке, бабушка стала носить черный платок на голове, а папа то и дело куда-то уходил.

Со временем Васёна свыклась с этой мыслью – мама погибла – и не спрашивала, что произошло, как именно. Ей почему-то казалось, что маму сбила машина – в то время это был единственный вид смерти, о котором Васёна знала: вычитала в какой-то книге.

А примерно спустя год к ним в квартиру пришли двое мужчин, и один из них показал папе листок с черно-белым изображением. Его-то Василиса и запомнила на долгие годы.

И вот теперь, спустя двадцать лет, она наконец узнала, как именно погибла ее мать, – и испугалась, что совершенно ничего не чувствует. А главное – она почти уверена, что убийца ее матери до сих пор на свободе. Только сказать об этом отцу казалось совершенно невозможным, даже кощунственным.

Василиса подняла на него глаза:

– Зачем же ты сказал мне об этом сейчас? Надеялся, что передумаю ехать?

– Я давно понял, что ты не передумаешь. Но не хочу, чтобы этот урод сказал тебе об этом. Как никогда не хотел, чтобы ты жила с ощущением, будто я тебя обманывал. Но в тот момент, поверь, так было лучше. Я использовал все возможности, чтобы имя твоей матери не фигурировало ни в каких статьях, репортажах и так далее. Да, мне было тяжело… и на суде я тоже не был. Но я хотел уберечь тебя от такой правды. – Владимир Михайлович тяжело вздохнул, удивленно посмотрел на две тлеющих в пепельнице сигареты, затушил одну. – Мы в то утро с Галей очень поссорились… уже не помню, с чего началось, но знаешь, так бывает в семейной жизни – слово за слово… Она вспылила, оделась и ушла… она никогда не бегала, я всегда делал это один, а тут… надела спортивный костюм, кроссовки и побежала… – Он вдруг закрыл лицо руками: – Если бы я тогда побежал за ней…

Василиса почувствовала, как по щекам текут слезы, соскальзывают по подбородку на шею, к ключицам.

– Ну вот… – Отец потянул ее за руку, усадил, как в детстве, на колени, обнял и прижал голову к своему плечу: – Ну, что ты…

– Ты должен был раньше сказать… – всхлипнула Васёна.

– И что – ты не полезла бы? – вздохнул Владимир Михайлович, поглаживая ее по волосам. – Ты ведь моя дочь, Васька… и я это хорошо знаю. Поэтому поезжай и сделай то, что решила. Я просто хотел, чтобы ты была готова к такому повороту.

– А ты сам… ты сам вообще видел этого Вознесенского? Ну, кроме как на фотографиях?

– Мне разрешили свидание с ним до суда, – снова вздохнул отец. – Тоже, конечно, не без помощи влиятельных людей, в нарушение всех правил… Но этот слизняк даже не мог вспомнить, как она выглядела… я показал фото, он его рассматривал так, словно видел впервые… ну, немудрено – двенадцать эпизодов… Где ему помнить каждую убитую им женщину… а я еле сдерживался, чтобы не вцепиться ему в горло… Знаешь, о чем я жалел тогда? О том, что смертной казни у нас нет. Почему этот сопляк, едва начавший жить и уже лишивший этой самой жизни одиннадцать девушек, будет по-прежнему каждое утро просыпаться, пусть и за решеткой, а они никогда уже… Я все думал: ну вот ты вырастешь и когда-то спросишь о матери. А я не смогу тебе ответить, что тот, кто отнял ее у нас, понес справедливое наказание – справедливое, а не те двадцать пять лет пусть и арестантской, но все-таки жизни.

– Что ты мог с этим сделать? – всхлипнула Василиса. – Убить его? Это как-то вернуло бы маму?

– Это отняло бы у тебя и отца, Васька… и я только потому удержался, – крепче прижимая дочь к себе, пробормотал Стожников. – Но мне и в голову не могло тогда прийти, что спустя двадцать лет ты вдруг решишь копаться в этом деле.

– Выходит, это судьба… Только знаешь, папа… мне все сильнее кажется, что это дело какое-то странное, – вдруг не выдержала Василиса, осторожно освобождаясь от отцовских рук и подходя к окну. – Вот даже то, что ты сейчас рассказал… ну, что он по фотографии маму не узнал… Ты же не думал, что он врет?

– Нет. Он действительно не узнал. Но говорю же – двенадцать жертв…

– Это не так много для запоминания, папа, если учесть, с какой тщательностью он собирал, упаковывал и хранил трофеи, снятые с жертв, и локоны их волос. Понимаешь, он не мог не помнить. – Василиса вдруг совершенно успокоилась и возбужденно заговорила: – Я по этому поводу на прошлой неделе консультировалась с одним психиатром, так вот, он сказал, что убийцы с таким типом психики всегда помнят лица своих жертв. И трофеи у них как раз для этого – чтобы помнить.

– Погоди… – Отец наморщил лоб, сжал пальцами переносицу. – Но я совершенно четко помню выражение его лица – растерянное такое… Он даже не старался вспомнить, он действительно не помнил…

– Или не знал. 1611339

– Что?!

– Папа, я понимаю, сейчас, после того, как ты мне рассказал все… в общем, это выглядит ужасно, но я уверена, понимаешь? Он мог не знать маму – и никого не знать из этих девушек, потому что он их просто… не убивал!

Владимир Михайлович потрясенно смотрел на дочь и не верил своим ушам.

– Васька… – еле выдохнул он. – Да ты… ты в своем уме?!

– В своем. И я уверена в том, что права.

Стожников тяжело вышел из кухни, и через минуту за ним – уже по традиции – захлопнулась дверь спальни, а в замке повернулся ключ.

Василиса сняла очки, вытерла все еще влажные от слез ресницы и долго стояла у окна, невидящим взглядом уставившись во двор.

«Ничего, вот я сейчас съезжу, утрясу все в голове, найду все недостающие фрагменты – и папа поймет, что я не ошибалась».

Город Вольск, наши дни

Телефон журналистки Стожниковой Вадим раздобыл через регистратора поликлиники, где два раза в неделю сидел на медкомиссии. Елена Петровна Васильева оказалась знакома с ней, и не просто знакома – вот-вот собиралась стать ее свекровью.

– Вадим Сергеевич, а зачем вам Василисин телефон? – записывая, однако, номер на листочке, спросила регистратор. – Помню, сын мой для нее просил ваш… Не поговорили, что ли?

– Что? А, нет, не поговорили… – пробормотал Резников, убирая листок в карман. – Спасибо, Елена Петровна.

– Да не за что. Вы только Василису не пугайте, она у нас маленькая еще, – посмеялась регистратор ему вслед.

Вадим приехал в свой арендованный кабинет, где обычно принимал Еву, прошел во вторую комнату и щелкнул кнопкой чайника. Вынув листок, он покрутил его в пальцах, еще раз взвешивая в голове все «за» и «против» этого шага.

Он не мог предугадать реакцию Евы, и это его слегка беспокоило. Не сделает ли он хуже, сведя Василису и Еву? Не впадет ли Ева опять в свое вегетативное состояние после этой встречи? Сможет ли она рассказать все, что произошло, постороннему человеку, пусть и девушке?

Вопросов было куда больше, чем у Вадима имелось ответов на них…

Но что-то сделать он был должен, иначе все его труды пойдут прахом и Ева все равно опять замкнется, а он, Вадим, даже не знает, сможет ли вытащить ее из этого состояния повторно.

Чайник звякнул, и Вадим потянулся к шкафчику, где хранил чашки и несколько видов чая, заварил крепкий и, усевшись в кресло, взял телефон.

– Я слушаю, – прозвенел в трубке детский голос, и Резников сперва растерялся, не узнав Стожникову:

– Добрый день. Я могу услышать Василису Владимировну?

– Это я. Чем обязана, Вадим Сергеевич?

– Вы меня узнали? – удивился Резников.

– Я всегда подписываю телефонные номера.

– Полезная привычка… Я хотел бы поговорить с вами, Василиса Владимировна.

– Просто Василиса.

– Хорошо… Дело в том, что одна моя давняя пациентка…

– Я так понимаю, речь о Еве Александровской? – перебила Стожникова. – Я обращалась к вам по поводу интервью с ней год назад, и вы категорически отказали мне в помощи.

– Я вижу, вы прекрасно обошлись без нее! – вдруг рассердился Резников. – И теперь по вашей милости моя пациентка медленно, но неуклонно возвращается в свое прежнее состояние в ожидании появления человека, пустившего ее жизнь под откос!

– Леонид Вознесенский ни в чем не виноват.

– Вы не прокурор, не судья!

– И тем не менее… Его дело на пересмотре, вскоре он будет освобожден, в этом нет сомнений. Что же вы хотите от меня?

– Я хочу, чтобы вы поговорили с Евой.

Повисла пауза. Он слышал, как дышит Стожникова, даже как она постукивает чем-то не то по столешнице, не то по подоконнику.

– О чем я должна с ней поговорить? – спросила она наконец.

– Я бы хотел, чтобы она вам рассказала, как все было. Все, что с ней произошло. Это не для печати, конечно, просто… в терапевтических целях.

– Но почему я?

– Потому что вы, в конце концов, своими статьями запустили процесс! – снова вспылил Вадим, но тут же осекся: – Извините, Василиса… Я имел в виду, что вы общались с человеком, появления которого Ева боится больше всего. И вы могли бы рассказать ей о своих впечатлениях. И о том, что, уж если его решат выпустить, это будет означать признание его невиновности.

– Вы думаете, она воспримет эту информацию хорошо? Я бы на ее месте тоже на стенку лезла…

Вадим чувствовал, что снова заходит в тупик, но теперь уже не с пациенткой, а с человеком, на чью помощь рассчитывал.

– Василиса, вы поймите… Все эти годы Ева жила очень трудно… во всех смыслах. И тут она вдруг узнает, что человека, из-за которого это все, выпускают. Она уверена, что он первым делом приедет сюда и найдет ее.

– Зачем ему это? – удивилась Василиса. – Он пальцем ее не трогал…

– Погодите! Это вы из каких-то там только вам ведомых источников знаете… А Ева не знает, она уверена в том, что Вознесенский напал на нее. Ну, так расскажите ей то, что вам разрешили рассказывать: наверняка ведь вы какую-то подписку давали? Мне не хотелось бы подводить вас под монастырь…

– Подписку я действительно давала, но то, что вы просите, я могу рассказать, – вдруг сказала Василиса. – Хорошо, Вадим Сергеевич, я согласна. Но нам же нужно как-то это преподнести вашей пациентке.

– Это я возьму на себя, – обрадовался Резников. – Давайте сделаем так. Я немного с Евой поработаю, подготовлю ее и сообщу, когда мы смогли бы встретиться. Мне, к сожалению, придется присутствовать – она в любой момент может сорваться, а я умею распознавать первые признаки надвигающегося срыва. Не хотелось бы, чтобы она снова… понимаете?

– Конечно… Тогда я буду ждать вашего звонка.

– Спасибо вам, Василиса.

– Пока еще не за что.

Положив трубку, Вадим снова задумался. Не так сложно было уговорить на разговор журналистку, как теперь попытаться сделать то же самое с Евой…

Она пропадала то в библиотеке, то в больнице у Елены Фридриховны – той стало настолько лучше, что ее перевели в обычную палату и разрешили посещения. Так продолжалось уже вторую неделю, и Вадим опасался, что психика Евы не выдержит такой неожиданно свалившейся нагрузки, но нет: к его удивлению, Ева даже стала лучше выглядеть, как будто заботы придали ей сил и энергии.

Вадим старался по возможности встречать Еву вечером, и по дороге домой они разговаривали. Резников искал повода упомянуть о Стожниковой, но все никак не получалось.

Но однажды Ева заговорила сама. Почти весело, словно рассказывала забавную шутку, она рассказала, что прочитала интервью Вознесенского еще раз, «на трезвую голову», как она выразилась.

– Ты знаешь… а ведь он искренне верит в то, что совершенно ни в чем не виноват.

– Но… ты не думала, что, возможно, так и есть? – осторожно спросил Вадим.

Ева остановилась как вкопанная прямо посреди тротуара:

– То есть я, по-твоему, оговорила невиновного? Или может, я вообще все придумала?

– Так, стоп-стоп, даже не начинай! – Взяв ее крепко за руку, Вадим буквально оттащил Еву к стене дома. – Давай-ка не будем мешать людям. Кстати, ты чаю не хочешь? Я замерз что-то.

Сбитая с толку таким поворотом, Ева машинально кивнула, и Вадим увлек ее за собой в арку – в соседнем доме как раз находился небольшой магазинчик, торговавший чаем, а при нем – что-то вроде кафе на три столика, где можно было посидеть и попробовать какие-то сорта напитка. Туда-то он Еву и повел.

В небольшом полуподвальном помещении играла тихая музыка – что-то инструментальное, без слов. К счастью, был свободен один из столиков, и Вадим подвел Еву к нему, помог снять пальто:

– Нравится тебе тут?

Она села за круглый стол, послушно обвела взглядом магазин:

– Здесь так вкусно пахнет… даже голова закружилась.

– Голова у тебя закружилась потому, что ты наверняка ничего с утра не ела. Сейчас мы хотя бы сладенького закажем. – Вадим потер руки в предвкушении – он был сладкоежкой и очень этого стеснялся, но Ева была своей.

– Я обедала, – отчиталась Ева. – Когда поехала в больницу к Елене Фридриховне, успела зайти в кафе.

– Да ты делаешь успехи, – похвалил Вадим: прежде она никогда не ходила в такие заведения, разве что если он приглашал, сама же не решалась.

– Оказалось, не так страшно.

– Ну и молодец. Ты не будешь возражать, если я приглашу одну знакомую попить с нами чаю?

– Сегодня? – удивилась Ева.

– Ну да. Ты ведь хотела поговорить – так я могу предоставить тебе новую собеседницу, – вынимая мобильный, сказал Вадим.

Они находились совсем недалеко от здания бизнес-центра, где, как он знал, располагалась редакция портала «Вольск с огоньком», потому Василисе не составит труда прийти в магазинчик минут через пятнадцать – лишь бы оказалась на месте.

«А пусть пойдет как пойдет», – вдруг подумал Вадим, набирая номер.

Ева как-то напряглась, вцепилась пальцами в край столешницы. Вадим подвинул к ней небольшую карточку-меню:

– Выбирай пока. – И девушка послушно углубилась в чтение названий десертов и сортов чая. – Алло, Василиса? Добрый вечер, это Резников беспокоит. Да… нет, я совсем недалеко от вас, если вы на работе. Ах, даже так… Ну так, может, вы забежите пообщаться? Да, я бы вас познакомил кое с кем. Конечно. Знаете чайный магазинчик в Глуховом переулке? Тут еще кафе есть… Хорошо, мы вас дождемся.

Он убрал трубку в карман и посмотрел на Еву:

– Ты что-нибудь выбрала?

– Да. А ты что будешь?

– А я по списку, – рассмеялся Вадим. – Очень хочу и пирожное, и коржик какой-нибудь, и еще трубочку с кремом…

Ева улыбнулась: ей почему-то всегда казалось очень милой вот эта любовь Вадима к сладкому, он словно переставал быть врачом и превращался в мальчика, с наслаждением выбиравшего пирожные в витрине кондитерской.

– Кондитерская… – вдруг произнесла Ева, и взгляд ее стал чуть рассеянным. – Ты представляешь, что я вспомнила? Меня папа водил по воскресеньям в кондитерскую – была такая на проспекте Мира… И там были большие витрины, подсвеченные цветными лампочками, – отдельно стояли торты, отдельно пирожные на подносах… и папа покупал мне что-нибудь очень вкусное вроде корзиночки с кремом… я не любила масляный, всегда просила с безе…

Вадим любил, когда она вдруг ни с того ни с сего начинала вспоминать какие-то моменты из детства. Память у Евы не пострадала от препаратов, но она крайне редко делилась вот такими моментами, как будто охраняла от всех ту жизнь, что была у нее до встречи с Вознесенским, не желала смешивать себя прежнюю и себя настоящую.

– А кого ты позвал? – вдруг спросила она, прервав воспоминания.

– Молодую девушку.

– Ты завел подружку? – поинтересовалась Ева и вдруг прикрыла рот ладонью: – Вадим, прости… это не мое дело…

– Все в порядке. Нет, я не завел подружку. Это просто знакомая.

– Ну ладно…

Им как раз принесли чай, когда в дверях магазинчика появилась Василиса, остановилась на верхней ступеньке, оглядывая помещение сквозь очки. Вадим приподнялся и помахал ей рукой.

