Княгиня Ольга Палей

Воспоминания о России. Страницы жизни морганатической супруги Павла Александровича. 1916—1919

Princesse Paley

Souvenirs de Russie

1916–1919

© Перевод, «Центрполиграф», 2023

© Художественное оформление «Центрполиграф», 2023

I

Прежде чем обратиться к печальным и ужасным событиям 1917, 1918 и 1919 годов, я хочу начать со светлого момента, с воспоминания о невыразимом счастье, каким стало наше пребывание в Крыму в октябре 1916 года. Война была в самом разгаре. Великий князь[1] с июня командовал 1-м гвардейским корпусом[2], а мой любимый сын, мой дорогой Владимир[3], после двадцати месяцев в окопах, был только что определен к своему отцу адъютантом. В течение лета два эти самых любимых мною существа ежедневно подвергались величайшим опасностям.

Германцы, которые были в курсе всего, прекрасно знали, в каком месте находится великий князь, и непрерывно с ожесточением обстреливали дом, в котором он укрывался. Чтобы дать представление об интенсивности их бомбардировок, скажу, что за два часа они выпустили семьдесят снарядов по деревне Сокуль, где великий князь и его штаб вынуждены были провести много дней в подземном убежище.

Я тем временем вместе с дочками[4] находилась в Царском Селе, во дворце, который мы только достроили и в котором поселились в мае 1914 года, за два месяца до войны. В бальной зале, которую мы – увы! – мечтали использовать по-другому, разместилась благотворительная мастерская, патронессой которого была императрица, а основательницей и председателем я…

В сентябре 1916 года, после двух лет напряженной работы и усилий по добыванию средств и материалов, я была очень утомлена, и врач великого князя, верный Обнисский, ухаживавший за ним с преданностью, которая выше любых похвал, нашел, что отдых в хорошем климате пойдет мне на пользу. О поездке за границу не могло быть и речи, поэтому мы решили отправиться в Крым, где я никогда не бывала, но часто слышала о нем, как о чудесном крае.

10/23 октября[5] я выехала с дочерьми и довольно многочисленной прислугой в Симеиз, расположенный в полусотне километров от Севастополя. Дорога от Байдарских Ворот, несомненно, являла прекраснейшее зрелище из всех, что я видела в жизни, кроме, однако, греческого театра Таормины. Дорога из Севастополя в Симеиз напоминает дорогу по Большому Карнизу, только на ней еще больше изгибов, с одной стороны – сапфирово-синее море, с другой над дорогой нависают скалы, готовые, кажется, в любой момент сорваться. В Симеизе мы сняли этаж в доме у друзей и очень удобно там расположились, ожидая со дня на день приезда великого князя и моего сына. День, когда они приехали, за которым так быстро наступили мрачные и зловещие дни, кажется мне мгновением моего величайшего счастья.

Мы провели в Крыму три недели, из которых десять дней с нашими дорогими героями войны. Великого князя сопровождали его верный адъютант и друг на протяжении двадцати одного года, генерал Ефимович, и доктор Обнисский. Мы совершали продолжительные прогулки на автомобиле. Обычно конечным пунктом наших поездок становилась Ялта, потому что моя дочь Наталья, несмотря на летнюю погоду, заболела гриппом, и я опасалась слишком удаляться от Симеиза.

К этому времени относится случай, доказывающий, что телепатия не пустой звук. В 1914 году мы оставили в Париже многих дорогих нам друзей, и в их числе маркиза де Бретея. В феврале 1916 года я получила от него письмо, на которое не нашла времени ответить немедленно и о котором, признаюсь, забыла. Однажды вечером в Крыму, когда Наталье стало хуже и я сидела возле ее постели, я решила написать несколько писем, чтобы справиться с накатывавшей на меня сонливостью. И вдруг ощутила настоятельную потребность написать Анри де Бретею. Я рассказывала ему о тысяче разных вещей, сообщала подробности о войне, о деятельности великого князя, о себе самой… Через три недели я получила письмо в конверте с черной каймой. Маркиза де Бретей извещала меня о кончине мужа и добавляла, что мое письмо было датировано днем его смерти.

Однажды утром я гуляла по парку Симеиза, когда неожиданно какая-то женщина бросилась к моим ногам и, рыдая, обхватила их. Когда прошло первое изумление, я подняла ее и спросила причину столь внезапного порыва. Она рассказала мне печальную историю. Женщина принадлежала к еврейской семье и проживала в Туркестане. У ее брата, врача в Ташкенте, была молодая красивая жена, которую он обожал, и четырнадцатилетняя дочь, которую он боготворил. Курды ворвались в его дом, связали обеих женщин, заткнули им рот кляпами и силой увезли. Прошло четыре месяца, а о пленницах не было никаких известий, но активные поиски доктора убеждали его в том, что их где-то прятали, чтобы затем продать в какой-нибудь гарем в Турции. Я, как могла, утешила несчастную женщину и в тот же день написала в Царское Село императрице, которая ответила мне три дня спустя телеграммой, что отдала официальный приказ генералу Куропаткину, генерал-губернатору Туркестана, найти жертв и покарать виновных. Через несколько дней Куропаткин прислал мне длинную телеграмму, обещая сделать все, что в человеческих силах. Та дама написала мне в декабре, что розыски активизировались и что удалось выйти на след двух несчастных. Она добавила, что ее семья никогда не забудет этого благодеяния. Из-за последовавших затем печальных событий я больше не слышала о ней, а рассказала об этом незначительном происшествии лишь для того, чтобы еще раз доказать, что преследования евреев по распоряжениям правительства и государя – чистейшая выдумка. Когда речь шла о защите слабых, императрица без колебаний вступала в дело, не обращая внимания на религию и национальность.

Во время нашего пребывания в Крыму мы неоднократно посещали Ливадийский дворец, который император и императрица построили по своему вкусу. Вид на море оттуда открывался великолепный, парк был засажен вековыми деревьями, но само здание было уродливым. Внутри, в декоре псевдомавританского стиля, стояла английская мебель в стиле мейпл или массивные кресла в стиле Людовика XIV. Огромная столовая зала, трапезная, была декорирована тяжеловесными и малохудожественными элементами. Только выложенный черно-белой плиткой маленький итальянский дворик, ведущий в домовую церковь, был бы симпатичным, если бы его не поместили в эту смесь стилей, эпох и цветов.

Недалеко от этого современного дворца стоял старый дом, в котором великий князь жил в молодости с родителями и который был для него полон воспоминаний. Именно в нем 20 октября/2 ноября 1894 года умер император Александр III. Великий князь, я и трое детей с большим волнением вошли в комнату, где скончался этот великий монарх. Там царила величайшая простота. Кресло, в котором Александр III испустил дух, стояло на прежнем месте, а черный крестик, инкрустированный в паркет, был призван увековечить это воспоминание. Все там было спокойно, величественно, благородно и просто: как сам государь, который, будь он жив, сумел бы избежать революции и, возможно, даже войны. В стране его любили и боялись; его любили французы, чьим первым другом и союзником он был и кого вывел из затянувшейся изоляции. Его боялись все страны, даже Англия, что не могло не быть лестным для него и русской дипломатии его времени.

Владимир и девочки развлекались, фотографируя чудесные виды Тавриды, увы, слишком мало известной иностранным путешественникам. Погода стояла великолепная, дни были по-настоящему летними, а ночи теплыми. Нигде больше я не видела такой блестящей серебряной луны, отражающейся в темно-синем море. Шорох волн был как ласковый шепот. По вечерам мы часто покидали свои надушенные, хорошо освещенные, комфортабельные комнаты, где царило счастье, чтобы восхититься тем чарующим зрелищем, которые являет собой крымская ночь.

Однако время летело быстро, и предстояло покинуть этот прелестный уголок. Великому князю надо было вернуться в Ставку, где он только что получил назначение на пост инспектора гвардии, и мы решили сделать остановку на пути в Царское, чтобы осмотреть город Могилев; но главным было желание провести еще несколько дней с нашими дорогими и любимыми.

Накануне дня, намеченного для нашего отъезда, мы получили телеграмму от ее величества императрицы-матери с приглашением заехать в Киев, расположенный у нас по пути, и пообедать с ней 14/27 ноября, в день ее рождения. Мы очень удобно устроились в вагоне, специально предоставленном в распоряжение великого князя и бывшем в высшей степени комфортабельным. По приезде в Киев мы решили не покидать этого вагона и не селиться в гостиницу. За нами, великим князем и мной, заехал автомобиль придворного ведомства. Императрица-мать приняла нас со свойственной ей любезностью и шармом, которые она передала своему августейшему сыну: не было человека, более умеющего очаровывать людей, чем император Николай II. В тот день у императрицы обедало не менее восьмидесяти гостей. Справа от императрицы сидел великий князь, а слева – великий князь Александр Михайлович[6]; я сидела слева от последнего. Мой сосед пригласил нас назавтра пообедать у него, «потому, – как он мне сказал, – хотел поговорить с нами о важных вещах». За тем же столом сидела и супруга князя Георгия Радзивилла (Бишетт)[7], приехавшая из Белой Церкви с фруктами и великолепными цветами, чтобы поздравить ее величество.

На следующий день великий князь, я и Владимир отправились к великому князю Александру, жившему в Киеве в качестве главного начальника авиации. У него имелась настоящая свита и штаб (в который входил принц Мишель Мюрат[8]). Обед прошел очень весело, а потом великий князь Александр пожелал остаться наедине с моим мужем и со мной. Он долго говорил с красноречием убежденного в своей правоте человека об огромной опасности, угрожающей монархии и, следовательно, всей России. Он поделился с нами своими претензиями к императору и особенно к императрице. По мнению великого князя Александра, главной причиной всех бед являлся Распутин, который в тот момент (за месяц до своей гибели) был всемогущим. Он поделился с нами слухами о непристойном поведении старца, о немилости генерала Джунковского, осведомленного о том в силу своего положения (Джунковский был шефом жандармов) и пытавшегося открыть глаза государю. Назначение по протекции Распутина Штюрмера на место Сазонова[9] еще больше возбудило умы. Само имя Штюрмера было ненавистным, поскольку он был немецкого происхождения, а национальный шовинизм в то время достиг наивысшей точки. Великий князь Павел, которому великий князь Александр не сообщил ничего нового, выслушал его очень внимательно и спросил, с какой целью он начал этот разговор. Великий князь Александр ответил ему, что вся фамилия рассчитывает на него как на ближайшего и самого любимого родственника, а также единственного живого дядю императора.

– По приезде в Петроград, – сказал он, – ты должен немедленно увидеть их величества и поговорить с ними со всей откровенностью и от всего сердца. Мой брат Николай Николаевич переговорит с тобой сразу после твоего возвращения в город. Вы должны собрать семейный совет с моими братьями и Владимировичами (тремя сыновьями покойного великого князя Владимира[10]), поскольку в самое ближайшее время события резко ускорятся и увлекут всех нас в пропасть.

Мы, великий князь и я, были крайне взволнованы этим разговором с великим князем Александром, содержание которого я передаю в самом сжатом виде. Мы, не решаясь признаться в том самим себе, давно уже чувствовали, как опасность возрастает с каждым днем. Слишком много пугающих примет подтверждали наши страхи. Война породила слишком много недовольных и несчастных. Слишком большие потери разбивали сердца и лишали дома кормильцев. Стоимость жизни росла ежедневно. В армии лучшие, наиболее подготовленные, наиболее преданные императору войска были выбиты в 1914-м в Восточной Пруссии, в 1915-м в Карпатах и в 1916-м в Волыни. Новые контингенты оказались заражены революционными идеями, которые распространяла в то время партия кадетов (конституционных демократов). Гг. Милюков, Керенский, Гучков и Кº не упускали ни единого случая, чтобы подкопаться под основы трона. Разве не сказал Гучков: «Пусть лучше Россия проиграет войну, лишь бы больше не было самодержавия»?.. Присутствие при дворе Распутина являлось для них превосходным предлогом. Не было таких ужасов и такой клеветы, которые не высказывались бы о нашей несчастной государыне. Она не хотела верить в то, что такая подлость возможна. Для нее до самого конца Распутин оставался святым, мучеником, оклеветанным, преследуемым, подобно святым первых веков христианства.

16/29 ноября мы выехали из Киева в Могилев, где великий князь со свитой вновь поселился в доме, снятом им после назначения командиром гвардейского корпуса. Я и девочки остались в вагоне, служившем нам домом. Мы прожили в нем неделю. Императрица с детьми приехала навестить императора. Нас предупредили, что 22 ноября (по старому стилю) император, императрица, четыре великие княжны и наследник цесаревич придут к нам в четыре часа пить чай. Какое волнение! Наш замечательный шеф-повар принялся готовить тысячу разных видов сэндвичей, печений и пирожных, в которых он был великим мастером, а я и Владимир отправились на поиски конфет и редких фруктов. Был установлен огромный стол, поскольку нас было много. В назначенный час приехала вся императорская семья. Император был немного бледен и выглядел усталым, императрица, красивая, улыбающаяся, очень яркая. Наследник цесаревич, с его очаровательным тонким лицом, поразил меня своей хрупкостью. Мое внимание привлекла его тонкая шея. Казалось, ее можно обхватить двумя пальцами. Четыре юные великие княжны, немного робея, сели в конце стола вместе с великим князем Дмитрием, сыном великого князя Павла от его первого брака с греческой принцессой Александрой, Владимиром, нашими девочками и свитой великого князя. В качестве хозяйки дома я сидела во главе стола, передо мной были расставлены чашки и самовар, справа от меня села императрица, слева – император. Великий князь сел рядом с императрицей. Чаепитие прошло весело. Императрица пожелала узнать мое впечатление о Ливадийском дворце, и я разрывалась между желанием сказать правду и боязнью обидеть ее. Император пришел мне на помощь и со смехом сказал:

– У княгини в Царском самый красивый в мире дом, настоящий музей. И что ты хочешь, чтобы она сказала о нашем доме, где мы смешали понемножку все, что нам нравится, и в котором нет никакого стиля.

Тем временем молодежь перешла в гостиную, и Владимир, всегдашний заводила, организовал игры. Не было никакого стеснения, никакого смущения. Слышались их смех и крики, и маленький цесаревич, казалось, веселится от всей души. Родители с большим трудом сумели увести его в семь часов вечера.

В тот день я видела моих любимых государей в последний раз, потому что позже, в марте 1917 года, видала их лишь издали, через решетку парка, когда они стали узниками отвратительного Временного правительства.

Могла ли я в тот счастливый день подумать, что не только сама пострадаю за священную особу императора и за его семью, за принцип, попранный ногами негодяев, но и два года спустя сердце мое разорвет самая страшная боль, боль любящей женщины и боль матери, от которой отрывают, чтобы отправить на мученическую смерть, ее обожаемого ребенка?..

II

Во время нашего пребывания в Могилеве великий князь Дмитрий, состоявший при императоре, часто приходил к нам обедать и ужинать. Будучи полностью в курсе всех военных дел и всех дел Ставки, наделенный замечательным умом, способностью схватывать факты и делать из них необходимые выводы, он в свои двадцать пять лет был зрелым наблюдательным человеком. Он тоже видел прямую угрозу Отечеству и много раз беседовал на эту тему с императором и со своим отцом. Помню, в Могилеве он однажды сказал мне за чаем:

– Ах, мамочка, если бы вы знали, что скоро произойдет.

Сколько бы я ни настаивала, он отказался сказать больше. Мы это узнали через три недели.

Мы вернулись в Царское 25 ноября (по старому стилю) и, едва вошли в свой прекрасный дом, как великому князю была дарована великая и – увы! – последняя почесть. Он был награжден орденом Святого Георгия с подробным описанием в рескрипте его заслуг, что было для него большой честью. Меня всегда удивляло, почему император, видевший великого князя за сорок восемь часов до того, не объявил ему эту новость лично. Эта награда была мечтой каждого русского офицера.

Великий князь не забыл обещания, данного великому князю Александру. Семейный совет состоялся у великого князя Андрея, в его дворце на Английской набережной, и там было решено, что великий князь, как старший в семье и любимец их величеств, должен принять на себя тяжкую задачу выступить от имени всех. Я видела, что великий князь сильно озабочен. Он полностью отдавал себе отчет в сложности и неблагодарности возложенной на него задачи и в том, сколь мало у него шансов добиться успеха. Тем не менее, как только 3/16 декабря императорская семья вернулась в Царское, он попросил аудиенции и был принят в тот же день, во время чаепития.

С сильно бьющимся от волнения сердцем я ждала его два долгих часа. Наконец, около семи вечера, он приехал, бледный, с искаженным лицом и влажными руками.

– На мне нет ни одной сухой нитки, – с трудом произнес он, – и я совершенно потерял голос.

Он говорил тихо. Несмотря на мое желание узнать, как все прошло, я упросила его отдохнуть и отложить на более позднее время отчет о его беседе. Только после ужина, на котором присутствовали дети и гувернантка, великий князь поведал нам, мне и Владимиру, что было сказано во дворце: едва допив чай, великий князь начал рисовать императору мрачную картину текущей ситуации; он говорил о германской пропаганде, становившейся с каждым днем все более дерзкой и наглой, о ее разлагающем воздействии на войска, в рядах которых постоянно арестовывают подстрекателей к беспорядкам, порой даже офицеров. Он рассказал о возбуждении петроградского и московского общества, где голоса звучали все громче, а критика все язвительнее. Говорил о недовольстве народа, вынужденном выстаивать очереди за хлебом, цена которого выросла втрое. Наконец, он подошел к самому деликатному, самому трудному пункту, тем более трудному, что великий князь, как истинный патриот, желал лишь блага России и, в данном случае, жертвовал ради него традициями и своими личными убеждениями. Он сказал, что собравшийся семейный совет поручил ему почтительно попросить его величество даровать конституцию, «пока еще не поздно»! Это стало бы доказательством того, что государь идет навстречу желанию народа.

– Вот, – сказал великий князь, возбуждаясь, – вот прекрасный случай. Через три дня – 6 декабря, Николин день. Объяви в этот день о даровании конституции, отставке Штюрмера и Протопопова[11], и ты увидишь, с каким восторгом, с какой любовью будет тебя приветствовать твой народ.

Император задумался. Потом, стряхнув пепел с папиросы, пока императрица отрицательно качала головой, произнес следующие слова:

– Ты требуешь от меня невозможного. В день коронования я присягнул охранять самодержавие. Я должен сохранить его в целости для моего сына.

Видя, что его миссия провалилась и любая новая попытка будет бесполезной, великий князь перешел к другой теме:

– Ладно! Если ты не можешь даровать Конституцию, дай хотя бы министерство общественного доверия, потому что, повторяю тебе, Протопопов и Штюрмер ненавистны всем.

В этот момент, собравшись с мужеством, великий князь объяснил, что назначение этих двоих министрами критикуют тем больше, что знают, что оно устроено Распутиным. Потом великий князь заговорил с императором и императрицей о том негативном влиянии, которое обоснованно приписывали старцу. Император замолчал и курил, не произнося ни слова. Тогда заговорила императрица. Она говорила долго, эмоционально, часто поднося руку к сердцу, как будто оно у нее болело. Для нее Распутин был не кем иным, как оклеветанной жертвой тех, кто ему завидовал и желал бы занять его место. Он был другом, молившимся Богу за них и их детей. Что же касается принесения в жертву министров, которыми они довольны, ради того, чтобы понравиться нескольким индивидуумам, об этом не могло быть и речи. В общем, великий князь потерпел поражение по всему фронту, потому что на все свои просьбы получил полный отказ. Я искренне желала, чтобы подобных разговоров не было вовсе, потому что опасалась за нервы и хрупкое здоровье великого князя.

6 декабря, в день тезоименитства императора, великий князь был принят во дворце как ни в чем не бывало, как будто не состоялось никакого разговора. В этот памятный и печальный день 6/19 декабря было разбито много надежд, потому что прошел слух, что император выступит в Думе если не с объявлением конституции, то с провозглашением создания правительства доверия. Ничего подобного не произошло, и 7/20 декабря император и великий князь выехали в Ставку.

III

После отъезда великого князя я с новым пылом вернулась к работе в благотворительной мастерской. Вокруг меня собирались офицерские жены, жившие в Царском и даже в Петрограде дамы. Разговоры за вечерним чаем зачастую вращались вокруг событий дня и внутренней политики страны. Рассказывали, будто у Протопопова, страдающего от неприличной болезни, случаются настоящие приступы безумия. Прежний лидер левых совершил резкий поворот, сочтя более выгодным стать на сторону правительства. Его презирали и ненавидели все. Его подозревали в том, что он вел в Стокгольме предварительные переговоры о сепаратном мире с Люциусом[12] и германскими банкирами. Общественное мнение в тот момент было абсолютно солидарно с государем в желании вести войну до победного конца. Своим быстрым возвышением Протопопов был обязан Распутину, отчего уверенность в том, что последний является платным агентом Германии, только укрепилась. Именно данная убежденность привела к драме в Юсуповском дворце в ночь с 16/29 декабря, драме, о которой я расскажу то, что узнала в то время и которую считаю началом революции.

Я уже рассказывала, что настроение возбужденных умов было очень левым. Имена Распутина, председателя Совета министров Штюрмера, министра внутренних дел Протопопова, дворцового коменданта генерала Воейкова и ближайшей подруги императрицы г-жи Вырубовой произносились не иначе как с зубовным скрежетом. Некоторые сочувствовали государю и государыне из-за того, что у них такое дурное окружение, другие объявляли их виновными в том, что приблизили к себе лиц, недостойных их доверия. Однако Богу известно, как искренни были император и императрица в своем желании сделать свой народ счастливым! Как они, не жалея сил и времени, посещали госпитали и делали все, что было в их силах, чтобы облегчить страдания несчастных! Я сотню раз видела императрицу и четырех ее дочерей за работой в госпитале. Ни у кого не было большей доброты, большей самоотверженности! Она присутствовала при самых тяжелых операциях, делала вызывающие самое сильное отвращение перевязки. И ни один из тех, за кем она ухаживала, кого лечила, не пришел ей на помощь. Никто не пролил за нее свою кровь, которая переставала течь после ее перевязок.

Вечером в субботу 17/30 декабря в городской управе Царского давали концерт. Великий князь с 7/20 декабря находился в Могилеве, а Владимир, у которого болело горло, не мог его сопровождать. В тот вечер он почувствовал себя лучше и попросился сходить со мной на концерт. Около восьми часов вечера раздался телефонный звонок, и через несколько мгновений Владимир ворвался в мою туалетную комнату.

– Старец мертв, – сказал он. – Мне только что сказали об этом по телефону; господи, теперь можно вздохнуть свободнее! Подробности пока не известны. Во всяком случае, он исчез из своего дома двадцать четыре часа назад; возможно, что-нибудь узнаем на концерте.

Я никогда не забуду этот вечер. Никто не слушал ни оркестр, ни артистов. Новость распространилась с быстротой пламени по пороховой дорожке. В антракте я заметила, что взгляды собравшихся устремлены на нас, но была слишком далека от истины, чтобы понять причину этого. Наконец, ко мне подошел Яков Ратьков-Рожнов[13] и, явно имея в виду главное событие дня, сказал:

– Говорят, дело сделали представители самой высшей аристократии; называют имена Феликса Юсупова, Пуришкевича и… великого князя…

У меня сжалось сердце. Я знала о давней дружбе, связывавшей великого князя Дмитрия и князя Юсупова, женатого на красавице княжне Ирине, кузине Дмитрия[14].

– Господи, только бы не он! – прошептала я.

Владимир подошел ко мне сообщить те же детали, и к концу вечера имя великого князя Дмитрия было у всех на устах.

Мы вернулись домой в половине первого ночи; ожидавший нас дежурный лакей сообщил мне, что из Петрограда телефонировала княгиня Кочубей, супруга князя Виктора[15], умолявшая меня перезвонить ей, невзирая на время. Как только княгиня Кочубей ответила на звонок, она сразу же спросила меня:

– Где твой сын Владимир?

– Здесь, рядом со мной, – удивленно ответила я.

– Слава богу! Прошел слух, будто это он убил Распутина, будто он арестован, и я дрожала от страха за тебя. Всего хорошего, спокойной ночи.

Видимо, слухи спутали двух единокровных братьев.

На следующий день доктор Варавка, лечивший Владимира, зашел к нам и, смеясь, рассказал, что на вопрос: «Арестован ли Владимир?» – он ответил:

– Да, по моему приказу, поскольку у него сильная ангина, и он уже неделю не выходил из своей комнаты.

На следующий день, в воскресенье, вся Россия и весь мир узнали об исчезновении Распутина. Его семья, встревоженная тем, что он не возвращается домой, и, зная, что он уехал с князем Феликсом Юсуповым, известила полицию. Выстрелы во дворце на Мойке привлекли внимание прохожих и вызвали подозрения одного городового. Императрица, охваченная страшным предчувствием, отдала самые суровые распоряжения, чтобы отыскать тело Распутина. Все его почитательницы пребывали в состоянии неописуемой ярости[16]. Я несколько раз телефонировала Дмитрию и, не говоря ему, что было названо его имя, держала его в курсе всего, что говорилось. Мой муж должен был вернуться на следующий день, в понедельник. К одиннадцати часам я приехала на царскосельский вокзал на автомобиле, чтобы встретить его и привезти домой. Едва мы остались вдвоем в машине, он сказал мне:

– Что это за слухи об убийстве старца? Кто его убил? Вчера в Могилеве называли имя графа Стенбока.

Заметив мой растерянный вид, мое волнение, он взял меня за руку и спросил:

– Ну, в чем дело? Скажи, что с тобой? Да говори же…

Я, едва дыша, пробормотала:

– Говорят, что это были Феликс Юсупов, Пуришкевич и… Дмитрий.

Великий князь так побледнел, что я решила, что он лишится чувств.

– Это невозможно! Я хочу вернуться в поезд, увидеть Дмитрия и поговорить с ним. Мне, своему отцу, он скажет все.

Мне стоило огромного труда убедить его отдохнуть, привести себя в порядок и переговорить с великим князем Дмитрием по телефону или же вызвать его в Царское Село. Едва войдя в дом, он позвал своего сына к аппарату и сказал, чтобы тот немедленно приехал. Дмитрий ответил, что по приказу императрицы генерал Максимович[17] посадил его под домашний арест в его собственном дворце и что он просит отца приехать к нему в Петербург[18].

В этот момент я узнала, что тело Распутина найдено в проруби на Неве, возле Елагина моста, на островах, и сообщила эту новость великому князю Дмитрию, которого она, похоже, огорчила. Думаю, никогда еще телефон не работал так много, как в тот день!

Было решено, что великий князь и я завтра отправимся к Дмитрию обедать, но его отец поедет первым, чтобы поговорить с сыном тет-а-тет.

У дверей были выставлены часовые, но они пропустили великого князя, как и меня час спустя. Первыми словами великого князю Дмитрию были:

– Я знаю, что ты связан данным словом, и не задам тебе ни единого вопроса. Скажи мне только, что ты его не убивал.

– Папа, – ответил Дмитрий, – клянусь тебе могилой моей матери, что на моих руках нет крови.

Великий князь вздохнул с облегчением, потому что на сердце у него была большая тяжесть. Дмитрий был тронут до слез благородным поведением отца, который, не задавая ему ни единого вопроса, верил данному слову. Я, как и было условлено, приехала в половине первого дня, и во время обеда не было ни единого намека на драму. Однако все трое мы оставались серьезными и собранными.

Думаю, все еще помнят подробности этого ужасного дела, и мне бы хотелось говорить о нем как можно меньше. Молодой князь Феликс Юсупов заехал за Распутиным и пригласил на ужин, на котором присутствовали великий князь Дмитрий, Пуришкевич, доктор последнего[19] и офицер по фамилии Сухотин. В портвейн и пирожные положили яд, но отрава не подействовала, и Распутин остался жив. Сотрапезники поднялись на верхний этаж, и Распутин остался наедине с Юсуповым… Распутин был убит выстрелами из револьвера, его тело вывезено на автомобиле и сброшено в прорубь на Неве возле Елагина моста. Подобный акт необъясним, особенно если знаешь законы гостеприимства, широко распространенные и священные в России, но в этом конкретном акте следует видеть высокую цель, поставленную организаторами: спасти государей вопреки им самим.

Очевидно, что, вернувшись в Царское, мы не говорили ни о чем другом. Мой муж сказал мне, что, не выспрашивая у сына имен участников акта, он спросил, какая цель побудила его принять в нем участие. Дмитрий признался, что главной целью было открыть императору глаза на истинное положение вещей.

– Я надеялся, – ответил он, – что мое имя в этом деле освободит императора от трудной задачи удаления Распутина от двора; император сам не верил в божественное влияние Распутина ни на своего сына, ни на политические события; он понимал, что удалить его самостоятельно означало бы вызвать конфликт с императрицей. Я надеялся, что, избавившись от влияния Распутина, император станет на сторону тех, кто видел в старце первопричину многих бед, например назначение бездарных министров, влияние при дворе темных сил и т. д.

Затем муж поделился со мной тем ощущением, изумившим его и подтверждавшим мысли его сына. Как я уже говорила ранее, он покинул Могилев в воскресенье, около семи часов вечера. В тот день он в пять часов пил чай с государем и был поражен, не понимая причины того, выражением спокойствия и безмятежности на лице императора, который был весел и в отличном настроении, в каком не бывал уже давно. Очевидно, что императрица постоянно держала его в курсе событий, о которых он знал все, вплоть до того, что подозрения падали на Юсупова и Дмитрия. Император ни слова не сказал об этом великому князю Павлу, который позднее объяснил улыбчивость императора внутренней радостью, испытанной им от того, что он, наконец, избавился от присутствия Распутина. Слишком любя жену, чтобы идти наперекор ее желаниям, император был счастлив тем, что судьба избавила его от этого сильно тяготившего его кошмара.

Когда тело Распутина было найдено, императрица приказала доставить его в Чесменскую богадельню, на пятой версте между Петроградом и Царским, где тело было забальзамировано и помещено в часовню. Г-жа Вырубова и другие почитательницы Распутина дежурили возле тела. Императрица с дочерьми приезжала помолиться и долго плакала. Она положила на грудь Распутина икону, на обратной стороне каждая из них расписалась: Александра, Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия и Анна (г-жа Вырубова). Позднее, после революции, когда тело Распутина было извлечено из могилы и сожжено, а пепел развеян по ветру, один американский коллекционер купил эту икону за очень большие деньги. Любопытно отметить, что этот странный и загадочный человек прошел через четыре элемента: воду, землю, огонь и ветер.

Три дня спустя, в три часа ночи, в парке Царского, возле арсенала, неподалеку от станции Александровская, состоялись похороны Распутина. Император, министр Протопопов, генерал Воейков и офицер по фамилии Мальцев несли гроб. Императрица пребывала в сильной скорби. Так закончилась драма, на которую многие смотрели как на избавление для страны, но которая стала прелюдией к величайшей трагедии.

IV

Императрица заставила императора сурово наказать виновных; однако наиболее виноватый Феликс Юсупов отделался ссылкой в одно из своих имений, тогда как великий князь Дмитрий получил приказ отправиться в Персию в сопровождении адъютанта императора графа Кутайсова, генерала Лайминга, приставленного к его особе, и своего лакея. Вплоть до самого отъезда великий князь Дмитрий находился под арестом в своем петроградском дворце, ему было запрещено принимать посетителей и выходить. В ночь с 23 декабря/5 января он уехал, и никто, даже отец, не смог его обнять и попрощаться с ним.

В императорской фамилии и в городе царило сильное возбуждение. Семья решила подать императору петицию, в которой умоляла его не проявлять суровости к Дмитрию и не ссылать его в Персию по причине его слабого здоровья.

Текст прошения составила я. Это изгнание казалось в тот момент верхом жестокости, а Богу было угодно, чтобы оно спасло драгоценную жизнь Дмитрия, ибо те, кто остался в России, пали от рук монстров-большевиков в 1918 и 1919 годах.

Петиция была подписана греческой королевой Ольгой, бабушкой Дмитрия[20], великим князем Павлом и всеми членами императорской фамилии. Ознакомившись с этой бумагой, император начертал на полях: «Никому не дано право заниматься убийством, и я удивлен, что семья обращается ко мне с подобными просьбами. Подписано: НИКОЛАИ». И вернул петицию великому князю Павлу. Этот исторический документ хранился в моем доме в Царском Селе, где им завладели бандиты. Не знаю, что с ним стало.

Приближались рождественские праздники. У нас, в Царском, посреди бальной залы, была поставлена огромная елка, увешанная конфетами, фруктами и подарками. В благотворительной мастерской наступили несколько дней отдыха, и швейные машинки со столами исчезли. Великая княжна Мария, дочь великого князя Павла от его первого брака, которая после своего развода со шведским принцем Вильгельмом жила в России и держала в Пскове свой госпиталь, где трудилась с восхитительным рвением, приехала 22 декабря проститься с братом, которого обожала, и провести с нами Рождество.

Я и сейчас вижу эту красавицу елку, веселые лица детей, радующихся такому количеству подарков, и печальные лица, полные слез глаза великой княжны Марии, Владимира, моих дочерей: графини Ольги Крейц и Марианны Дерфельден.

Около половины двенадцатого вечера вся семья: моя мать, моя сестра, мои племянницы и мой сын Александр – сели в поезд на город, а я, ложась в постель, даже не догадывалась, какую новость получу по пробуждении. В восемь часов утра в день Рождества горничная вошла ко мне с запиской с пометой «срочно» от моей дочери Марианны. Она признавалась мне, что в день отъезда Дмитрия не сумела устоять перед желанием в последний раз проститься с ним и в час ночи, то есть за час до его отъезда, нарушила приказ и проникла в апартаменты молодого великого князя[21]. Она оставалась с ним, проводила до двери его дома, который он покидал навсегда, и вернулась к себе. На следующий день, 24 декабря, по возвращении из Царского, по приказу министра внутренних дел Протопопова моя дочь была арестована, а ее корреспонденция была крайне грубо осмотрена. Она писала мне через доверенное лицо, чтобы я не волновалась, что она ни в чем не испытывает недостатка и собирается воспользоваться этими несколькими днями вынужденного отдыха, чтобы заняться своим здоровьем. Я немедленно поставила в известность великого князя, и мы, великая княжна Мария и я, решили отправиться на автомобиле в Петроград повидать Марианну и остаться с ней. Приехав на Театральную площадь, 8, где жила моя дочь, мы наткнулись на двух часовых, которые пропустили нас, записав наши имена. Мы нашли у Марианны весь Петербург! Едва знакомые с нею дамы приходили выразить ей свою симпатию. Находившиеся в отпуске офицеры целовали ей руку. Никто не понимал суровой меры против нее, чья вина заключалась лишь в том, что она пожала руку отправляющемуся в изгнание другу. Моя дочь приняла, очевидно, человек шестьдесят, пришедших к ней в знак протеста! Уверена, что приказ пропускать входящих был отдан только для того, чтобы записывать имена визитеров, которые тем самым становились подозрительными. Два дня спустя, по настояниям моего старшего сына и других лиц, Протопопов вернул ей свободу, что доказывает, что этот бессмысленный арест исходил не от государя и государыни, а был личной инициативой министра.

А ведь подобные мелочи вырывали пропасть между монархами и обществом… Сегодня каждый из нас отдал бы оставшиеся дни жизни, чтобы ничего этого не было, чтобы император и императрица были живы и царствовали для нашего всеобщего блага, чтобы красный кошмар, сдавивший и душащий умирающую Россию, превратился в дурной сон…

После отъезда Дмитрия отношения великого князя с императором и императрицей стали напряженными. Его больше не приглашали на чай, а визиты великого князя были посвящены исключительно служебным вопросам. Их величества, похоже, сердились на него за просьбу о помиловании для сына, а великий князь был обижен ответом на полях прошения.

Так прошел январь, и можно сказать, что дела ухудшались с каждым днем. Даже в газетах, несмотря на цензуру, чувствовалось глухое недовольство. Революционная пропаганда в резервных полках ширилась день ото дня. Английское посольство по приказу Ллойд Джорджа[22]стало очагом пропаганды. Либералы – князь Львов, Милюков, Родзянко, Маклаков, Гучков и другие – постоянно бывали там. Именно в английском посольстве было принято решение оставить легальные способы действий и свернуть на революционный путь. Следует сказать, что при этом сэр Джордж Бьюкенен, английский посол в Петрограде, утолял свои личные обиды. Император не любил его и держался с ним все более и более холодно, особенно с тех пор, как английский посол сблизился с его личными врагами. Когда сэр Джордж в последний раз испросил аудиенцию, император оставил его стоять, не предложив сесть. Бьюкенен поклялся отомстить, а так как он был очень тесно связан с одной молодой великокняжеской четой, ему пришла в голову мысль устроить дворцовый переворот… Но события зашли дальше его предположений, и он, вместе с леди Джорджиной[23], без малейшего стыда отвернулись от падших былых друзей. В Петербурге рассказывали, будто в начале революции Ллойд Джордж, узнав о падении монархии в России, сказал, потирая руки: «Одна из целей Англии в войне достигнута…» Такой странной союзницей была Великобритания, которой следовало всегда опасаться, поскольку враждебность Англии красной нитью проходит через историю России на протяжении трех веков. На Балтийском море она закрывала ей датские порты. На Черном море препятствовала доступу к Дарданеллам. В Сан-Стефано Россия пыталась получить выход в Средиземное море, Англия же приложила все усилия, чтобы Берлинский трактат[24] лишил ее этой надежды, создав Румелию.

Наконец, Россия обратила взоры на Дальний Восток. Она построили великий Транссиб, она основала Владивосток и Порт-Артур. Англия же спровоцировала Русско-японскую войну, катастрофическую для нашей бедной страны. А теперь! Разве не Великобритании с Ллойд Джорджем и Робертом Хорном[25] мы обязаны продолжением красной агонии? Она намеренно поддерживает антирусское интернациональное правительство, известное под названием советского, чтобы не позволить настоящей, национальной России возродиться и подняться. В качестве предлога они выдвигают необходимость торговых связей, и сэр Роберт Хорн сказал по этому поводу:

– Мы знаем, что русское золото – это ворованное золото, золото, запачканное кровью, но оно все равно остается золотом, и мы с удовольствием принимаем его.

Я счастлива, что могу воздать должное г-ну Палеологу, послу Франции в России: он был честным и верным до конца. Его положение в ту пору было очень деликатным. Из Парижа он получал официальные приказы во всем поддерживать политику своего английского коллеги. Тем не менее он отдавал себе отчет в том, что эта политика противоречит французским интересам. Я давно с ним знакома, и его с великим князем и со мной связывали узы искренней дружбы. Он был вынужден лавировать между своим английским коллегой и своими личными убеждениями и пытался всеми способами уладить дела наилучшим образом. Он часто приезжал на автомобиле к нам в Царское на ужин, и на одном из таких ужинов г-жа Вырубова передала ему слова императора:

– Скажите французскому послу, что эта ужасная война нуждается в искупительной жертве и что этой жертвой стану я…

4 февраля, в годовщину смерти великого князя Владимира[26], а также великого князя Сергея[27], убитого в Москве в 1905 году по наущению и под руководством Савинкова (того самого Савинкова, которого так пышно встречают в Париже самые красивые женщины и самые замкнутые общества, какая ошибка!), так вот, 4 февраля мы отправились в Петропавловскую крепость в Петрограде на поминальную службу по обоим великим князьям. После церемонии мы обедали у вдовы великого князя Владимира[28], которая через несколько дней уезжала на Кавказ, откуда позднее смогла бежать во время большевистской революции на итальянском пароходе. После обеда великая княгиня заговорила в унисон со всеми недовольными и всеми людьми, озлобленными на государя и государыню. Она щадила императора, но императрица, отношения с которой у нее никогда не были хорошими, была в ее глазах средоточием недостатков. Она не стеснялась об этом говорить. Она тоже подписала прошение о помиловании великого князя Дмитрия и считала отказ императора личным оскорблением. Угрожающие дерзкие голоса слышались со всех сторон, и теперь становится понятно, насколько трудно было нашим государю и государыне бороться с этой усиливающейся враждебностью, основывающейся на серии недоразумений и злой воле части русского общества.

Одна знатная дама, княгиня В.[29], позволила себе написать императрице неслыханное по дерзости письмо. Я видела это письмо, написанное неровным торопливым почерком на листках, вырванных из блокнота. В числе прочего она написала: «Оставьте нас, вы для нас иностранка…» Совершенно естественно, что императрица почувствовала себя смертельно обиженной, она, кто все свое царствование, особенно во время обеих войн, не переставала расточать своему народу заботы и щедроты, которая, в конце концов, в течение двадцати трех лет была русской государыней.

V

Заседания Думы становились все более бурными. Там не стеснялись обвинять правительство, постоянно метя в государя через критику его министров. Мы жили совершенно уединенно, в спокойном Царском, поскольку назначение инспектором гвардии давало великому князю возможность жить там, где он пожелает, однако были в курсе происходившего опасного развития событий, а чтение газет делало нас нервными и встревоженными. Продовольственное снабжение Петербурга становилось все более и более редким. «Хвосты» у булочных в сильные морозы вызывали народный ропот. Все это революционеры тщательно готовили заблаговременно.

Император находился в Ставке, и мы приближались к роковым дням конца февраля. Уже 23 февраля, на шумном заседании Думы, Шингарев и Скобелев, один кадет, другой эсер[30], кричали и настаивали на отставке правительства, не способного накормить народ. Правительство бездействовало, не ездило в Думу и, казалось, игнорировало ее.

24 февраля /9 марта разразились забастовки, и рабочие массами высыпали на улицы, но все было спокойно, и народ, как добрый ребенок, шутил и смеялся с отрядами казаков, патрулировавших город. В этот день появилось красное знамя, эта мерзкая тряпка. Несмотря на эти признаки, сообщавшиеся нам по телефону, газеты не писали ни о стачках, ни о начинавшихся беспорядках. 25 февраля раздались крамольные призывы «Долой правительство!» и первые ружейные выстрелы. На некоторых улицах возникли беспорядки, подавленные войсками, еще верными правительству; но уже 26 февраля/11 марта, в воскресенье, начались настоящие бои. Полки стояли твердо, и вечером нам телефонировали, что все спокойно и что по улицам передвигаются одни лишь патрули.

В понедельник, 27/12, полное отсутствие газет вызвало у нас предчувствие самого худшего. В Царском мы не испытывали недостатка ни в чем, но в Петрограде не хватало хлеба. Все это, повторяю, было организовано революционерами. Мои дочери телефонировали мне из города, где стрельба все усиливалась, а войска начали переходить на сторону бунтовщиков. Около двух часов из Петрограда приехал некий Иванов, клерк у нотариуса, честолюбивый молодой человек. Я его знала потому, что мы вместе работали в комитете помощи нашим военнопленным, я была председателем комитета, а он вице-председателем. Я расскажу о нем позже. Он приехал сообщить нам о важности момента и умолять великого князя как можно скорее вызвать императора из Могилева.

– Еще ничего не потеряно, – сказал он. – Если бы император появился на белом коне у Нарвской заставы и триумфально въехал в город, положение было бы спасено. Как вы можете быть такими спокойными?

В этот момент вошел князь Михаил Путятин, управляющий царскосельским дворцом. Все вместе мы решили, что император наверняка в курсе ситуации, что он знает, что ему следует делать, и лучше предоставить ему свободу действий. Увы! увы! были ли мы правы?

Снова зазвонил телефон. Восставшие взяли штурмом арсенал, и в этот момент мы почувствовали, что земля под нашими ногами задрожала. Тюрьмы были открыты, и все каторжники стали во главе движения. К концу дня 27/12 в руки революционеров перешла Петропавловская крепость. Мало-помалу полки переходили на сторону наших врагов, и в Царском рассказывали, что 1-й стрелковый, расквартированный в этом городе, выступил, чтобы присоединиться к мятежникам. 28 февраля/13 марта были подожжены Дворец правосудия, квартальные участки полиции, дом министра двора графа Фредерикса! Тем временем правительство не нашло иного решения, кроме как объявить о роспуске Думы до Пасхи. Оно имело на этом указе подпись императора, по-прежнему находившегося в Ставке. Другой указ, изданный революционерами, сообщал, что «Государственной думе не расходиться, всем депутатам оставаться на своих местах». Родзянко, один из главарей мятежников и один из главных ответственных за бедствия России, решил известить императора и командование армией о серьезности положения и потребовать назначения главой правительства лица, пользующегося доверием народа. Дума все дальше заходила в своей революционной дерзости. Она сформировала Комитет общественной безопасности из Родзянко, Керенского, Шульгина, Милюкова, Чхеидзе и других зачинщиков беспорядков, которые действовали заодно с возникшим вскоре Советом рабочих депутатов.

Во вторник, 28 февраля/13 марта, около десяти часов вечера мне позвонил по телефону посол Франции. «Я беспокоюсь за вас, дорогой друг, – сказал он мне, – здесь ад, повсюду стрельба! У вас, в Царском, спокойно?» Я ему ответила, что у нас царит полнейшее спокойствие. Я посмотрела в окно: чистое голубое небо, под лучами солнца тысячей огнем искрился снег; никакой внешний шум снаружи не нарушал покоя природы… но это продолжалось недолго.

После обеда я вышла в любимую мною маленькую Знаменскую церковь, где в течение всей войны я ежедневно черпала немного надежды и успокаивала тревоги. Я отметила необычное возбуждение. Неряшливо одетые солдаты, в сдвинутых на затылок фуражках, засунув руки в карманы, прогуливались группками и смеялись. Рабочие ходили со свирепыми лицами. С сжимающимся сердцем я сразу же вернулась, спеша скорее увидеть великого князя и моих детей. Великого князя я нашла в крайней тревоге. Неизвестность о судьбе императора, которого он любил, не давала ему покоя. Он ходил по своему кабинету и нервно теребил ус. Он спрашивал себя, не стоит ли ему поехать к императрице, которую не видел после отъезда сына, когда телефонный звонок из дворца сообщил великому князю, что императрица просит его прибыть немедленно. Было четыре часа. Как только автомобиль домчал его до места, он через несколько мгновений был приглашен к государыне. Она приняла его плохо. Спросив о подробностях происходящего в Петрограде, она довольно жестко сказала ему, что если бы императорская фамилия поддерживала императора вместо того, чтобы давать ему дурные советы, ничего из случившегося не произошло бы. Великий князь ответил, что ни император, ни она не имеют права сомневаться в его верности и преданности, что сейчас не время вспоминать старые раздоры, необходимо во что бы то ни стало, чтобы император возвратился как можно скорее. Императрица ответила, что он вернется завтра утром, 1/14 марта. Великий князь пообещал ей встретить его на вокзале и попрощался с императрицей, удостоверившись, что ни ей, ни детям, которые все болели, не угрожает никакой опасности и что их надежно охраняют.

Около семи часов вечера прошел слух, что угрожающая возбужденная толпа рабочих оставила фабрики Колпино и направляется в Царское. Немного испугавшись, мы решили, что великий князь и я отправимся к вдове нашего посланника в Персии, г-же Шпейер, другу, которая три года работала в моей благотворительной мастерской и которая, ввиду возможных беспорядков, часто предлагала мне свое гостеприимство. Владимир, две мои дочери и их бонна-француженка Жаклин должны были отправиться к г-ну и г-же Михайловым, которые постарались принять их как можно лучше и устроить им праздник. Мы покинули дом около девяти часов вечера. По улицам ходили патрули с белыми повязками на левой руке. Мы не знали, остались ли еще верные войска или все перешли на сторону восставших. Наш автомобиль несколько раз останавливали, но, видя в нем великого князя, козыряли ему и пропускали. Г-жа Шпейер уступила нам свою спальню, и не было таких знаков внимания и предупредительности, которых она бы нам не оказала, пока мы находились под ее крышей. Мы почти не спали, время от времени слышались выстрелы, и я воображала себе наш дворец в огне, а все прекрасные коллекции разграбленными и разгромленными. Увы, позднее, после высылки императора в Тобольск, когда ничто больше не удерживало нас в Царском, именно эти коллекции, эти богатства погубили нас, потому что, вместо того чтобы убежать, пока еще было время, мы оставались прикованными к этим дорогим для нас предметам. Могла ли я догадываться, что самое ценное, самое любимое мое сокровище, жизнь великого князя и Владимира, будет принесено в жертву? Могла ли я поверить, что русский народ поднимет святотатственные руки на невинных?

Назавтра, в восемь часов утра, за великим князем приехал автомобиль, чтобы отвезти его в императорский павильон на встречу с государем, который должен был прибыть в половине девятого. Прождав некоторое время, великий князь вернулся к г-же Шпейер крайне встревоженный: император не приехал! На полпути между Могилевом и Царским Селом революционеры во главе с Бубликовым остановили императорский поезд и направили его на Псков. Подумать только, что этот самый Бубликов, еще один подлый убийца императора, сегодня безнаказанно разгуливает по Парижу, посещает группы антибольшевистских эмигрантов, и среди русских не находится ни одного, кто швырнул бы ему в физиономию наше презрение.

Мы вернулись в свой дом около одиннадцати часов утра. Я удивилась, найдя наш дворец на месте, слуг в ливреях, а коллекции нетронутыми. Девочки провели у Михайловых еще два дня. Они покидали дом в слезах, а вернулись счастливыми тем, что они называли приключением.

Тем временем в Петрограде произошли важные события. Таврический дворец, в котором заседала Дума, был полон. Офицеры и солдаты переходили на сторону мятежников и являлись предложить им свои услуги. Даже один из членов императорской фамилии, великий князь X, пришел во главе своего полка предоставить себя в распоряжение мятежников[31] и больше часа ждал во дворе, пока Родзянко соблаговолит принять его и пожать ему руку. Вернувшись домой, этот великий князь приказал вывесить на крыше своего дворца красный флаг.

Бывшие министры Штюрмер, Горемыкин, Щегловитов, Сухомлинов, генерал Курлов, митрополит Питирим были приведены в Думу, помятые, получая пинки и оскорбления. Не могли найти Протопопова, который спрятался, но на следующий день сдался сам. Графиню Клейнмихель, чей салон был центром общества и дипломатического корпуса, грубо притащили в Думу, а ее дом разгромили и разграбили. Елену Нарышкину, урожденную графиню Толь, проживавшую в отеле «Астория», привезли в Думу в крытом автомобиле. Обеих продержали там под стражей в течение двадцати четырех часов.

Около четырех часов пополудни, все еще 1/14 марта, к нам приехали князь Михаил Путятин, г-н Бирюков, служивший в Министерстве двора, и тот самый Иванов, о котором я упоминала выше. На пишущей машинке Владимира напечатали манифест, которым император даровал конституцию. Великий князь считал, что ради спасения трона необходимо предпринять все, следует выбросить балласт… Составив манифест, князь Путятин побежал во дворец и поручил генералу Гротену, помощнику дворцового коменданта, попросить императрицу подписать его в отсутствие императора, до его прибытия. Нельзя было терять ни минуты. Несмотря на мольбы Гротена, который, говорят, даже стал перед ней на колени, императрица отказалась поставить свою подпись. Тогда великий князь Павел срочно подписал документ, и Иванов увез его в Петроград, где получил подписи великих князей Михаила Александровича и Кирилла Владимировича. Этот манифест был сразу же отнесен в Думу и передан Милюкову, который пробежал его глазами, убрал в портфель и сказал:

– Интересный документ.

Должно быть, он прячет его по сей день, потому что эта важная в тот момент бумага никогда не была оглашена. К несчастью, судьбе было угодно, чтобы документ этот попал в руки человека столь мало щепетильного, как Милюков. Один факт, который я расскажу дальше, докажет, насколько этот человек лишен какой бы то ни было порядочности.

Отправляя манифест в Думу, великий князь написал Родзянко, что знал его прежде, что, будучи из хорошей семьи, он, кажется, не лишен чувства верности. В своем письме великий князь умолял его предпринять все, чтобы попытаться спасти императора, о котором ничего не было известно, кроме как то, что его поезд вынужден был отправиться со станции Дно обратно во Псков. Камергер двора Родзянко никогда не подтверждал получения этого письма. Впрочем, все его поведение во время революции было отвратительно. Покинутый всеми, он ныне проживает в Сербии, говоря о себе самом, что он «разлагающийся политический труп».

В тот день я написала императрице, чтобы сказать, что в эти дни испытаний я всем сердцем с ней, и спросила новости о ее детях, которые все тяжело болели корью, с температурой тридцать девять градусов. В ответе, написанном карандашом, по-русски, она поблагодарила меня за преданность, сообщила новости о детях и добавила: «Я ничего о нем не знаю» (об императоре). И закончила, положившись на божественное милосердие.