– А вот и моя знакомая, – вставая из-за стола и помогая Василисе снять куртку, сказал Вадим. – Знакомьтесь. Ева, это Василиса. Василиса, это Ева – или ты предпочитаешь быть Евой Александровной?

Она отрицательно покачала головой:

– Меня никто не называет Евой Александровной. Не произвожу должного впечатления.

– О, мне это знакомо! – фыркнула Василиса, устраиваясь на отодвинутом для нее Вадимом стуле. – Тоже никто не воспринимает всерьез. Маленькая собачка, как говорят, до старости щенок…

– Вот не думал, что у вас такие комплексы, Василиса, – заметил Резников, возвращаясь на свое место.

– Ну, знаете, Вадим Сергеевич, когда у вас папа двухметровый красавец и мама… – тут она запнулась на секунду, – а на вас природа отпуск взяла… В общем, тут невольно закомплексуешь.

– Кстати, Ева, а твой отец был какого роста? – вдруг спросил Резников, разворачиваясь к Еве.

– Среднего. И мама тоже высокой не была, я переросла ее совсем не намного.

За такой ничего не значившей болтовней они дождались, пока Василиса сделает заказ и его принесут, а Вадим все судорожно пытался придумать такой поворот в разговоре, который выведет их на нужную тему.

И тут Василиса вдруг произнесла:

– Скажите, Ева, а Вадим Сергеевич говорил вам, что я журналист?

– Нет. – Ева вся подобралась, села прямо и снова вцепилась пальцами в край столика.

– Я бы хотела сделать интервью с вами.

– Со мной? Зачем? Я никто.

Василиса перевела взгляд на Вадима, тот укоризненно покачал головой, но уже было поздно, нужно как-то развивать тему дальше.

– Хотите, я вам расскажу, как недавно ездила в одно закрытое учреждение? – начала Василиса, пытаясь на ходу придумать, как именно ей подтолкнуть Еву к диалогу.

– В закрытое? – По лицу Евы пробежала тень, и вдруг она задрожала всем телом: – Не надо! Не надо! Я поняла, кто вы!

– Ева, успокойся… – начал Вадим, но она не успокоилась, а наоборот, начала раскачиваться из стороны в сторону, по-прежнему держась за край столика:

– Зачем?! Зачем ты это сделал?!

– Подождите, Ева… я хотела рассказать вам, о чем разговаривала в колонии с Вознесенским. Он не держит зла на вас, потому что понимает: вы совершенно ни при чем! Как и он! И вы могли бы рассказать наконец правду… Это помогло бы Леониду… – попыталась Василиса, но Ева, метнув в ее сторону злой взгляд, вскочила:

– Нет, нет, нет! Вадим! Я не хочу разговаривать с ней! – Она затравленно оглянулась по сторонам, словно искала помощи.

Резников поднялся, взял ее за руку, сжал и негромко произнес:

– Ева, я прошу тебя…

– Нет, нет! Зачем?! Зачем тебе?! – Она выдернула руку.

– Ева Александровна, – вмешалась временно замолчавшая от растерянности Васёна, – я обещаю, что ни слова из сказанного не пойдет в печать без вашего одобрения! – Она старалась придать голосу как можно больше твердости, но выходило плохо. Беспомощно оглянулась на Резникова, ища поддержки, но тот развел руками. – Ева Александровна…

– Я не хочу – не хочу! – истерично выкрикнула та. – Вы не понимаете, чего мне стоили эти двадцать лет?! Вы знаете, сколько времени я провела в лечебницах?! Вы понятия не имеете, что это такое – бояться закрыть глаза, потому что сразу чувствуешь руки на шее! Его руки! Отстаньте от меня! Он виновен, виновен! И я ни за что не помогу вам его оправдать!

Развернувшись, Ева схватила с вешалки свое пальто и кинулась к выходу, а Васёна, зажмурившись, постаралась не заплакать. Резников, ободряюще потрепав ее по плечу, бросил на столик несколько купюр и тоже устремился из магазинчика вслед за Евой, догнал уже почти у автобуса на остановке, перехватил, не дав войти:

– Погоди! Остановись, пожалуйста, я очень тебя прошу. Ты веришь мне? Ева, посмотри на меня и скажи: хоть раз я сделал что-то во вред тебе? – Она покачала головой, но на него не смотрела. – Ева! Послушай меня. Я отлично понимаю, что тебе страшно. Но если ты не переборешь этот страх, то до конца жизни будешь сидеть взаперти. Ты этого хочешь? Ради этого были все годы лечения? Ради этого мы с тобой начали бегать по утрам? Ева!

– Вадим… как ты не понимаешь… – забормотала она, вцепившись в лацканы его пальто посиневшими от холода пальцами – опять потеряла перчатки. – Я не могу говорить об этом с кем-то… с кем-то, кроме тебя…

– Я буду рядом с тобой, тебе нечего бояться. Просто посмотри на эту девочку, – он кивнул на приближавшуюся к ним неуверенными шагами Василису с красным носом, – она ведь почти ребенок… что она может сделать тебе? Но ей важно услышать правду… и ты знаешь… у нее тоже есть на это основания.

– Какие?

– Тот человек, что напал на тебя, убил ее мать. Она была совсем маленькой девочкой, только в школу пошла. И всю жизнь она жила, не зная, что произошло. Ты расскажи ей свою историю… очень прошу. А она взамен расскажет кое-что тебе. И поверь, ты поймешь, что для твоих страхов нет никаких оснований. И есть еще кое-что… – Он поднял пальцем ее голову за подбородок так, чтобы посмотреть в глаза. – Ты сможешь помочь невиновному человеку.

– Ка… какому… человеку? – запинаясь, спросила Ева.

– Невиновному, Ева. Тому, кто не совершил ни одного преступления, но провел самые лучшие свои годы в тюрьме.

И Ева вдруг опустила голову и заплакала.

Москва, наши дни

Тимофей вышел из здания аэропорта и направился по крытой платформе к медленно подъезжавшему аэроэкспрессу. В вагоне бизнес-класса никого не оказалось, и Колесников, устроившись в кресле, закрыл глаза и приготовился подремать остаток пути. На вокзале он возьмет такси, приедет домой, примет ванну и поспит, а к вечеру навестит Иванютина и задаст тому пару неудобных вопросов, возникших у него после разговора с Василисой Стожниковой.

От общения с этой девушкой у него остались очень странные впечатления. С одной стороны, для никому не известной провинциальной журналистки она провернула такую сложную и большую работу, а с другой…

В этом чувствовалась какая-то личная заинтересованность, и сперва Тимофею показалось даже, что девчонка просто романтизировала себе образ убийцы, а потому после личной встречи с Вознесенским старалась найти ему оправдания, но, поразмыслив в самолете, он вдруг понял, что дело вовсе не в этом. И осталось за рамками их разговора что-то такое, чем и руководствовалась Стожникова, когда передавала собранные ею материалы в Генеральную прокуратуру. И вот об этом она предпочла ничего Тимофею не говорить.

Самый неприятный сюрприз ждал его дома. Мало того, что он не обнаружил там Милу, как ожидал, но в кабинете его встретил… вскрытый сейф, который был совершенно пуст! Там хранилась «на черный день» крупная сумма денег в иностранной валюте: Колесников не доверял банкам, потому предпочитал иметь заначку в виде наличных, и теперь полка, на которой лежали деньги, была пуста.

– Этого не может быть… – пробормотал он, садясь, вернее, падая в кресло у стола. – Откуда она узнала код? Кто она, в конце концов, вообще такая?!

Это был прекрасный повод позвонить Иванютину и решить все вопросы разом.

Тимофей спустился вниз, налил себе большой бокал коньяка, совершенно не заботясь о том, что завтра не сможет подняться с кровати – алкоголь всегда действовал на него плохо, – вернулся в кабинет и, закинув ноги на край стола, набрал номер Иванютина.

– Ну что, друг ты мой Иваныч, – заговорил Колесников, отхлебнув коньяка, – ничего рассказать не желаешь?

– Тим, мне сейчас неудобно говорить…

– А мне, представляешь, как раз сейчас удобно! – рявкнул Тимофей. – Ты какого черта, гнида, не сказал, что приговор Вознесенскому уже как четыре месяца на пересмотре?! И что есть новый подозреваемый?! Ты попутал, что ли? Деньги брать не забываешь?

– Тихо, тихо! Остынь! – чуть повысил голос Иванютин, но это возымело эффект обратный – Тимофей завелся еще сильнее:

– Исписался я, значит? И ты решил, что больше со мной сотрудничать не хочешь, да? Ну хорошо, ваша пресс-служба большая, штат раздутый, найду замену, нет проблем – на такой-то дополнительный заработок!

– Да погоди ты орать! – вклинился Иванютин. – Нормально объясни, что произошло?

Тимофей, немного спустив пар, сделал еще глоток коньяка и вполне связно рассказал полковнику все, что узнал от Василисы Стожниковой.

Иванютин долго молчал, что-то, видимо, обдумывая, и наконец вздохнул:

– Вот малолетка сопливая… ведь просили же – не трепись особо… Короче, Тим, тут такая произошла катавасия… в общем, ждем мы сейчас экстрадицию из Беларуси, на днях должны кадра подвезти. Так вот, скорее всего, это он тогда в Вольске и порезвился… В общем, давай я к тебе подскочу часика через три-четыре, без лишних ушей всю базу сдам, так сказать…

Колесников дотянулся до пачки сигарет, закурил, сделал еще глоток, чувствуя, как зашумело в голове:

– Слушай, Иваныч, а заодно, раз уж поедешь, еще вопросик у меня есть… личного, так сказать, порядка… Сделаешь?

– Ну, говори. – Расчет был верный: почувствовавший себя слегка неправым Иванютин теперь согласен был на любые услуги, лишь бы Тимофей не передумал. (21f79)

– А добыл бы ты мне информацию на гражданку Пестову Людмилу Витальевну.

– Погоди… на Милку, что ли? – удивился Иванютин. – А чего вдруг?

– Ты добудь, а я там решу чего. Все, до вечера. – И Колесников положил трубку.

Пальцев остров, полгода назад

Единственной достопримечательностью, если можно так выразиться, этого острова была тюрьма, и она же являлась основным местом работы всех местных жителей. Тюрьма же обеспечивала весь остров хлебом из собственной пекарни.

Небольшой, довольно старый паром был единственным транспортным средством, связывавшим остров с ближайшим населенным пунктом. На пароме привозили продукты, на нем же, но спецрейсом доставляли новых «квартирантов», как называли здесь осужденных на длительные сроки.

Васёна тоже прибыла на остров на пароме. Всю тридцатиминутную дорогу она простояла на палубе, кутаясь в прихваченную из дома теплую шаль: намотала ее на голову и плечи, а руки в перчатках поглубже засунула в рукава дубленки.

«Спасибо Ромке, что отобрал куртку в последний момент, – с благодарностью думала она, глядя на темную мутноватую воду. – Сейчас бы уже насмерть замерзла».

Васильев, приехавший, чтобы проводить ее на вокзал, в буквальном смысле содрал с Василисы кожаную куртку и решительным жестом вынул из шкафа дубленку:

– В-вот! И даже не м-мяукай! З-зима!

– Ну я же не на улице с ним разговаривать буду! – отбивалась Василиса, но Роман был настойчив:

– А до острова т-ты как п-планируешь д-добираться? Там в-вроде п-плыть еще п-паромом минут сорок. А это з-зима, напоминаю!

Сообразив, что спорить бесполезно, Василиса дубленку надела и теперь посылала мысленно тысячи благодарностей будущему мужу.

Назвав его так про себя впервые, Васёна очень удивилась непривычному звучанию. Роман сделал ей предложение в лучших традициях романтических фильмов: с кольцом в красной бархатной коробочке, с проникновенным в Ромкином исполнении «Ты выйдешь за меня?», которое жених умудрился произнести даже без заикания, – словом, всё как рисуют себе в мечтах молоденькие девочки.

Васёна, конечно, согласилась, но заявление они договорились подать после того, как она вернется с Пальцева острова, на этом настоял Роман:

– Не х-хочу, чтобы ты в-вместо с-свадьбы думала об этом В-вознесенском. Вернешься, м-материал с-сдашь – и б-будем заниматься с-свадьбой.

«Похоже, я не прогадала, согласившись, – подумала Васёна, потрясенная такой тактичностью и уважением к ее работе. – Уж что-что, а работать мне Ромка никогда не запретит».

На небольшой, занесенной снегом пристани ее встречали – молодой лейтенант напряженно вглядывался в лица немногочисленных пассажиров парома, сходивших на берег.

Василиса поправила на плечах лямки рюкзака и направилась к лейтенанту:

– Добрый день. Вы, случайно, не меня ждете?

Он смерил ее недоверчивым взглядом – видимо, иначе представлял себе журналистку, но Васёна вынула из кармана удостоверение и протянула лейтенанту.

Убедившись, что перед ним та, кого он ждал, молодой человек козырнул:

– Лейтенант Макеев. Прибыл, чтобы сопроводить вас до места назначения.

– Очень приятно, Василиса. А мы сразу в тюрьму поедем?

– Начальство распорядилось сперва в гостиницу и подождать там.

– Чего подождать? – удивилась Васёна.

– Ну как… – чуть смешался лейтенант. – Вы же с дороги… поезд, паром, то-сё…

– А-а! Да, конечно… Извините. Я в поезде почти не спала, туговато соображаю.

– Давайте рюкзак, на вас же смотреть больно, – сбился с формального тона лейтенант и протянул руку к большому Василисиному рюкзаку.

Она с нескрываемым удовольствием позволила забрать тяжелую ношу и даже потянулась:

– Ох… плечи затекли… Скажите, а как тут люди от пристани добираются?

– Ну, вообще-то автобус подходит по расписанию парома. Но я на машине.

– А паром часто ходит?

– Зимой три раза в неделю, в остальное время – каждый день.

– Один раз?

– Да. У нас ведь тут все свое, разве что вот привозят продукты, почту, медикаменты в больницу.

Они обошли старенькое здание и оказались на небольшой парковке, где Васёна сразу увидела «уазик» защитного цвета.

– А остров большой вообще? – спросила она, усаживаясь на переднее сиденье.

– Смотря для чего. Если для обычной жизни, то маловат, конечно, хотя все тут есть, даже лес. А для тюрьмы – в самый раз. Знаете, как тюрьму здесь называют? «Пальцевский острог». Ну или просто «острог».

– Интересно… а как вас зовут?

– Александр, – чуть покраснел лейтенант. – Можно просто Саша.

– Вы давно тут служите, Саша?

– Третий год.

– И как?

«Уазик» тем временем вывернул на узкую дорогу, идущую через довольно густой лес. По краям высились сосны, верхушки которых уходили в самое небо, и Василиса вдруг представила, как, должно быть, тут красиво летом.

– Нормально. Я, если честно, думал, что будет намного хуже. Но нет – вполне обычная жизнь. У нас общежитие хорошее, комнаты отдельные. Многие тут и после выхода на пенсию остаются, живут. А что – привыкли, обзавелись уже хозяйством, все налажено… А на материке все заново нужно начинать.

– Не представляю, как можно всю жизнь прожить в ограниченном пространстве…

– Привыкаешь, – пожал плечами лейтенант. – Да и не так уж оно ограничено, если разобраться. Есть возможность на материк поехать – в отпуск там или просто на выходные. Хотя в чем-то вы правы: у нас тут тоже вроде как срок, только режим полегче.

До гостиницы, двухэтажного здания постройки тридцатых годов, но недавно отремонтированного, они добрались минут за десять. Макеев проводил Василису до ее номера на втором этаже и сказал, что посидит в кафе, где подают завтраки:

– Вы не торопитесь, делайте, что вам нужно. Я сегодня прикомандирован к вам, так что…

– Я быстренько в душ и приду к вам – очень кофе хочется, глаза слипаются, – призналась Василиса, закрывая за ним дверь.

Город Вольск, наши дни

Домой они возвращались молча. Ева смотрела под ноги, словно боялась запнуться о какое-то препятствие, Вадим шел рядом, не решаясь прикоснуться к ее руке или окликнуть – ему казалось, что в тот же момент Ева взмоет вверх и исчезнет, растворится.

«Но нельзя, чтобы она вот так молчала, – угрюмо думал Резников, искоса бросая взгляды на лицо Евы, которое то и дело выхватывали из сумрака лучи фонарей, освещавших тротуар. – Очень страшно, когда она вот так молчит… Как будто вынашивает какой-то план».