Когда в июне 1922 года я писала свои «Воспоминания о России», в моем распоряжении не было писем, отправленных мною в эти трагические дни ее величеству. После этого, в журнале «Научные известия», недавно вышедшем в Москве, некий Сторожев опубликовал статью, озаглавленную «Февральская революция 1917 года». В этой статье он собрал и систематизировал материалы и документы, попавшие в руки большевистских узурпаторов и называемые им архивными. Сторожев опубликовал записи тех дней из дневника императора Николая II. Затем, основываясь на моих письмах к императрице, делает выводы о настроениях, царивших в ближайшем окружении двора.

В номере за 28 декабря 1922 года, в «Последних новостях», издаваемых в Париже Милюковым, этот последний воспроизводит письма, не удержавшись от нескольких ироничных комментариев по поводу того, как мы могли хоть мгновение надеяться сохранить на троне императора Николая.

Считая, что часть этих писем полностью принадлежит великому князю Павлу, я хочу вставить их здесь и показать еще раз, что мой муж до конца боролся за то, чтобы сохранить на троне своего законного государя.

Первое письмо императрице

Царское Село, 2/15 марта 1917

Позавчера вечером великий князь был сильно взволнован распространившимся слухом о регентстве великого князя Михаила Александровича. Вчера он целый день пребывал в состоянии крайней подавленности. Поезда не ходили, телефон молчал. Доверенный человек, поддержавший контакт с Государственной думой, не появлялся. Наконец, вечером, не в силах больше ждать, мы отправили слугу пешком (все автомобили в городе были немедленно реквизированы) с письмом к великому князю Кириллу Владимировичу, составленным следующим образом:

«1/14 марта 1917.

Дорогой Кирилл!

Ты знаешь, что я через Н. И. все время в контакте с Государственной думой. Вчера вечером мне ужасно не понравилось новое течение, желающее назначить Мишу регентом. Это недопустимо, и возможно, что это только интриги Брасовой[32]. Может быть, это только сплетни, но мы должны быть начеку и всячески всеми способами сохранить Ники престол. Если Ники подпишет Манифест, нами утвержденный, о конституции, то ведь этим исчерпываются все требования народа и временного правительства. Переговори с Родзянко и покажи ему это письмо. Обнимаю тебя.

Твой дядя Павел».

Наш человек добрался до Петрограда утром и, поскольку сегодня поезда стали ходить снова, вот привезенный им ответ великого князя Кирилла:

«Дорогой дядя Павел!

Относительно вопроса, который тебя беспокоит, до меня дошли одни слухи. Я совершенно с тобой согласен, но Миша, несмотря на мои настойчивые просьбы, работает ясно и единомысленно с нашим семейством, он прячется и только сообщается секретно с Родзянкой. Я был все эти тяжелые дни совершенно один, чтобы нести всю ответственность перед Ники и Родиной, спасая положение, признавая новое правительство. Обнимаю.

Кирилл».

Второе письмо императрице

Царское Село, 3/16 марта 1917

[9 часов утра]

Мадам!

С сильным волнением решаюсь я послать Вам сегодняшнюю утреннюю газету, поскольку полагаю, что в такие моменты Ваше Величество должны знать все, каковы бы ни были дерзость и ужасы, которые могут там быть напечатаны (особенно вчерашняя речь Милюкова в Думе). После чтения этой газеты мы, великий князь и я, составили следующее письмо Родзянко, которое отправили ему с охранником нашего дворца:

«Царское Село, 3/16 марта 1917.

Глубокоуважаемый Михаил Владимирович.

Как единственный, оставшийся в живых сын царя-освободителя, обращаюсь к Вам с мольбой сделать все от Вас зависящее, дабы сохранить конституционный престол государю. Знаю, что Вы ему горячо преданы и что всякий Ваш поступок проникнут глубоким патриотизмом и любовью к Родине. Я бы не тревожил Вас в такую минуту, если бы не прочитал в «Известиях» речь министра иностранных дел Милюкова и его слова о регентстве великого князя Михаила Александровича. Эта мысль о полном устранении государя меня гнетет. При конституционном правлении и правильном снабжении армии – государь, несомненно, поведет войска к победе. Я бы приехал к Вам, но мой мотор реквизирован, а силы не позволяют идти пешком. Да поможет нам Господь, и да спасет Он нашего дорогого царя и нашу Родину.

Искренне уважающий и преданный

великий князь Павел Александрович».

Как только мы получим ответ Родзянко, я передам его Вашему Величеству. Пока же коленопреклоненно молю Вас сохранять спокойствие и верить, что до последней капли крови, до последнего предела наших сил, мы останемся с вами. Целую Ваши дорогие руки и прошу извинить за почерк: моя рука дрожит. Никогда не забывайте, что я ваша всем моим сердцем и всеми мыслями.

Ольга Палей.

VI

Свобода – это право вмешиваться в чужие дела.

Аббат Гальяни

2/15 марта Милюков произнес в Думе бесконечную речь. Он сказал, что император должен отречься в пользу сына при регентстве великого князя Михаила. Какой-то горлопан из левых крикнул ему:

– Опять та же самая династия!

– Да, – любезно подтвердил Милюков, – та же династия, которую вы не любите и которую я, возможно, тоже не люблю, но на данный момент нельзя желать большего.

От слова «отречение» наши сердца сжались так, что захотелось плакать, настолько чудовищным и невозможным оно нам казалось. Эта мысль приводила в ужас. Мы провели вечер в унынии, подавленные серьезностью и быстротой событий.

В 4.15 утра 3/16 марта камердинер великого князя постучал в дверь, говоря, что офицер императорского конвоя хочет непременно поговорить с ним. Мы встали, второпях надели халаты и приняли офицера, который был бледен как смерть. Это был верный человек. Он сказал, что генерал Ресин (командир Сводного полка) прислал его к великому князю, чтобы сообщить, что новый комендант города Царское Село безуспешно пытался дозвониться до великого князя и просит немедленной встречи с ним. Офицер рыдал. Мы поняли, что все кончено. Великий князь был страшно бледен. Он ответил, что готов принять нового коменданта, и через пять минут к нам вошел артиллерийский полковник по фамилии Больдескуль с огромным красным бантом на груди, сопровождаемый адъютантом, тоже с красным бантом. Козырнув, полковник извинился за визит в неурочный час (4.40 утра) и зачитал нам следующий манифест:

«Псков, 3/6 марта 1917 г.

Божьей милостью, мы, Николай Вторый, император Всероссийский, царь Польский, великий князь Финляндский, и прочее и прочее, объявляем всем нашим верным подданным:

В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, всё будущее дорогого нашего Отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца.

Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага.

В эти решительные дни в жизни России почли мы долгом совести облегчить народу Нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и, в согласии с Государственною думою, признали мы за благо отречься от престола Государства Российского и сложить с себя верховную власть.

Не желая расстаться с любимым сыном нашим, мы передаем наследие Наше брату Нашему великому князю Михаилу Александровичу и благословляем его на вступление на престол Государства Российского. Заповедуем брату нашему править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу.

Во имя горячо любимой родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего долга перед ним, повиновением царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь ему, вместе с представителями народа, вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и силы.

Да поможет Господь Бог России».

Великий князь и я были подавлены. Внезапно разбуженная, я дрожала, клацая зубами. Хотя крушение всего, что было нам дорого, было ожидаемо, мы не могли поверить, хотя лист пергамента был здесь и огненными буквами показывал нам ужасную правду.

Когда полковник ушел, мы даже не пытались снова лечь. Крушение империи, а мы понимали, что это именно так, предстало перед нами во всем своем ужасе. Сколько бы ни говорили себе, что великий князь Михаил продолжит традицию, мы знали, что он слаб, что его жена, г-жа Брасова, оказывает на него дурное влияние, а кроме того, мы любили «нашего» императора, избранника Господа, помазанника Божьего и не желали никакого другого.

В одиннадцать часов того же дня, 3/16 марта, великий князь отправился к императрице. Это может показаться неправдоподобным, но бедная женщина не знала об отречении мужа. Никто из окружающих не набрался смелости нанести ей этот удар. Пятеро детей были больны; две старшие и младшая дочери оправлялись от кори, но великая княжна Мария (третья) и наследник болели тяжело. Великий князь вошел к ней тихо, долго целовал руку, не в силах произнести ни слова. Его сердце билось так, что едва не разрывалось. Императрица, в простом платье сестры милосердия, поразила его своим спокойствием и безмятежностью взгляда.

– Дорогая Аликс, – произнес наконец великий князь, – я хотел быть рядом с тобой в столь тягостный момент…

Императрица посмотрела ему в глаза.

– Ники? – спросила она.

– Ники здоров, – поспешил добавить великий князь, – но будь мужественна, как был мужествен он. Сегодня, 3 марта, в час ночи он подписал отречение за себя и Алексея.

Императрица вздрогнула и опустила голову, как будто молилась. Потом, распрямившись, сказала:

– Если Ники так поступил, значит, он должен был поступить так. Я верю в божественное милосердие. Бог не покинет нас.

Но когда она произносила эти слова, по щекам ее покатились крупные слезы.

– Я больше не императрица, – произнесла она с грустной улыбкой, – но я остаюсь сестрой милосердия. Поскольку император Миша, я буду заниматься детьми и моим госпиталем, мы уедем в Крым…

Великий князь пробыл с нею до обеда, примерно полтора часа. Она хотела знать подробности происходящего в Думе. По поводу того великого князя, что приходил туда позавчера, она воскликнула на английском:

– And X… what a horror…[33]

В это время великий князь Михаил находился в Зимнем дворце в Петрограде. Очень немногие знали такую деталь: когда командующий войсками генерал Хабалов, видя устремившиеся к Зимнему дворцу массы людей, предложил великому князю стрелять по толпе, отвечая за несколько полков, еще остававшихся верными, великий князь Михаил живо этому воспротивился, «не желая, по его словам, проливать ни капли русской крови». Он тайно покинул дворец и укрылся на Миллионной улице у своего друга, князя Путятина, родственника того, о котором я рассказывала. Через несколько мгновений толпа солдат рванулась в подвалы Зимнего дворца, и в течение трех дней там происходила жуткая оргия. Больше десятка пьяниц утонули в вине.

Доказательством, что эта революция давно предполагалась, тщательно планировалась и готовилась, служит то, что в первый же день все частные автомобили, имевшиеся в Петрограде, были реквизированы в несколько часов. Наша прекрасная машина исчезла одной из первых, и потом на ней катались члены Временного правительства, и ей же выпала честь встречать Ленина по его приезде на Финляндский вокзал.

У князя Путятина великого князя Михаила, императора с часу ночи, посетили князь Львов, Гучков, Родзянко, Милюков, Керенский и другие субъекты, пришедшие уговорить его отказаться от трона в пользу народа, который позднее изберет его или кого-либо другого. После нескольких мгновений колебаний этот слабый принц уступил, к радости изменников Родины.

Керенский, эта марионетка, которую некоторое время ошибочно принимали за крупную фигуру, забился в истерическом припадке.

VII

Хотя подробности отречения императора Николая хорошо известны, я хочу здесь напомнить о них, чтобы не забывалось, что это отречение стало отправной точкой всех несчастий России. Проклятье и вечный позор тем, кто его спровоцировал и поддерживал!

Покинув Ставку 27 февраля/12 марта, чтобы вернуться в Царское, император узнал, что поезда на Петроград больше не ходят. Было решено, что он направится в Псков, куда императорский поезд прибыл вечером 1/14 марта и где император получил телеграмму генерала Алексеева, сообщавшую ему об успехах революции и умолявшую о максимально возможных уступках. Командующий Северным фронтом генерал Рузский, находившийся в Пскове, стал настаивать перед императором, чтобы пойти дальше, чем говорилось в телеграмме Алексеева. Эта телеграмма пришла в Псков до приезда императора, но час спустя Рузский получил другую, от Родзянко, в которой говорилось, что любые уступки опоздали, что единственный способ спасти династию – отречение. Разумеется, Родзянко разослал депеши в том же смысле командующим фронтами, поскольку великий князь Николай[34], генералы Брусилов и Эверт отправили императору телеграммы, и все трое, в различной форме, советовали ему уступить… Одновременно с получением этих депеш император узнал, что его любимый Конвой предал его и перешел на сторону мятежников. Это стало для него болезненным ударом. Когда знаешь, как император и императрица баловали служивших в Конвое, как заботились об их семьях, их детях, как осыпали их подарками, становится понятно, почему столь черная неблагодарность так больно ранила государя.

Во второй половине дня 2/15 марта Рузский вернулся в вагон, где жил император, и продолжил убеждать его отречься. Он без конца повторял ему одно и то же: «Ну, ваше величество, решайтесь». Наконец император уступил. Он составил телеграмму Родзянко, в которой говорилось, что он идет на эту жертву, отрекаясь в пользу сына, при условии, что тот останется при нем до совершеннолетия. Он передал телеграмму Рузскому и ушел в свое купе. Рузский, увидев, что император в депеше не упомянул о регентстве великого князя Михаила, дописал то, что считал необходимым, и попросил графа Фредерикса, министра двора, показать телеграмму императору. Фредерикс вынес исправленную телеграмму, а также и другую, генералу Алексееву, в которой император сообщал о назначении великого князя Николая Верховным главнокомандующим, а также о своем отречении. Фредерикс добавил, что император желает дождаться приезда Гучкова и Шульгина, которых к нему послала Дума, прежде чем две эти депеши будут отправлены. Двадцать минут спустя император передумал и послал своего адъютанта к Рузскому, чтобы забрать обе телеграммы, но тот их не вернул, однако дал слово чести (чести?) не отправлять их до прибытия двух парламентеров.

Как только те прибыли, император пригласил их и объявил об отречении за себя и сына, что обескуражило посланцев Думы, поскольку их инструкции предусматривали только отречение императора, но не наследника.

Только много позднее мы узнали, что заставило императора решиться на двойное отречение. Он вызвал к себе своего врача, профессора Федорова, и сказал:

– В другое время я никогда не задал бы подобный вопрос, но сегодня серьезный момент, и я хочу, чтобы вы ответили мне со всей откровенностью. Будет ли мой сын жить и сможет ли когда-нибудь царствовать?

– Ваше величество, – ответил Федоров, – должен признаться вашему величеству, что его императорское высочество наследник не доживет до шестнадцати лет.

После такого удара в самое сердце решимость императора стала непоколебимой. Этот монарх, столько колебавшийся, давать ли конституцию или хотя бы ответственное министерство, махом подписал огромной важности акт, разрушительные последствия которого для России неисчислимы. В час ночи Гучков и Шульгин увезли акт об отречении в пользу великого князя Михаила, а тот уступил давлению революционеров, что привело к бедствиям, от которых мы страдаем по сей день. Ужасным бедствиям, унесшим столько невинных жертв и ввергшим Россию в скорбь и разруху!

VIII

Около шести часов вечера 3/16 марта командиры резервных полков, находившихся в Царском Селе, собрались у великого князя, чтобы поговорить о новой ситуации, возникшей вследствие отречения великого князя Михаила. Этот однодневный император издал следующий манифест:

«Тяжкое бремя возложено на Меня волею Брата Моего, передавшего Мне Императорский Всероссийский Престол в годину беспримерной войны и волнений народных.

Одушевленный единою со всем народом мыслию, что выше всего благо Родины нашей, принял Я твердое решение в том лишь случае восприять Верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием чрез представителей своих в Учредительном собрании установить образ правления и новые основные законы Государства Российского.

Посему, призывая благословение Божие, прошу всех граждан Державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему и облеченному всею полнотою власти, впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования Учредительное собрание своим решением об образе правления выразит волю народа.

3/16 марта 1917, Петроград.

Михаил».

Офицеры, собравшиеся у великого князя на совет, предвидели, что после падения монархии будет крайне трудно удерживать войска в руках и принуждать их к повиновению. Многие роты целиком перешли на сторону мятежников. В Петрограде сформировалось Временное правительство, и у великого князя было принято решение следовать последним инструкциям, данным императором, которые заключались в повиновении этому правительству, помощи ему во всем, в том, чтобы единственной целью стало доведение войны до победного конца. Из этого видно, что император больше не думал о себе, что сердце его занимала одна лишь судьба России. Совсем недавно, благодаря публикации нашего бывшего посланника в Лиссабоне Петра Боткина[35], нам стало известно восхитительное обращение императора к войскам после его отречения, когда он вернулся в Ставку. Вот оно, это обращение, доказывающее красоту и благородство души несчастного государя:

«В последний раз обращаюсь к вам, горячо любимые войска. В продолжение двух с половиною лет несете вы ежечасно тяжелую боевую службу.

К вам, горячо любимые мною войска, обращаюсь с настоятельным призывом отстоять нашу любимую землю от злого противника. Россия связана со своими доблестными союзниками одним общим стремлением к победе.

Нынешняя небывалая война должна быть доведена до полного поражения врагов. Кто думает теперь о мире и желает его – тот изменник своего отечества – предатель его. Знаю, что каждый честный воин так понимает и так мыслит. Исполняйте ваш долг как до сих пор. Защищайте нашу великую Россию из всех сил. Слушайте ваших начальников. Всякое ослабление дисциплины и порядка службы только на руку врагу.

Твердо верю, что не угасла в ваших сердцах беспредельная любовь к нашей Родине. Да благословит вас Господь Бог на дальнейшие подвиги и да ведет вас от победы к победе Св. Великомученик и Победоносец Георгий.

Николай».

Позволю себе заимствовать у г-на Боткина несколько мыслей относительно этого обращения, изложенных в его книге «Мертвые без могил».

«Этот исторический документ должен был появиться 21 марта 1917 года, в приказе дня по армии № 371, но военный министр Временного правительства г-н Гучков телеграммой запретил показывать его войскам. Генерал-адъютант императора Алексеев, бывший также начальником его штаба, подчинился приказам Гучкова. Так это обращение осталось неизвестным большинству русских людей.

Вместо благородных слов государя армия услышала пресловутый приказ № 1 нового военного министра Гучкова, который дал сигнал к разрушению дисциплины, вызвал анархию и, естественно, привел к развалу фронта.

Между тем Временное правительство, которому Николай II, в порыве высшего самоотречения и любви к Родине, призывал войска верно служить, это самое Временное правительство арестовало императора в его царскосельском дворце, а вскоре после того выслало вместе с семьей в Сибирь.

Что же касается послов союзных держав, аккредитованных при императоре Николае II, они поспешили поздравить Временное правительство, явившись 24 марта 1917 года к г-ну Милюкову приветствовать „начало в России новой эры процветания, прогресса и славы“. Для великодушного государя, истинного, верного и безупречного союзника, эта новая эра началась с ареста, а через год с лишним страданий должна была завершиться ужасным убийством.

И только подумайте, что до последнего своего дня этот государь-мученик, которого самые снисходительные в союзных странах называли слабовольным, проявлял сверхчеловеческую силу характера, чтобы безропотно, не высказывая ни единой жалобы, сносить жуткую клевету и оскорбления, от которых его полностью не избавила даже смерть.

Есть что-то бесконечно трагическое и печальное в убийстве императорской семьи перед лицом невозмутимой, почти равнодушной Европы.

Можно поверить, что человеческая мораль полностью перевернулась, если человек с таким величием души, как император Николай II, государь, так желавший добра своему народу и своим союзникам, вдруг был разом брошен вместе со всей своей семьей, чистой и невинной, и отдан во власть диким зверям…»

Вечером 3 марта великий князь Павел вновь ездил к императрице; он нашел ее спокойной, безропотной, бесконечно прекрасной и благородной. Уже появилось некоторое подобие ареста, потому что двор Александровского дворца был полон солдат с белыми повязками на рукавах. Они находились там по приказу Временного правительства, якобы для безопасности императрицы и детей, а в действительности из страха, что верные люди не организовали бы их побег. Императрица наконец получила новости от императора, который выехал в Могилев проститься с войсками и встретиться с императрицей-матерью, которая выехала из Киева, чтобы увидеться с сыном.

Когда великий князь, выходя от императрицы, оказался на высоком крыльце Александровского дворца, он обратился к собравшейся толпе солдат со следующими словами:

– Братцы, – сказал он им, – вы отлично знаете, что наш любимый император отрекся от трона своих предков за себя и сына в пользу своего брата, который, в свою очередь, отказался от власти в пользу народа. Теперь в этом дворце, который вы охраняете, больше нет ни императрицы, ни наследника престола. Есть только женщина, сестра милосердия, которая ухаживает за своими больными детьми. Обещайте мне, вашему старому командиру, сохранить их целыми и невредимыми. Не шумите, не кричите, помните, что дети еще очень больны. Обещаете?

Раздалась тысяча голосов:

– Обещаем вашему императорскому высочеству, обещаем. Батюшка великий князь, будь спокоен, ура!

И великий князь сел в свой автомобиль, немного успокоенный.

Тем не менее на следующий день, 4/17 марта, ситуация совершенно изменилась. Всех охватил бунтарский дух. Антинациональная пропаганда, поддерживаемая авантюристами из Временного правительства, глухо ворчала вокруг дворца. Я вышла с Владимиром погулять вокруг императорского дома, чтобы составить представление о состоянии умов солдат и удостовериться, что дворец в полной безопасности. У меня сжалось сердце, когда я услышала, как один казак конвоя, гарцевавший на лошади, крикнул другому:

– Что ты обо всем этом скажешь, товарищ? Мне кажется, хорошо сделано. Долго они над нами тешились, теперь наш черед…

Было видно, как менталитет людей меняется прямо на глазах. Боязливые и осторожные вчера, они стали наглыми и дерзкими сегодня. Эти несознательные существа следовали в направлении, задаваемом Временным правительством. Эти темные, опьяненные лозунгами люди, неожиданно дорвавшиеся до власти, были в глубине души мелкими, жалкими, напуганными тем, что совершили. Революцию совершила интеллигенция, и именно ей принадлежит честь расправ, убийств, грабежей, голода и всей сегодняшней разрухи. Царская власть все триста лет правления дома Романовых строила, создавала, укрепляла и обогащала страну. Такие императоры, как Петр Великий, Екатерина II и вся славная линия, последовавшая за ними, создали великую, величественную Россию, основанную на чести, силе и славе. Основой всему был Порядок, без которого страна не может жить. Любой порядок предполагает дисциплину и подчинение. И вот, едва лишь бездарности, захватившие власть, даровали все возможные свободы ради завоевания популярности и любви масс, наступление анархии, раньше или позже, стало неизбежным. Я часто размышляю над разговором, который состоялся у меня когда-то с г-ном д’Оссонвилем[36].

– Поверьте мне, дорогой друг, – говорил он мне, – порядок мстит за себя…

О Господи! Если бы всемогущий порядок мог отомстить России! Как можно было даже на мгновение поверить, что какой-то Керенский способен усмирить и удерживать массы? Толпа легко угадала, чего стоят этот паяц и его приспешники. Каким же низким должен был быть их моральный уровень, чтобы устроить в разгар войны антинациональную революцию, результатом которой стал развал русского фронта и гибель тысяч людей на фронте французском…

IX

Распространился слух, будто старый генерал Иванов идет на помощь императрице с отрядом из пятисот георгиевских кавалеров; действительно, он дошел до Колпино, где был остановлен мятежными войсками, намного более многочисленными; после этого, 3/17 марта, Временное правительство, дрожа от страха, поместило императрицу, детей и их окружение под арест. Объявить об аресте императрице пришел генерал Корнилов. Князь Путятин и генерал Гротен были арестованы в царскосельской городской управе, куда оба пришли по делам службы по поводу снабжения дворца продовольствием. Начальник дворцовой полиции полковник Герарди и граф Татищев также были арестованы, и все они были помещены в одну из царскосельских гимназий, где с ними грубо обращались, лишали пищи, а затем заточили в Петропавловскую крепость. При императрице оставили лишь обер-гофмейстерину г-жу Нарышкину, графа и графиню Бенкендорф и фрейлину графиню Гендрикову. Г-жа Вырубова, тоже больная корью, также осталась с ней. Новый военный министр Гучков назначил дворцовым комендантом штабс-ротмистра Коцебу, надеясь, что он станет настоящим тюремщиком, как тот ему и обещал; но Коцебу, к чести его, принял эту должность лишь для того, чтобы помогать узникам и смягчать их существование, насколько это было возможно. Он передавал им не прошедшие цензуру письма, сообщал содержание телефонных звонков, тайно покупал то, что было им нужно, и т. д. Поэтому, как только до Керенского дошли слухи о его благородном поведении, он удалил его из дворца, а на его место поставил своего друга, грубого Коровиченко, которого мы однажды пригласили к себе, чтобы из первых рук узнать новости о государе и его семье. Этот субъект явился по первому зову, уселся, закинув ногу на ногу, и закурил в нашем присутствии папиросу, не спросив у нас разрешения.

Сколь бы это ни были печальны подобные воспоминания, я должна вспомнить, сколько офицеров и генералов было убито в эти трагические дни. Одним из первых погиб генерал граф Густав Штакельберг, муж моей нежно любимой подруги[37]. Революционные солдаты ворвались в их дом на Миллионной и заставили генерала следовать с ними в Думу. Едва они вышли на улицу, раздался выстрел. Испуганные солдаты решили, что это погоня, и принялись палить в ответ. Граф Штакельберг побежал вдоль улицы, но солдаты застрелили его в нескольких шагах от его дома. Этот прекраснейший, благороднейший, миролюбивейший человек стал одной из первых жертв новой власти. Граф Менгден, граф Клейнмихель, генерал Шильдкнехт, инженер Валуев и множество других были замучены и убиты в начале этой революции, которую князь Львов хвастливо называл «бескровной». В тот момент говорили, что жертвами становились в первую очередь офицеры с немецкими фамилиями. В таком случае Франция не должна была бы допускать ни единой эльзасской или лотарингской фамилии.

Невозможно без отвращения думать о том, что происходило в Выборге, в Финляндии, где стоял крупный гарнизон из запасных. Солдаты и матросы убили многих адмиралов и множество офицеров. «Выборгские утопления» навечно останутся образцом кошмара. Несчастному маленькому ребенку, цеплявшемуся за отца, которого солдаты собирались сбросить в Финский залив, ударом сабли отрубили обе руки…

Лично для меня к страданиям за судьбу императорской семьи прибавилась страшная тревога за моего сына от первого брака – Александра Пистолькорса. С начала войны он стал добровольцем и был зачислен в петроградское отделение цензуры; но он хотел сражаться, добился зачисления в знаменитую Дикую дивизию и всю войну воевал с австрийцами в Карпатах. Он дошел до крайнего пункта, занятого нашими войсками, – до Турки. После двух лет лишений и боев в ужасных условиях врачи потребовали его удаления из действующей армии; в декабре 1916 года он был переведен служить к финляндскому генерал-губернатору генералу Зейну. В Гельсингфорсе его и застала два месяца спустя революция. Утром 4/17 марта – к счастью, я узнала об этом много позже – пьяные солдаты ворвались в его номер в отеле «Социетатсхус», начали оскорблять, сорвали с него погоны и ударами прикладов выгнали на улицу. Ему сказали, что отведут на площадь, чтобы расстрелять… Он поручил свою душу Богу и мысленно попрощался со всеми, кого любил. Приведенный на площадь, он увидел много других офицеров, обреченных, как и он. Их выстроили полукругом, и солдаты, с мерзкими шуточками и насмешками и с утонченной жестокостью, принялись убивать одного за другим. Мой сын, стоявший одиннадцатым из девятнадцати, видел, как упали первый, второй, третий, четвертый, пятый… В этот момент на площадь с шумом въехал автомобиль, набитый флотскими офицерами со связанными со спиной руками… Произошла жуткая сцена. Толпа пьяных от крови и вина солдат набросилась на этих несчастных и в несколько секунд растерзала их… В этот момент оставшийся неизвестным спаситель, какой-то солдат, хмурым тоном бросил застывшим на месте четырнадцати обреченным:

– А вы чего тут торчите? А ну, живо топайте в тюрьму… – И с его губ слетело грубое ругательство.

Все последовали за ним, дрожа от боязни, что этот маневр сорвется. В тюрьме их заперли в камеры, но они спаслись от ярости толпы, а через сорок восемь часов были освобождены.

Читая в газетах описание жутких гельсингфорсских сцен, где ни одна из жертв, за исключением нескольких адмиралов, не называлась поименно, я дрожала за сына. Временное правительство назначило губернатором Финляндии одного из своих лучших ораторов и, возможно, одного из редких среди них порядочных людей, кадета Родичева. Не будучи с ним знакомой, я телеграфировала ему, умоляя сообщить мне новости о сыне. Вот в точности, что он мне ответил:

«Труп Пистолькорса среди жертв не обнаружен.

РОДИЧЕВ».

Я дрожала от страха и успокоилась лишь наполовину. К счастью, едва выйдя из тюрьмы, сын отправил мне телеграмму о том, что он жив и здоров, а завтра выезжает в Петроград. Через несколько недель он вступил в английский танковый отряд под командованием полковника Локера-Лэмпсона и надел британскую форму, «не желая, – по его словам, – снова надевать погоны, данные ему императором и замаранные грязными руками».

Возобновляю свой рассказ о первых днях революции в Царском. 5/18 марта, в половине двенадцатого вечера, мы – великий князь Павел, мой сын Владимир и я – собрались в моем будуаре. Затрезвонил неизменный телефон. Я ответила; звонил Волков, камердинер императрицы, который раньше долго служил у великого князя. Он сказал мне:

– Ее императорское величество просит его императорское высочество немедленно прибыть к ней.

– Господи, что случилось? – воскликнула я.

– Успокойтесь, ваша светлость, ничего дурного, даже, скорее, хорошее: военный министр Гучков и командующий округом генерал Корнилов велели передать ее величеству, что придут ее навестить в полночь.

Удивленный этим ночным визитом, великий князь быстро приказал подать авто (два автомобиля, имевшиеся у нас в Царском, были конфискованы лишь при большевиках) и поехал в Александровский дворец, взяв с собой Владимира, поскольку считал, что оба они могут быть полезны. Разве в подобные минуты можно что бы то ни было предугадать? Я ждала, решив не ложиться до их возвращения. Они вернулись в 2.30 ночи и вот что мне рассказали. По приезде во дворец их встретили обер-гофмаршал граф Бенкендорф, Коцебу и граф Адам Замойский, чье поведение в эти дни испытаний было превосходно. Граф Замойский оставался при государыне в качестве постоянного дежурного адъютанта до возвращения императора и наверняка разделил бы с ними их заключение, если бы позволило Временное правительство. Великий князь немедленно прошел к императрице, которая была одна, в платье сестры милосердия, абсолютно спокойная. Она повторила ему, что Гучков и Корнилов, проводящие инспекцию царскосельского гарнизона, попросили ее принять их в полночь. Она сочла невозможным отказать, несмотря на свое совершенно естественное отвращение к встречам с подобными людьми. Великий князь пробыл с ней два часа. Наконец около 1.30 ночи – мое личное впечатление, что они нарочно заставили императрицу ждать, чтобы унизить ее, – Гучкова и Корнилова провели к ее величеству.

Великий князь нашел обоих отвратительными на вид, антипатичными до крайной степени. Лживый бегающий взгляд Гучкова скрывали черные очки, тогда как Корнилов, ярко выраженного калмыцкого типа, смотрел в пол. Вид у обоих был сильно смущенный. Наконец Гучков решился спросить императрицу, есть ли у нее какие-либо пожелания?

– Да, – ответила она, – прежде всего я прошу вас освободить невиновных, которых вы увели из дворца и которые находятся под арестом в гимназии (князя Путятина, Гротена, Герарди, Татищева и др.), затем я прошу, чтобы мой госпиталь ни в чем не нуждался и продолжал работать.

Эта благородная женщина ничего не просила для себя… Когда Гучков и Корнилов уходили, великий князь немного прошел вместе с ними.

– Ее императорское величество не призналась в том, – сказал он, – что ей доставляет крайние неудобства стража, окружающая дворец. На протяжении сорока восьми часов эти люди кричат, поют, позволяют себе открывать двери и заглядывают внутрь. Не угодно ли вам будет призвать ваших солдат к порядку и приличиям? Они себе черт знает что позволяют!

Оба пообещали отчитать охрану (Временное правительство, не имея никакой реальной силы, могло лишь уговаривать). Гучков и Корнилов ушли, а великий князь не пожелал пожать им руки.

На следующий день великий князь отправил Гучкову прошение о своей отставке с должности генерального инспектора гвардии, а Владимир – из лейб-гвардии Гусарского полка, где он был поручиком. Им было противно служить этим вновь пришедшим. И они правильно поступили, потому что через три дня генерал Алексеев, который после того, как на протяжении войны был ближайшим сподвижником императора, оставался сейчас на своем посту в Могилеве и полностью перешел на сторону Временного правительства, прислал великому князю следующую телеграмму:

«Вы освобождены от ваших обязанностей генерального инспектора гвардии.

АЛЕКСЕЕВ».

Великий князь немедленно ответил:

«Я подал в отставку за четыре дня до вашей телеграммы.

Великий князь Павел Александрович».

Начинались унижения, удары по самолюбию. Еще не было организованного грабежа, легализованного большевиками ограбления, но в воздухе уже витал ветерок хамства. В своих бесконечных речах Керенский, брызгая слюной, не упускал ни единого случая напасть на императорскую фамилию.

– Нам больше не нужны Распутины и романовы! – кричал он перед замершей ошеломленной толпой…

3 марта, простившись – увы, навсегда – с императрицей-матерью и войсками, император, по-прежнему под надзором не упускавшей его из виду стражи, прибыл в Царское Село. Автомобиль привез его, а также его верного гофмаршала князя Василия (Валю) Долгорукова к воротам парка, к ближайшему входу во дворец. Ворота были заперты, однако караульный офицер не мог не видеть прибытия государя. Император прождал десять минут и произнес слова, переданные мне графиней Бенкендорф, матерью князя Вали Долгорукова: «Вижу, мне здесь больше нечего делать…» Наконец караульный офицер соизволил выйти и приказать открыть ворота, которые затем сразу же закрылись. Император оказался узником вместе с детьми и женой. Их встреча была волнительной. Император зашел поцеловать больных детей, а потом уединился с императрицей, и они, наконец, смогли излить друг другу свою боль и молить Бога дать им силы перенести эти первые испытания.

X

Все императорские министры, а также г-жа Вырубова, едва оправившаяся от кори, были заключены в Петропавловскую крепость, в самые темные и сырые казематы Трубецкого бастиона. К ним применялся самый строгий режим, как к приговоренным к смертной казни. В результате жестокого обхождения старик Штюрмер так разболелся, что его срочно перевели в больницу, где он не только был лишен какого бы то ни было ухода, но и подвергался издевательствам со стороны своих тюремщиков, солдат, насмехавшихся над его жестокими страданиями, избивавших его и отказывавшихся подать даже стакан воды… Видя, что он умирает, они отказали его жене в доступе к нему в камеру, несмотря на ее мольбы и слезы. И все это совершалось во имя свободы и справедливости!

Милюков, министр иностранных дел в начале революции, очень быстро стал непопулярным и вынужден был уступить свой пост министру финансов, молоденькому Терещенко, прозванному Вилли Ферреро[38], или вундеркинд. Но за недолгое время своего пребывания в должности министра Милюков успел сделать одно дурное дело. Английский король, беспокоясь за своего двоюродного брата – императора – и за его семью[39], через посредство Бьюкенена послал государю и государыне телеграмму с призывом как можно скорее выехать в Англию, где семья получит спокойное и надежное убежище. Он также добавлял, что германский кайзер поклялся не атаковать своими подводными лодками корабль, который будет перевозить императорскую семью. Что сделал Бьюкенен, получив подобную депешу, которая являлась для него приказом? Вместо того чтобы передать ее по назначению – что было его долгом, – он отправился консультироваться с Милюковым, который посоветовал ему не давать телеграмме ходу. Самая элементарная порядочность, тем более в «свободной стране», требовала передать телеграмму тому, кому она адресовалась. В своей газете «Последние новости» летом 1921 года Милюков признался, что все это правда и что сэр Джордж Бьюкенен действовал по его просьбе и «уважения к Временному правительству». Пусть каждый сам, в соответствии со своей совестью, оценит поступки этих «порядочных людей».

Жизнь августейших узников была серой и монотонной, лишенной каких-либо радостей. Ограничения были строгими. Временное правительство крайне скупо отпускало им средства. Все их письма вскрывались, доступ к телефону запрещен. Всюду стояли грубые и часто пьяные караульные. Единственным развлечением императора было колоть лед на небольшой канавке, протекающей вдоль ограды императорского парка.

Однажды, в конце марта, я приблизилась к этой решетчатой ограде, где появление императора, в компании с князем Долгоруким и приставленным к наследнику матросом Деревенько, привлекло большое количество любопытных, мужчин и женщин, особенно солдат. С сильно бьющимся сердцем, я смешалась с этой толпой и прижалась пылающим лицом к прутьям решетки. Замечания солдат, делавшиеся громко вслух, заставили меня содрогнуться.

– Ну что, Николашка, теперь лед колешь… Довольно попил нашей кровушки? Сегодня ты, папаша, лед колешь, а завтра что будет? Это тебя отвлекает от войны? А летом, когда льда не станет, чем будешь заниматься, голубчик наш? Может, дорожки песочком посыпать?..

В их смехе было что-то сатанинское. Император находился слишком близко, чтобы пропустить хотя бы слово. Он перестал работать и посмотрел на них долгим печальным взглядом. Неожиданно все смолкли. В этот момент император повернул глаза в мою сторону, заметил меня, и его горестный взгляд остановился на мне. Я скрестила руки, словно в молитве, и сосредоточила все силы, чтобы мысленно выразить ему свою преданность… Я говорила, что готова немедленно отдать жизнь для его спасения… В его дорогом взгляде я прочитала такую глубокую скорбь, что у меня перехватило дыхание от слез, за которыми – увы! – позднее последуют многочисленные другие, горькие и жгучие…

Наша жизнь в Царском сильно изменилась. Каждый день приносил новое унижение. То газеты набрасывались на великих князей и публиковали лживые и абсурдные сведения, то Временное правительство конфисковывало имущество Удельного ведомства, созданного императором Павлом I для нужд великих князей. Мы потеряли большую часть доходов. Что же касается журналистов, они использовали всевозможные уловки, чтобы проникать в еще обитаемые дворцы; а другие были тем временем захвачены и в большинстве разграблены, как дворец главнокомандующего великого князя Николая, великого князя Андрея и другие. В газетах появились интервью некоторых великих князей. Все они были лживыми, потому что великие князья будто бы одобряли революцию. Мы отдали строжайшие приказы, чтобы к нам не пропускали ни одного журналиста, и тем не менее попались на их удочку, как и другие. Однажды лакей принес великому князю визитную карточку, говоря, что некий офицер, приехавший из Пскова, просит принять его, поскольку у него имеются для нас важные известия от великой княжны Марии, дочери великого князя. Имя нам ничего не говорило, но мы были далеки от мысли, что это обман. Стоило нам увидеть этого субъекта, как мы поняли, что попали в ловушку! Молодой человек ярко выраженного семитского типа, с длинными курчавыми волосами, одетый в форму, которой он никогда не носил, бросился к нам с блокнотом и карандашом в руках. Великий князь рассердился, повернулся к нему спиной и вышел. Я некоторое время оставалась с ним, не предложив сесть, и уверяла, что нам нечего сказать, кроме того, что мы глубоко несчастны. Я выпроводила его так скоро, как смогла, а на следующий день появилось интервью на четыре столбца, в котором великий князь высказывался о государе и государыне в возмутительных выражениях. Мой бедный муж был расстроен и подавлен. Он направил протесты во все газеты, но те отказались их печатать. Только «Новое время», хотя и революционное издание в ту пору, соизволило, сильно изменив текст, сохранить эту фразу: «Мог ли я, сын императора Александра II, царя-освободителя, в подобных выражениях высказываться о моем государе?» Этим рассказом я отдаю дань уважения журналисту Михаилу Туманову, который пришел к нам и вставил это опровержение.

Великая княжна Мария приехала разделить с нами наше унылое существование, поскольку вспомогательный персонал госпиталя, признавая ее доброту и заботу, попросил ее удалиться, «не желая, – по их словам, – иметь во главе госпиталя бывшую великую княжну». В то время зародилась ее склонность к князю Сергею Путятину, приведшая к их свадьбе 6/19 сентября того же года.

Мой дорогой сын Владимир, не состоя больше на службе, занимал время сочинением стихом на русском, французском и даже английском языках! Он занимался музыкой, рисованием. Он был душой этого дома, в котором, несмотря на испытания, мы еще были счастливы, потому что нас еще не разлучили…

К этому времени – апрелю 1917 года – относится эпизод, который мог бы показаться смешным, если бы мы были расположены к веселью. В 1915 году великий князь поместил на хранение в кабинет императора свое завещание, подписанное государем и контрсигнированное

министром двора. Желая внести в него кое-какие изменения, великий князь обратился к Василию Маклакову[40], с которым был немного знаком, с просьбой забрать документ из того места, где он хранился. Маклаков любезно согласился и затребовал документ у Керенского. Последний вложил его во второй конверт и написал на нем: «Генерал-адъютанту Павлу Романову». Это было грубо, невоспитанно и лишено всякой логики, потому что, если Керенский имел возможность манипулировать завещанием великого князя, то чьим генерал-адъютантом был великий князь? Но после восхищения этим проявлением логики вообразите удивление и возмущение моего мужа, когда он увидел, что Керенский позволил себе взломать восковые печати, скреплявшие завещание, и ознакомиться с ним! Разве я не права, сказав, что расцвело царство хамов?

Министр юстиции Керенский стал военным министром и строил из себя маленького Наполеона. Он одевался в какую-то фантастическую форму и был абсолютно смешон, копируя «маленького капрала». В нашу несчастную страну хлынул весь цвет каторги, осужденные за убийства и грабежи, все политические осужденные из Сибири и со всех уголков мира. Савинков, Коллонтай, Чернов, Ленин, бабушка русской революции Брешко-Брешковская (сумасшедшая старуха), Бронштейн-Троцкий поспешили приехать и были приняты с почестями в соответствии со своими преступлениями, на вокзалах, украшенных красными флагами. Немцы настолько хорошо понимали, что эти люди довершат разрушение России, что отправили за свой счет Ленина в запломбированном вагоне, как удушающий газ. Этот вновь прибывший обосновался в особняке балерины Кшесинской, откуда на протяжении долгих месяцев возбуждал толпу, обещая ей чужие землю, дома, богатства и диктатуру пролетариата. У него было два лозунга: «Мир хижинам, война дворцам» и другой, покороче: «Грабь награбленное» (res nullius, кража украденной вещи не является преступлением). Народ упивался его словами, словно медленно действующим сладким ядом, и день за днем этот человек, оплачиваемый немцами, завоевывал все новые позиции, в то время как слабое Временное правительство их теряло.

Керенский подолгу бывал на фронте, где своим слюноточивым красноречием никак не мог убедить наступать солдат, предпочитавших выходить из своих окопов для братания с германцами. Он только и повторял, что «Без аннексий и контрибуций». Совершенно не понимая, что это означает, солдаты воображали, будто война окончена, и не скрывали своего недовольства от того, что не могут вернуться по домам. Наконец 18 июня генерал-адъютант императора Брусилов, усердный слуга Временного правительства, а ныне Советов, предпринял последнюю попытку наступления, завершившуюся катастрофой и позором Тарнополя и Калуша!

XI

В течение апреля я продолжала бродить вокруг дворца. Погода была теплая и хорошая, и августейшие узники часто выходили на прогулку. Я старалась увидеть их, но они держались далеко от ограды, и я слышала лишь злые речи толпы. Однажды вечером, в конце апреля, я увидела, как народ бежит к городской управе; я последовала за толпой и спросила у одного солдата, выглядевшего добрее прочих:

– Почему такое собрание? Что вы здесь делаете?

– Нас собрали, – ответил он, – потому что решается судьба Николая Романова и членов его семьи. Их собираются выслать в Сибирь, не держать больше в Царском.

Сильно взволнованная, я побежала домой, в дом, отделенный от управы только прудом, и рассказала своим то, что услышала. Мой муж, разволновавшись, как и я, стал меня умолять больше не смешиваться с толпой и не терзать себе сердце, потому что мы бессильны помочь. Мой дорогой великий князь! Неужели он предчувствовал, что мне понадобятся все силы моего сердца, чтобы позднее пережить нечеловеческую боль?

На каждом происходившем митинге звучала «Марсельеза». Не прекрасная «Марсельеза», которую поют во Франции и которая вела французский народ к победе. Это была мрачная, монотонная, печальная песня, печальная, как русские песни, от которых исходит смутная меланхолия и поиск страданий. Ни один митинг (а их было множество, ибо первая революция была в основном пустопорожней болтовней) не обходился без этой русифицированной «Марсельезы».

По мере того как я пишу, воспоминания выстраиваются у меня перед глазами в мрачный калейдоскоп! Однажды вечером я проходила за Большим дворцом возле Китайского мостика; я встретила взвод стрелков, шедший заступить на стражу узников. Один солдат их полка, проходивший мимо, крикнул: «Товарищи, еще один ночной наряд? Будьте спокойны, скоро мы освободим вас от этих бездельников!»

Шла весна, теплая и прекрасная, как все северные весны. Распустившиеся зеленые листья распространяли в воздухе сладкие ароматы, неизвестные в других странах. Я всегда обожала эти вечера, такие близкие к белым ночам, когда светло еще в девять часов вечера; но в тот год мое сердце было полно слез. Каждый день уносил частичку надежды, и наконец я предложила мужу уехать из страны. В это время, в конце апреля 1917 года, моя старшая дочь, графиня Крейц[41], решила выехать в Швецию с сыном, которому тогда было девять лет. Она часто приезжала ко мне в Царское и, под влиянием умных и проницательных друзей, умоляла нас уехать. «Жизнь великого князя и Владимира в опасности, – повторяла мне она, – умоляю тебя, мама, заставь их уехать, великий князь сделает все, что ты захочешь». Господи, ну почему я не послушалась моего дорогого ребенка, почему не настояла, не боролась за этот отъезд? Сегодня мы, я и девочки, не были бы печальными и несчастными обломками.

Должна признаться, я не хотела уезжать. Тем не менее, чтобы заставить великого князя решиться на отъезд, я попросила всесильного Керенского о встрече. Он ответил с извинениями – единственный раз он был вежлив, – что слишком занят, чтобы приехать ко мне, но примет меня в царскосельском Большом дворце. Изрядно волнуясь, я вошла в покои, в которых прежде жили министр Двора граф Фредерикс и его жена, которую я часто навещала. Меня принял и проводил в кабинет кто-то вроде адъютанта, с длинными прилизанными волосами, пенсне на носу и флюсом, который он прикрывал платком сомнительной свежести. Я прождала пять минут. Наконец явился Керенский и фамильярным и развязным тоном предложил мне садиться. Это был тип министра, который так остроумно описали в «Короле» Робер де Флер и Кайаве[42]. Я немедленно изложила ему цель моего визита.

– Я пришла, сударь, – сказала я ему, – просить вас отпустить нас из России: великого князя Павла, наших детей и меня.

– Отпустить, – резко повторил Керенский. – А куда вы поедете?

– Во Францию, где у нас есть дом, друзья, где еще можем быть счастливы…

– Нет, – ответил он, – я не могу отпустить вас во Францию. Что скажут Советы солдатских и рабочих депутатов, если я выпущу великого князя… бывшего великого князя, – поправился он, – такого значения? Вы можете ехать на Кавказ, в Крым, в Финляндию, но не во Францию.

– Значит, мы вам нужны? – спросила я.

– О, лично я немедленно отпустил бы вас, но что скажут Советы?

Я хотела встать, но он удержал меня и начал длинную речь против самодержавного режима, при котором будто бы было совершено множество преступлений и несправедливостей… У меня была единственная мысль: поскорее расстаться с этим скучным персонажем и больше никогда, никогда с ним не видеться…

Моя старшая дочь уехала, огорченная тем, что приходится нас покинуть; она тоже любила свою родину, свой дом, однако понимала, что оставаться становится опасно. Я увидела ее снова лишь в ноябре 1919 года, в Париже, через два с половиной года после бедствий, разбивших мне сердце и сломавших мою жизнь…

29 мая я попросила нашего друга Михаила Стаховича помочь мне спрятать в Гельсингфорсе, в Финляндии, шкатулку с дорогими украшениями и ценными бумагами. Став после революции генерал-губернатором Финляндии, он имел возможность оказать мне эту большую услугу. Итак, он увез меня в своем специальном вагоне, и я до сих пор с благодарностью и признательностью вспоминаю про те три дня, что провела в его генерал-губернаторском дворце.

Михаил Стахович играл важную роль в деятельности земств и Государственного совета. Талантливый оратор, «октябрист по партийности», он желал больших свобод и ответственного министерства. В силу этого он оказался в рядах оппозиции. Поскольку он часто навещал нас в Царском до революции (и очень часто после), императрица мне однажды сказала:

– Вы моя подруга, однако видитесь со Стаховичем и Маклаковым (накануне Стахович привез Маклакова на ужин).

– Мадам, – ответила ей я, – у вас нет друга преданнее меня. Стахович вам не враг; но, чтобы быть в курсе, надо встречаться с новыми людьми, слышать звон разных колоколов.

Действительно, Стахович был в курсе положения на фронтах и в тылу. Нам нравилось слушать его рассказы, поскольку это ясный ум, золотое сердце и большой патриот.

В апреле 1917 года, когда массовые убийства в Финляндии прекратились, Керенский предложил Стаховичу пост генерал-губернатора Финляндии. Хотя это означало войти в состав Временного правительства, из членов которого он уважал только князя Львова, по поводу которого мы никогда не придерживались единого мнения, Стахович счел своим долгом согласиться и оставался в этой должности до тех пор, пока сосуществование с Советами не стало невыносимым. В начале августа он вернулся в Петроград и незадолго до падения Керенского был назначен послом России в Испании, в то время как его товарищ Маклаков был назначен послом в Париж. Этот последний до сих пор там и, как кажется, занимает если не должность посла, то помещение посольства…

XII

Однажды, в конце апреля, французский посол попросил нас о встрече. Распространился слух о его скором отъезде, и этот отъезд друга нас очень огорчал. Действительно, он приехал проститься с нами. Его положение становилось мучительным. Все, что его окружало, вызывало у него глубокое возмущение. Г-н Палеолог рассказал нам, что даже Альбер Тома – воинствующий социалист, – вернувшись с фронта, где увидел лишь дезертирство, беспорядок, неповиновение, а в тылу грубость и грязь, сказал ему, падая на диван:

– То, что здесь происходит, ужасно.

– Нет, нет, – с жаром продолжал посол, – со времени представления в Мариинском театре, где меня заставили пожать руку Кирпичникову, я почувствовал, что мне здесь больше не место.

Кирпичников был первым солдатом, который поднял восстание среди гренадеров, убив нескольких невооруженных офицеров…[43] и вот такого зловещего героя Временное правительство решилось представить послу; послу, которого император Николай II обнимал со словами:

– В вашем лице я обнимаю мою дорогую и благородную Францию.

Г-на Палеолога сменил г-н Нуланс, с которым я имела удовольствие познакомиться лишь в 1921 году в Париже, потому что в тот момент, о котором я рассказываю, мы больше не выезжали из Царского.

Так прошли май и июнь 1917 года. Хотелось бы найти, о чем рассказать, но не происходило ничего, за исключением несуразностей режима Керенского, внушавшего всем глубокое презрение. Он назначил себя военным министром и министром-председателем. Он юлил, выезжал на фронт, произносил там речи, возвращался, снова произносил речи, ездил в Москву или Севастополь, куда его вызвал бунт матросов, и производил впечатление белки в колесе. Борис Савинков занимал пост товарища военного министра вплоть до дела Корнилова, когда, порвав с последним, был назначен генерал-губернатором Петрограда.

Тем временем Ленин не ограничивался разговорами. Он действовал почти в открытую, и его приверженцы с каждым днем становились все многочисленнее. Керенский, ослепленный своей воображаемой славой, больше ничего не видел и не слышал. Не отказывая себе ни в каких капризах, он поселился в Зимнем дворце и спал на кровати императора Александра III. Этот возмутительный жест создал ему новых врагов, в дополнение к уже имевшимся. Владимир написал по этому поводу язвительную сатиру в стихах, озаглавленную «Зеркала», в которой клеймил Керенского в убийственных выражениях. Министр иностранных дел Терещенко получил приказ выслать моего сына из Петрограда. Не знаю, почему этот проект, который мог бы, возможно, спасти ему жизнь, не был осуществлен.

Многие монархисты начинали желать прихода к власти Ленина и его большевистской банды только ради свержения ненавистного Керенского. Они исходили из принципа «Чем хуже, тем лучше». Наконец 4/17 июля большевики «попробовали свои силы», атаковав Временное правительство, но в этот раз их атака не имела успеха, потому что массы, хотя и развращенные, еще не дозрели до большевизма.