– Ева! – решился он наконец, и она не вздрогнула, не вскрикнула – остановилась под фонарем напротив ее подъезда и посмотрела Вадиму в глаза:

– А ты был прав, кажется… Эта девушка… Василиса… Я не представляю, как она так спокойно говорит о смерти матери… Зачем она вообще начала это дело раскручивать?

– Детская память такая штука… она фиксирует какие-то вещи и выдает их вот в такие неподходящие моменты. Вот и у Василисы так случилось. Она увидела портрет – и память ей подсунула воспоминания, которые она ни с чем не могла связать. Другая бы отмахнулась, а эта – журналистка… все ей интересно, до всего надо докопаться… вот и докопалась… – Вадим вздохнул. – Ты-то как?

– Я? – Ева пожала плечами. – Да вроде ничего… Только вот теперь думаю об этом Леониде… Знаешь, как будто теперь это для меня совсем другой человек, вовсе не тот, о ком я постоянно думала… а совсем другой – несчастный, с изломанной жизнью… и ведь я, получается, все равно к этому тоже причастна…

– Так, стоп! – решительно оборвал Вадим. – Мы уже выяснили, что твоей вины в этом нет. Ты такая же жертва сложившихся обстоятельств. Просто вспомни, какая ты была тогда… Я тебя застал спустя пять лет, и ты представляла собой то еще… – Он покачал головой. – И я могу догадаться, что было сразу, до того, как тебя начали накачивать препаратами, как танк горючим… Что ты могла соображать в тот момент? На тебя давил этот следователь – как ты могла ему сопротивляться? Так что прекрати.

– Да, наверное, – отозвалась Ева, думая о чем-то своем. – Знаешь, Вадим, а вот теперь я могла бы с ним встретиться… ну, с тем, кто на самом деле… Теперь я бы его не боялась.

– Подозреваю, что тебе это все еще предстоит, – вздохнул Резников, понимая, что очную ставку с новым подозреваемым ей непременно организуют. – Но ведь я могу дать справку, что ты…

– А не надо! – заявила вдруг Ева. – Если вызовут, я поеду и опознаю его. Но только… – Она опустила голову и пробормотала: – Только если ты поедешь со мной… Я с тобой вообще ничего не боюсь больше. Мы идем бегать завтра? – неожиданно совсем другим тоном спросила она, и Вадим, растерявшись, кивнул. – Прекрасно. Тогда в парке, в семь?

– Ева… может, не надо… – начал он, но она приложила палец к его губам:

– Тс-с! А то передумаю. До завтра, Вадим! – Она неожиданно чмокнула его в щеку и сорвалась с места, побежала к подъезду, на ходу вынимая из кармана пальто ключи.

Москва, наши дни

Иванютин приехал к вечеру, когда Тимофей успел изрядно охмелеть. Теперь он плавал в бассейне в подвале дома, стараясь выгнать хмель и начать нормально соображать. Впустила полковника пришедшая как раз сегодня для уборки домработница, сообщила, что хозяин плавает, и Иванютин, бывавший в этом доме не раз, направился в подвал.

– Ну, ты даешь, Тимоха! – захохотал он, спустившись к бассейну, и его смех разнесся в просторном гулком помещении. – Хотя… у тебя есть повод, чтобы так надраться.

Полковник опустился в шезлонг на бортике, расстегнул китель, снял галстук.

– Присоединяйся! – махнул рукой развалившийся на воде Тимофей. – Или хочешь – в сауну зайди сперва, я включил, там, наверное, горячо уже.

В сауну Иванютин не пошел, но в бассейн нырнул, проплыл туда-обратно, уцепился за борт и протянул руку к бутылке на подносе:

– Не возражаешь, надеюсь?

Тимофей все еще пьяно махнул рукой:

– Наливай… а я, пожалуй, больше не буду…

– Да и так, куда уже… – заметил со смехом полковник, опрокидывая рюмку в рот. – Короче, Тимоха, ты, похоже, здорово влип с этим старым делом.

– Это почему еще?

– А я пробил твою подругу. И знаешь, какую фамилию носила девушка при рождении?

– Что значит «при рождении», она не была замужем…

– Не была, – кивнул Иванютин, наливая себе еще. – Но сейчас она носит фамилию матери. А изначально она – Вознесенская Людмила Витальевна, уроженка города Вольска. Отец – Вознесенский Виталий Леонидович, бывший заместитель директора завода «Прибормаш», мать – Вознесенская Елена Николаевна, в девичестве Пестова, а вот брат… – Иванютин выразительно посмотрел на Тимофея. – Сам допрешь или сказать?

– Не надо, – скривился Тимофей, – это многое объясняет… Вот только как… как вообще такое могло получиться?

– Да охотилась она на тебя. Потому и фамилию сменила, чтобы ты не заподозрил. А ты с чего вдруг сейчас этим вопросом задался? Случилось что?

– Нет, – отмахнулся Тимофей, не желая посвящать полковника в историю со вскрытым сейфом. – А ты, случайно, отца ее не пробивал, где он теперь?

– На кладбище в Архангельске. Умер восемь лет назад от обширного инфаркта.

Тимофей сжал пальцами переносицу и зажмурился. Надо же… и как у Милки хватило выдержки столько лет скрывать от него правду о себе? Хотя… положа руку на сердце, не так уж он интересовался ее прошлым. Да он вообще мало чем интересовался, кроме собственной персоны, что уж там…

– А что там по экстрадиции? – спросил он, убирая руку от лица.

– Да там вообще история детективная. Зацепилась эта журналистка за фоторобот в белорусском издании, напомнил он ей кого-то – ну и понеслось. И выяснилась прелюбопытнейшая деталь, кстати… Двадцать лет петлял этот серийник по Европе, как заяц, а вляпался в Беларуси, по глупости. Такой план спустил псу под хвост… – Иванютин схватился за голову. – Но ты пока не проси, подробностей сказать не могу. Но клянусь: как все закончится – тебе первому.

– Ага! – скривился Тимофей. – Так я тебе теперь и поверил…

Мила позвонила сама. Тимофей, ответив на звонок с незнакомого номера, даже слегка растерялся, услышав в трубке знакомый голос:

– Привет, Тимоша.

– Здравствуй, Мила, – ровным тоном ответил он, быстро взяв себя в руки.

– Вернулся, значит?

– Вернулся. Но тебя не нашел. Как и денег, кстати.

Она рассмеялась:

– Ну, прости. Будем считать это маленькой компенсацией за мою испорченную тобой жизнь.

– Маленькой? – усмехнулся Тимофей. – Какое очевидное лукавство…

– То есть с фразой про испорченную жизнь ты согласен?

– Мила, я понимаю, что был к тебе иногда несправедлив и излишне придирчив…

– Ну еще бы! – перебила она. – Я тебя даже жалела – тяжело, наверное, жить с круглой дурой. Но поверь: прикидываться круглой дурой еще сложнее. Так что компенсация все-таки скорее маленькая. Ты что же думал – что я на самом деле такая, какой представлялась? Хотя… чего еще ожидать от человека, зацикленного на собственной персоне еще с юности? Ты же нарцисс, Колесников, ты вообще никого вокруг не видишь! Есть только один человек, достойный твоего внимания, – это ты сам. Ты и брата моего угробил своими статьями и передачами, и отца в могилу загнал – нас же из города выживали в прямом смысле! Он все бросил: работу, квартиру – все! Меня забрал и уехал в никуда, на север, в Архангельск… Как думаешь: легко это делать в пятьдесят с лишним? – Она перевела дыхание, Тимофей услышал, как льется в стакан жидкость. – Но это, поверь, было лучше, чем оставаться там, где все кидали тебе в спину: «отец маньяка», «отец ублюдка». Чем вынимать каждый день из почтового ящика письма с угрозами в адрес твоей дочери – восьмилетней на тот момент! Как думаешь, легко читать чьи-то фантазии на тему, как твоему ребенку кишки выпустят? Хотя у кого я спрашиваю – тебе же наплевать. Ты делал себе имя, зачем тебе было думать о таких последствиях для кого-то? А мой брат не убивал никого! Он просто не мог сделать этого, он в медицинском учился, врачом собирался стать!

– Мила, погоди… успокойся… ты несправедлива…

– Да?! – взвизгнула она. – Ты справедливости, значит, хочешь? Ну, конечно – по отношению к себе ты требуешь справедливости, а по отношению к нам она не существует в твоей системе координат! Мы-то заслужили все то, что пережили, а ты, бедняжка, даже слушать не можешь!

Тимофей услышал, что она сделала глоток, чуть задохнулась.

– Мила, выслушай меня, пожалуйста. Твоего брата скоро освободят, с него снимут судимость и реабилитируют полностью. Я обещаю, что напишу об этом статью и все объясню.

– Статью?! Нет уж, хватит! Ты уже написал пару статей, век не забуду!

– Ты не услышала меня? Леонида скоро выпустят, – повторил он.

– Я услышала. Но я тебе, как ты понимаешь, абсолютно не верю.

– Мила, я даже не сержусь на тебя за деньги, поверь…

– О, даже не сердишься! – насмешливо протянула она. – Думаешь, что верну? Нет. Я из кожи вон вывернулась, изобретая способы выжать из тебя как можно больше, сумки эти дурацкие, тряпки… Думаешь, они мне были нужны? Да я все в брендовую комиссионку сдала в тот день, как ты в Вольск улетел! Я вообще не хочу никаких напоминаний о тебе! А вот твои деньги меня вполне устроят.

– Да забери ты даже то, что осталось, не в том суть!

– Конечно. Суть в том, что даже за эти деньги я никогда не верну отца. Но хоть памятник поставлю.

– Мне все равно, что ты с ними сделаешь. – И Колесников вдруг понял, что говорит чистую правду: ему совершенно не жаль было денег. – А возвращайся, Милка, – внезапно произнес он.

– Куда? К тебе? Да ты сдурел… – слегка опешила она.

– А что? Мне казалось, мы неплохо ладили. А деньги… да черт с ними, они твои, я слова не скажу. Мы дождемся освобождения твоего брата и…

– И как ты сможешь смотреть ему в глаза, интересно? Ты слишком много придумал, слишком много лишнего написал о нем.

– Да ты-то откуда знаешь? Тебе в то время восемь лет было! – не выдержал Тимофей, и Мила снова презрительно хохотнула:

– Ну, вот опять ты… Мне было восемь двадцать лет назад, сейчас мне… сам посчитаешь или сказать? И я, представь, умею пользоваться интернетом, а главное – умею читать. И даже порой понимаю, что написано, хотя ты, конечно, в этом сомневаешься.

– Мила… ну прости меня… не надо этого сарказма… Я не считал тебя глупой…

– Не ври. Но это говорит только о том, что я правильно все рассчитала и правильно отыграла роль. Ты же не знал, что я окончила театральный, я актриса ТЮЗа вообще-то. Как тебе поворот?

Тимофей открыл рот. Однако… у Милы определенно был талант, она так искусно несколько лет играла круглую дуру, что ее без проб могли теперь утвердить на любую роль, а он бы с удовольствием дал рекомендацию.

– Слушай, сколько нового я узнал о тебе… а мог бы не узнать, если бы не…

– Ну, договаривай: если бы я у тебя деньги не сперла! – захохотала Мила. – Но поверь: они на благое дело, я адвоката брату ими оплачу. Будем считать, что и ты откупился.

– Забудь. Я сказал: мне деньги не нужны.

– Ну, тогда давай прощаться, – совершенно другим тоном сказала Мила. – Я тебе сказала все, что хотела.

– А я не все… – Но в трубке уже было тихо, звонок Мила сбросила, и, как ни пытался Тимофей, больше ее номер не отвечал.

Пальцев остров, полгода назад

Спецучреждение произвело на нее гнетущее впечатление, хотя внутренний двор, в который она попала, миновав в сопровождении представителя колонии несколько пунктов досмотра, выглядел вполне нормально, а в весеннее и летнее время, наверное, даже и неплохо: клумбы, ровные дорожки, постриженные кустики, похожие на сирень, прямо под окнами административного здания. Но по длинному переходу Василиса попала в мрачноватое помещение, где единственное окно располагалось высоко под потолком и напоминало длинную узкую форточку. В центре комнаты находился длинный металлический стол, в торцах которого стояли стулья, а к той половине, где должен сидеть осужденный, была приварена скоба, к которой, видимо, крепился наручник.

Васёна поежилась – ей вдруг стало очень страшно, и она как-то беспомощно спросила у сопровождавшего ее капитана:

– А вы из помещения выйдете?

Тот, кажется, понял причину вопроса и слегка усмехнулся в усы:

– Вы не волнуйтесь, Василиса Владимировна. Я буду за дверью, там еще и конвой, под столом с вашей стороны кнопка вызова. Но никаких ситуаций, поверьте: он ведь даже достать до вас не сможет, посмотрите на размер стола. И потом, Вознесенский на хорошем счету, не конфликтный, спокойный, никаких замечаний. Это, кстати, во многом и повлияло на решение начальства позволить вам поговорить с ним. Так что бояться вам совершенно нечего.

– Да я… – смутилась Васёна, чувствуя, что краснеет, – я не то что боюсь… просто никогда в таких местах не бывала. Понимаете? По телевизору оно как-то иначе выглядит…

– Не так страшно?

– Нет, кстати, гораздо страшнее… но тут все как-то натуралистичнее, что ли… и запах этот странный…

– Да? – удивленно потянул носом воздух капитан. – А я давно не чувствую, принюхался, видно, за двадцать лет.

– Вы так давно тут служите?

– Это разве давно? Есть те, кто и на пенсию отсюда выходит. Тоже, знаете, вроде пожизненного. Так и остаются потом на острове.

– Если бы не тюрьма, здесь вообще бы было прекрасно, – пробормотала Васёна, вынимая из сумки ежедневник и карандаш.

– Диктофоном не пользуетесь? – спросил капитан.

– Пользуюсь, но параллельно еще что-то от руки записываю.

– Ясно… ну что, можно заводить, готовы?

Васёна зажмурилась на секунду, вдохнула и резко выдохнула:

– Да… готова.

Капитан опять ухмыльнулся в усы, думая, что она этого не заметила, и нажал кнопку под столешницей справа от Васёны.

Дверь в противоположном углу открылась, и в комнату вошел сперва конвойный, за ним – высокий человек лет сорока в робе заключенного, прикованный к конвоиру наручником, за ними – еще один конвойный, который отстегнул браслет с напарника и тут же перецепил его к скобе на столе:

– Заключенный Вознесенский, сесть.

Мужчина в робе послушно опустился на стул, конвойный посмотрел на капитана:

– Товарищ капитан, заключенный Вознесенский для проведения интервью доставлен.

– Можете быть свободны. А ты, Вознесенский, смотри у меня… – выразительно посмотрел на Вознесенского капитан. – Приступайте, Василиса Владимировна. – Он легко коснулся плеча Васёны и негромко произнес: – Помните, о чем я говорил. Работайте спокойно. Если что-то понадобится – кнопку видели. – И он вместе с конвойными вышел за дверь.

Защелкнулся замок, и Васёна осознала, что осталась наедине с серийным убийцей, хоть и прикованным к столу наручником. Ощущение было странное…

– Добрый день, – откашлялась она. – Меня зовут Василиса Стожникова, я журналист, представляю портал «Вольск с огоньком». Спасибо, что согласились поговорить со мной…

Вознесенский медленно кивнул:

– Человек из родного города, надо же… я почему-то думал, что вы из Москвы.

– Ну, не только в Москве журналисты есть…

– И о чем вы хотели поговорить, Василиса? – Взгляд, устремленный на нее, при этом не был наглым или хищным, Васёна сразу отметила, что Вознесенский спокоен и даже довольно благодушно настроен.

– Я делаю цикл статей… – тут она, слегка подавившись фразой «о маньяках», быстро перефразировала: – о людях, совершивших несколько убийств…

– Это вам не ко мне, Василиса, – перебил Вознесенский. – Я-то никого не убивал.

– Хотите сказать, что отбываете наказание ни за что?

– Могу и так сказать.

– Но ведь суд за что-то присудил вам двадцать пять лет…

– За что-то присудил, это точно. Но девушек тех я не трогал и в глаза не видел.

К такому повороту событий Васёна была готова – ее долго натаскивал и начальник учреждения, и сопровождавший капитан, объясняя, что при любой возможности здешние «квартиранты» отрицают все, что натворили, и давят на жалость, напирая на несовершенство и продажность судебной системы. Но почему-то в голосе Вознесенского ей слышалась совершенная, стопроцентная уверенность в собственной невиновности, неприятие приговора, несмотря ни на что, ни тени сомнения в том, что он утверждает.