Советы солдатских и рабочих депутатов, перед которыми трепетал Керенский, удалили с фронта способных командующих, несмотря на то что те признали Временное правительство. Слишком много признаков указывало на то, что Керенский был не более чем болтливой марионеткой, двигающейся только потому, что Советы дергают ее за ниточки… Он задумал сформировать женский батальон, большая часть которого погибла в октябре в момент захвата власти большевиками, в то время как сам вдохновитель удирал в автомобиле секретаря посольства США.

Город Кронштадт у входа в петроградский порт, где с самого начала революции совершались жуткие преступления, первым признал власть Советов и сообщил Временному правительству, что стал «отдельной республикой». Поэтому, когда 4 июля попытка Ленина и Бронштейна-Троцкого провалилась, именно в Кронштадте они собирались укрыться, где сосредоточились самые подонки населения. За несколько дней до того генерал Петр Половцов[44], посчитавший своим долгом служить Временному правительству и занимавший в то время должность командующего войсками Петроградского военного округа, предложил Керенскому арестовать двух главных зачинщиков; но Керенский великодушно отказался; так что именно он главный виновник установления в России большевизма.

В четыре часа утра 4 июля я услышала стук в дверь. Я узнала голос моей дочери Марианны Дерфельден, которая просила меня открыть как можно скорее. Я отдернула плотные шторы в спальне, которую сразу же залило солнце; открыла дверь и увидела дочь, белую, как саван, и еще более красивую, чем обычно.

– Мама, – сказала она, – скорее одевайся, так же как великий князь, Мари, Владимир, девочки и Митя (барон Бенкендорф, старый друг, проводивший у нас лето). Вы должны немедленно покинуть Царское…

Внезапно разбуженные, мы, ничего не понимая, терли глаза.

– Почему? Что случилось? Почему ты примчалась в четыре часа утра? Зачем эти два авто, которые производят адский грохот?

– Одевайтесь скорее, все, умоляю, – повторила Марианна. – Большевики идут на Царское; получив подкрепления из Кронштадта и Петергофа, они хотят начать наступление на Петроград отсюда.

Это объяснение выглядело неправдоподобно. Если большевики шли из Петрограда в Царское, то мы рисковали встретить их по дороге и броситься в пасть к волку! Но Марианна была так решительно настроена увезти нас, а наша молодежь так обрадовалась возможности что-то сделать, несмотря на страх, что мы вывели наш автомобиль и с двумя другими, ожидавшими нас, помчались колонной. Куда она нас везла? Мы узнали это только по дороге. Она рассчитывала укрыть нас на день-два у одного богатого нефтеторговца, г-на М. Тот принял нас по-царски, но великому князю и мне было не по себе. Поэтому к вечеру, видя, что, несмотря на несколько выстрелов и проход нескольких воинских отрядов, все спокойно, мы настояли на возвращении в Царское, где, между прочим, царило полнейшее спокойствие.

Эти большевистские происки и попытки заставляли нас дрожать за жизнь царственных узников. Все было дезорганизовано, армии больше не было, чести больше не было. Революционеры отлично понимали, что, если армия останется нетронутой, революция рано или поздно проиграет. Чтобы спасти вторую, они без колебаний принесли в жертву первую. Какие угрызения совести, какое ужасное бесчестье должны были тяготеть над совестью этих людей! Но у русских революционеров не было совести!

Все больше и больше подтверждались слухи о вывозе царской семьи в неизвестном направлении.

Рассказывали, будто Керенский спрашивал императора, кого он хотел бы взять в свою свиту для предстоящего путешествия. Помимо своего обычного окружения, князя Василия Долгорукова, доктора Евгения Боткина, фрейлин императрицы графини Гендриковой и баронессы Буксгевден и чтицы Шнейдер, император назвал генерала Илью Леонидовича Татищева.

Поэтому Керенский попросил генерала Татищева прибыть к нему по срочному делу. Генерал передал, что не знаком с г-ном Керенским, не желает знакомиться и не станет отвечать на его приглашение; тогда Керенский велел сказать генералу, что император желает, чтобы он сопровождал его в изгнание.

– А! – ответил Татищев. – Если это желание или приказ моего государя, я отправлюсь на край света. Соблаговолите передать его величеству, что я готов.

За исключением баронессы Буксгевден, которую провиденциальный случай спас от смерти, все те, кого я перечислила, а также несколько верных слуг погибли вместе с государем и его семьей на Урале. В будущем русские дети должны будут учить их имена, как символ верности в несчастье, а их слава просияет самым чистым светом, когда измученная Россия возродится из пепла.

Хотя я время от времени переписывалась с великими княжнами Ольгой и Татьяной, но невозможно было задать им вопрос относительно их отъезда. К тому же они и не смогли бы мне ответить. Однажды мы узнали, что отъезд намечен на 30 июля/12 августа, день рождения наследника цесаревича. Мой муж попросил у Керенского свидания со своим августейшим племянником, но презренный тип даже не соизволил ответить. Только брат императора, великий князь Михаил, живший в Гатчине, получил пятиминутное свидание в присутствии Керенского. Естественно, что в присутствии подобного третьего лица братья не могли ничего сказать друг другу. Они только крепко обнялись в последний раз и сократили это свидание, чтобы скрыть друг от друга владевшее ими волнение. Чтобы избежать возможных демонстраций, Керенский тщательно держал в секрете час отправки государя и семьи. На следующий день после их отъезда в Тобольск мы принимали за ужином графа и графиню Бенкендорф, получивших свободу после того, как в течение пяти месяцев они разделяли заточение своих господ. Они с глубокой скорбью присутствовали при этом печальном отъезде. Вот что они рассказали нам на следующий же день, а мы, мы все плакали, слушая их.

Керенский сначала уверил императорскую семью, что уступает их желанию поехать в Крым. Этот человек был воплощением лжи! Поэтому члены семьи сильно удивились, когда им посоветовали «взять с собой меха, много мехов, и зимнюю обувь». Только в день, назначенный для их отъезда, им объявили, что Совет рабочих и солдатских депутатов решил, что местом их проживания станет Тобольск в Сибири! Огорчение семьи было глубоким. Все они обожали Крым и надеялись, что солнце и прекрасная природа помогут если не забыть, то, по крайней мере, не так мучительно переживать печальные испытания. Отправка в Сибирь была ссылкой и низкой местью мелочных и злобных людей, ссылавших их туда, где прежде находились каторжники…

Отправление было назначено на час ночи с 31 июля на 1 августа. Керенский ходил туда-сюда, заказывал поезд, отменял заказ, и действовал с обычной своей непоследовательностью. Император и его семья, прослушав «Тебя, Бога, славим…», отслуженную дворцовым священником, и в последний раз поцеловав икону Знамения Богородицы, принесенную по этому случаю из церкви, сели, полностью одетые, терпеливо ждать времени отъезда. Государь, привыкший повелевать, подчинился ходу событий. Так они, готовые ехать, просидели до шести часов утра, изнемогая от усталости и волнения. Они покидали дом, в котором жили со времени их свадьбы, их разлучали с верными слугами, которые плакали навзрыд, прощаясь с ними. Они покидали все это счастливое прошлое, чтобы отправиться в незнакомый край, где все казалось им таким далеким, таким холодным, таким унылым… Наконец, в шесть часов утра Керенский с важным видом объявил, что «все готово». Государь и его семья сели в какие-то пошарпанные автомобили, потому что прекрасные императорские авто служили членам Временного правительства, и проделали короткий путь от Александровского дворца до императорского павильона между двумя рядами революционных солдат. В своей доброте император, у которого было не очень много денег, велел дать по 50 копеек каждому из них за то, что их побеспокоили ночью. Их было несколько сот человек…

Приехав на вокзал, государь и его семья отметили, что поезд стоит не у перрона, а намного дальше на путях, что его едва видно… Керенский объяснил это мерами безопасности… Бедной императрице с ее больным сердцем пришлось десять минут идти, проваливаясь ногами в песок, вдоль насыпи! Когда подали вагон, уже не императорский, расстояние между землей и лестницей оказалось таким большим, что императрица не смогла подняться на первую ступеньку! Никто даже не подумал принести складную лестницу, чтобы облегчить подъем! Бедная женщина после нескольких попыток из последних сил сумела подтянуться и всем телом упала на платформу вагона…

Эта печальная картина была последней, которую граф и графиня Бенкендорф сохранили о наших дорогих мучениках. Они уезжали в изгнание, которое станет для них крестным путем и завершится жуткой смертью…

XIII

После отъезда государя и его семьи я рискнула войти в великолепный царскосельский парк, который с начала революции был открыт для всех желающих, кроме той его части, что была выделена для царственных узников. Пока мой государь и его близкие были там, я не переступала границ парка, не желая пользоваться свободами, представленными людьми, которым не хотела ничем быть обязанной. Я ходила по прекрасным тенистым аллеям Александровского парка, напоминавшим мне мою молодость и дорогие мне встречи с великим князем… Сейчас парк показался мне унылым, грустным, лишившимся души. За ним плохо ухаживали и – верх цинизма! – неподалеку от окон дворца, на самом виду, выкопали могилы для жертв революции. Как и на Марсовом поле в Петрограде, они были украшены революционными эмблемами и красными тряпками! Я пошла дальше вдоль канала к императорским теплицам, фрукты и цветы которых прежде вызывали всеобщее восхищение.

Сегодня ими наслаждались дамочки членов Временного правительства. Подойдя к теплицам, я увидела перед оранжереей группу из семи или восьми солдат. Мне показалось, что они что-то ищут в траве, а потом я услышала их разговор.

– Видите эти теплицы, товарищи? – спросил один из них, семитского типа. – Так вот, Николай Романов, этот ненавистный тиран, приказывал сжигать живьем людей, чтобы поддерживать жару в теплицах и иметь в январе персики и клубнику.

Несмотря на его отречение, несмотря на изгнание, антицарская пропаганда продолжалась. Девизом было не упускать ни единого случая, даже самого неправдоподобного, чтобы «забивать мозги» несознательных глупой клеветой. Сжигать живьем людей, чтобы греть теплицы в самой лесистой стране мира!

Кровать Александра III отнюдь не была для Керенского ложем из роз. Против него начинали собираться силы, и на Московском совещании 14/27 августа он встретил грозного соперника в лице генерала Корнилова. Этот последний, после безуспешных попыток сохранить порядок в войсках в Петрограде, принял командование сначала 8-й армией, затем Юго-Западным фронтом и, наконец, был назначен главнокомандующим. Он очень быстро осознал, что Керенский ведет Россию в пропасть. Поэтому на Московском совещании 14/27 и 15/28 августа выступил против последнего и под крики правой части совещания и военных «Да здравствует генерал Корнилов!» произнес речь, постоянно прерываемую левыми. Он указал на конкретные угрозы: наступление врага на Ригу, антивоенную пропаганду и полную дезорганизацию армии. Он настаивал на восстановлении авторитета офицеров, уничтоженного пресловутым приказом № 1. Его речи долго аплодировали, и Керенский ему этого не простил. Поэтому, когда Корнилов из Ставки при посредничестве Савинкова попросил Керенского о введении на всей территории России военного положения, Керенский сделал вид, что согласен, и подписал декрет о военной реформе.

Корнилов требовал этого из-за действий радикалов и взятия немцами Риги. Советы, все более большевизирующиеся и возглавляемые тремя евреями: Либером, Даном и Гоцем, вовремя узнали об этом решении и запретили Керенскому его осуществлять. Этот последний для разрыва с Корниловым и чтобы понравиться Советам, не погнушался ролью провокатора. Керенский объявил Корнилова и его начальника штаба генерала Лукомского изменниками Родины и сместил обоих с их постов. Прошел слух, будто Корнилов выступил на Петроград, чтобы уничтожить «завоевания революции» и разогнать Советы. В действительности на Петроград шел 3-й кавалерийский корпус под командованием генерала Крымова, посланный Корниловым заставить правительство не уступать Советам. Керенский обратился к стране с воззванием против главнокомандующего. Корнилов использовал тот же прием и прислал из Могилева волнующий манифест. Сами мы всем сердцем были с Корниловым, потому что этот генерал, хоть и революционер, был патриотом и желал спасения страны. В этой смертельной борьбе верх взял Керенский со своими Советами, и 1/14 сентября Корнилов и Лукомский были доставлены из Могилева в Выхов, где помещены под арест. Если бы Корнилов действительно выступил на Петроград с Дикой дивизией, как мы думали и на что мы надеялись, кто знает, возможно, это покончило бы с отвратительной русской революцией!

Вся эта история, Корнилов – Керенский, имела для нас самые печальные последствия. 27 августа/9 сентября мы ожидали на ужин г-жу Нарышкину, урожденную графиню Толль, и ее сына. Около шести часов, захотев поговорить с кем-то из своих в городе, я заметила, что ручка телефона крутится без малейшего сопротивления. Решив, что аппарат сломался, я перешла к телефону в прихожей: тот же результат. В этот момент к нам пришел полковник Машнев, сменивший на посту царскосельского коменданта нашего ночного визитера Больдескуля. Он попросил нас, великого князя и меня, принять его и с печальным и испуганным видом сообщил, что получил от Временного правительства приказ посадить нас под домашний арест. На наш совершенно естественный вопрос «за что?» он только воздел руки к небу, пожал плечами и сказал:

– За что? А сами-то они знают, почему хотят того или этого? Полный хаос. Керенский, положительно, сошел с ума. Он приказал отключить ваш телефон, и взвод солдат сегодня вечером будет дежурить вокруг дворца, перекрыв все выходы из него. В девять часов приедет специальный комиссар, чтобы известить вас о вашем аресте. Не волнуйтесь, ваше высочество, я сделаю все, что в моих силах, чтобы как можно скорее возвратить вам свободу.

Он ушел, а через пять минут явились и были повсюду расставлены революционные солдаты: неряшливые, с растрепанными волосами, грязные. Тем временем автомобиль был послан на вокзал за г-жой Нарышкиной и ее сыном. Мы не знали, как их вовремя предупредить не приезжать и тем самым избавить их от лишних неприятностей. Через несколько минут они приехали и, кажется, испугались, когда мы рассказали им о наших новых неприятностях. Мы посоветовали им немедленно уехать, но солдаты, впустившие их, не позволили им выйти.

Приходилось смириться и ждать развития событий. Можно представить, каким невеселым получился ужин, хотя все старались держаться. В девять часов нам объявили, что комиссар от Керенского, по фамилии Кузьмин, в сопровождении десятка подручных, желает видеть г-на Павла Александровича Романова, бывшего великого князя, его жену и князя Владимира Палея. Мы прошли в рабочий кабинет великого князя, и с нами те одиннадцать субъектов. Кузьмин вытащил из кармана три бумаги, которые последовательно зачитал каждому из нас. В них говорилось, что «ввиду возможных беспорядков и подходе войск генерала Корнилова в целях реставрации монархии, Временное правительство сочло необходимым поместить под домашний арест (следовали наши имена), а охрану возложить на гарнизон Царского Села». Великий князь взял бумагу и взглянул на подпись: «Генерал-губернатор Петрограда Борис Савинков». Значит, это ненавистное существо, руководившее убийством его брата, теперь взялось за него и его семью. Нам дали что-то подписать. Мы находились во власти этих отвратительных существ, пользовавшихся случаем, чтобы без всяких причин, без какой бы то ни было провокации с нашей стороны вредить нам. Кузьмин нам объявил, что с бывшим великим князем Михаилом и его супругой в Гатчине обошлись так же. Мой муж повернулся ко мне и громко сказал по-французски:

– Какие мерзавцы!

Я мягко положила свою руку на его и стала умолять не усугублять наше положение. Затем, повернувшись к Кузьмину, попросила его принять меры, чтобы г-жа Нарышкина смогла без помех вернуться домой. Он мне ответил, что все находящиеся в доме являются арестованными, но он незамедлительно займется освобождением ее и проживавшего у нас барона Бенкендорфа. Г-жу Нарышкину с сыном разместили в гостевых комнатах. Пришлось одолжить им все, что могло понадобиться ночью. В четыре часа утра пришли сообщить им, что они свободны. Не став нас будить, они сели в наш автомобиль и отправились в Петроград, где нашли свою квартиру полной агентами Керенского! Г-жа Нарышкина надолго запомнит этот визит…

На следующий день Кузьмин пришел вернуть свободу Бенкендорфу, его лакею и семье последнего. Все они после трехмесячного проживания у нас уехали в Петроград. Кузьмин спросил наших девочек, которым тогда было тринадцать и одиннадцать лет, хотят ли они жить свободно в одном из крыльев дворца, но при условии не общаться с родителями и братом. Обе с возмущением отвергли это предложение и попросили разрешить им разделить с нами заточение.

– Какие маленькие революционерки! – пробормотал Кузьмин.

Мы так и не поняли, было ли это с его стороны комплиментом или упреком.

XIV

Наше заключение продлилось восемнадцать дней, с 27 августа/9 сентября по 13/26 сентября. Пока мы сидели в своих комнатах, нас оставляли в покое, и казалось, что наша жизнь не изменилась. Как только мы хотели выйти подышать воздухом, начинались притеснения. Сначала нам выделили для прогулок французскую клумбу перед домом, со стороны сада. Единственная ведущая туда дорожка была открыта и охранялась многочисленными вооруженными часовыми, равно как и окружавшие клумбу аллеи. Кузьмин нарисовал план парка, где мы могли передвигаться. Один солдат, которого забыли предупредить, что аллея, идущая вдоль ограды, входит в разрешенную зону, взял меня на прицел, потому что я на нее свернула. Я продолжала идти, уверенная в своей правоте.

– Ты что, буржуйка, не видишь, что я буду стрелять? – крикнул он мне.

– Во-первых, не смей мне «тыкать», дурак, – ответила я и все-таки прошла.

Ошеломленный, он опустил винтовку.

Тут пришел дежурный унтер-офицер, принесший мне извинения и принявшийся объяснить солдату топографию сада. Мы заметили, что солдаты отвратительно вели себя, когда собирались в большом количестве; поодиночке они сразу же принимались уверять в своей верности и преданности. За эти восемнадцать дней я неоднократно с ними разговаривала. От распространенной Керенским новости о подходе Корнилова они особенно сильно занервничали. Один из них обратился ко мне:

– Скажите, барыня, вы за Керенского или за Корнилова?

Хотя отвечать так было неосторожно, я сказала:

– За Корнилова, без всякого сомнения.

– Во как! – произнес солдат без всяких эмоций. – А я считаю, что его надо расстрелять.

Он не донес на меня, потому что в то время можно было говорить все и высказывать свои мысли вслух. На следующий день один из них, с винтовкой у ноги, посмотрел на наш дом, величественно выделявшийся на фоне неба.

– Подумать только, – подумал он вслух, – что все эти прекрасные дворцы построены на нашем горбу, в поте лица нашего (видны были плоды ленинской пропаганды).

– Вы ошибаетесь, – ответила я, – этот дом построили и украсили французские рабочие. Вы бы никогда не смогли сделать так хорошо.

Он косо посмотрел на меня злыми глазами, не посмев ничего сказать. Эти люди, считавшие, что им все дозволено, сразу же замолкали, как только им давали отпор. Другой солдат, совсем молоденький, насмешливо поинтересовался, приятно ли нам гулять на такой маленькой площадке. Вместо ответа я спросила:

– Скажи, а если бы к тебе, в твою деревню, вторглись чужаки, что бы ты сказал?

– Выгнал бы их палкой, – ответил он со смехом.

– Так вот, я бы с удовольствием поступила как ты, но у тебя винтовка, а у меня даже палки нет…

Но я видела, что он меня не слушает. Я напомнила ему о его родине, его деревне, я увидела, как изменилось его лицо, смягчился взгляд.

– Скажи, барыня, как ты думаешь, когда закончится эта война, восстановится порядок, я смогу вернуться домой?

В слове «домой», произнесенном шепотом, звучала жалоба, тоска по родному дому, мучившая этого мальчика.

– Как ты хочешь, чтобы был порядок, если царя больше нет? – спросила я.

– Да, – согласился он. – Царь добрый. Я был в строю в день его отъезда, и он дал нам каждому по серебряному полтиннику.

Я приберегла напоследок воспоминание, которое растрогало нас до слез. Один караульный солдат смотрел на наших девочек, Ирину и Наталью, спокойно гулявших, держась за руки. Вдруг, не выпуская из рук винтовку, он вытащил из кармана огромный платок и расплакался. Я спросила о причине его слез.

– Ах, барыня-княгиня, я плачу, потому что должен сторожить внучек нашего царя-освободителя Александра II.

Видя, что он такой добрый, дети и я окружили его и долго с ним разговаривали. Он рассказывал нам о своей деревне, о жене и шестерых детях. Перестав плакать, он повторял девочкам имена своих шести малышей.

Так что девочки и я охотно вступали в разговоры с нашими тюремщиками. Один лишь великий князь гулял молча, с серьезным видом, и быстро возвращался.

С самой ранней юности он был военным, солдатом в душе. Ему было больно видеть эту расхлябанность, недисциплинированность, эту небрежность в одежде. Он думал о своем отце и об императоре Александре III. Как бы они страдали, если бы могли видеть с небес, что предатели сделали с их любимой Россией…

Караульный взвод, офицер и унтер-офицер менялись каждые двадцать четыре часа. Так вот, я клянусь честью, из восемнадцати офицеров, приставленных нас сторожить, минимум четырнадцать со слезами на глазах уверяли в своей верности старому режиму. Они пользовались моментом, когда доктор Обнисский, постоянный врач великого князя, единственный имевший к нам доступ, приходил проведать своего августейшего пациента. Дежурный офицер был обязан присутствовать при ежедневном посещении врача (чтобы тот ничего не передал великому князю помимо своих профессиональных услуг). Я видела офицеров, плакавших и целовавших великому князю руки, умоляя простить за их вынужденное присутствие здесь. А великий князь в своей безмерной доброте утешал и подбадривал их. В присутствии солдат эти же офицеры становились непроницаемыми, сдержанными и высокомерными. Мы допустили оплошность, пригласив одного из них на обед. Через несколько часов по доносу кого-то из солдат или прислуги офицер был отозван.

Однажды, когда я прогуливалась туда-сюда перед домом, дежурный офицер, шагавший сзади и до того момента как будто меня не замечавший, прошептал, обгоняя меня.

– Я полностью предан великому князю и вам… Молчите, – быстро добавил он, видя, что к нам направляется солдат.

Эти образованные, хорошо воспитанные молодые люди трепетали перед хамами, которыми командовали… Разве такое возможно и нормально? Разве подобное положение вещей не должно было привести к катастрофе?

Незадолго до нашего ареста великая княжна Мария, жившая у нас, заключила помолвку с князем Сергеем Путятиным, другом Владимира (который много способствовал этому союзу). Дата их свадьбы, назначенной на 6/19 сентября, день рождения ее брата Дмитрия, изгнанного в Персию, приближалась. Все мольбы и демарши, предпринимавшиеся для того, чтобы получить для великого князя разрешение присутствовать на свадьбе сестры, были тщетны. Керенский и Савинков, у которых были каменные сердца, остались глухи ко всем мольбам. Новобрачным позволили только приехать поцеловать нас после церемонии, состоявшейся в прекрасном Павловском дворце, в присутствии греческой королевы Ольги, вдовы великого князя Константина, жены князя императорской крови Иоанна – дочери сербского короля Петра I – и нескольких друзей. Великий князь был огорчен, что не может быть с дочерью в такой торжественный день. Тем не менее он был счастлив знать, что она больше не одна, что рядом с нею есть муж, который ее защитит. И еще для нее было удачей отказаться на время от великокняжеского титула и фамилии Романова.

Единственной, кто еще мог раздобыть пропуска, чтобы повидаться с нами, была моя дочь Марианна. Благодаря своей красоте и ловкости она сумела познакомиться с Кузьминым, который в нее безумно влюбился. Рискуя навлечь на себя гнев со стороны Керенского, он выдавал ей столько разрешений, сколько она хотела. С нею к нам попадало немного свежего воздуха и новости о событиях дня. Опять-таки она подтолкнула Кузьмина ускорить наше освобождение. Кузьмин отправился к Керенскому и убедил его, что солдаты устали нас сторожить, что они хотят уйти. Как всегда трусливый перед силой и наглый с безоружными, Керенский уступил, и Кузьмин, светясь от счастья, пришел нам объявить, что мы свободны и что солдаты в течение часа покинут дворец. Как только нам снова подключили телефон, оператор, которого я ни разу не видела, сказал мне:

– Наконец, ваша светлость, эти мерзавцы вернули вам свободу и телефон. Мы так за вас переживали и беспокоились!

Ущерб, который нам предстояло исправлять, был значительным. Комната, выделенная солдатам под караульное помещение, и другая, переоборудованная в столовую, превратились в настоящие источники инфекции. Клумбы в саду были вытоптаны, розовые кусты поломаны. С деревьев уныло свисали куски ободранной коры. Прекрасная черная кованая решетка с вензелями великого князя из позолоченной бронзы, увенчанными императорской короной, носила следы усилий, прилагавшихся, чтобы выломать короны. Но они держались твердо, несмотря на явные попытки их снять; а вот листья акаций и декор на фонарях были сломаны и украдены. Надо было бежать из Царского тогда, сразу после освобождения, после первого предупреждения, показывавшего, что даже великий князь Павел, в прошлом такой популярный в войсках, которого до сих пор не тревожили, больше не был в безопасности… И случаев бежать у нас было предостаточно! Многие верные офицеры, приводимые моим сыном Александром, предлагали свои услуги в организации нашего побега. Один из них, по фамилии Бриггер, которого прежде я встречала у молодых Юсуповых, по собственной инициативе пришел к великому князю и сказал:

– Ваше высочество, опасность для вас и ваших близких увеличивается с каждым днем. Я летчик, и мой командир, полковник Сикорский, изобретатель «Ильи Муромца», в курсе моих планов. Однажды ночью я сяду на одну из лужаек царскосельского парка, которую мы выберем вместе с вами. Вы прибудете туда с княгиней, вашими тремя детьми и небольшим багажом. Мой самолет – это настоящая комната с креслами. Через четыре часа мы будем в Стокгольме…

Великий князь с грустью посмотрел на него.

– Дорогой друг, – сказал он ему, – я тронут до глубины сердца, но то, что вы мне предлагаете, это какой-то Жюль Верн! Как, по-вашему, мы могли бы исчезнуть так, что никто не заметил малейших наших приготовлений? За нами следят, шпионят, присматривают наши слуги. Нас схватили бы с поличным, и наша участь, и ваша тоже, была бы много хуже, чем сейчас…

Бриггер ушел расстроенный. Миссия, возложенная на него Сикорским, провалилась. После этого визита я видела его еще лишь раз; два месяца спустя он бежал от большевистского нашествия. Что же касается Сикорского, русский подданный, но поляк по национальности, он вернулся к себе на родину и сейчас там является прославленным командующим одной из армий[45].

Итак, мы остались в Царском, ожидая чуда с небес, то есть прихода лучших дней… но каждый день становился все ужаснее и страшнее…

XV

После чудесного лета наступила теплая осень, солнечная и светлая. Мы почти все время проводили в саду, где я ради развлечения собирала опавшие листья. Тем самым я, через сильную физическую усталость, успокаивала свои нервы. С наступлением вечера мой любимый муж читал нам вслух в розовой гостиной, где я собрала все свои любимые безделушки. Спокойствие нашей жизни было лишь однажды нарушено свадьбой моей дочери Марианны 17/30 октября 1917 года с графом Николаем Зарнекау. Церемония состоялась в Знаменской церкви, потом гости приехали к нам. Новобрачные отправились в Киев, откуда три недели спустя вернулись с огромными трудностями. Я выезжала в город лишь для того, чтобы навестить мать, сестру и племянниц. Поездка по железной дороге превратилась в настоящую пытку. Разнузданные солдаты расположились в первом классе и оскорбляли дам, пытавшихся сесть. Стекла в вагонах были выбиты, обивка сидений содрана. Большое сокращение количества вагонов из-за нехватки топлива вынуждало путешествующих стоять, прижавшись друг к другу.

В городе извозчики запрашивали безумные цены. Не осталось ни одного городового, чтобы поддерживать порядок. Я больше не осмеливалась ездить на автомобиле из опасения, что на улице машину реквизируют. Мы жили в страхе, неуверенности, неопределенности… В Петрограде партия крайних увеличивалась, и многочисленные признаки позволяли предположить ее силу. Большевистские агенты были повсюду. На вокзалах, на всех углах улиц люди заговаривали с прохожими, не боясь возбуждать их против Временного правительства, критикуя его на тысячу ладов. Должна признаться, что моя личная ненависть к правительству, воплощенному для меня в Савинкове и Керенском, побуждала весьма снисходительно прислушиваться к подобным опасным речам. Короче, в последних числах октября разошелся слух, что большевики собрали свои силы, перебили в Петрограде кадетский корпус и женский батальон, посадили в тюрьму министров Временного правительства, и только Керенский убежал в Гатчину, а Савинков в Псков. Говорили, будто министр иностранных дел Терещенко, арестованный большевиками и отправленный в Петропавловскую крепость, встретился там с царским министром юстиции Щегловитовым, который сказал ему:

– Вот и вы, Михаил Иванович! Вот уж действительно, стоило пожертвовать пять миллионов рублей на революцию, чтобы попасть сюда! Сказали бы мне, что хотите побывать здесь, я бы посадил вас бесплатно…

29 октября/ll ноября в Царском царило большое оживление. В него вошли казачьи полки, раздававшие объявления с призывами к населению сохранять спокойствие и оказывать поддержку правительству. По дороге, идущей вдоль решетки нашего дворца, на всей скорости скакали галопом конные эстафеты. Ближе к вечеру послышалась глухая канонада, которая прекратилась с рассветом. Утром 30 октября/12 ноября, в солнечную ясную погоду, канонада возобновилась еще мощнее и ближе, чем накануне. Вдруг, около полудня, одновременно начали звонить колокола церквей Царского. Пушечная стрельба, смешивавшаяся с колокольным звоном, наводила на мысли о борьбе добра со злом… Увы, победило зло. Колокола замолчали, а канонада становилась все сильнее. Я была с девочками в саду и увидела Владимира в открытом окне второго этажа.

– Мама, – сказал он мне, – посмотри на золотой крест над собором Святой Екатерины. Как он блестит! Солнце направило на него все свои лучи! Сколько бы пушки ни гремели, рано или поздно победит Крест…

Как прекрасен был в тот момент мой сын, произнося эти слова!.. Я видела, что им овладело божественное вдохновение. Увы! Наш Господь приготовил крест и ему…

Внезапно над нашими головами прогремел громкий взрыв. Задрожали стекла в окнах дома. Мы инстинктивно пригнулись, словно желая избежать удара. Управляющий делами великого князя, артиллерист полковник Петроков, сказал мне:

– Ваша светлость, это неблагоразумно. Вас в любой момент могут убить. К тому же нет никаких сомнений в том, что большевики окажутся победителями. Мне только что сообщили, что казаки отступили, а Керенский, который был здесь утром, трусливо удрал на автомобиле… В данный момент хозяевами Царского, очевидно, являются большевики.

Действительно, канонада постепенно стихала, около шести часов она совершенно прекратилась. В девять часов вечера полковник Петроков сообщил нам, что большевики в Царском и заняли дворец великой княгини Марии Павловны, вдовы великого князя Владимира, напротив нашего. Это была тревожная ночь. Я просыпалась и вздрагивала от малейшего шума, но нас оставили в покое.

На следующий день, 31 октября/13 ноября, около четырех часов, я была в парке с моим сыном Александром, который приехал нас проведать 29-го и теперь не мог уехать. Вдруг мы увидели отряд солдат, матросов и красногвардейцев (вооруженных рабочих) под командованием военного, направляющийся мерным шагом к нашему дому. Меня охватила безумная тревога. Я побежала к мужу, который пил чай в большой столовой зале, и одновременно двое лакеев, бледные и перепуганные, вошли со стороны служебных помещений.

– Ваше императорское высочество, большевики здесь, они устроили обыск и ищут оружие.

Великий князь остался спокоен. Он позвал к себе старшего.

– Что вам угодно? – спросил великий князь.

– У меня приказ произвести у вас обыск и изъять все оружие, которое мы найдем.

– В таком случае действуйте, – сказал великий князь, понимавший бессмысленность сопротивления.

Я рассматривала вновь вошедшего. Среднего роста, худощавый, черные курчавые волосы, нос с горбинкой, короткая острая бородка, маленькие глазки, очень бледное лицо. Ярко выраженный еврейский тип. Фамилия его был Георгенбергер. Он позвал одного из своих людей и приказал начинать обыск. Четырнадцать матросов и солдат стали всюду рыться.

У великого князя была превосходная коллекция сабель и шпаг всех времен и видов. Лучшие образцы из Толедо соседствовали с кирасирскими палашами времен Екатерины Великой с выгравированными на них изображениями Богоматери. Все это беспорядочно засовывалось в мешок. Забрали четыре или пять табельных револьверов и браунингов разных калибров. После короткого визита ко мне перешли в комнаты Владимира, где тоже обнаружили кучу оружия. Когда солдаты хотели забрать его боевую саблю с красивым драконом на рукоятке, Владимир сказал им:

– Товарищи, эту саблю с драконом мне дали на войне за храбрость. Оставьте мне ее.

Солдаты молча протянули ему саблю и вышли. Владимир был в восторге, потому что они забыли заглянуть в ящик его ночного столика, где на самом виду, возле Евангелия, лежал браунинг. Зайдя в комнату бонны девочек, нашей дорогой бургиньонки Жаклин Теро, они заметили на стене цветную гравюру, изображавшую Николая II, и рядом другую, с маршалом Жоффром. Они сорвали портрет императора и хотели так же поступить с Жоффром, но не на ту нарвались! Жаклин решительно воспротивилась этому и, худо-бедно изъясняясь по-русски, сказала им:

– Я – француженка, вы – русские. Оставьте моего французского генерала и убирайтесь на…

Солдаты решили, что Жаклин назвала их хулиганами. Сначала они хотели обидеться, но потом расхохотались и пошли искать в других местах. Особенно их заинтересовал винный погреб. Георгенбергер отправился туда вместе с ними и, убедившись, что никакого оружия в погребе нет, выгнал их оттуда по одному: у каждого он нашел припрятанную бутылку, которую заставил вернуть на место. Я, повсюду следовавшая за ними, удивилась этой дисциплине, пришедшей на смену расхлябанности войск Керенского.

Когда обыск закончился, Георгенбергер обратился к великому князю:

– А теперь я попрошу вас вызвать ваш автомобиль и следовать за мной; у меня приказ доставить вас в Петроград, в Смольный, где заседает Совет. – И он достал бумагу.

Я думала, что упаду в обморок. Великий князь, очень бледный, встал, чтобы пойти одеться. Я последовала за ним. Он сменил генеральскую форму на штатский костюм. Камердинер собрал ему чемодан. Я вернулась к Георгенбергеру и спросила его, могу ли я сопровождать мужа. Он сказал, что приказано привезти его одного. Александр, в английской форме, вскочил на велосипед Владимира и помчался в Совет просить разрешения сопровождать великого князя. Совет обосновался в бывшем доме князя Путятина, начальника дворцового управления. Мой сын сказал, что он англичанин, но говорит по-русски, и спросил, по какой причине великого князя увозят в Смольный и может ли он его сопровождать. Ему ответили, что «Павлу Романову» не сделают ничего плохого, когда привезут в Петроград, но господин английский офицер может поехать с ним. Его мундир явно произвел впечатление. Мой сын сразу вернулся домой и успел сесть в автомобиль, увозивший великого князя, троих матросов и его нового тюремщика.

Авто не скрылось из виду, мы не успели опомниться от изумления, когда в столовую ворвался наш старший повар, бледный и дрожащий:

– Ваша светлость, скорее бегите в Совет, просите, умоляйте! Я только что узнал из надежного источника, что его высочество сегодня же ночью переведут в Кронштадт. А вы знаете, каким пыткам там подвергают офицеров. Его будут истязать, может быть, убьют…

– Поедемте со мной, – сказала я ему в полном отчаянии.

Я дрожала всем телом, сердце колотилось так, что едва не разрывалось, но сейчас было не время думать о себе. Я набросила на плечи пальто и вызвала второй автомобиль. Я села в него рядом с поваром, сменившим на пальто и кепку свою белую куртку. За время короткого пути повар (его звали Чекалин) дал мне множество рекомендаций… Приехав в Совет, я увидела там необычайное оживление. Туда-сюда ходили солдаты, покрытые пылью и потом, в грязи до подбородка. У двери меня остановил суровый часовой.

– У меня встреча с товарищем Рошалем, – с апломбом заявила я, следуя советам повара.

Имя произвело магический эффект. Я вошла; путь мне преградил новый часовой.

– Прохода нет! – крикнул он.

– Меня ждет товарищ Рошаль.

И снова меня пропустили свободно. Я вошла в бывшую гостиную княгини Путятиной. Какие перемены! Вместо прежних прекрасной мебели, картин, ковров повсюду отвратительная грязь, голые стены, белый деревянный стол, три сломанных стула. Двое стоявших мужчин рассматривали меня с любопытством и интересом. Один из них, матрос, маленький, коренастый, с большими усами, – позднее я узнала, что это знаменитый Дыбенко, прославившийся своей жестокостью «муж» Коллонтай, – другой, тоже маленький, совсем молодой, с едва пробивающимися усиками, самого чистого семитского типа.

– Я бы хотела поговорить с товарищем Рошалем, – сказала я.

– Это я. Что вам угодно? – спросил молодой человек.

Его товарищ, потеряв интерес, ушел.

– Товарищ Рошаль, – сказала я, – только что увезли моего мужа, Павла Александровича, который ни в чем не виноват. Мне сказали, что его повезут в Петроград, в Смольный, но я узнала, что по вашему приказу его отправили в Кронштадт. Умоляю вас, отмените ваше решение.

– А, так это вы княгиня Палей. Интересно взглянуть на вас вблизи…

– Товарищ, – обратилась я к нему, – умоляю вас…

Должно быть, я вложила в эти слова всю свою тревогу.

– Чего вы боитесь? Я отправил его в Кронштадт, потому что сам оттуда, и отдал четкие распоряжения, чтобы с вашим мужем хорошо обращались…

Видя что-то человеческое в этом картавящем молодом человеке, я почувствовала, что выиграла. Я говорила так много и убедительно, что через несколько минут он мне сказал:

– У меня здесь нет ни телефона, ни бумаги для письма. Что делать?

– Поедем к нам, – предложила я. – Вы получите телефон, чернила, бумагу и даже кое-что, чтобы перекусить, потому что я чувствую, что вы голодны.

Он признался, что это правда, что у него не нашлось ни минуты, чтобы поесть. Повар велел подогнать авто; Рошаль подозвал своего заместителя Б., с которым я впоследствии неоднократно встречалась, и вот я уже еду домой в компании повара и двух большевистских начальников! Чего бы я не сделала ради освобождения моего любимого великого князя!

Приехав ко мне, товарищ Рошаль сразу же бросился звонить в Смольный, который попросил подержать до завтра гражданина Павла Романова и не отправлять его в Кронштадт, а причины такого изменения он сообщит позже. Тем временем лакей принес нам поднос с холодными мясными и другими закусками и с вином. Оба молодых человека принялись за еду. Пришел Владимир. Успокоившись относительно судьбы отца, он шутил, но сохранял дистанцию с этими молодыми людьми, своими ровесниками.

– Скажите, князь Палей, – не без нотки иронии спросил Рошаль, – а если бы вам предложили российский трон, вы бы согласились?

– Никогда не думал о такой возможности, – ответил мой сын.

– Ну а все-таки? – настаивал тот.

– Я бы отказался.

– Почему?

– Я присягал императору Николаю II, а в нашей семье нет клятвопреступников…

Они еще долго сидели у нас и разговаривали. Около семи часов вечера наши нежданные сотрапезники покинули нас. Я никогда больше не встречала Рошаля, которого убили на Румынском фронте. Уходя, они наобещали нам кучу чудес, то есть возвращение реквизированного оружия, полную безопасность и, главное, пропуск для меня и Владимира, чтобы назавтра мы смогли съездить в город обнять нашего дорогого узника.

XVI

На следующий день мы с ужасом узнали о многочисленных жертвах большевиков в Царском. Сразу по приходе они расстреляли много людей, в том числе двух священников, отца Иоанна и отца Фоку, за то, что те приказали звонить в колокола и организовали крестный ход. Около полудня авто, увезшее накануне великого князя, вернулось в Царское с Георгенбергером. Он привез пропуск для меня и Владимира. Было договорено, что в два часа, сразу после обеда, он зайдет к нам снова, и мы вместе с ним поедем в Смольный. Так и произошло. В пути мы разговаривали мало. Он признался нам, что не спал три ночи, поэтому, едва сев в машину, сразу крепко заснул. Мы, Владимир и я, были одни и всю дорогу, двадцать два километра, говорили тихим голосом о том, что тяжким грузом лежало у нас на сердце.

В городе тряска на рытвинах разбудила спящего. Он разговорился с нами и рассказал, что работал школьным учителем в Новгороде. У него с ранней юности были очень либеральные идеи. По приезде Ленина он стал одним из самых пылких его последователей. Он казался фанатиком, однако я некоторое время воображала, что мы нашли в нем покровителя, коммуниста, но справедливого и порядочного; потом пришлось в нем разочароваться, но это произошло много позже.

По приезде в Смольный монастырь я с грустью увидела, что это прекрасное заведение, построенное Екатериной I и преобразованное в институт для благородных девиц императрицей Марией, женой Павла I[46], превратилось в запущенную казарму, грязную, полную шумных солдат. Мы поднялись на третий этаж и, после блужданий по огромным коридорам Смольного, остановились перед дверью. Георгенбергер вошел один и вскоре вернулся за нами. С каким волнением я обнимала моего любимого, как была счастлива найти его целым и невредимым, хотя усталым и бледным. В ужасной голой комнате, служившей ему жильем, стояла лишь походная кровать без простыней, на которую брошена его шуба, маленький столик, другой столик, такой же маленький, с белым кувшином с водой, тазик и два стула. Мы с удивлением спрашивали себя: «Зачем все это?» Увы, крестный путь лишь начинался…

Я принесла бутерброды, цыпленка, печенье, молоко, и мой дорогой муж с аппетитом съел все это. С того момента, как он вчера после обеда покинул Царское, он получил только чай и тарелку супа, которые его стражи, три матроса, привезшие его, разделили с ним. Удивительно, как быстро солдаты, даже самые революционные, подпадали под шарм великого князя! Закончив обед, он рассказал мне, что накануне их, его и Александра, на два часа заперли в какой-то комнате. Потом вошел некий вооруженный субъект (красногвардеец) в сопровождении десятка ему подобных и громко зачитал:

– По распоряжению революционного Совета Павел Александрович приговаривается к заключению в Петропавловскую крепость.

У великого князя в этот момент закружилась голова, но он отчетливо слышал, как добрый Александр сказал:

– Товарищи, это какое-то недоразумение. Товарищ Георгенбергер заверил нас, что Павлу Александровичу не причинят никакого вреда. Он невиновен, к тому же ненавидел Керенского так же, как мы все его ненавидим.

– Да, – сказал тот, кто читал постановление, – это верно. Но в этот момент Родзянко расстреливает наших в Москве. Нам нужны заложники.

– Но Павел Александрович ненавидит Родзянко так же, как Керенского и Савинкова, – сказал Александр.

Тут вошел Бонч-Бруевич, похожий на профессора, в очках. Он был управляющим делами Совета народных комиссаров. Мой сын прежде встречался с ним при других обстоятельствах, но оба сделали вид, что не знакомы.

– Павел Александрович, – сказал Бонч-Бруевич, – могу вас заверить, что ваш арест недоразумение, вас не отправят в Петропавловку, но я не могу освободить вас сегодня. Вам придется на несколько дней задержаться в Петрограде.

После того как он рассказал мне предшествующие события, мы решили, что после его освобождения поселимся в квартире моей дочери Ольги, уехавшей в Швецию. Эта квартира располагалась в одном из домов, принадлежавших великому князю. Немного успокоившись за мужа, я отправилась в квартиру дочери на Адмиралтейском канале, дом 29, чтобы все приготовить к нашему переезду. Моя бедная старая мать пришла в восторг от этого плана. Она жила в квартире этажом ниже и радовалась возможности некоторое время чаще видеть нас.

Назавтра я с самого утра перевезла детей, мисс Уайт, Жаклин, мою горничную, и все мы разместились в квартире моей дочери, Ольги Крейц. К трем часам я отправилась с пропуском в Смольный в надежде привести с собой мужа. Я пробыла с ним до шести часов. Он рассказал мне, что вчера к нему пришли три матроса и попросили почитать вслух какую-то газету. Это была омерзительная коммунистическая агитка, которая их совершенно не заинтересовала. Один из них отправился на поиски так называемой «буржуазной» газеты, потому что в тот момент пресса в России еще не была так придушена, как стало в 1918 году и как остается по сей день.

В шесть часов вошел председатель комиссии, товарищ Алексеевский. Это был матрос с широко распахнутым воротником, с густой курчавой шевелюрой. Прекрасный северорусский тип. Он был из Мурманска. Товарищ Алексеевский сказал мне не ждать, что надо выполнить некоторые формальности и что он лично доставит Павла Александровича в его новое жилище. Действительно, в восемь часов вечера мой дорогой муж в сопровождении Алексеевского и доктора Обнисского прибыл на великолепном автомобиле дворцового ведомства с электрическими фарами. Из-за этого автомобиля возникла легенда, будто великий князь встречался с Лениным и будто бы Ленин лично привез его домой.

После этой бури мы прожили одиннадцать дней спокойно и почти счастливо. В это время в Москве происходили настоящие бои: остатки сил Временного правительства отчаянно сражались против большевиков. В ходе этих боев артиллерийским огнем были сильно повреждены Кремль и древняя колокольня Ивана Великого. Большевики остались хозяевами положения. 13/26 ноября после нашей просьбы разрешить уехать в Царское товарищ Алексеевский привез из Смольного подписанный приказ, позволяющий нам вернуться домой. Мы выехали все вместе на большом автомобиле, в котором имелось одиннадцать мест. Войдя в дом, мы оставили Алексеевского на обед, а за едой я убедила его в непрочности большевистского режима и обратила в монархическую веру. Это был умный и хитрый парень, не желавший раскрывать свои мысли. Думаю, он был в первую очередь приспособленцем, готовым служить любому, кто был при власти.

После обеда великий князь сделал довольно рискованный шаг.

– Мне бы хотелось сделать вам подарок, чтобы отблагодарить за оказанные вами мне услуги, – сказал он. – У меня не было возможности ходить в Петрограде по магазинам. Возьмите это портмоне со всем содержимым.

Внутри лежало четыре тысячи рублей. Алексеевский пришел в такой восторг, что поцеловал великого князя в плечо, как делали старые слуги, и ушел, громко благодаря нас. Я, со своей стороны, подарила ему несколько бутылок водки и ликера, которые во время войны были под запретом, и это доставило ему огромную радость. Должна отдать ему должное: всюду, где мог, он оказывал нам услуги, но всегда в обмен на несколько бутылок водки, напитка, который он особенно любил. Потом однажды он исчез: говорили, что сбежал в Мурманск. И больше мы о нем не слышали.

XVII

10/23 ноября пришла зима. Красивый белый снег укрыл Царское своим саваном. Поскольку у нас было совсем мало мазута для поддержания центрального отопления дома, мы закрыли большие гостиные и перебрались в правое крыло дворца. Галерея, проходившая над котельной, стала нашим любимым уголком. Там мы ели, читали, а Владимир работал.

В конце ноября большевики во главе с председателем царскосельского Совета товарищем Татаринцовым вновь явились с обыском. Они искали запасы муки, которые мы якобы спрятали. Рыскали повсюду, что было прекрасным поводом отметить, где что лежит. Дойдя до моего будуара, один из них, красногвардеец, заметил черепаховый портсигар с золотыми инкрустациями и незаметно сунул его себе в карман. Я увидела это и, остановив всех, сказала:

– Товарищи, вы пришли искать муку, а крадете портсигары. Что это значит?

– Это значит, гражданка, что я бежал с каторги и для меня украсть что-то у буржуйки вроде вас – настоящее удовольствие.

– Удовольствие или нет, – продолжала я, – а если вы не положите вещь на место, я позвоню в Смольный и мы увидим, кто из нас прав.

Он со злостью бросил портсигар на стол; потом, ничего не найдя, все они ушли с тысячей извинений. За исключением этого случая, с момента нашего возвращения из Петрограда 13/26 ноября ничто не нарушало нашего унылого существования. Мой день рождения в декабре прошел даже приятно. Владимир посвятил мне очаровательное стихотворение, которое я, увы, потеряла при своем поспешном бегстве четырнадцать месяцев спустя. Были некоторые неприятности, неизбежные при подобном режиме. Например, у нас забрали за десять тысяч рублей кухонные батареи для нужд местного Совета. Но эти мелочи оставляли нас равнодушными.

Вечером 8/21 декабря нам доложили о приходе товарища Георгенбергера. Он вошел, любезный, губки бантиком, и объявил, что Совет постановил уничтожить наш винный погреб, а он пришел нас предупредить об этом, чтобы мы успели спрятать лучшие бутылки. Этот человек казался искренним; мы ему рассказали, что, насколько нам известно, в погребе хранится шесть тысяч бутылок (на самом деле их там было больше десяти тысяч).

– Значит, так! Пожертвуйте две или две с половиной тысячи с наименее ценными винами, а остальные спрячьте. Я вернусь через три дня выполнить постановление.

Он ушел, а мы, в нашей наивной честности, не подумали, что этот хитрый субъект хотел получить плату за свое покровительство, деньгами или вином, а возможно, тем и другим. Три ночи подряд все мы, за исключением великого князя: я, дети, мисс Уайт, Жаклин и приехавшие из Петрограда мой старший сын, Марианна и ее муж Николай перетаскивали из погреба во все углы дома тысячи бутылок. Пять тысяч мы оставили в подвале, неподалеку от винного погреба, в огромных ящиках. В назначенный день, 12 декабря, в десять часов вечера, Георгенбергер явился с полутора десятками солдат. Полная перемена: высокомерный вид, фуражка сдвинута на затылок, во рту папироса, кулаки уперты в бока.

– Почему этот погреб наполовину пуст? – воскликнул он.

– Он всегда был таким, – ответила я, все еще думая, что он ломает комедию для солдат. – Я вас предупреждала, что в нем две тысячи пятьсот бутылок. Можете их пересчитать…

Солдаты принялись бить бутылки и выливать их содержимое в сад и водосток. Через пять минут сотни жителей Царского сбежались с ведрами, в которые набирали эту жуткую смесь из вина, грязи, снега и осколков стекла! По всему дому распространился резкий запах. Я, скрестив руки, с невозмутимым видом наблюдала за первым уничтожением нашего богатства. Этот погреб оценивался в 10 миллионов франков. Он включал старейшую и ценнейшую часть погреба покойного великого князя Алексея, а собственную коллекцию мой муж начал собирать в 1880 году. Меня утешала мысль, что самое лучшее надежно спрятано. Размышляя об этом, я увидела, что из погреба вышел солдат с огромной кровоточащей раной на лбу. Он порезался стеклом.

– Идите сюда, – сказала я. – Я вас перевяжу.

Я велела принести все необходимое, промыла рану и наложила тугую повязку. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что мы одни в прихожей, куда я его привела, этот революционный солдат быстро нагнулся и поцеловал мне руку. Получилась короткая немая сцена. Через несколько секунд он вновь спустился в погреб и продолжил свою разрушительную работу. Под конец Георгенбергер обратился ко мне.

– У вас есть еще вино, – сказал он мне. – Невозможно, чтобы у вас не было тонких вин.

– Были, – ответила я, – но месяц назад я отправила их в деревню, в Финляндию.

Я лгала, полагая, что подыгрываю ему, и удивляясь тому, каким хорошим артистом он оказался. Наконец около часа ночи мои тираны ушли, грубо разогнав местных жителей, многие из которых валялись на снегу, совершенно пьяные от разлитого вокруг них вина.

Через четыре дня, в одиннадцать часов вечера, мой слуга, которого дети прозвали Борода из-за его любимых бакенбардов, прибежал, запыхавшись:

– Ваша светлость, дворец снова окружают солдаты, все выходы перекрыты. Звоните товарищу Георгенбергеру, чтобы он приехал как можно скорее.

Телефон, как и в момент ареста при Керенском, не работал. Однако через несколько минут Георгенбергер появился без звонка, бледный, разъяренный.

– Что означает… – пробормотала я.

– Это означает, гражданка, что вы мне соврали. Вы спрятали вино в доме, и мы будем его искать. Начнем с верха.

Я пошла предупредить великого князя о новой напасти. Он устало махнул рукой.

– Пусть делают, дорогая. Не стоит волноваться из-за этих бандитов.

– Ну нет, я не позволю им шнырять по дому одним, это же воры; обыскивая дом, они утащат все, что попадется им под руку.

И я вернулась к товарищам.