– Леонид Витальевич…

Но он мягко перебил:

– Просто Леонид, так проще.

– Хорошо, пусть так. Леонид, но ведь следствие шло два года почти, что же – за это время никому в голову не пришло, что вы невиновны?

– А я тогда говорил на следствии, что невиновен. Но ведь следователю нужно было дело закрыть, верно? Да еще такое громкое! – усмехнулся Вознесенский. – И никому же в голову не пришло, что меня единственная выжившая потерпевшая не опознала.

– Как это – не опознала? – спросила Васёна, на мгновение встретившись взглядом с Вознесенским.

– А вот так. Сказала: «Вроде похож». Вроде!

– И что – на этом построили всю доказательную базу?

– Ну, почти. Свидетель был еще: парнишка молодой, с собакой гулял. Тоже сказал: «Вроде он». И вся моя жизнь оказалась «вроде» законченной. А ведь я на шестом курсе в медицинском учился, к госэкзаменам готовился… Эх, да теперь что… – махнув свободной рукой, произнес Вознесенский.

– Погодите… но ведь у вас в квартире нашли какие-то вещи потерпевших? – заглянув в блокнот, спросила Васёна.

– А я тогда еще сказал: понятия не имею, откуда они взялись, – огрызнулся Вознесенский. – Да еще так аккуратно в пакетики разложенные – словно вещдоки…

В голове у Васёны что-то зашевелилось, как будто эта фраза Бегущего привела в действие установленный там механизм, но он пока заработал не во всю мощь.

«Вещдоки… почему я так вцепилась в это слово? Вещдоки, вещдоки… ладно, надо пока это отбросить, сосредоточиться на разговоре», – подумала она и спросила:

– Но ведь можно было за столько лет на апелляцию подать?

– А какой смысл? – как-то горько усмехнулся Вознесенский. – Подшили бумажки, в суд передали, судья решил – виновен. Все, сиди, Леня, свои двадцать пять. Я ведь, по сути, и не жил совсем, Василиса. Вот вам сколько сейчас?

– Двадцать восемь…

– А мне двадцать восемь в тюрьме исполнилось. А мог я эту дату встретить уже довольно хорошим хирургом, работал бы где-нибудь в больнице, людей лечил…

Васёна даже не представляла, что это будет настолько тяжело – выслушивать вот такие слова, сказанные ровным тоном человека, давно смирившегося с произошедшим, но где-то в глубине души все равно уверенным, что все вокруг ошиблись тогда и теперь он страдает незаслуженно.

– А расскажите мне, пожалуйста, как вас задержали, – вдруг выпалила она, не очень рассчитывая на ответ, однако Вознесенский вдруг поймал ее взгляд и спросил:

– А это вам зачем?

– Хочу кое-что проверить, – уклонилась она.

– Да? Ну, ладно, время-то есть… Все лучше, чем в камере торчать… – Он поднял голову, посмотрел в еле различимый кусок темно-серого неба в крохотном окне и вздохнул: – На крыльце института меня задержали, я как раз после каникул на занятия шел. Февраль… да, февраль был. Поднимаюсь я, значит, по ступенькам, а мне навстречу здоровенный такой парень в дубленке: «Вознесенский Леонид Витальевич?». – «Да, – говорю, – а в чем дело?» А тут сзади двое уже руки за спину заворачивают… я, помню, на колени упал, шапка слетела, ничего понять не могу… «Кто вы, – ору, – что надо…» – Вознесенский умолк и прикрыл глаза. – Надо же, до сих пор помню… даже как воздух пах, и то не забыл… Знаете, как в феврале пахнет? Как будто зима уже закончилась и какая-то новая жизнь начинается… В общем, потащили меня сразу домой, ничего не объясняя. Я всю дорогу в «бобике» орал: за что, мол, по какому праву… В квартиру поднялись, там понятые уже – соседи с пятого этажа… Мама растерянная, отец – не успел на работу еще уехать, сестра младшая… И тут, значит, объявляют: так, мол, и так, сын ваш, Вознесенский Леонид Витальевич, подозревается в изнасилованиях и убийствах одиннадцати женщин и в нанесении тяжких телесных повреждений еще одной… Мама, как услышала, так по косяку вниз и съехала. Отец к ней кинулся, унес в спальню… никто даже сразу и не понял, что она умерла… – Вознесенский снова прикрыл глаза и помолчал пару минут.

Васёна боялась дышать. Нечто подобное рассказывал ей и Кочкин, пока все сходилось, но что-то в поведении и тоне Вознесенского не давало ей покоя.

– Ну, обыск начался… – продолжил он, открыв глаза и глядя в стену поверх Васёниной головы. – Все перевернули, каждую тряпку перетрясли… Все требовали, чтобы я добровольно пистолет отдал, а откуда у меня пистолет? В доме вообще никакого оружия не было, отец еще в девяностых заявил – мол, никогда в моем доме этой дряни не будет. Ну, в общем, стали они в моей комнате искать, а у меня диван такой был… старенький, уже не выпускали таких, он мне от бабушки достался, я его любил, не позволял выбросить… у него спинка была как ящик, вверх открывалась, и там можно было белье постельное держать… Я туда портвейн прятал перед вечеринками в общаге, – вдруг слегка улыбнулся Вознесенский. – Так вот, открыл оперативник этот ящик, а там… – Он махнул свободной рукой и продолжил: – Пакетик к пакетику, аккуратненько так… какие-то безделушки, сережки по одной, браслетики, заколки… и пряди волос – в основном белокурые, длинные… Ну, тут соседка заголосила, начала меня проклинать на чем свет стоит, отец за сердце схватился, сестра испугалась, заплакала… А я смотрел на это все и не мог понять: что это и откуда? Ну, и до кучи нож там нашли. Правда, потом по ходу выяснилось, что отпечатков нет на нем, но ведь это просто объяснить, верно? Вытер, мол, ручку, и все… А я ножа этого в руках не держал.

Он замолчал, опустил взгляд на столешницу. Васёна тоже молчала, переваривая сказанное Вознесенским. Это не было похоже на желание обмануть молодую наивную журналистку, да и Вознесенский не выглядел прожженным уголовником, привыкшим изворачиваться, врать и не испытывать угрызений совести.

Она вдруг поймала себя на том, что испытывает к нему не отвращение и ужас, а скорее сочувствие.

– А разве вы адвокату это не говорили? – тихо спросила она, и Вознесенский, не поднимая головы, кивнул:

– Конечно. Я долго отпирался, твердил, что не виноват, не видел, не делал… а потом… Вы мне можете не верить, я понимаю, что мои слова звучат неправдоподобно… но… вы знаете, что такое «пресс-хата»? – Он поднял глаза, и Васёна кивнула – специфика статей, которые она писала, предполагала наличие таких знаний, но сейчас ей вдруг стало очень страшно: раньше всегда казалось, что это что-то такое эфемерное, из области ужастиков про тюрьму. – Ну, тогда я вам не буду рассказывать, как быстро можно убедить молодого, неопытного парня в том, что он жестоко заблуждается, когда отказывается подписывать протоколы или отрицает свою причастность. Я в какой-то момент понял, что меня просто убьют, если я не начну сознаваться.

– И вы… сознались в том, чего не делали? – как завороженная спросила Василиса, не сводя с Вознесенского взгляда.

– А что бы вы сделали на моем месте? Когда уже нет ни единого целого ребра, когда почки болят, печень – да все? Когда у тебя не тело, а сплошной сгусток боли? Что бы вы сделали на моем месте, Василиса? Ну вот и меня следак сразу предупредил: «Ты подпишешь рано или поздно». И я же не подумал, что лучше было сделать это рано, чем так… И я начал давать признательные показания…

– Но постойте… как вы могли давать такие показания, если понятия не имели, что и как происходило?!

– А мне диктовали, – просто сказал Вознесенский. – Следователь каждый раз перед следственным экспериментом меня в одиночку переводил, приходил и подробно рассказывал, что говорить. Если я потом путался, то ночью мне снова доставалось… вот так все двенадцать эпизодов и навесили.

– Но ведь двенадцатая жертва оказалась жива… – пробормотала Васёна, постукивая карандашом по листку ежедневника.

– Да… но она была так напугана и так очевидно нездорова психически, что ее потом даже на суд не вывели, только показания зачитали. Я слышал, она потом в психиатрической больнице оказалась. Да и следак на нее давил почти как на меня – мол, смотри, ну, как же не он… Вот она и кивнула: «Вроде похож». Разумеется, «вроде» в протокол не вносили, – криво усмехнулся Вознесенский. – Нет, вы не подумайте, я ее не обвиняю. Мне ее даже жалко стало: совсем молодая девушка, лет двадцать, не больше… маленькая такая, как куколка… и коса красивая, длинная. Нет, вот на кого зла не держу – так на нее. Кажется, Евой ее звали…

– Леонид, но как же так? Как могло получиться, что никто не заметил, что жертва в показаниях не уверена? Что следователь задает неправомерные вопросы, давит на нее? – не могла понять Василиса, которой все, о чем рассказал Вознесенский, казалось какой-то страшной историей, мало похожей на правду.

– Вам сколько лет в то время было, Василиса?

– Семь.

– Ну, тогда вы вряд ли помните, какая была шумиха вокруг этих убийств. Сперва город как вымер – люди ходить по улицам боялись, парк обходили стороной, а потом, когда меня… задержали… словом, вы же понимаете, что тут уж никто ни к чему не прислушивался: преступник пойман, должен быть наказан, тем более что у него в квартире все улики. И моя правда никому была не нужна – раз совпали результаты экспертизы. У меня вторая группа крови… Я для всех оказался Бегущим со смертью…

– А как была фамилия следователя?

– Ханович. Ханович Руслан Васильевич.

– А такая фамилия «Тиханевич» вам не встречалась?

– Нет, – уверенно ответил Леонид. – Следователь был Ханович, судья – Байков, заседатели Клевцова и Петрищев.

– Надо же… вы всех помните?

– А вы бы забыли фамилии людей, отправивших вас на двадцать пять лет сюда?

– Извините… конечно.

– А почему вы про следователя спросили? С ним что-то случилось?

– Он исчез.

– Как – исчез? – На лице Вознесенского, до этого совершенно равнодушном, вдруг появилось выражение заинтересованности.

– Никто не знает. Но пропал, и все, с концами. Ни в живых, ни в мертвых не числится, – проговорила Васёна, и вдруг ее как кипятком ошпарило.

Она быстро написала на листке «Ханович» и рядом «Тиханевич», поставила три вопросительных знака и снова посмотрела на Вознесенского:

– Леонид, скажите, а почему вы мне все это рассказываете? И почему не рассказали никому до меня?

– Вы кажетесь мне совсем неиспорченной, Василиса. Нет в вас какой-то червоточинки, что ли… И потом… мне сидеть еще семь лет, мало ли что может случиться, а тут такой шанс… Я не надеюсь, что вы кинетесь меня защищать, но хочу, чтобы кто-то знал правду. – Он распрямился и посмотрел Васёне в глаза: – Я никого не убивал, Василиса. Понимаете – никого. Я устал носить это в себе, вот и все. Сегодня буду хорошо спать ночью.

«Почему я верю ему? – вдруг подумала Василиса. – Почему у меня ни разу за весь разговор не возникло и тени сомнения в том, что он рассказывает? Потому что он все время смотрит мне в глаза? Потому что не отводит взгляд, когда я задаю вопрос? Или потому, что мне где-то внутри хочется, чтобы он был действительно не виноват? И разговор с его бывшей девушкой из головы не идет… Она ведь так и сказала: меня никто не убедит, что Леня мог кого-то пальцем тронуть».

Вдруг она бросила взгляд на ежедневник и заметила уголок фотографии – это был старый снимок матери, который Васёна зачем-то прихватила с собой, и только теперь поняла, зачем именно. Подсознательно она все-таки хотела убедиться в отцовских словах сама.

Осторожно выдернув фотографию, она перевернула ее так, чтобы Вознесенский увидел лицо, и спросила:

– Скажите, Леонид, вы когда-нибудь встречали эту женщину?

Он долго рассматривал снимок, не притрагиваясь к нему свободной рукой, морщил лоб, хмурил брови.

– Он кажется мне знакомым, но знаете, что странно? Именно снимок, а не женщина на нем, – произнес наконец Вознесенский, переведя взгляд с фотографии на Василису. – И сейчас вижу, что ваши глаза… ну, насколько позволяют это заметить очки… они чем-то похожи на глаза этой женщины. Она…

– …моя мать, – сказала Василиса, убирая фотографию обратно в ежедневник. – Моя мать, убитая в парке… выстрелом в грудь… утром, во время пробежки…

– А я вспомнил! – вдруг негромко сказал Вознесенский. – Я вспомнил, где видел эту фотографию. Ее показывал мне мужчина – высокий, с густыми светлыми волосами… его привели ко мне в камеру во время следствия… да, точно! Он держал ее перед моим лицом и спрашивал: «Ты знаешь эту женщину?» Вот совсем как вы… я так понимаю, это был ваш отец? – Васёна кивнула, пытаясь задавить в себе непрошеные слёзы. – Ужасно… Но я действительно никогда прежде не видел вашу мать, Василиса. Никогда. И уж точно – не убивал ее.

Василиса с трудом заставила себя посмотреть ему в глаза и увидела, что в них нет ни страха, ни вины – ничего. Он на самом деле никогда не видел ее мать.

В комнату вошел капитан, сопровождавший Васёну по территории тюрьмы:

– Пора закругляться, Василиса Владимировна. Через полчаса ужин.

– Да-да… еще пара минут, если можно… Вы не возражаете, Леонид?

– Нет.

– Смотри, Вознесенский, правила знаешь, исключений не будет. Опоздаешь – спишь без ужина.

– Потерплю, – ответил Леонид негромко.

Капитан вышел, а Васёна вдруг сказала:

– Если все, что вы рассказали, правда, я дойду с этим до Генеральной прокуратуры.

– Это все – правда, – ровным тоном ответил Вознесенский. – И готов повторить это перед кем угодно. И готов ждать.

– Но… пока вас реабилитируют… если… – И Васёна смешалась.

– Договаривайте: «если реабилитируют», – усмехнулся опять Вознесенский. – Такое тоже может быть. Но я уверен, что все-таки найдется тот человек, что поверит в мою невиновность. Вы, например.

– Ну, я не следователь, не адвокат…

– Вы журналист, Василиса, а слово убило куда больше людей, чем все маньяки.

– Хорошего же вы мнения о прессе, Леонид!

– На собственной шкуре испытал. И вот кому бы я с удовольствием в глаза посмотрел, так это вашему коллеге Колесникову Тимофею – может, слышали о таком?

«Да еще бы! – про себя подумала Васёна. – И хотела бы забыть об этом побыстрее».

Но вслух этого не произнесла, только коротко кивнула.

– Ну, тогда вы знаете, кто именно прилепил мне такое погоняло – Бегущий со смертью. Борзописец, черт его дери…

– И что бы вы сделали, если бы удалось встретиться?

– А ничего, – пожал плечами Вознесенский. – Просто хочу посмотреть в глаза. Понять, как человеку жилось все это время.

– Скажите, Леонид, а если бы вас вдруг признали невиновным, какие были бы ваши следующие действия?

– Выйду отсюда, куплю бутылку лимонада и штук пять эскимо на палочке, сяду в парке на скамейку и буду на людей смотреть, – абсолютно без тени улыбки ответил он. – Я восемнадцать лет обычных людей не видел, понимаете?

– То есть – вы в родной город вернетесь?

– А почему нет? Я же сказал: невиновен, никого не насиловал, не убивал.

– Давайте еще раз фамилии сверим, – попросила Василиса, глядя в блокнот. – Вряд ли мне позволят прислать вам статью на согласование…

– Я вам верю. – Он еще раз повторил все фамилии, и ухо Васёны снова резанула фамилия «Ханович», уже как-то самопроизвольно трансформировавшаяся в «Тиханевич». – Знаете, что я вспомнил? – вдруг сказал Вознесенский. – У него была родинка на левой мочке уха… и шрам на правой брови – как после рассечения, только неровный, как будто зашили неаккуратно. Так бывает, если неправильно сопоставили ткани и не выдержали натяжение нити при наложении стежка…

– Я поняла, – кивнула она, быстро делая пометки на чистом листке. – А теперь… вам пора, а то на самом деле без ужина останетесь.

– Невелика потеря… Но вам тоже наверняка пора. До свидания, Василиса. Спасибо за внимание… Вызывайте конвой, там кнопка у вас… под столом.