– Ну что ж, приступим! – сказала я им, зная, что на самом верху вино не найти. Но я дрожала за второй этаж, где во многих гостевых комнатах бутылки были просто положены под паркет. К счастью, они не обратили внимания на второй этаж, а занялись верхним, то есть парадными покоями. Они приказали включить на полную мощность освещение и вошли в большую столовую залу. В шкафах всем своим блеском сверкали серебряная посуда и хрусталь XVII и XVIII веков. Георгенбергер повернулся к солдатам:

– Видите, товарищи, в какой роскоши живут аристократы, члены бывшей императорской фамилии. Тогда как мы живем в лачугах, сырых и вредных для здоровья подвалах…

Я не позволила ему закончить.

– Товарищ, – сказала я ему, – вы поступаете очень плохо. Зачем вы настраиваете этих несознательных людей против нас, которые ничего не сделали? В этом доме находятся предметы, полученные моим мужем от родителей; кое-что он покупал сам, но он никогда и ничего ни у кого не отбирал, а вы возбуждаете в них зависть, желание отнять.

Один солдат вмешался в разговор:

– Вы пили нашу кровь…

– Я пила вашу кровь? Да если б я пила подобную жуть, мне сразу стало бы плохо.

Обыск продолжился. Владимир, вернувшийся из города, присоединился ко мне. Солдаты с Георгенбергером во главе прошли через бальную залу, затем через парадную залу. Их грязные сапоги проваливались в прекрасный кремовый ковер с гирляндами из роз. Заинтересовавшись, они остановились перед витриной с китайскими нефритовыми статуэтками, спрашивая, что это такое. Мне пришлось удовлетворить их любопытство. Они не заглянули в мой будуар, сказав, что «в комнате дамы не может быть бутылок», и через ротонду вошли в кабинет великого князя. Мой муж сидел на своем обычном месте, в зеленом кожаном кресле, и читал. У него хватило духу продолжить чтение, не поднимая глаз от газеты, несмотря на присутствие одиннадцати вооруженных людей, которые ходили туда-сюда, открывали его книжный шкаф, рылись в книгах, разговаривали, смеялись. Наконец они спустились в погреб, пустой и открытый с прошлого раза, и принялись искать там. Очень быстро они обнаружили десять огромных ящиков, в которых, словно в гигантских гробах, лежали пять тысяч бутылок. Началось грандиозное разбивание их и кражи, потому что солдаты ежеминутно выходили и передавали полные бутылки тем, кто охранял выходы из дворца. Я им заметила, что лучше было бы распределить бутылки по госпиталям и тем помочь больным. Они мне ответили, что им на это плевать. Больно было видеть, как прекрасные водки из погреба Биньон, мадера, порто, херес, бордо и бургундское разливаются по полу. Можно было опьянеть от одного запаха. Дрожа от холода, гнева и отвращения, я простояла там до четырех часов утра, когда была разбита последняя бутылка. Измученная, умирающая от усталости, я поднялась к себе и, не раздеваясь, рухнула на кровать…

XVIII

На следующий день, морально измученные человеческими злобой и глупостью, а физически – невыносимым винным запахом, мы все сидели на галерее. Доложили о приходе отца Мирона. Это был странный старик, с длинной седеющей бородой, длинными волосами, одетый в лохмотья, босой летом, в сандалиях зимой; в руке он держал великолепный крест из черного дерева, с массивными серебряными украшениями. Это была единственная его ценность, которой он особенно дорожил, поскольку это был подарок императрицы. На груди у него на тяжелой цепи висел массивный медный крест. Мы много раз видели его в Знаменской церкви. Мы отмечали жар его молитвы и безмятежное благочестие при принятии причастия. Он выглядел как апостол, как святой. Однако великий князь испытывал такое отвращение к «старцам», что опасался даже этого. После революции, когда в одно из воскресений мы были у обедни, он решительно вошел в зарезервированную прежде для императорской фамилии маленькую часовню, где мы по-прежнему молились, дал нам всем по кусочку освященной облатки и положил руку на голову каждого, молясь. Потом, глядя в глаза Владимиру, произнес эти загадочные и пророческие слова:

– Тебе предстоит большой путь… Бог будет с тобой.

Потом он исчез, и никто из нас не вспоминал о нем до того момента, когда он появился вновь на следующий день после большого разгрома. За прошедшие восемь месяцев его суровое благородное лицо исхудало, но голубые глаза приобрели особенный блеск.

– Вы несчастны, – сказал он нам, – но надо уметь переносить испытания. Наша жизнь на этой земле лишь краткий миг. Чем больше вы пострадаете здесь, тем больше получите позже на небе. Что могут эти люди? Наш Господь сказал: «Не бойтесь тех, кто убивают тело, но не могут убить душу…»

Он долго говорил с нами. Мы слушали его, собранные, молча, и он лил бальзам на наши исстрадавшиеся сердца… Уходя, он сказал:

– Я принес вам свежего молока, великому князю оно нужно.

Действительно, нам сказали, что больше не дадут нам молока, которое мы покупали на императорской ферме.

– Я буду часто приносить вам его, – добавил он и ушел, отказавшись от всякой помощи и по-отечески благословив нас.

Этот визит принес нам большую пользу. В дальнейшем он часто приходил и всегда в тяжелые критические моменты. Я твердо верю, что этот старик был посланцем Неба.

Комендантом Царского теперь был молодой Б., талантливый художник, тот самый, которого Рошаль привозил к нам в день ареста великого князя. Это был красивый парень, розовощекий, белозубый, с детской улыбкой. Однажды я пришла в Совет, располагавшийся тогда напротив Большого дворца, и, оставшись с ним наедине, сказала ему:

– Послушайте, Б., будьте благоразумны, вы образованный юноша, у вас есть талант. Как вы могли впутаться в подобную авантюру? Бегите отсюда, большевизм – это ужасное зловещее надувательство. Надеюсь, он долго не продержится…

Он испуганно посмотрел на меня.

– Это вы так считаете, – сказал он. – А если вернется монархия, меня расстреляют?

Я улыбнулась его страхам и сказала:

– Если пообещаете сейчас защищать нас, я обещаю, что в будущем мы спасем вас от расстрела.

Мы расстались друзьями, и он ни разу не доставил нам ни малейшей неприятности, наоборот.

В это время появился новый персонаж, сыгравший важную роль в нашей жизни в эти трагические месяцы. Его звали товарищ Телепнев; назначенный в царскосельский Совет, он сразу приобрел там большое влияние. Полуграмотный, добродушный с виду, он не был лишен ни лукавства, ни хитрости. Однажды утром он попросил меня принять его. Ответить отказом члену Совета было теперь невозможно. Я приказала впустить его, и он мне объявил, что Совет, столкнувшись с нехваткой места, решил переместиться в наш дворец.

– Товарищ, – сказала я ему, – вы друг Луначарского, народного комиссара просвещения, предупреждаю вас, что это будет преступление, поскольку в доме, который вы намерены захватить, хранится множество ценных предметов искусства, а через несколько дней он превратится в свинарник.

Он внимательно выслушал меня, интересуясь, как лучше поступить. Зная, что дворец великой княгини Марии Павловны, вдовы великого князя Владимира, напротив нас, уже разграблен, так что от него остались только стены, я посоветовала разместить Совет там. Он пообещал мне незаметно привести к этому решению членов царскосельского Совета, которые вбили себе в голову водвориться у нас. Также он пообещал поговорить с Луначарским, чтобы защитить дом. Я, со своей стороны, обратилась к моему давнишнему другу Александру Половцову[47], который состоял в Комиссии по охране памятников культуры и к которому Луначарский прислушивался. В один прекрасный день мне доложили, что некий Коровин приехал осмотреть дом. Я вышла к нему и, полагая, что он из Совета и желает осмотреть место, где тот предлагается разместить, резким тоном спросила:

– Что вам угодно?

Вертя в руках шляпу, он сказал:

– Я пришел осмотреть дом.

– Так смотрите.

– Я пришел осмотреть дом, – повторил он.

– Вы меня утомляете, – раздраженно сказала я. – Я вам уже сказала, что мы можете его осмотреть…

И тут он на чистейшем французском заявил:

– Да поймите же, княгиня, я пришел спасти ваш дом; я из Комиссии по охране памятников культуры; меня прислали Александр Александрович Половцов и Георгий Лукомский.

– Что же вы сразу не сказали! – воскликнула я, пожимая ему руку.

Он прошелся по комнатам, проконсультировал меня относительно самых красивых моих картин, самых лучших предметов, и мы составили отчет, в котором говорилось, что в интересах народа уберечь дом гражданки Палей от любых повреждений. Случайно этот молодой человек оказался другом Телепнева, с которым они во время войны служили в одном полку. Георгий Лукомский, талантливый акварелист и хранитель дворцов, также служил в Комиссии по охране царскосельских дворцов. Он навестил меня и пообещал свои поддержку и помощь.

Тем не менее царскосельский Совет, подстрекаемый Георгенбергером, ставшим нашим смертельным врагом, не отказывался от мысли обосноваться в нашем доме. Меня предупредили, что комиссия Совета намеревается осмотреть дворец. Пришли председатель Совета, Телепнев, Георгенбергер и еще пятеро или шестеро, все одеты в хаки, в высоких сапогах и в папахах. Явно ждали кого-то еще. Через некоторое время появился маленький кругленький человечек с короткой острой бородкой, его папаха была сдвинута на затылок и как бы переломлена в середине. Нахмурив брови, чтобы придать себе суровый вид, он разом поздоровался со всеми, но я заметила, что он избегает встречаться со мной взглядом. «Где я видела это лицо?» – спрашивала я себя, и чем сильнее старалась вспомнить, тем больше убеждалась, что знаю этого коротышку, старавшегося придать себе столько важности. По их разговору я поняла, что это архитектор Совета. Мы обошли дом от подвалов до четвертого этажа, и, дойдя до комнаты, в которой когда-то планировали устроить часовню, один из присутствующих повернулся к архитектору и сказал ему:

– Василий Иванович, надо бы взглянуть на план дома…

И вдруг словно молния разорвала окутавший мою память туман.

– Василию Ивановичу Чодову, – дерзко заявила я, – план не нужен. Он прекрасно знает дом. Когда он вошел в папахе и с папироской, я не сразу узнала в этом суровом революционере скромного маленького архитектора, которого князь Михаил Путятин привел ко мне, чтобы он устроил здесь часовню. Тогда он едва осмеливался взглянуть на меня, ходил на цыпочках и почтительно целовал мне руку…

Мои слушатели застыли, разинув рот. Я увидела, как этот субъект побледнел. Его уши стали совершенно белыми. Он закашлялся и сказал:

– Товарищи, этот дом нам совершенно не подходит. Полагаю, нас больше устроит дом напротив.

И он быстро увлек остальных к выходу. Телепнев громко хохотал, а Георгенбергер бросал на меня разъяренные взгляды.

XIX

Снова пришло Рождество. Скромная елочка, установленная в ротонде, странно контрастировала с роскошной прошлогодней елкой. Подарки тоже были намного скромнее, потому что состояние великого князя значительно уменьшилось. Однако мы не хотели лишать детей этого семейного праздника. Увы, эта рождественская елка стала последней для моего мужа и сына…

Мы ждали в этот вечер всей семьей. Никто не приехал, потому что поезда ходили редко и нерегулярно. Требовались часы ожидания и чудеса ловкости, чтобы пробраться в вагон. В тот день поезда не ходили вовсе, и мы впятером сидели тесным кружком вокруг маленькой елки, огни которой освещали наше мрачное уныние, а тепло согревало наши исстрадавшиеся сердца…

Через четыре дня, в день двадцатиоднолетия Владимира, его совершеннолетия, мы снова зажгли елку и вручили друг другу подарки. Девочки и он сделали нам очаровательный сюрприз, пьесу его сочинения в стихах, названную «Дельфтская тарелка». Ирина и Наталья, вышколенные Владимиром, играли великолепно. Наш друг, граф Арман де Сен-Совёр, часто заходил к нам в гости, особенно с тех пор, как на нас обрушились несчастья. В тот день он пришел к нам на ужин и разделил с нами восторги мелодичными стихами, звучавшими в наших зачарованных ушах. Так, время от времени, мы все-таки устраивали себе дни передышки, подобные оазисам в ужасной пустыне, в которую мы с каждым днем углублялись все дальше и дальше.

Мой сын Александр, преследуемый большевиками за свою неистовую и воинственную преданность императору Николаю II, в последние дни декабря был вынужден поспешно бежать через Финляндию в Швецию. Большевики раскрыли его хитрость с британской формой, а также заговор против них, в котором он участвовал.

Потом наступала новогодняя ночь, и, по русскому обычаю, мы начали его праздновать в полночь, обмениваясь поздравлениями. За этим последовал скромный ужин, на котором присутствовали мой муж, я, Владимир и полковник Петроков. Я останавливаюсь в своих воспоминаниях на этих последних проблесках радости, потому что 1918 год стал ужасным крестным путем.

В первых же числах января мы увидели, что, несмотря на принятые меры предосторожности, мазута для отопления нам не хватит. Надо было переселяться туда, где можно было топить дровами или углем, небольшие запасы которых у нас имелись; цены на эти два вида топлива в ту пору достигли невообразимых высот. Великий князь Борис, племянник моего мужа, в августе уехал на Кавказ, и мы подумали о его милом английском коттедже, стоявшем чуть в стороне от Царского, на дороге из Павловска. Не зная адреса Бориса Владимировича, великий князь Павел отправил на Кавказ телеграмму его матери, своей невестке, прося позволения поселиться у ее сына. Она ответила согласием, добавив, что предоставляет в наше распоряжение и свой собственный дом. Бедная великая княгиня не знала, что с приходом большевиков ее дворец был разгромлен и в настоящий момент в нем собирался обосноваться Совет. 9 января мы все переехали в коттедж великого князя Бориса, но все отопительные трубы его большого дома были заморожены. Потребовалось две недели, чтобы разморозить их, прогреть, исправить. В нашем доме мы оставили только двух консьержей и несколько слуг. Число прислуги заметно сократилось. Из шестидесяти четырех в начале войны в первую революцию осталось сорок восемь, после большевистского переворота двадцать два, и цифра каждую неделю уменьшалась буквально на глазах. В июле 1918 года осталось всего трое, а в декабре лишь один.

Дом великого князя Бориса был очень милым и стоял посреди большого сада. Из холла можно было попасть во все помещения первого этажа. Лестница вела на круговую галерею, позволявшую наблюдать со второго этажа, что происходит в холле. Наши спальни находились на втором этаже. Только Владимир остался в пристройке, где у него были пианино, книги, пишущая машинка, кисти и где дорогой мальчик прожил последние счастливые дни.

13/26 января на меня свалилось новое горе. Из одной сестры и четырех братьев, которые у меня были и из которых я была самой младшей, в живых оставались лишь сестра и последний из братьев, по имени Сергей. Всю свою жизнь он боролся против нежелания родителей позволить ему играть в театре, несмотря на явный талант к этому занятию. Наши родители придерживались очень устаревших идей на сей счет. Им казалось, что сын-актер – это нечто унизительное, позорное. Борьба эта велась сколько я помню. Брат, отбыв воинскую повинность, поступил на гражданскую службу и в каждом городе, куда его забрасывала эта служба, создавал любительский театр, в котором исполнял главные роли. Он всегда имел большой успех, особенно в ролях крупных вельмож. Однако он так боялся наших родителей, что даже для этих любительских спектаклей взял себе псевдоним Валуа[48]. Тем не менее после смерти отца он сломил сопротивление мамы и поступил сначала в частный театр. Потом, в 1913 году, перешел в Александрийский императорский театр в Санкт-Петербурге. Все русские, которые прочтут мой печальный рассказ, вспомнят этого актера, которому тонкость игры принесла успех.

После революции, невзирая на возражения обожавших его коллег, мой брат ушел из Александринки и поступил в труппу, игравшую в «Аквариуме», на противоположном берегу Невы. Вечером 10/23 января он возвращался из театра на извозчике, везя чемодан с реквизитом. Он проехал через Фонтанку, чтобы попасть к себе домой, на Семеновскую улицу. Напротив дома, занятого французской военной миссией, из-за выложенной вдоль канала поленницы дров выскочили два солдата-бандита. Один остановил лошадь, схватив ее за уздечку, а другой выстрелил в упор из револьвера в моего бедного брата, который рухнул в снег. На звук выстрела из французской миссии выбежали несколько офицеров и подняли моего брата, который еще дышал. Бандиты убежали, а извозчик плакал и причитал. Французские офицеры, видя, что брат умирает, отвезли его в Мариинскую больницу принца Ольденбургского; благодаря крепкому организму брат прожил еще три дня, не приходя в сознание. Я каждый день приходила к нему и видела, как к нему привязаны его товарищи по театру; выходя из палаты, все они плакали. В день похорон повязки с его лица сняли; на него было страшно смотреть: из черепа вылезли мозг и два больших сгустка крови. Его похоронили на Смоленском кладбище, рядом с двумя нашими братьями. Я ходила на похороны с Владимиром, Марианной, моей сестрой и двумя племянницами. Сен-Совёр одолжил мне свой автомобиль. Похороны были торжественными и трогательными. Пришли многочисленные депутации актеров, все с красивыми венками и лентами, на которых было написано: «Нашему дорогу и доброму товарищу», «Актеру, чей талант был равен доброте» и т. д. На одном венке была надпись: «Жертве черной ночи».

Все поняли, что это относится скорее к большевикам, чем к убийцам…

В августе 1919 года, через пол года после моего отъезда из России, моя бедная мама легла рядом с тремя своими сыновьями. Ее убила моя боль, скорбь ее младшей дочери, ее любимицы, «ее малышки», как она продолжала меня называть, несмотря на мой уже солидный возраст…

XX

Товарищ Георгенбергер не признавал себя побежденным и хотел во что бы то ни стало нас шантажировать. Тем временем Комиссия по охране памятников культуры, обеспокоенная опасностью, угрожавшей нашему дому, объявила его в январе 1918 года «народным музеем». Благодаря настойчивости моего друга Александра Половцова и Георгия Лукомского меня оставили его владелицей и хранительницей. Я обязалась расставить по местам мебель, снять ткань, укрывавшую картины (предосторожность, принятая при переезде в дом великого князя Бориса), и два дня в неделю открывать доступ публике.

Большевики, во всем копирующие Германию, заказали войлочные тапочки, которые каждый посетитель должен надеть на ноги, как практикуется в музеях Сан-Суси, Пфауен-Инсела и Потсдама. Часто я сама сопровождала посетителей. Я так любила свой дом и так хорошо знала, что где в нем находится, что с удовольствием водила экскурсии. Хочу отдать должное посетителям, которые приходили узнать новое, а не из чувства бравады. Солдаты и матросы расспрашивали меня о картинах и показывали себя подлинными любителями прекрасного. Всего раз одна девушка громко сделала неприятное замечание:

– Господи, подумать только, что до революции все эти сокровища были спрятаны от нас…

Однажды, когда я показывала дом членам Комиссии по охране памятников культуры, Александру Бенуа, Георгию Лукомскому, Сергею Коровину, неизменному Телепневу и коменданту Царского Б., двое последних со смехом сказали мне:

– Приготовьтесь к вызову в Совет.

– Зачем? – спросила я, удивленная и напуганная.

– Затем: ваш друг Георгенбергер уже несколько дней является председателем царскосельской Чрезвычайной комиссии; он хочет наложить на вас штраф в сто пятьдесят тысяч рублей за сокрытие вина. Держитесь твердо, не уступайте, мы вас поддержим, потому что ненавидим его.

Наполовину успокоившись, я пришла домой, и действительно, меня ждал листок с вызовом на завтра, на полдень. На следующий день я пришла в полусферу Большого дворца и несколько минут подождала в большом помещении вместе с еще двумя женщинами. Меня вызвали первой. Я вошла в комнату, половину которой занимал заваленный пыльными бумагами стол. В центре стола, бледный и злой, сидел Георгенбергер. Вокруг него пять или шесть человек, среди которых я узнала своего раненого, целовавшего мне руку после перевязки. Георгенбергер держал в руке бумагу, которая слегка дрожала. Я стояла совершенно спокойная перед этими революционными судьями, которых глубоко презирала. Георгенбергер указал мне на стул напротив него. Я села. Нас разделял стол.

– За обман и сокрытие вина в доме Совет рабочих и солдатских депутатов Царского Села приговаривает гражданку Палей к штрафу в сто пятьдесят тысяч рублей, – громко объявил он.

Я не шелохнулась.

– Вы меня слышали, гражданка?

– Да, гражданин, я вас слышала. Но я не понимаю, почему вы требуете так мало? Почему сто пятьдесят тысяч рублей, а не пятьсот или миллион? Когда занял высокую должность и считаешь, что все можешь, не стоит останавливаться на полпути. И потом, если я правильно поняла, меня приговаривает Совет. Но я знаю, что это не Совет, а вы и те, кто образуют вместе с вами вашу Чрезвычайную комиссию. Так что я прямо сейчас пойду отсюда к председателю Совета и спрошу, действительно ли постановление исходит от него, и изложу причины, заставляющие вас так поступать. А еще спрошу, называется ли ложью то, что ты не говоришь незваным гостям, где лежат принадлежащие тебе вещи.

Георгенбергер побледнел еще сильнее, и они стали о чем-то тихо говорить, потом перешли в соседнюю комнату, чтобы обсудить там. Через несколько минут они вернулись.

– Гражданка, – объявил Георгенбергер, – Чрезвычайная комиссия снижает штраф до суммы пятьдесят тысяч рублей и дает вам восемь дней на исполнение его решения.

Я поняла, что победила, и спросила, могу ли я идти. Вернувшись домой, я написала открытое письмо в царскосельский Совет, в котором изложила все: как к нам пришел Георгенбергер, как советовал спрятать вино, потом его ожидание, разочарование, гнев, месть и, наконец, попытку выжать из меня сто пятьдесят тысяч рублей. Письмо я завершила просьбой принять суровые меры против моего преследователя, который «своими темными делишками дискредитирует и бросает тень на порядочность Совета в целом».

На следующий день Телепнев рассказал мне, что мое письмо произвело эффект разорвавшейся бомбы. Все были удручены, поскольку Георгенбергер считался честным коммунистом; его внесли в черный список, в скором времени он исчез из Царского и больше не появлялся на экране моего печального калейдоскопа.

В это время, то есть примерно 15/27 января 1918 года, вышел декрет о национализации банков. Это стало всеобщим разорением, потому что русские редко держали ценные бумаги и украшения дома. Для них банк был самым надежным, самым «спокойным» местом. Смятение было всеобщим. Все ценные бумаги рухнули и стоили лишь четверть своей прежней цены. Оставались только драгоценности, и конфискация сейфов стала для великого князя страшным ударом, разорившим его. Он положил в банк X. все драгоценности, унаследованные им от родителей, императора Александра II и императрицы Марии Александровны. Положил он их на мое имя, опасаясь, что его фамилия Романов привлечет внимание и возбудит алчность революционеров. По оценкам компетентных ювелиров, драгоценности стоили более пятидесяти миллионов франков. Через несколько дней полковник Петроков рассказал мне, что его, как управляющего, вызвали в банк. На столе разложили ожерелья, броши, подвески, жемчужные диадемы, бриллианты, сапфиры и изумруды. Он заметил, как загорелись еврейские глаза при виде этих сокровищ, сверкавших во всем своем блеске в старинных футлярах.

– Вот где наши богатства! – завопили они все разом. – Ими владеет гражданка Палей, а мы все это у нее конфискуем!

Однако в тот день они положили все на место, вернули полковнику Петрокову ключи от двух сейфов, но черноволосые курчавые комиссары не забыли, где находятся сокровища…

Денег у нас становилось все меньше. Я с тревогой спрашивала себя, как мы будем жить дальше, когда вдруг на нас с неба свалилась крупная сумма. Богатейший петроградский банкир Карл Иосифович Ярошинский, поляк по происхождению, прислал ко мне своего помощника, тоже поляка, спросить, не нуждаемся ли мы, великий князь и я, в чем-либо. По моему смущенному виду он понял, что мы, напротив, начинаем нуждаться во всем. Я встретилась с Ярошинским в Петрограде, в квартире Марианны, и он передал мне крупную сумму. В это же время граф де Сен-Совёр передал мне двадцать тысяч для великого князя, а еще передал графу Бенкендорфу деньги для отправки их императору в Тобольск. Мне известно, что Ярошинский, со своей стороны, посылал императору деньги, белье и одежду. Такой благородный шаг делает честь обоим этим людям, из которых один был другом, но другого я едва знала. От того его поступок выглядит еще прекраснее.

XXI

Я подхожу ко времени, когда мой дорогой Владимир испытал последнюю радость. В тишине коттеджа, где он жил, он написал на русском пьесу и положил на музыку пьесу на сюжет «Золушки». Но, прежде чем рассказать об успехе вечера, на котором эта пьеса была сыграна в женской гимназии Царского Села, я хочу рассказать о моем любимом сыне и о божьей искре, заложенной Всевышним в его душу поэта.

С тринадцати лет этот ребенок писал прекрасные стихи. Он воспитывался в Пажеском корпусе, в Санкт-Петербурге, и жил у своего воспитателя, полковника Фену[49]. На Пасху, летом и на Рождество он приезжал на каникулы к нам, или в Булонь-сюр-Сен, или в один из городов на водах. Его талант укреплялся с каждым приездом. Многочисленные занятия и упражнения в Пажеском корпусе оставляли ему мало свободного времени, но он пользовался каждым мгновением свободы, чтобы предаваться своей любимой поэзии. Мечтатель по характеру, он за всем наблюдал, ничто не ускользало от его внимательного взгляда: ни благородство чувств, ни красота, ни уродство, ни, особенно, смешное. Он страстно любил природу, восхищался всем, что создал Господь, его вдохновлял лунный свет, аромат цветов подсказывал стихи. У него была феноменальная память; просто поразительно, сколько всего он узнал, сколько прочитал за свою короткую жизнь.

Внешне – все матери поймут, что я говорю об этом потому, что его больше нет, – он был замечательно красив. Я до мельчайших деталей помню костюмированный бал у графини Клейнмихель в январе 1914 года. Мы приехали из Парижа в Санкт-Петербург, чтобы проследить за обустройством нашего дома в Царском, в который намеревались вселиться через несколько месяцев. Великий князь и я обещали графине быть на вечере, а Владимир, которому только что исполнилось семнадцать, умирал от желания туда отправиться. Графиня Клейнмихель так долго и упорно упрашивала великого князя разрешить моему сыну приехать, что его отец дал согласие. Мы пошили ему превосходный костюм из эпохи Алексея Михайловича: вышитый золотом белый атласный кафтан облегал его изящную фигуру, широкие штаны из синего шелка были заправлены в мягкие красные сафьяновые сапожки, а довершала костюм белая суконная шапка с соболиной опушкой. Все восхищались им, и, по всеобщему согласию, было решено, что он самый красивый на балу. Французские друзья отпустили ему тысячу комплиментов. Художник Лев Бакст, присутствовавший на вечере, подошел ко мне и сказал:

– Ваш принц – просто сказочный царевич.