Она кивнула и опустила ладонь под стол, нашла кнопку и нажала. Загорелась лампочка над дверью, и тут же раздался лязгающий звук отпираемого замка. Вошедший конвойный встал слева от Вознесенского, второй отомкнул наручник от скобы на столе и перецепил кольцо себе на руку:

– Осужденный Вознесенский, встать. На выход марш.

Леонид, наклонив голову вниз, вышел вслед за ним из комнаты. Второй конвойный тоже ушел, закрыв за собой дверь. Василиса осталась одна и только теперь почувствовала себя уставшей – так сильно, что готова была упасть лицом на стол и уснуть прямо здесь.

Пришедший за ней капитан заметил:

– Что-то вы бледная стали, Василиса Владимировна. Натерпелись страха?

– Нет, что вы… он нормальный…

– Все они тут нормальные… потому и на обед у них сорок пять секунд, – усмехнулся капитан. – Ну, идемте, провожу вас, а Макеев довезет до гостиницы. Имейте в виду: внизу вас обыщут, так положено.

– Пожалуйста, – равнодушно отозвалась Василиса, которой хотелось только одного – оказаться как можно скорее в номере, упасть на кровать и уснуть.

Город Вольск, полгода назад

Первую статью Василиса написала быстро – это было просто экскурсом в прошлое, освежавшим в памяти людей события, вступлением перед настоящим материалом. И вот с этим ей пришлось повозиться.

Впервые Василиса столкнулась с невозможностью выложить эмоции на бумагу. Она никак не могла найти подходящих слов, все пришедшие на ум фразы казались банальными, пустыми и шаблонными.

«Ого… – расстроенно думала она, сидя по полночи за ноутбуком и тупо глядя в белое поле на мониторе, на котором только моргал курсор, не сдвинувшийся за последнее время ни на миллиметр, ни на букву. – Оказывается, попасть на Пальцев остров не самое сложное… куда сложнее рассказать обо всем, что я там услышала и увидела… Интересно, у папы бывает такое? Хотя нет… у него-то точно не бывает».

Решив отвлечься, она поехала в бизнес-центр и нашла там охранника Кочкина.

– Игорь Ильич, скажите, а вы помните такого следователя – Хановича Руслана Васильевича? – Спросила она, выкладывая из рюкзака пачку травяного чая, купленную в магазинчике на острове специально для этого случая.

– А чего бы мне его не помнить? – включая чайник, откликнулся охранник. – Ведь это он дело Вознесенского вел. Старший следователь Ханович Руслан Васильевич. Очень толковый был мужик, уважали его тут.

– А вы не помните, у него шрам был на брови? На правой?

Кочкин задумался, наморщил лоб:

– Шрам? Погоди… Да, точно, был шрам! Был – вот так, наискось, как будто сросся неправильно. Руслан Васильевич в детстве и юности боксом занимался, разряд даже имел какой-то. Ну вот на тренировке какой-то ему и прилетело. А ты почему спрашиваешь?

– Да так… Слышала, что он куда-то пропал – правда?

Кочкин поставил на стол стаканы и вазочку с медом, взял из рук Васены пачку с чаем и втянул носом аромат:

– Ух ты, как пахнет-то… таежный, сразу чувствуется… Про Хановича – правда. Аккурат перед вынесением приговора он и исчез. Квартира закрытая стояла, там все чисто, прибрано, никаких следов – ну, вроде как только ушел. В гараже тоже все нормально, машину он примерно за год до этого продал, а гараж остался, но там тоже никаких следов. И брат его как в воду канул.

– Брат? – насторожилась почему-то Василиса.

– Да, брат у него был младший, лет тридцать, что ли… как звали – не спрашивай, не знаю. А чего ты вдруг за Хановича зацепилась?

– Да так… интересно стало: как такое может быть, чтобы пропал старший следователь и его не искали?

– Почему – искали, даже в розыск объявили, но так и не нашли. Бывает. Знаешь, сколько вообще народа без вести пропадает каждый год? На небольшой город можно по всей стране насобирать потеряшек этих.

Они попили чаю, немного поговорили о пользе таежных трав – в этом Кочкин оказался большим специалистом, – и Василиса, попрощавшись, поехала домой.

«Очень странно все это, – думала она, сидя в трамвае, прислонившись щекой к стеклу. – Пропадают два человека… нигде их не находят, и никакого будущего у них нет. А потом спустя время в Беларуси обнаруживается человек, у которого, наоборот, нет прошлого – только настоящее. Ханович – Тиханевич… Почему мне кажется, что это может быть он? Надо фото посмотреть, как я не доперла-то сразу? В интернете же!»

Она вытащила телефон, вбила в поисковик имя и фамилию, настроила запрос по картинкам, но это ничего не дало. Ей все время высвечивались фотографии советского певца, уроженца Беларуси, к этому моменту уже умершего. Это, конечно, объяснялось схожестью фамилий, но могло означать и то, что фотографий Тиханевича в сети просто нет.

«Как это он умудрился, будучи известным человеком, бизнесменом, нигде не засветить лицо? Ровно так же, как нигде нет снимков Хановича? И ведь даже Колесников не сделал с ним ни одного кадра в своих передачах – или я ошибаюсь? Надо бы пересмотреть».

Этому она посвятила остаток дня и почти всю ночь, смотрела в который раз старые видео, выставив максимальную скорость, но так и не обнаружила ни лица, ни даже упоминания фамилии. Все комментарии давала симпатичная молодая брюнетка в синем кителе и строгой юбке до колена, указанная в титрах как «Следователь Анна Решетилова».

Васёна записала эту фамилию и на следующий день позвонила Карамышеву, попросила помочь, но и тут оказалось пусто – Решетилова уволилась из прокуратуры десять лет назад и куда-то переехала.

– Облом, Петрович, – пробормотала Василиса, выслушав от Лешки информацию. – Слушай, а как-то запросить ее данные можно?

– Конечно, нет. О бывших прокурорских информацию не выдают.

– Вот же… Ладно, и на том спасибо, Лешка.

Абсолютно расстроенная, она снова открыла ноутбук и в который уже раз устремила взгляд на пустой белый прямоугольник с мигающим курсором.

«Это меня Бог наказал – за то, что папу не послушалась, – вяло думала Василиса, подперев щеку рукой. – Теперь вот от информации голова трещит, а написать не могу ни строки. А там Вознесенский надеется, что я хоть что-то делаю… Кстати, а в то время проводили тест на ДНК? – вдруг подумала она. – Ну как-то же выяснили, что это он Александровскую изнасиловал? У нее ведь брали все анализы…»

Пришлось снова звонить Карамышеву.

– Ты мне работать мешаешь! – возмутился бывший одноклассник. – Думаешь, я тут чай пью с печеньем? Нет, у меня дел по горло!

– Ну, Леша… – заканючила Василиса. – Ты бы меня просто с экспертом каким-нибудь свел, а? Ну, который понимает в этом… Я ж в школе биологию просвистела, сам знаешь…

– Ох, достала ты меня, Васька… Ладно, перезвоню через полчасика.

Через полчаса в ежедневнике Василисы появились номер телефона и имя эксперта из бюро судебно-медицинской экспертизы, который согласился проконсультировать журналистку для статьи о ДНК-тестах в раскрытии преступлений, связанных с изнасилованиями.

Созвонившись с ним, Васёна быстро оделась и выскочила из дома: до бюро предстояло ехать на другой конец города, и о том, что уже темно, а скоро станет еще темнее, она подумала только на крыльце старого трехэтажного здания.

«Надо было хоть Ромке позвонить…» Отец снова куда-то уехал, а Васильев теперь на правах официального жениха нервничал в два раза сильнее. Пришлось написать сообщение с просьбой забрать ее отсюда через пару часов. В том, что времени уйдет не меньше, Васёна даже не сомневалась: про уроки биологии не шутила и в предмете не разбиралась совершенно.

Встретил ее худой и довольно молодой человек в очках:

– Вы Стожникова?

– Да, – Васёна полезла за удостоверением, – вот. А вы Никита Константинович?

– Можно просто Никита. Идемте. Я сегодня дежурю, вот и развлекусь заодно, а то скучно.

– Надеюсь, у вас тут трупов нет? – с опаской спросила Василиса, еле поспевая семенить за широко шагающим по гулкому коридору экспертом.

– Трупы на первом этаже, там прозекторские. А мы на третий пойдем, там лаборатория. Вообще тут такие анализы, какими вы интересуетесь, теперь не делают, все в Центре генетики. А раньше в редких случаях тут проводили.

– А записи какие-то сохранились?

– Архив у нас тоже на третьем этаже. И вам повезло, – улыбнулся Никита, демонстрируя ей ключ. – Я пишу диссертацию, сижу там каждое дежурство, материал набираю. А вам что-то конкретное нужно?

– Вообще-то да… только… понимаете, дело было двадцать лет назад…

Эксперт присвистнул:

– Похоже, те старые желтые папочки в самом пыльном углу сегодня увидят хотя бы электрический свет. А точный год помните? Там результаты все по годам идут, ну, чтобы нам лишней пыли не вдыхать.

Васёна назвала год, и Никита подмигнул:

– Тогда входим и сразу устремляемся в правый угол от двери. Я полезу на стремянку и буду подавать вам папки, а вы – чихать и складывать их на стол, потом вместе посмотрим. Будем надеяться, что там не так много протоколов.

Но протоколов оказалось изрядно… Васёна совершенно потеряла счет времени, и когда услышала трель мобильного, даже не поняла, что происходит.

– Алло, – вытирая уже распухший и красный от пыли нос платком, прогнусила она в трубку.

– Ну т-ты г-где? Я уже п-полчаса на к-крыльце мерзну! – возмущенно спросил Васильев, и она, бросив взгляд на экран, ахнула:

– Это что – половина десятого?!

– Ты д-домой идешь или н-нет?

– Рома, – виновато пробормотала она. – Я еще не закончила… погоди… Никита, а можно, мой жених нам поможет чуть-чуть? Он у меня тоже журналист… а раньше военным корреспондентом был…

– Да я не против, если паспорт у него имеется с собой.

– Секунду… Рома, а у тебя паспорт с собой?

– К-конечно. А з-зачем?

– Все, стой там, сейчас за тобой спустятся, – скомандовала она, провожая долговязую фигуру эксперта, направившегося к двери.

Пока Никита встречал Романа, Василиса закончила пролистывать очередную папку с пожелтевшими листами, испещренными совершенно непонятными ей знаками.

«Как они в этом разбираются? – думала она, рассматривая протокол. – Хотя учились ведь… Вот, между прочим, и Вознесенский тоже учился, мог стать хирургом… а благодаря вот этим непонятным значкам стал заключенным. Как вообще такое могло быть?»

В помещение архива вошли Никита и Роман, и Васёна, подняв голову, спросила:

– Никита, скажите, а вот вторая группа крови – она редкая?

– Да бог с вами, Василиса! По последним данным, сорок два процента населения с такой, – усмехнулся Никита.

– Да? А какая самая редкая?

– Четвертая.

– Понятно, – разочарованно протянула Василиса.

– Это вы о ч-чем? – спросил Роман, беря в руки одну из папок.

– Долго объяснять, – уклонилась Василиса. – Если хочешь помочь, ищи в шапке протокола фамилию «Вознесенский».

– П-понял, шеф, – шутливо козырнул Роман, углубился в изучение бумаг и через двадцать минут чихал уже не хуже Василисы и Никиты. – Ну и г-грязища тут…

– Пыль веков, – пошутил Никита. – Так, стоп, граждане, а вот и протокол по Вознесенскому!

Василиса подскочила и попыталась заглянуть через плечо, но это оказалось непросто – долговязый Никита даже сидя был почти одного роста с ней.

– Ну… – нетерпеливо переминалась с ноги на ногу Василиса. – Что там?

– Совпадение девяносто девять.

– То есть ошибка исключена? Сомнений быть не может?

– Никаких. Стой, а ты про вторую группу почему упомянула? – вдруг поднял голову от папки Никита.

– Потому что у Вознесенского вторая, он сам сказал.

– Не понимаю… этого не может быть.

– Почему?

– П-потому что тут – п-первая. – Подошедший Роман ткнул пальцем куда-то в самый низ листка.

Василиса вернула на переносицу сползшие очки и обвела обоих мужчин непонимающим взглядом:

– Но так не может быть. Я совершенно четко помню, он сказал: «Вторая группа».

– Ну а здесь – первая, – Никита развернул папку и ткнул пальцем в римскую цифру «один».

– Можно я сфотографирую?

– Можно. Но имей в виду: в качестве доказательства не пойдет, нужно будет оформлять выемку, а это только через следователя. Зачем тебе это вообще?

– Статью пишу.

– Я слышал – про ДНК-тесты в расследовании изнасилований, – кивнул Никита и вдруг уставился Василисе в лицо жестким изучающим взглядом: – А если перестать врать? Ты бы хоть легенду продумала, сыщица. Явилась, год, когда протокол был, назвала, фамилию сказала – какая же это статья? Это полноценное расследование. Думаешь, я только судебные протоколы читаю? Нет, в интернете тоже почитываю и фамилию твою слышал. И кстати, последний материал о серийном убийце Вознесенском тоже читал. Так что спалилась ты, подруга.

Василиса опустила голову:

– Извините…

– Да ладно, – расхохотался Никита. – Испугалась? – Перед его лицом возник кулак Васильева, и эксперт, отведя его пальцем, попросил: – Приятель, а давай-ка без этого. Я действительно пошутил. Но про фотографию точно говорю: не пойдет для доказухи, нужен официальный запрос.

– Мне пока для себя…

– Ну так фоткай – и давайте отсюда: я так понял, что больше тебя ничего не интересует?

Васёна отрицательно покачала головой. Она уже думала, как снова поедет в архив и запросит снова дело Вознесенского, найдет там протокол и сравнит с фотографией. Не могло быть такого, чтобы никто не заметил ошибки.

Они попрощались с Никитой и вышли на улицу. Пошел легкий снег, мгновенно превращавшийся в воду, на асфальте почти сразу образовались лужи. Василиса шлепала по ним подошвами берцев и все думала, думала…

Роман осторожно взял ее за руку, но она даже не почувствовала. У нее никак не шла из головы эта путаница с группами крови…

Еле дотерпев до утра, невыспавшаяся, но довольно бодрая Василиса ехала в архив, где ее уже хорошо знали.

– Снова к нам? – приветливо улыбнулась Кристина.

– Да! – кивнула Васёна, разматывая шарф.

– Ну, раздевайся. Весна-то будет в этом году, не слышала? – Кристина кивнула на окно, за которым снова повалил снег. – Март заканчивается, а тут…

– Погода дрянь… Ой, я же тебе шоколадку принесла! – вспомнила Васёна и полезла в рюкзак.

– Шоколадка – это хорошо, – пропела Кристина. – Тогда, как закончишь, чаю попьем. Ты надолго сегодня?

– Пока не знаю.

– Ну что – тебе опять Бегущего нести? Какой том?

– Погоди… – Василиса открыла ежедневник, где у нее были кратко обозначены тома дела по эпизодам. – А, вот… второй неси, там должна быть экспертиза.

Кристина скрылась в глубине своих владений, а Васёна устроилась за столом, включила маленькую лампу: за окном вдруг стало темно, как вечером, настолько сильный оказался снегопад.

«Вот же… сейчас весь город встанет… как я домой буду добираться? Хотела еще в редакцию заскочить, но куда там – другой конец…» – отрешенно думала она, глядя в окно, за которым бушевала настоящая метель.

– Вот, держи. – Кристина положила перед ней уже знакомую папку.

– Спасибо, – пробормотала Васёна.

Бланк с результатами экспертизы она нашла быстро и принялась изучать каждую букву, каждый значок. Группа крови Вознесенского, как он и говорил, была указана вторая, положительный резус.

– Не может быть… – пробормотала Васёна, вынимая телефон и находя там вчерашний снимок с копии протокола в Бюро. – Как так-то? Это тот же самый протокол…

Она почти носом уткнулась в бланк, подшитый в дело, рассматривала запись под разными углами – нет, вторая, положительный резус, а на снимке – тоже положительный резус, но группа первая.

– Кристина! – Забыв о том, что это архив и кричать тут не принято, во весь голос позвала Васёна. – Подойди, пожалуйста!

Из-за стеллажа зацокали каблучки, и появилась Кристина:

– Ну, что?

– Ой, я громко, да? – спохватилась Василиса, прикрыв рот ладонью.

– Да ладно, нет никого. Ты хотела что-то?

– Да. Можешь посмотреть вот сюда… – Васёна развернула папку с делом к ней и кончиком карандаша указала место, где читать. – Что написано?

– Группа крови в определяемом образце вторая, резус положительный.

– А вот тут? – Васёна протянула телефон.

– А тут группа крови первая, резус положительный. Ну и что?

– А ты на номер исследования посмотри.

Кристина сверила номера и удивленно посмотрела на Василису:

– Что за ерунда? Это, выходит, один и тот же протокол?

– Да. Только тот, что на снимке, из архива Бюро судебно-медицинской экспертизы.

– Погоди-ка… – Кристина развернулась и бодро застучала каблучками в сторону своего стола, откуда вернулась с лупой в руке: – Вот! – торжественно заявила она. – Сейчас мы все выясним. Смотри, группа крови по правилам записывается как: сперва латинская большая буква, потом в скобках римская цифра, потом резус-фактор, так? Если группа первая, то впереди у нас ноль, в скобках единица, если вторая, то впереди А, в скобках двойка – верно?

Васёна слегка покраснела – этого она не помнила совершенно.

– Я биологию плохо учила…

– Во-от! – назидательно сказала Кристина, подняв вверх лупу. – А надо было хорошо учить, это же базовые знания. Так, смотри, на снимке все верно, а вот в протоколе дела… – Она поднесла лупу к листу, приблизила, снова подняла и вдруг с изумлением посмотрела на Василису: – А в протоколе подделана запись.

– Не может быть! – Василиса отобрала у нее лупу, развернула дело к себе и принялась рассматривать букву и цифру.

На листе был какой-то дефект – то ли чем-то капнули, то ли изначально был брак бумаги, но буква А выглядела очень странно, размыто, а по краям угадывались еле заметные следы, словно от овала, который не то стерли, не то размазали.

Васёна подняла глаза на Кристину:

– Мы же не можем ошибаться вдвоем?

– Нет. В деле точно подделана запись.

– А… что мне делать теперь? – растерянно спросила Василиса.

– Понятия не имею, у меня впервые такое…

– Понимаешь, это же все меняет… все меняет для человека, который ни за что отсидел уже восемнадцать лет. И еще семь впереди… – пробормотала Васёна.

– Так, погоди. – Кристина одернула юбку и пошла к столу, где у нее находился внутренний телефон. – Я сейчас начальнику архива позвоню.

Начальник архива тоже долго и пристально изучал сперва снимок, потом лист в деле.

– Н-да… – протянул он, снимая очки. – Это что же получается – все-таки не того посадили? Ну, выходит, не зря были сомневавшиеся…

– А они были? – уцепилась Васёна.

– Конечно. Даже я сомневался, честно скажу… Громкое дело было, весь город о нем говорил почти два года. В общем, адвокат нужен хороший, который составит запрос, дело поднимут, возбудят заново, экспертизы, то-сё… Виновных, конечно, уже не найдешь, но…

– Спасибо!

С адвокатом и запросом в Генеральную прокуратуру ей неожиданно помог главный редактор Родион Криницын. Близкий друг его отца оказался довольно известным правозащитником, давно переехавшим в Москву. Родион созвонился с ним, и тот обещал помочь.

И как только все сдвинулось, к Васёне наконец пришло и вдохновение.

Интервью с Леонидом Вознесенским она писала три дня, вообще не вставая из-за ноутбука, и если бы не Роман, даже не заметила бы, что не ест и не пьет. Но Васильев остался в ее квартире, подсовывал то чашку с чаем, то тарелку с котлетой, которые жарил сам, то какую-нибудь конфетку, и Васёна, даже не замечая, одной рукой отправляла что-то в рот, а другой продолжала гонять текст на экране, выискивая неудачные, на ее взгляд, фразы и обороты.

Ей очень хотелось передать все, что она ощутила на Пальцевом острове, все, о чем рассказал Леонид, и, главное, донести основную мысль: человек пострадал безвинно и эту ошибку непременно нужно исправить. Хотя как исправишь или вычеркнешь восемнадцать лет, потраченных не на то, на что мог бы их потратить будущий хирург Вознесенский…

Когда интервью наконец вышло, Василиса почувствовала себя такой уставшей, словно несколько месяцев работала физически. Она попросила отпуск, и Криницын отпустил ее на две недели.

Роман предложил куда-нибудь поехать, но она отказалась. Хотелось просто лежать дома на кровати и смотреть в потолок – хотя бы пару дней, а дальше будет видно.

Так она и сделала. В один из дней такой «отлёжки» вернулся отец. Василиса еще была в постели, потому, услышав звук поворачивающегося в двери ключа, подпрыгнула и прямо в ночной рубашке побежала в коридор.

– Папа! Папа, ты приехал, ура! – завопила она, совсем как в детстве, и Владимир Михайлович, поставив на пол большой дорожный рюкзак, еле успел подхватить прыгнувшую ему на шею дочь.

– Сдурела, Васька? Свалишь ведь, я еле на ногах держусь! – Он чмокнул ее в щеку и поставил на пол. – Вот, держи, тебе тут письмо пришло.

– Письмо? Мне? – удивилась Васёна, беря из руки отца белый конверт с единственной надписью: «В. Стожниковой». – Может, это тебе?

– Падежи повтори, – рассмеялся отец, наклоняясь, чтобы расшнуровать ботинки.

– А, ну да… – пробормотала она, направляясь в комнату. – Папа, ты есть-то хочешь? – спохватилась, остановившись на пороге. – Там вчера Ромка еды на оркестр наготовил… Правда, полуфабрикаты…

– Ну разумеется! На что вы еще-то оба годитесь, безрукие? – рассмеялся отец. – Придется с вами жить после свадьбы, с голоду ведь помрете.

Но Васёна уже его не слушала. Она забралась в постель, взяла очки и распечатала конверт.

«Здравствуйте, Василиса. Вы меня не знаете, но я знаю ваши статьи о моем брате, Леониде Вознесенском. Я очень благодарна вам за ту работу, что вы проделали. Спешу сообщить, что дело вернули на пересмотр, что, конечно же, ваша заслуга целиком и полностью. Я хотела бы вам тоже передать копию письма моего отца, Виталия Леонидовича Вознесенского, которое я нашла, разбирая недавно его бумаги в столе. Письмо старое, адресовано Леониду. Но там содержится информация, которая наверняка вас заинтересует, как заинтересовала следователя, занимающегося теперь реабилитацией моего брата. С огромной благодарностью и бесконечным уважением, М. Пестова».

Василиса поморгала глазами, еще раз пробежала текст – никакую М. Пестову она не знала, даже фамилию такую не встречала нигде. Сестра Вознесенского – так было написано, и Васёна вдруг вспомнила, что еще охранник Кочкин упоминал о том, что отец Леонида уехал из города, забрав младшую дочь. Выходит, это та самая девочка, только, конечно, уже взрослая.

Второй листок, вложенный в конверт, был вырван из тетради в клетку и уже пожелтел, а на сгибах немного потерся. Василиса развернула его: твердый мужской почерк, четкие буквы, ровные строки, как по шаблону, каждая буква словно нарочно вписана ровно в одну клетку.

«Дорогой мой Леня, когда ты получишь это письмо, меня уже не будет. Я специально кладу его в ящик стола, чтобы Милка нашла не сразу. Не хочу, чтобы мои дети думали обо мне плохо, но и умирать с таким грузом на душе тоже не могу. Я никогда не верил в бога, но сейчас мне кажется, что там, по ту сторону, нас непременно кто-то встретит и спросит, как мы жили, что делали, кого обидели. Так вот… До встречи с твоей мамой я какое-то время встречался с одной женщиной… Не могу сказать, что очень ее любил, но была какая-то привязанность. А вот она меня любила. Любила так, что мне становилось страшно. У нее был сын, мальчик пяти лет, Руслан. Я к нему по-своему привязался. Вскоре у нас тоже родился сын, но обстоятельства сложились так, что я не выдержал и ушел. Да, проявил слабоволие, малодушие – называй как хочешь. Но я бросил и женщину, и теперь уже двоих ее детей. Нет, ты не подумай, я всегда помогал им материально, они ни в чем не нуждались, я все-таки испытывал вину за то, что не справился. А потом я встретил вашу с Милой маму и понял, что хочу прожить с ней всю жизнь. Мы ведь очень хорошо жили, ты помнишь? Но и о Ростиславе я никогда не забывал, помог ему поступить в институт, поддерживал материально, в то время уже мог позволить себе делать это без ущерба для вас. А потом с тобой случилась эта ужасная вещь… И вся жизнь нашей семьи покатилась под откос. Мама ушла так внезапно… ты оказался в тюрьме, а я с Милочкой – один. Ты знаешь, что мы были вынуждены уехать из Вольска. Но речь не об этом. Я тебя очень прошу, Леня, если когда-нибудь ты вновь окажешься в Вольске, отыщи Ростислава Хановича, он все-таки твой брат, и передай ему, что я всю свою жизнь жалел о том, что оказался слабым и оставил его. И ты сам тоже прости меня за это. Обнимаю».

– С ума сойти… – еле выдохнула Василиса, отложив листок на кровать и снимая очки. – Просто с ума можно сойти… теперь все встало на свои места… Ханович! Руслан Ханович, следователь… Папа, папа, я знаю, кто на самом деле убил маму! – заорала она вдруг, срываясь с кровати и босиком вылетая в коридор.

Город Вольск, двадцать лет назад

Старший следователь Руслан Ханович держал в руках составленный со слов потерпевшей фоторобот и чувствовал, как внутри все холодеет от ужаса. С черно-белой распечатки на него смотрело лицо младшего брата.

«Нет, этого не может быть», – думал Руслан, рассматривая каждую черточку, чтобы найти несовпадения и вздохнуть с облегчением, но нет: это совершенно точно был Ростик.

– Гаденыш мелкий… – пробормотал Руслан, скомкав в ярости листок и выбросив его в корзину. – Неужели это действительно его рук дело? Но как мне тогда быть? Это мое дело, я веду его с самого начала – и теперь что же? Пойти на доклад к руководству, заявить: «Заберите дело, это мой брат!»? Своими руками подвести его под пожизненный срок?

Он вцепился в волосы и изо всех сил дернул – на пальцах остались пучки, а от боли в голове немного прояснилось. Отряхнув руки над мусорной корзиной, Руслан встал, поправил китель и снова ощутил прилив ярости. Эти погоны стоили ему адского труда сперва в институте, потом в райотделе милиции, и вот теперь, когда он наконец осел в прокуратуре и заработал авторитет и звание, на сцене появляется младший братец и рушит все к чертовой матери – как, собственно, делал всегда. Мамочкин любимчик…

У них были разные отцы, и отец Ростика сбежал от них, едва тот родился, а мама всегда выделяла младшенького – ну а как же, родился семимесячным, в детстве много болел, рос слабым, и Руслану, физически куда более крепкому, занимавшемуся спортом, приходилось защищать его и оберегать. Мать культивировала в нем вот это: «Ты старший, ты сильный, ты должен».

Сколько себя помнил, Руслан постоянно был что-то и кому-то должен: матери, друзьям, учителям, тренеру, брату… Вот-вот, особенно – брату, этому заморышу, вечно влипавшему в какие-то истории, словно нарочно. Руслан рос с ощущением долга, который он не выплатит никогда, при этом его собственные интересы для матери и всех окружающих всегда были на втором плане.

Когда Руслан увлекся боксом, первое, что сказала мать, было:

– Но кто же будет отводить Ростика в садик? А забирать его?

Позже, когда у Руслана появились первые успехи и начались первые поездки на сборы и соревнования, это стало ощутимой проблемой: мать не хотела заботиться о Ростике сама, ей непременно требовалась помощь старшего сына, и она не стеснялась скандалить с тренером, доказывая, что из Руслана все равно не получится настоящий спортсмен, а ей тяжело одной воспитывать двоих сыновей.

Когда Руслан ушел после школы в армию, твердо решив, что потом поступит в институт и будет работать следователем, Ростик совершенно отбился от рук. В четырнадцать он уже начал курить, тайком попивать портвейн, связался с сомнительной компанией в их дворе, и мать, похоже, считала дни до того момента, как вернется старший сын и снимет с нее этот груз ответственности.

Руслан разобрался с дружками брата быстро – никому не хотелось проверить, насколько сильный у него удар и чему он научился в армии, где служил в десантных войсках.

С Ростиком было еще проще: на правах старшего брата Руслан отвесил ему пару лещей, попутно объяснив, что это была лишь прелюдия, и младший затих на какое-то время, начал исправно посещать школу и даже умудрился окончить ее без троек.

Руслан поступил на юридический факультет, учился на заочном отделении, устроился работать в милицию. Ростик исподтишка потешался, но называть брата ментом в глаза не рисковал. Сам он после десятого класса кое-как поступил в политехнический институт – помог какой-то давний поклонник матери, но учился еле-еле, предпочитая проводить время в кафе, ресторанах или дискотеках. Выглядел он сильно моложе своих лет, потому даже после окончания института легко сходил за студента. Правда, за эти годы Ростик вырос и слегка возмужал, но все равно очень отличался от сверстников.

Мать тяжело заболела, когда Руслан уже работал в прокуратуре, и ему приходилось буквально разрываться между больницей, где угасала мать, домом, где не мог сам палец о палец ударить непутевый братец, и работой, на которой он уже вел очень сложные дела. Ростик предпочитал в больнице не появляться, да и мать категорически не хотела этого, говоря, что впечатлительному мальчику нечего здесь делать. А Руслан был взрослый, сильный мужчина, на целых шесть лет старше «мальчика».

На похоронах Ростик безобразно напился, вел себя как малолетний, рыдал, падал на колени у гроба, что-то выкрикивал и вообще производил гнетущее впечатление не совсем адекватного человека. Руслан с трудом подавил в себе поднимавшееся изнутри отвращение и желание залепить братцу пару оплеух, чтобы привести того в чувство.

После похорон брата словно подменили. Он пропадал где-то, домой возвращался поздно, а то и не возвращался совсем, но, как заметил Руслан, к алкоголю не притрагивался, и это одновременно обрадовало и насторожило: а что, если теперь вместо портвейна Ростик пристрастился к наркотикам? Но к счастью, он ошибся – Ростик только курил, и это были обычные сигареты.

Только сейчас, с отвращением глядя на лежавший в корзине скомканный фоторобот, Руслан вдруг вспомнил, что примерно через полгода после смерти матери Ростик вдруг начал бегать по утрам. Это было очень странно, Руслан даже спросил – с чего вдруг, а брат, усмехнувшись, объяснил, что после пробежек ему становится легче. Это окончательно успокоило Руслана, а выходит, надо было насторожиться…

Однако в душе все еще теплилась надежда на то, что все-таки на фотороботе не Ростик. Находившаяся в тяжелом состоянии Ева Александровская, единственная из выживших жертв, могла дать неточное описание, могла просто не запомнить лица – на убийце, по ее же словам, был капюшон. Да мало ли, что там еще могло повлиять на память девушки, пережившей насилие и получившей пулю в печень…

«Но что мне делать, если это все-таки правда? – напряженно думал Руслан, расхаживая по кабинету. – Сдать дело? Своими руками посадить Ростика? Он не выживет в тюрьме. Нет, надо что-то придумать, надо любыми способами отвести от него подозрения… Но сперва выяснить, действительно ли это все – его рук дело. Черт тебя подери, братец, если это вдруг окажется правдой…»

Он приехал домой после работы и сразу пошел в комнату брата, из которой доносилась музыка. Ростик лежал на кровати и курил, поставив на грудь пепельницу и глядя в потолок. От резких и громких звуков тяжелого рока у Руслана заломило в висках, он быстро подошел к музыкальному центру и выдернул из розетки шнур.

– Эй, аккуратнее… ты так диски испортишь, – заметил Ростик, и Руслан, остановившись напротив кровати, в упор посмотрел на него:

– Ничего не хочешь мне сказать?

– Хочу. На ужин жрать нечего, холодос пустой совсем.

Руслан оторопел на секунду, а потом заорал, не отдавая себе отчета в словах:

– Холодос тебе пустой, значит?! А про двенадцать нападений в парке ты мне сказать ничего не хочешь, придурок?!

Не помня себя, он подскочил к Ростику, отвесил ему оплеуху и сдернул на пол. Брат забился в угол, к тумбочке, закрыл руками голову и заскулил:

– Руся… Руся… как ты… как ты узнал?!

Руслан даже задохнулся от этого вопроса. Он все еще надеялся, что сейчас Ростик начнет отпираться, приведет какие-то доказательства собственной невиновности, возмутится, в конце концов, словами и подозрениями брата – ну а как еще должен вести себя невиновный человек? Но его хрупкая надежда окончательно разбилась вот об этот жалкий скулеж почти из-под кровати: «Как ты узнал?».

– Ты идиот! – хватаясь за голову, тихо проорал Ханович. – Ты понимаешь, что наделал, тварь?!

Ростик что-то пролепетал, по-прежнему закрывая руками лицо и голову, словно ожидал новых ударов.

– Где ты взял пистолет?

– К-купил… на рынке, я тебе покажу…

– Ты совсем идиот?! С повинной пойдешь теперь?! Ты понимаешь, что с тобой будет?! А со мной?!

Ростик осторожно опустил руки и жалобно посмотрел на Руслана:

– А… что теперь делать?

– А ты не подумал об этом раньше? Когда нападал на первую девчонку, а?! – наклонившись к нему, прошипел Руслан. – Или ты надеялся, что никто не узнает? Или что я, как всегда, приду и разберусь?!

– А… ты можешь? – с надеждой заглянул ему в глаза брат, и Хановича едва не вывернуло от отвращения.

Взрослый человек выглядел как нашкодивший кот, более того – он совершенно серьезно рассчитывал, что сейчас Руслан, как обычно, решит его проблемы, и можно будет продолжать жить дальше. Но вот только теперь проблемы Ростик организовал посложнее, чем порезанная кожаная куртка одноклассника…

– Та-ак… Ну, говори, идиот, где сейчас пистолет?! – Ханович схватил брата за шиворот и начал трясти, как застигнутого с куском колбасы кота. – Куда, спрашиваю, ты пистолет спрятал?!

– У-у-у… утопил… – проскулил Ростик, болтаясь в его руках и совершенно не оказывая никакого сопротивления.

«Тряпка, слизняк! – с отвращением думал Ханович, глядя на брата. – Ну какой ты мужик вообще, даже сдачи дать не можешь… Только и сумел, что двенадцать девок на тот свет отправить, скотина! И даже последнюю не до конца! Что теперь делать?! Ну вот что я буду делать теперь? Сдавать дело? Вместе с родным братом? Какой позор… слава богу, мама этого не увидела, вот был бы шок… Но мне-то как быть с этим придурком? Тащить его в отделение? Ему же пожизненное дадут… а как работать потом, как тут жить – с клеймом родственника-маньяка? Маньяк, черт его побери… Только с пистолетом и смог, больше-то ни на что не годится… Ох, мама-мама, как же ты так? Ну зачем ты вообще его рожала?»

Он отшвырнул от себя Ростика, без сил опустился прямо на пол у стены и закрыл руками голову. Нужно было срочно придумывать, как выпутаться самому и заодно спасти этого придурка от тюрьмы.

К счастью, особых улик против Ростика не было, если не считать расплывчатых, неуверенных показаний Евы Александровской.

И вдруг Руслана осенило: он вспомнил, как девушка показывала место на виске, с которого нападавший отрезал прядь волос, и разорванную мочку уха – след от вырванной серьги.

– Где?.. – еле выдавил он, ослепленный этой догадкой. – Показывай, где… ты все это… хранишь?

И Ростик, подвывая, пополз на коленках к шкафу с одеждой, вынул оттуда коробку из-под кроссовок и трясущимися руками протянул Руслану, но не удержал, и на пол высыпались заклеенные пакетики, в каждом из которых лежала прядь волос и какая-нибудь мелочь: сережка, цепочка, брелок…

Ханович в ужасе уставился на рассыпавшиеся по полу доказательства вины Ростика – неопровержимые, железные, которые не оспоришь ни в каком суде. Волосы мертвых девушек и их личные вещи… светлые пряди разной длины – это Руслан заметил, когда собирал пакеты обратно в коробку.

– Что, на блондинок тянуло? – процедил он, еле сдерживая рвущийся из груди звериный рев.

– Они… на маму… на маму… – залепетал Ростик, и Руслан, размахнувшись, изо всей силы ударил его в челюсть. – Она меня бросила… бросила… она виновата…

Ростик упал навзничь и не шевелился, но Руслан видел, что брат таким образом просто пытается усыпить его ярость, мол, смотри, вырубил же, остановись. Это был излюбленный прием трусоватого Ростика с самого детства – прикидываться «дохлым сусликом», чтобы избежать продолжения экзекуции.

Не понимая еще, зачем делает это, Руслан принес из кухни новое полотенце и резиновые перчатки и принялся аккуратно протирать сперва каждую мелочь в пакетах, потом сами пакеты, наклеивать новый скотч. Тщательно вытер коробку снаружи и изнутри, уложил в большой мусорный пакет и завернул, вынес в прихожую.

Когда вернулся, Ростик, с испугом наблюдавший за его манипуляциями, еле слышно спросил:

– Ты… выбросишь… это?

– А ты хочешь оставить на память? – резко развернулся к нему Руслан, и Ростик отпрянул, замотал головой:

– Н-нет…

– А теперь идем на кухню, – решительно сказал Ханович. – Я включу диктофон, а ты возьмешь себя в руки и подробно расскажешь о каждом нападении, понял? О каждом! В мельчайших деталях! И не ври, что не помнишь: такие, как ты, всегда помнят даже запахи! И не дай тебе бог соврать… – Он наклонился и поднес к лицу брата кулак: – Терять нечего, я тебе все кости переломаю, понял? Дышать и то через трубку сможешь! Усек, недоносок?

Ростик вздрогнул как от удара: «недоноском» его дразнили в детстве, когда кто-то узнал, что Ростик родился раньше срока. В их доме это слово было под запретом, и сейчас, назвав так брата, Руслан хотел лишний раз подчеркнуть, кто сейчас хозяин положения.

Они просидели на кухне всю ночь. Ростик бормотал монотонно в диктофон, Руслан курил, бесконечно пил кофе и все думал, думал, думал…

Даже если он уничтожит улики, останутся еще Ева Александровская и тот парень с собакой, что спугнул Ростика в момент последнего убийства – несостоявшегося. Если показания Александровской можно оспорить, сославшись на состояние девушки, то парень… И потом, дело взято на контроль Москвой, если пришлют следователя оттуда – все, можно быть уверенным в том, что Ростика найдут и посадят.

Нет, дело отдавать нельзя, нельзя… Надо тянуть резину как можно дольше – глядишь, что-то и придумается.

Завернутую в пакет коробку Руслан спрятал в гараже вместе с ножом, которым непутевый Ростик отрезал волосы жертв. Брата он запер в квартире, пригрозив, что прикует наручником, если потребуется, и напуганный Ростик пообещал, что не ослушается и из квартиры не выйдет.

Руслана даже радовало состояние брата – совершенно деморализованный, уставший. Видимо, боится, он совсем сломался и сейчас будет слепо делать то, что велит ему Руслан.

Это было хорошо, это не позволит Ростику натворить еще чего-нибудь сверх уже имевшегося.

Судьба подсунула Руслану выход в середине января. Только закончились новогодние праздники, Руслан ехал на работу – и вдруг на остановке увидел знакомое лицо. Сперва ему показалось, что у него галлюцинации, но приглядевшись, он вдруг понял, что выход, кажется, есть.

На остановке стоял… Ростик – и если бы Руслан не был его родным братом, то непременно бы так и подумал. Молодой человек примерно той же комплекции, одетый в коричневую короткую дубленку и спортивную шапочку, был настолько похож на Ростика, что Ханович в первый момент не сразу понял, что это не так.

Он, не осознавая еще, что делает, сменил маршрут и поехал за автобусом, в который вошел парень, и эта слежка привела его к зданию медицинского института. Были каникулы, но возможно, студент что-то не сдал или просто зачем-то приехал, это Руслана не интересовало. Ему непременно нужно было узнать об этом парне побольше: кто, как зовут, сколько лет, где живет, чем дышит…

Он еще не знал, как именно сможет использовать это сходство, но в голове уже что-то шевелилось… Руслан успел сделать несколько нечетких снимков на телефон, но если их обработать, они вполне годились для идентификации.

Озадачив этим вопросом спецов в прокуратуре, он заперся в кабинете и принялся обдумывать, как использовать такой внезапный случай. Как назло, его все время отвлекали – то звонил телефон, то приходили вызванные в этот день свидетели по другим делам, то попросил зайти начальник… В общем, думать о незнакомце, так похожем на брата, было некогда.

Домой Руслан приехал в дурном настроении, и даже приготовленный Ростиком ужин не вызвал положительных эмоций – в последнее время брата как подменили, он сделался тихим, незаметным, взял на себя все домашние хлопоты и словно старался как можно меньше раздражать Руслана своим присутствием.

Они почти не разговаривали, но Ростик исправно готовил ужины и даже спрашивал разрешения на выход за продуктами, благо, супермаркет находился прямо в их доме, нужно было только спуститься и завернуть за угол.

Руслан оставлял деньги на тумбе в коридоре, там же каждый вечер находил чек и сдачу – всю до копейки, лично для себя Ростик покупал только сигареты, так как они курили разные марки.

«Почему ты не мог быть таким раньше? – угрюмо думал Ханович, занося вилку над тарелкой с жареной картошкой. – Почему тебе потребовалось убить одиннадцать девушек, чтобы ты стал хотя бы подобием человека?»

Он каждый вечер переслушивал признания Ростика, записанные на диктофон, словно заучивал наизусть, и от этих признаний его все сильнее мутило при виде брата. Но он должен был помочь ему – должен, потому что мама так его воспитала.

«Что бы там ни было, ты старший, Руслан, ты должен заботиться о Ростике. Он слабый, нездоровый, он не справится один», – звучал в голове материнский голос, и Руслану хотелось крикнуть: «Да замолчи ты! Я ничего не должен взрослому мужику! Он не спрашивал меня, когда убивал похожих на тебя девушек, только потому, что считал тебя в чем-то виновной! А ведь он не так уж и не прав, если разобраться. Это ты виновата в том, что он таким вырос, ты – со своей слепой любовью, со своей привычкой превозносить все, что сказал или сделал этот недоносок! Ты думала, что виновата в этом, а нет – вина твоя в другом. Ты не воспитала в нем ответственности, как во мне! Ты меня назначила главным, должным – а ему позволила быть таким, как он хотел. Ну вот он и стал… Если бы ты знала, кем стал твой любимчик Ростик, мама…»

Такие монологи Руслан стал мысленно произносить все чаще, а вскоре к ним на постоянной основе подключился и материнский голос, и теперь это были полноценные разговоры о жизни и воспитании, о моральных ценностях и фатальных ошибках.

«Я так в дурку уеду, – думал иногда Руслан, проснувшись среди ночи. – Ну ничего… только бы решить, как поступить сейчас, набраться сил и сделать то, что должен, защитить этого недоноска – просто чтобы действительно потом не свихнуться от обвинений, которые выдвинула бы мать, поступи я иначе… И – все. Я уеду отсюда, затеряюсь, спрячусь…»

Мысль об отъезде из страны прочно засела в голове, и Руслан даже не понимал, откуда вообще она взялась. Он никогда и никуда не собирался, у него и здесь было все, чего он хотел, но Руслан понимал: как только он преступит закон и спасет брата – а сделать это законным путем нельзя, не получится, – он автоматически станет преступником, а это значит, что нужно будет убираться отсюда подальше. И готовиться к этому надо уже сейчас, заранее – чем бы ни закончилось дело об убитых девушках. Оставаться здесь они оба уже не смогут, но это снова означало, что придется тащить с собой этот опостылевший груз в виде никчемного братца. Но – выхода не было.

Когда на стол Руслану легли данные на Леонида Витальевича Вознесенского, студента шестого курса медицинского института, а также более четкие фотографии, сделанные сотрудниками «наружки» по его просьбе, Руслану стало не по себе.

С фотографии прямо на него смотрел брат. Да, в лице Леонида были нюансы, которые отличали его от Ростика, но при первом взгляде вообще невозможно было отличить. Руслан узнал этот взгляд, этот нос, даже губы…

Вознесенский. Виталий Вознесенский, родной отец Ростика, сбежавший, едва семимесячный Ростик появился на свет.

В Руслане вдруг всколыхнулась горячая волна ненависти к этому человеку. Это по его вине ему, Руслану, пришлось стать в семье старшим, главным. По его вине он вскакивал по ночам к плачущему брату, чтобы уставшая за день мама могла хоть немного отдохнуть. По его вине Ростик вырос таким – слабым, безвольным, избалованным. В то время как другой его сын вырос, судя по всему, в любви, заботе и под крепким отцовским крылом.

«Мразь, – проскрипел Руслан, глядя на снимок. – Ненавижу вас всех».

И вот теперь Ханович понял, как будет действовать.

Этот парень был моложе Ростика, но очень на него похож, это удивляло Руслана: ну как природа могла так пошутить, что создала настолько похожих людей? Но ему это было только на руку. Дело было за малым – узнать распорядок всех Вознесенских, выбрать время и подбросить улики в комнату этого парня. А потом… ну, дело техники. Материалы наружного наблюдения теперь можно будет легализовать, сославшись на фоторобот, и никому в голову не придет, зачем Ханович запрашивал «ноги» за неизвестным студентом. Был неизвестным – станет знаменитым, хоть он, конечно, к этому наверняка не стремился. Уж точно не таким образом…

Оставалось только решить, как выкрутиться на опознаниях. На Александровскую, как он понял, легко надавить: совершенно сломленная произошедшим с ней, и последствиями ранения, и процедурами опроса, и осмотра на установление факта изнасилования, Ева уже была на грани. Так что ее нужно просто подтолкнуть в нужном направлении – и все.

Этот Вознесенский очень похож на Ростика, а если натянуть на него при опознании капюшон, о котором говорила Александровская, то вполне может сложиться. С владельцем собаки, конечно, могут возникнуть сложности, но и тут Руслану повезло: парень не видел лица, он успел заметить только убегающую фигуру среди кустарника, а он в парке довольно густой и в тот день стоял довольно густой туман, так что и тут тоже все прошло почти гладко.

А признания… ну, во-первых, кто из насильников сразу добровольно признавался в содеянном? Во-вторых, есть ведь еще такое понятие, как «добровольно-принудительные помощники», а таковых в следственном изоляторе у Руслана имелось в достаточном количестве. Ну и общественный резонанс тоже пойдет на пользу, можно даже попытаться подтянуть прессу, чтоб наверняка. Люди настолько запуганы этими происшествиями, что новость о поимке преступника станет новостью номер один на долгое время. И все это нужно использовать в свою пользу.

Приняв решение, Руслан начал думать о том, как устроить побег из страны. Нужны другие документы, и не только ему, но и недоноску Ростику – не может же он оставить его здесь после всего. Нужна возможность выехать куда-то за границу, а сделать это проще всего через Беларусь.

Руслан подумал о Германии – попытаться использовать немецкие корни матери, к счастью, она в свое время собирала подтверждающие документы и все это сохранилось в сейфе. Да, точно… из Беларуси – в Берлин, а там уж как получится…

С этого момента у него вообще не осталось ни единой свободной минуты. После недельной слежки за квартирой Вознесенских Руслан смог поймать тот момент, когда дома не было никого, и проник туда при помощи элементарной отмычки.

В комнате, принадлежавшей Леониду, Руслан сразу облюбовал старый диван с выдвижной лакированной спинкой – идеальное место для тайника. Внутри оказалась пара бутылок портвейна, Руслан постарался не сдвинуть их с места, но тогда не входила обувная коробка, и пришлось просто высыпать заклеенные пакетики в дальний угол – там их не обнаружил бы раньше времени хозяин дивана, если бы вдруг решил достать припрятанный алкоголь.

Убравшись из квартиры, Руслан сжег пустую коробку на ближайшей помойке и почувствовал некое облегчение: ну всё, можно идти к начальству за ордером на обыск и на арест Вознесенского.

Большая игра, затеянная Русланом так вынужденно, начиналась…

Следствие шло трудно для всех его участников, а для Руслана – вдвойне. Он внутренне все время испытывал чувство вины перед этим парнем, которого хоть и не специально, но сделал козлом отпущения. Еще омерзительнее была необходимость подменить его биоматериал на биоматериал Ростика – чтобы не возникло осечек с определением ДНК. Но он пошел и на это, чтобы быть уверенным в результате. У Ростика и Леонида, правда, оказалась разная группа крови у одного первая, у другого вторая, что уже немного облегчало задачу. Просто аккуратно подставить палочку в римской цифре – только и всего.

Психологическую обработку Вознесенского Ханович начал почти сразу, буквально на второй день, и когда парня привели на допрос с сильно разбитым лицом, Руслан поинтересовался:

– Проблемы в камере?

– Н-нет, – чуть заикаясь, протянул Вознесенский.

– А синяки откуда?

– Ночью с нар упал.

«А ты крепкий, – с удивлением отметил Руслан, – просек, что жалобами на сокамерников себе не поможешь. Ладно…»

Разумеется, любому терпению приходит конец, как и любой выдержке. Примерно через месяц Леонид Вознесенский начал давать показания – те, которые были нужны Руслану, а он за это позволял ему иногда выспаться и разрешал прогулку в крытом дворе изолятора – тоже в полном одиночестве.

Дело сдвинулось с мертвой точки, но тут возник этот московский журналист, Колесников, и Руслан понял, что в его плане есть существенный изъян: он не хотел фигурировать в прессе, и особенно на телевидении. Но и тут ему удалось вывернуться, сославшись на занятость, и подставить для бесед и съемок второго следователя – симпатичную брюнетку Анечку, ничего не имевшую против выпавшего шанса засветиться. Он давал ей ровно ту порцию информации, которую можно было выдать журналисту без огласки лишних подробностей, и Анечка, очаровательно улыбаясь, пересказывала историю молодому москвичу.

Ростик все это время жил тихо, как мышь, совершая лишь вылазки в супермаркет. Иногда Руслан в редкий выходной вывозил его в лес, подальше от чужих глаз, и они подолгу бродили там, почти ни о чем не разговаривая.

Во взгляде Ростика поселился страх, он боялся всего, а особенно – старшего брата, которого теперь считал едва ли не всесильным. Поняв, какая на самом деле опасность грозила ему в случае разоблачения, Ростик пообещал себе ничем не выводить Руслана из равновесия, чтобы, не дай бог, брат не передумал и все-таки не отвез его в тюрьму, как пообещал однажды, явившись с работы сильно пьяным.

– Так и запомни, недоносок, – сжав в кулаке вилку, тихо и зло говорил Руслан, прожигая Ростика взглядом до костей. – Если только хоть раз ты облажаешься, тут же окажешься там, где и должен. Я из-за тебя поставил на кон все: карьеру, репутацию, даже голову, понимаешь ты это? Меня не просто лишат всех званий – меня посадят. И в твоих интересах, чтобы этого не случилось. Когда все закончится, мы с тобой исчезнем. И потом живи как захочешь, но на меня больше не рассчитывай.

Ростик боялся дышать, настолько страшными казались ему слова старшего брата. Он понимал, что Руслан прав, а ему, Ростику, совершенно не на кого рассчитывать, кроме него. В который раз Руслан помогал ему, и сейчас его помощь была равноценна подаренной новой жизни.

В каком-то смысле это так и было: Руслан заказал им новые документы у надежного человека, но за это пришлось отдать практически все деньги, что он успел скопить, и даже продать машину. Он отдавал себе отчет, что жить им будет особенно не на что, нужно попробовать продать оставшиеся драгоценности матери, но их было смехотворно мало и особенной ценности они не представляли.

Продать квартиру он не мог – хотел обставить все так, словно они с братом просто исчезли, даже нашел хакера, в чей карман и перекочевали материнские украшения, в обмен на приведение всех возможных на тот момент компьютерных баз в соответствие плану Руслана.

К моменту, когда дело Леонида Вознесенского, с легкой руки журналиста Колесникова превратившегося в «Бегущего со смертью», было передано в суд, ни Руслан Ханович, ни его брат Ростислав уже как бы не существовали. Единственным местом, где все-таки осталась фамилия Руслана, было уголовное дело Вознесенского, но тут уж ничего поделать было невозможно.

Дожидаться суда Руслан не стал. Они с Ростиком выехали в Беларусь, а там подали документы на выезд в Германию, где и оказались через год, но уже, конечно, с другой фамилией. Руслан, как ему казалось, предусмотрел все.

Они спокойно жили в Германии около четырех лет, когда однажды в поездке вдруг столкнулись с семейной парой – Германом и Валентиной Вайс. Они оказались за одним столом в отеле, где остановились Руслан и Ростик, которых теперь звали Антон и Виктор, и супруги Вайс, приехавшие на какую-то конференцию.

Руслан, едва подняв глаза на женщину, мгновенно узнал ее – это была мать одной из убитых девушек. Чувствуя, как внутри все холодеет, он принялся лихорадочно изобретать повод встать из-за стола, пока женщина тоже его не узнала. Не найдя ничего лучше, он притворился, что ему вдруг стало плохо, захрипел и жестами показал брату, что им срочно нужно выйти.

Ростик подхватил его под руку и буквально поволок на улицу. Там, зайдя за угол, Руслан распрямился и, схватив ничего не понимающего Ростика за лацканы пиджака, тихо рявкнул:

– Ну, что, идиот, доигрался? Ты хотя бы узнал тетку?

– Ка-какую тетку? – заикаясь, спросил Ростик.

– Ту, что за стол к нам подсела! Ну, напряги оставшиеся чуть изогнутые извилины! Это же мать одной из девушек, которую ты…

Ростик мгновенно обмяк и стал похож на человека, который вот-вот потеряет сознание. Руслан, оглянувшись по сторонам, врезал ему крепкую пощечину:

– Ну-ка, соберись, тряпка! Надо дождаться, когда они уйдут, и быстро сваливать из этого отеля. Не хватало только скандала…

– Но они же не знают, что это я…

– Ты идиот?! Будь уверен: тот фоторобот врезался им в память намертво! А обо мне ходили слухи, что я пропал, – как прикажешь объяснить мое чудесное возникновение здесь? Что, если они захотят поговорить? Назовут по имени – а у нас в паспортах, если помнишь, кое-что другое написано! Нет, братец, надо валить, и быстро.8b73b9

И им бы почти удалось задуманное, если бы не досадная случайность. Уже выходя из отеля, они лицом к лицу столкнулись с Германом Вайсом, и тот, конечно, узнал Руслана.

– Надо же, какая встреча… Руслан Васильевич? А вы тут какими судьбами? – протягивая руку для приветствия, спросил Вайс, и Руслану ничего не оставалось, как остановиться и ответить на рукопожатие.

– Простите… Герман… не помню отчества…

– Иосифович, – подсказал Вайс. – Что вас привело в Германию? Ходили слухи, что вы загадочным образом исчезли…

– Никуда я не исчезал, – буркнул Руслан. – А вы какими судьбами тут?

– А мы с женой воспользовались моей родословной и переехали в Дрезден. Не смогли больше находиться ни в Вольске, ни вообще в России, – вздохнул он. – Потерять единственную дочь, да еще таким ужасным образом… и прожить остаток жизни с осознанием того, что мерзавец, ее убивший, жив, хоть и не на свободе…

Краем глаза Руслан увидел, как снова бледнеет Ростик, прислоняется к стене, опустив спортивную сумку с вещами на землю.

«Вот недоносок… Даже сейчас не может в руках себя держать – как вообще убил-то всех этих девчонок с такими-то нервами?» – раздраженно подумал он.

К несчастью, Вайс тоже вдруг перевел взгляд на Ростика и начал пристально вглядываться в его лицо. В глазах его что-то промелькнуло, как будто он пытался вспомнить, где видел этого человека раньше, но никак не мог, и Руслан, сделав шаг в сторону, перекрыл Вайсу обзор:

– Вы извините. Герман Иосифович, нам пора. Мой… приятель нездоров, мы приезжали на консультацию. Рад, что вы смогли уехать и начать новую жизнь. Позвольте на этом попрощаться. – Он быстро протянул руку, потом подхватил свою сумку и сумку Ростика, а его самого чуть встряхнул, крепко взяв за локоть: – Идем, Витя, нам еще долго добираться.

– Всего доброго, Руслан Васильевич, – донеслось в спину, но Руслан не обернулся.

Запихнув совершенно деморализованного брата в припаркованную у отеля машину, Руслан сел за руль и негромко сказал:

– А вот теперь нам придется подумать, как скрыться и затеряться. Он тебя узнал, в этом нет сомнений, и теперь будет думать, как такое возможно. И самое первое, что он может сделать, – это обратиться в полицию и сказать, что видел сбежавшего из тюрьмы серийного убийцу. Если это произойдет достаточно быстро, мы даже не сможем пересечь границу.

С заднего сиденья раздался звук, похожий на стон, и Руслан, бросив взгляд в зеркало заднего вида, понял, что Ростик плачет, свернувшись в клубок и закрыв руками лицо.

– Как ты мне надоел, – вздохнул он, выруливая на шоссе. – Я потратил всю жизнь на тебя, а зачем? Ведь я могу запросто выкинуть тебя из машины – и живи как хочешь, выкарабкивайся сам, в конце концов, тебе уже до фига лет! Но я нянчу тебя исключительно потому, что мать внушила мне эту дурацкую мысль о братском долге. Только вот знаешь, что меня иногда интересует? А почему это работает только в одну сторону? Почему я тебе должен, а ты мне – нет? Почему я с первого дня твоего появления на свет все время что-то для тебя делаю, что-то решаю, как-то помогаю, тяну, тащу, спасаю… а вот ты? Что ты сделал для меня? А я скажу: ты отнял у меня все, даже мою жизнь. И меня это достало, Ростик. Дос-та-ло! Во! – Он чиркнул ребром ладони по горлу. – В общем, так. Я еду в Беларусь – прямо сейчас. А ты можешь остаться здесь.

– А… поехать с тобой… я могу? – проскулил Ростик, размазывая слезы, и Руслан тяжело вздохнул:

– Зачем? Ты считаешь, что недостаточно испортил мне жизнь? Я, юрист, бывший старший следователь, работал почти пять лет автослесарем – ты считаешь, этого недостаточно? А что делал ты? Правильно, ты у нас домохозяйка. Ну так я устал, хочу уж если и домохозяйку, так женского пола, чтоб хоть в старости пожить, как люди.

– Руслан! Руслан, не бросай меня! – взмолился Ростик, высовывая голову между сидений. – Я тебя прошу… я… я буду жить отдельно от тебя… пойду работать…

– Куда? Куда ты пойдешь, что ты умеешь?

Руслан говорил это, отлично понимая, что никуда не денется, из машины Ростика не выкинет, возьмет с собой и так и продолжит возиться с ним до конца дней.

«Спасибо тебе, мама…»

Минск – Москва – Вольск, наши дни

В Беларуси Руслан под фамилией Тиханевич неожиданно занялся фермерством. Те деньги, что он сумел отложить в Германии за пять лет работы, пошли на покупку небольшой полуразвалившейся фермы, и пару лет Руслан при помощи Ростика своими руками восстанавливал ее, построил пасеку, завел сперва двух коров, потом еще, еще…

Через несколько лет дела пошли в гору, появились работники, потом расширился магазин, появился еще один – уже в Минске, а вскоре еще два, образовав сеть.

Руслан удивлялся, как у него все получилось: никогда не замечал за собой тяги к сельскому хозяйству или торговле, а тут удалось и то, и другое.

Ростик вел себя тише воды ниже травы, стал управлять сетью супермаркетов, дела вел хорошо, и Руслан немного расслабился. Но все закончилось в один день, вернее – в одну ночь. В минскую квартиру Ростика, жившего теперь под именем Виктора Тиханевича, явилась милиция и при обыске нашла у того в диване незарегистрированный пистолет.

Руслан был вне себя… когда ему сообщили об этом, он, конечно, кинулся поднимать связи, которыми к тому времени уже успел обзавестись, будучи известным бизнесменом. Но то, что он узнал, заставило его думать уже совершенно о другом – о том, как спастись самому, и черт с ним, с этим идиотом Ростиком.

Герман Вайс вспомнил, где видел лицо спутника Руслана, и дальше все пошло именно так, как он и предполагал. Полиция отследила передвижения братьев, но на территорию Беларуси, конечно, их полномочия не распространялись, и тогда Вайс поступил проще. Он сам поехал в Минск, явился там в милицию и заявил, что узнал на улице серийного убийцу, наверняка сбежавшего из российской тюрьмы. Над ним сперва, конечно, посмеялись, но гражданин Германии настаивал на проверке. А тут еще, как назло, в поле зрения сотрудников попал тот самый торговец оружием, у которого Ростик купил пистолет – просто так, для самообороны, на всякий случай. Торговец и вывел сотрудников на последнего покупателя.

Фоторобот Ростика разместили в статье, а сотрудники белорусской милиции связались с правоохранительными органами России. И вот тут начали работать статьи Василисы Стожниковой и собранные ею факты из биографии Леонида Вознесенского.

Арестованного Ростика этапировали в Россию, Руслану в последний момент удалось ускользнуть и скрыться где-то на западе.

Леонида Вознесенского реабилитировали, он, как и планировал, вернулся в Вольск, но долго там не задержался, уехал в Москву к сестре. Он встретился с Евой Александровской и попросил не держать на него зла. Удивленная Ева в ответ попросила прощения за то, что помогла посадить его.

– Вы ни в чем не виноваты, Ева, – спокойно сказал Леонид. – Мы оба просто жертвы. Жертвы той осени двадцать лет назад. Но мы живы, правда? Значит, нужно жить.

Присутствовавший при этой встрече Вадим Резников произнес про себя фразу «жертвы осени» и поразился, насколько четко Леонид уловил суть. Он так же, как и Ева, из всех времен года теперь не любил именно осень – время, когда его осудили за преступления, которых он не совершал.

Ева продолжила работать в библиотеке. Ее состояние стало гораздо лучше, она снова бегала по утрам в парке вместе с Вадимом и чувствовала себя рядом с ним спокойно и уверенно. Куда лучше, чем раньше. Все ее рисунки, собранные Вадимом, они однажды собрали в пакет и сожгли вместе с оставшимися у Евы карандашами и альбомами. Рисовать она больше не хотела, да и времени на это не оставалось, потому что однажды Резников возник на пороге ее квартиры с сумкой-переноской, из которой на пол выкатился трехмесячный щенок палевого лабрадора. Ева, еле сдерживая слезы, смотрела, как он ковыляет по квартире, и чувствовала, как ее сердце наполняется нежностью и любовью. Теперь они стали бегать по утрам втроем.

Тимофей Колесников сделал предложение Миле Вознесенской, но она его отвергла, приняла только предложение о помощи в устройстве на один из каналов в качестве ведущей прогноза погоды. Изредка они с Тимофеем встречались для посещения каких-то мероприятий, но прежних отношений между ними больше уже не было.

Василиса вышла замуж за Романа Васильева и вместе с ним уехала на север, в один из закрытых городов, где Роману неожиданно предложили работу главного редактора в местном городском издании. Василиса поехала с мужем как рядовой журналист. Она сменила фамилию, чтобы даже случайно никто не узнал о том, какую роль она сыграла в деле реабилитации Леонида Вознесенского. Васёна поняла, что больше совершенно не хочет громких разоблачений, журналистских расследований и всего, что с этим связано. Она будет писать заметки, а свободное время посвятит мужу и будущему ребенку.

Желание славы осталось далеко в прошлом, теперь ей хотелось жить настоящим и просто радоваться каждому прожитому дню, даже если он осенний.

Content

Марина Крамер
Жертвы осени

Город Вольск, наши дни

Москва, наши дни

Город Вольск, год назад

Город Вольск, наши дни

Москва, наши дни

Город Вольск, год назад

Город Вольск, наши дни

Москва, наши дни

Город Вольск, год назад

Город Вольск, наши дни

Москва, наши дни

Город Вольск, год назад

Город Вольск, наши дни

Город Вольск, наши дни

Город Вольск, год назад

Город Вольск, наши дни

Город Вольск, наши дни

Город Вольск, год назад

Город Вольск, наши дни

Город Вольск, наши дни

Город Вольск, год назад

Город Вольск, наши дни

Город Вольск, наши дни

Город Вольск, год назад

Город Вольск, наши дни

Город Вольск, наши дни

Город Вольск, год назад

Город Вольск, наши дни

Город Вольск, наши дни

Город Вольск, год назад

Город Вольск, наши дни

Город Вольск, наши дни

Город Вольск, год назад

Город Вольск, наши дни

Город Вольск, наши дни

Город Вольск, полгода назад

Город Вольск, наши дни

Москва, наши дни

Пальцев остров, полгода назад

Город Вольск, наши дни

Москва, наши дни

Пальцев остров, полгода назад

Город Вольск, полгода назад

Город Вольск, двадцать лет назад

Минск – Москва – Вольск, наши дни