В тот вечер моя материнская гордость ликовала.

На момент начала войны ему еще не исполнилось восемнадцати. Тем не менее, благодаря ускоренному выпуску, он 1/14 декабря вступил в лейб-гвардии Гусарский полк и отправился в Муравьевские казармы в Новгородскую губернию для прохождения военной подготовки. Вернулся он оттуда в феврале 1915 года, а пять дней спустя я снова провожала его на царскосельском вокзале, откуда он уезжал в свой полк.

Утром, перед его отъездом на фронт, мы, я, Владимир и девочки, пошли в Знаменскую церковь на первую, шестичасовую службу. Мой сын исповедался и принял причастие. Если не считать двух сестер милосердия и нас, церковь была пуста. Каковы же были наши удивление и радость, когда в сестрах милосердия мы узнали императрицу и г-жу Вырубову! Ее величество пожелала благословить Владимира. Она подарила ему маленькую иконку и молитвенник. Мы вернулись домой, крайне взволнованные этим трогательным жестом государыни.

Со дня отъезда сына я больше не жила, потому что этот ребенок был самым любимым мною существом на свете. Он был моей радостью, моим счастьем, моей гордостью. Я гордилась его красотой, его талантами художника, музыканта, поэта. Когда он танцевал, это была воплощенная грация. Когда он смеялся, смех освещал его очаровательное лицо. Это был сын, о котором мечтают матери, потому что он был нежным, любящим и трогательным. Опубликованный в первом сборнике его стихов сонет на русском, который он посвятил мне, дает лишь слабое представление о его сыновних чувствах:

Сонет матери

Когда в родном гнезде еще я слабо спал,

Под крылышком Твоим мои таились грезы…

Ты их взлелеяла – и вот мой час настал,

И пышно расцвели мечтательные розы…

На жизненном пути я не видал угрозы,

Мой юный горизонт никто не омрачал:

Все слезы для меня – одни Твои лишь слезы,

Все думы, все мечты – один Твой идеал!

Ты мне вдохнула мощь, и веру, и надежды,

Ты душу облекла в блестящие одежды,

Дрожала надо мной, как я дрожу теперь,

Когда передо мной раскрыта Рифмы дверь…

Тебя, а не меня архангелы коснулись:

Мои стихи Твои: Они к Тебе вернулись.

С февраля 1915 по июль 1916 года, когда, как я писала в начале, он был назначен в распоряжение великого князя, этот юноша, едва достигший восемнадцати лет, пережил жестокие испытания войны. Его неоднократно посылали в опасную разведку, и просто чудо, что он не был убит. Однажды совсем рядом с ним разорвался снаряд. Он подобрал осколок и привез мне в первый свой отпуск. В другой раз он с патрулем, которым командовал, едва успел укрыться за деревьями, когда был обстрелян. Его солдаты обожали его. Он с волнением рассказывал мне, как однажды сидел в окопе и его унтер-офицер внезапно бросился на него и закрыл своим телом… Через секунду, прежде чем мой сын успел прийти в себя, метрах в тридцати от их окопа с адским грохотом разорвался огромный снаряд. Этот солдат без колебаний рискнул собственной жизнью ради спасения командира.

В 1915 году Владимир получил несколько дней отпуска, которые провел с нами, гордый красной ленточкой ордена Святой Анны 4-й степени, полученного им за храбрость. На войне он не переставал писать и совершил колоссальную работу: перевел александрийским стихом на французский язык поэму великого князя Константина Константиновича «Царь Иудейский». Это было прекрасное произведение: действие разворачивается на протяжении семи дней, от Вербного воскресенья до Воскресения Спасителя, и сложность заключалась в том, что на протяжении всех четырех актов говорят только об Иисусе Христе, однако Господь не появляется на сцене ни на мгновение.

Эта религиозно-мистическая драма была поставлена в 1913 году в театре «Эрмитаж» в Санкт-Петербурге и сыграна множество раз. На нее поочередно приглашались вся императорская фамилия, двор, посольства, высшие сановники. Спектакль был поставлен с великолепными декорациями и с крайней роскошью, а играли в нем талантливые любители; но центром общего внимания был сам автор, то есть великий князь Константин, очень искренне и благочестиво исполнявший роль Иосифа Аримафейского.

Великий князь, уже болевший болезнью, которая свела его в могилу в июне 1915 года, узнав, что Владимир перевел его драму, пригласил великого князя Павла, меня и нашего сына в Павловск, в свой дворец, чтобы услышать перевод. Мы застали там его сестру, вдовствующую королеву Греции, его супругу, их невестку, княгиню Елену, жену князя Иоанна, некоторых их детей, а также г-на Байи-Конта, учителя французского в Санкт-Петербурге. Этот последний часто гостил у великого князя Константина в Павловске.

Будучи довольно хорошей физиономисткой, я заметила на лице великого князя-поэта[50] некоторую настроженность; но стоило Владимиру прочитать несколько строчек, как великий князь Константин удивленно переглянулся с г-ном Байи-Контом. Чем дальше читал Владимир, тем яснее я видела удивление, вырисовывающееся на симпатичном, но осунувшемся от болезни лице великого князя Константина. В тот день Владимир прочитал два первых акта, и его осыпали похвалами и поздравлениями. Нам пришлось пообещать снова приехать через несколько дней, чтобы закончить чтение двух последних актов. Мой сын закончил чтением стихотворения на русском, посвященного великому князю Константину и его творчеству… Я увидела, что, когда он заканчивал чтение, великий князь опустил голову… Потом подняв на нас свое мокрое от слез лицо, сказал:

– Благодаря Боде (домашнее прозвище Владимира, которое он сам себе придумал, когда был маленьким) я только что пережил одно из самых сильных волнений за мою жизнь. Больше я ничего сказать не могу. Я умираю и передаю свою лиру, завещаю свой поэтический дар ему, как если бы он был моим сыном.

И, обращаясь к г-ну Байи-Конту:

– Я поручил вам найти во Франции переводчика для моей поэмы; соблаговолите отправить в Париж телеграмму с предупреждением, что я не хочу другого переводчика. Лучше сделать невозможно.

Он несколько раз поцеловал Владимира и подарил ему роскошное издание своей поэмы. Позже я неоднократно встречалась с г-ном Байи-Контом. Он с учительской дотошностью, делающей ему честь, вспоминал разные мелочи, поскольку хотел, чтобы все было передано в точности.

Найду ли я когда-нибудь эту драгоценную поэму, оставленную в момент моего бегства в феврале 1919 года, после жестокого убийства моего мужа? Подумать только, ведь у великого князя и у меня была такая прекрасная мечта: поставить эту драму в Париже, где ею восхищались бы и аплодировали бы наши тамошние друзья… Мы представляли себе освещенное радостью лицо Владимира, когда он увидел бы успех этого произведения, который в значительной мере был бы его успехом. Увы! Все рухнуло в бездну, куда социальная ненависть бросила мое счастье, мои желания и мои мечты!

Чтение драмы происходило во время недельного отпуска Владимира, который тот, страдая от бронхита, получил в апреле 1915 года. В конце мая он серьезно заболел на фронте и кашлял кровью. Его отправили в тыл, и доктор Варавка поскорее послал его в Крым. Там он находился в момент смерти великого князя Константина 2/15 июня. Эту печальную новость Владимир узнал лишь на следующий день. Между ним и его кузиной, сидевшей рядом с ним за столом, прошла белая тень. Оба они ее ясно видели…

15 августа 1915 года Владимир вернулся из Крыма, загоревший, здоровый и более, чем когда-либо, красивый на вид. Он привез множество новых стихов, на которые его вдохновили красоты природы и чувство первой любви, распустившейся в его восемнадцатилетнем сердце.

Скоро он вновь отправился на войну; каждое его письмо приносило нам новое стихотворение, иногда целые письма были написаны стихами. Императрица взяла с меня обещание присылать ей копии каждого стихотворения, что я исполняла с естественными радостью и гордостью. Первый томик стихов вышел в ноябре 1915 года, и сборы от этого прекрасного издания поступили в пользу благотворительных учреждений императрицы Александры. Второй том появился 21 марта 1918 года, накануне того проклятого дня, когда мой сын отправился в изгнание и навстречу мученической смерти.

Третий том, отпечатанный на машинке, остался в России, в руках друзей… Увидит ли он однажды свет?

Доживу ли я до того дня, когда смогу его найти? Эту задачу я оставляю в наследство своим дочерям, чья любовь к отцу и брату соединяются с вечной скорбью от их ужасной смерти.

Однажды вечером, уже при большевиках, Владимир читал в Петрограде свои стихи у барышень Альбрехт. Великая русская актриса Рощина-Инсарова (жена графа Сергея Игнатьева), находившаяся там, прошептала, глядя на него:

– Это невозможно… Он не выживет… отмеченные подобным гением, таким чистым, таким прекрасным вдохновением долго не живут…

Великая княжна Мария, сидевшая рядом с ней, четко это слышала.

После этой дани памяти моему дорогому сыну я возвращаюсь к вечеру 25 февраля 1918 года, когда пьеса в стихах «Золушка» была сыграна самыми красивыми девочками из царскосельской гимназии. Принца играла мадемуазель Дударенко; она прекрасно пела и была очаровательна в амплуа травести.

Зал был полон; мы пришли все, Марианна приехала из Петрограда вместе с мужем, в сопровождении графа де Сен-Совёр и графа Дмитрия Шереметева. Между залом и сценой установилась магнетическая связь. После каждого акта юного автора вызывали на сцену под аплодисменты зрителей, актеров и музыкантов. Моему дорогому мальчику, светившемуся от счастья, вручили золотой жетон с датой представления и посвящением. Было видно, что, вне зависимости от успеха пьеса, присутствующим было приятно вызывать на сцену сына великого князя. Большевики под страхом смерти запретили ношение офицерами погон. Но в тот вечер многие демонстративно прицепили погоны на свою форму цвета хаки. В антракте Дмитрий Шереметев подошел ко мне и сказал:

– Сегодня вечером в зале пахнет монархией; еще немного, и запоют «Боже, царя храни»!

Позднее я узнала, что многие юные сердца на сцене и в зале бились сильнее при имени поручика князя Владимира Палея…

XXII

В январе 1918 года начались предварительные мирные переговоры между центральными державами и Советской Россией. 29 января/ll февраля в Брест-Литовске Троцкий, который хотел всех перехитрить, отказался подписать договор, но провозгласил двусмысленную формулировку: «Ни мира, ни войны» и, как бы в подтверждение своей доброй воли, издал декрет о всеобщей демобилизации. Начался всеобщий драп. Поезда стали недоступны. Крыши вагонов, платформы, даже буфера покрылись серыми гроздьями людей.

Однако немцы показали Троцкому, что нужно выбрать между миром и войной, а третьего варианта нет. Удар кулаком генерала Гофманна прозвучал громко и грозно. В результате, овладев Минском, Полоцком, Ревелем и Псковом, передовые германские дивизии настолько продвинулись вперед, что союзные военные миссии дали знать десяти послам и посланникам Антанты, что слагают с себя всякую ответственность за возможные последствия для представителей союзных держав, в случае если они останутся в Петрограде. Германцы могли за несколько часов оккупировать город и захватить не только дипломатический и консульский персонал, но их документы и шифры.

Тем временем в Смольном дни и ночи шли дискуссии, но при этом не принималось никаких решений и не оказывалось никакого сопротивления агрессору. И это несмотря на то, что с первого же момента посол Франции пообещал Троцкому финансовое и техническое содействие Франции, если советская власть решит сражаться.

13/26 февраля послы США и Японии, представительства Китая, Сиама и Бразилии выехали в Сибирь и, если понадобится, на Дальний Восток. 15/28 февраля французская, английская, итальянская, бельгийская, сербская, греческая и португальская миссии тоже покинули Петроград под руководством французского посла и отправились в Таммерфорс, в Финляндии, в надежде пересечь линию фронта между финскими белыми и красными, разделенными гражданской войной.

Через некоторое время красную опасность в Финляндии усмирил генерал Маннергейм. Его там обожают, и нет в стране ни одной хижины, которую бы не украшал портрет этого национального героя.

Наконец германцы вошли в Нарву, от которой всего два часа до Петрограда. Принц Леопольд Баварский[51]выпустил манифест, в котором предложил раздавить большевизм, являющийся для остальной Европы заразным безумием. Ленин, Троцкий и их банда, видя нависшую опасность, предпочли полное унижение и, пав ниц, подписали 3 марта в Брест-Литовске мирный договор, много более тяжелый и унизительный, чем тот, что был им предложен в феврале. Советский посол Иоффе обосновался в российском посольстве в Берлине. Посольства союзников вернулись в Петроград, а 3 апреля вновь покинули его и уехали в Вологду. Как бы то ни было, Брест-Литовский мирный договор, столь недостойный и унизительный для России, подписан, вход в Россию открыт, но хотя бы не приходится опасаться оккупации Петрограда германскими войсками.

Мы не знали, что думать. Хотя Сен-Совёр и уверял нас, что союзники прибудут через Архангельск и спасут нас, мы ясно чувствовали, что они слишком заняты своими делами, чтобы оказать нам хоть какую-то помощь. Близость германцев, которые не шли на Петроград, но и не уходили, чего бы хотелось большевистским комиссарам, внушала этим последним ужас. Трусы по натуре, они уже видели себя арестованными, связанными и повешенными, их пугал призрак монархической реставрации. Поэтому в середине марта комиссар, еврей Моисей Соломонович Урицкий, подписал приказ, по которому все члены «бывшей императорской» фамилии, а также все состоящие с ними в любой степени родства должны были на следующий же день явиться на Гороховую, дом 2 (в петроградскую Чрезвычайную комиссию, ЧК). Эта новость нас взволновала. Посовещавшись, мы решили получить от доктора Обнисского справку о болезни великого князя, которую я отнесу в ЧК. Мы решили, что Владимир, не носивший фамилии Романов, останется дома и, возможно, останется незамеченным. Но в своих расчетах мы не учли хитрости и ненависти евреев и их невероятной системы добывания информации.

На следующий день, в назначенный час, снабженная справкой от доктора, я явилась на Гороховую, дом 2. Часовой потребовал у меня пропуск, у меня его не было. Он спросил, по какому делу я пришла.

– На регистрацию членов семьи Романовых.

– Проходите, – разрешил он. – Третий этаж, налево.

Я поднялась на третий этаж по крутой лестнице, некогда бывшей черной лестницей петроградского градоначальника. На каждом повороте там стояли пулеметы. Я пришла в указанную комнату и нашла там великого князя Дмитрия Константиновича, двоюродного брата великого князя Павла и родного брата великого князя Константина, поэта, а также трех сыновей последнего, князей Иоанна, Константина и Игоря. В ожидании приема мы весело болтали между собой. Через четверть часа вошел плохо одетый всклокоченный субъект, с изможденным

бледным, гладко выбритым лицом, светло-желтыми злыми глазами, острым носом, с тонкими, плотно сжатыми губами. Позднее я узнала, что это был Глеб Иванович Бокий, правая рука Урицкого. Он сел за письменный стол и стал поочередно расспрашивать присутствовавших князей. Когда пришла моя очередь, он поднял на меня жесткий презрительный взгляд.

– Вы кто такая? Зачем вы здесь? Женщинам не надо регистрироваться.

– Как вы догадываетесь, я пришла не ради собственного удовольствия, – ответила я. – Вы вызвали моего мужа, великого князя Павла Александровича, а поскольку он болен и не смог прийти, я пришла вместо него.

– Справка от врача есть?

– Вот.

Он пробежал бумагу глазами и сказал:

– Этого недостаточно, ваши врачи пишут, что им в голову взбредет. Мы пришлем нашего, который поставит диагноз не хуже доктора Обнисского. Продиктуйте точные имя-отчество-фамилию вашего мужа.

Я начала:

– Его императорское высочество великий князь Павел…

– Хватит, – хмуро перебил он. – Ничего этого больше нет; я записываю: гражданин Павел Александрович Романов, родился в Царском Селе 21 сентября/3 октября 1860 года. Отец?

– Царь Александр II…

Он поскреб голову, потом сказал:

– Думаю, эти подробности излишни… Скажите, ведь у гражданина Павла Романова есть сын?

– Да.

– Как его зовут?

– Дмитрий Павлович.

– Ах, этот…

И его неприятный рот скривился в ухмылке.

– И где он?

– В настоящее время он в Персии.

– В Персии… Жаль… – добавил он, барабаня острыми пальцами по столу. – Но у Павла Романова есть еще один сын?

Мое сердце забилось чаще.

– Да, – ответила я, – но он не носит фамилию Романов.

– И тем не менее он сын гражданина Павла Романова.

– Да.

– В таком случае где он? Почему его здесь нет? Никто не может игнорировать декреты. Чтобы завтра в полдень он явился.

Потом, повернувшись к князьям, сказал:

– А вы можете идти, господа.

Проходя через соседнюю комнату, я увидела человека в форме швейцара, подметавшего пол. Он посмотрел на меня добрыми глазами, в которых блестели слезы.

– Эти звери вас мучают, – сказал он. – Как подумаю, что эти мерзавцы унижают членов императорской фамилии, ажно сердце дрожит.

И тяжело опустил поднятую руку.

Вся трепеща, я покинула этот дом и на первом же поезде поехала в Царское Село. Я рассказала мужу о скором визите большевистского доктора, а сыну сказала, что завтра он должен явиться в ЧК. И все же я жила надеждой, что мой сын, не пользовавшийся правами члена императорской семьи, по справедливости избежит и связанных с принадлежностью к ней неприятностей. Я все еще верила, что имею дело с людьми, с теми, кто страдал и кто, на свой манер, жаждет свободы и справедливости. Я еще не знала, что большевики – обыкновенные бандиты, убивающие, чтобы украсть, чтобы завладеть чужим имуществом! В тот момент свирепые звери показали еще не все когти.

XXIII

На следующий день Владимир уехал в Петроград, в ЧК. Его принял не Бокий, а сам Урицкий. Принял очень любезно, предложил сесть и после многочисленных вопросов о его стихах и работах сказал:

– Я вызвал вас сюда, потому что хотел познакомиться. Я знаю, что вы порядочный юноша…

Мой сын иронично поклонился. Урицкий сделал вид, что не заметил его жеста, и повторил:

– Порядочный юноша… Поэтому я попрошу вас раз и навсегда отречься от вашего отца Павла Александровича, бывшего великого князя…

– Как? Что вы сказали? – переспросил, нахмурившись, Владимир.

– Повторяю: вы подпишете бумагу, в которой отказываетесь считать Павла Александровича своим отцом, и будете немедленно освобождены; в противном случае вам придется подписать другую бумагу, а это ссылка…

Мой сын, рассказавший мне эту историю, едва вернувшись, еще кипя от гнева, посмотрел на Урицкого, не мигая… Затем, не отводя глаз, достал из кармана портсигар и закурил… Эта немая сцена продолжалась несколько минут. Урицкий, должно быть, прочитал в его взгляде такой упрек и такое презрение, что резко сказал:

– Ну что ж, раз так, подписывайте бумагу о вашем отбытии в ссылку.

Владимир встал, подписал и вышел, не сказав ни слова.

– Завтра пришлете мне две фотографии! – крикнул Урицкий, когда мой сын был уже в дверях.

На следующий день, под предлогом доставки Урицкому затребованных фотографий, в ЧК снова пошла я. Я была готова на все, чтобы спасти своего ребенка. В большой столовой зале, где я когда-то ужинала в обществе петербургского градоначальника генерала фон Валя, я застала трех князей, сыновей великого князя Константина, и жену князя Гавриила, сегодня отсутствовавшего. Она была артисткой императорского балета, и князь Гавриил женился на ней после революции. Именно она позднее спасла жизнь моему мужу, потому что водила знакомство с Бокием, упомянутым выше. Она, как и я в прошлый раз, пришла выпрашивать разрешение мужу не уезжать в ссылку по причине слабого здоровья. Остальные князья пришли уладить детали своего отъезда. Урицкий заставил меня прождать два часа и принял около трех часов пополудни, после ухода тех, кто ждал в столовой. Он принял меня, стоя посреди комнаты. Маленький, коренастый, кривоногий, большая голова, вьющиеся светлые волосы. Глазки маленькие, спрятанные за пенсне на крючковатом носу, полные губы, ироничная недобрая улыбка. Отталкивающий тип злобного еврея.

– Что вам угодно, гражданка?

– Мой сын вчера был у вас. – Я чувствовала, что мой голос дрожит, и из-за этого злилась на себя. – Вы потребовали от него две фотографии. Вот они. Но я хотела бы просить вас, умолять оставить моего любимого сына при мне. Он болен, у него поражены легкие. У него невроз сердца, вы же видели, какой он бледный…

– Все это, гражданка, маменькины истории. Невроз сердца! А кто думал о наших неврозах, когда царское правительство гноило нас в тюрьмах, где лично я заработал туберкулез?

– Но, гражданин, – осмелилась я, – вы сидели в тюрьме за что-то, совершили какое-то преступление, правонарушение. Вы боролись с режимом, выступали против общественного порядка… Мой сын ничего не сделал, он только воевал, и вы не можете наказывать его за то, что он сын великого князя. Пощадите его, умоляю вас.

– Нет, нет, гражданка, ваши мольбы бесполезны. Сегодня суббота, он уедет вместе с остальными во вторник, в шесть часов вечера. Они отправятся в Вятку, где им не причинят никакого зла. Для них забронирован специальный вагон, вы можете проводить его на вокзал.

Я вернулась домой. Сердце сжималось от самых тяжелых предчувствий. Я долго молилась и плакала. Но, не желая показывать моим дорогим и любимым свои тревоги, я спустилась к ужину веселая и улыбающаяся. Я не могла насмотреться на дорогое лицо моего ребенка! Такой белый лоб, такая правильная дуга бровей, такие глубокие глаза и такие улыбающиеся губы! От ужасной разлуки нас отделяло всего два дня.

22 марта/4 апреля, после бессонной ночи в слезах, я встала, и первой моей мыслью, когда я вернулась в эту жестокую реальность, было: «Ты видишь твоего дорогого Бодю в последний раз, сегодня вечером ты в последний раз поцелуешь его, в последний раз благословишь…» Эти слова «в последний раз» стали настоящим наваждением, меня душили слезы, я чувствовала, как безумие охватывает мой мозг. Тем не менее, всегда умея владеть собой, я смогла скрыть безумную тревогу, сжимавшую мое сердце. После завтрака мы все впятером сидели, прижавшись друг к другу, несчастные, жалкие, разбитые волнением. Мой дорогой муж разговаривал с Владимиром со всей своей нежностью, со свойственным ему благородством сердца. Он не мог не одобрять поведения сына, который уезжал в ссылку, потому что не захотел отречься от него, своего отца… Он говорил с ним об императоре и присяге, которую наш сын ему дал в день производства в офицеры. Ничто на свете, никакое отречение императора не могло освободить его от этой клятвы. Он говорил о надежде, что эта проклятая власть долго не продержится и что однажды мы все, счастливые и свободные, окажемся в нашей любимой Франции…

Поезда из Царского стали редкими, нам пришлось выехать трехчасовым, хотя тот, на котором Владимир должен был покинуть Петроград, отправлялся лишь в семь часов вечера. То есть нам предстояло провести в городе три с половиной часа. Я отправилась прямиком к Марианне, жившей в уютной квартире на Морской, 59, в доме моего сына Александра. Владимир отправился проститься с сестрой, великой княжной Марией, княгиней Путятиной, которая была на шестом месяце беременности и не могла проводить его на вокзал. Потом он вернулся к Марианне, где для его проводов собралось несколько друзей. Александр Половцов со своей женой, княгиня Софья Долгорукова (ставшая позднее княгиней Волконской), граф де Сен-Совёр, однополчанин Владимира – Мальцов, его издатель Руманов и др. Я нашла молодого слугу-поляка, чтобы он сопровождал моего сына в ссылку, Чеслава Круковского, который за ним великолепно ухаживал и которого Владимир очень хвалил в письмах.

Час отъезда приближался. Молодой поляк уехал с багажом и кучей провизии, которую я собрала для моего ребенка. Добряк Арман де Сен-Совёр посадил нас всех в свой автомобиль и повез на Николаевский вокзал, куда мы приехали примерно в половине седьмого вечера. После тысячи трудностей и показа всех возможных пропусков мы попали на платформу вокзала. Там мы нашли, тоже готового к отъезду, великого князя Сергея Михайловича, генерал-инспектора артиллерии во время войны, принца поразительного ума. Я не видела его больше года и с трудом узнала, так сильно он изменился. Князья Иоанн, Константин и Игорь также были там, как и жена Иоанна, дочь сербского короля Петра I, женщина со смелым и благородным сердцем, без колебаний последовавшая в ссылку за мужем. Видя мое горе, она пообещала мне ухаживать за моим сыном, и в каждом из своих писем Владимир рассказывал о ней с восхищением и восторгом. Потом страшное несчастье, сломавшее ее жизнь и мою, сблизило нас, и я считаю ее своей подругой и нежно люблю.

Пришел момент расставания. Прижав сына к сердцу, я залила его слезами и покрыла поцелуями. Прозвонил роковой звонок, паровоз засвистел, поезд медленно двинулся, и мой обожаемый сын уехал навсегда…

Я рыдала, забившись в угол автомобиля Сен-Совёра. Все молчали перед горем матери, чувствовавшей, что потеряла своего ребенка. Я вернулась в Царское на последнем поезде, и мой муж, с беспокойством ожидавший моего возвращения, по моим красным опухшим глазам понял, какие волнения мне пришлось пережить. Он обнял меня, и мы оба плакали по сыну, которого нам дал Бог, сыну, который был связующим элементом нашего союза, нашей надеждой и символом счастья и верности в любви.

XXIV

Чрезвычайная комиссия не забыла своей угрозы прислать к нам для проверки большевистского врача. Через несколько дней после отъезда Владимира пришел военный врач: старенький, маленький, пухлый и розовый. Он по-военному приветствовал великого князя, попросил разрешения прослушать его, сделал это очень поверхностно, взял листок бумаги и принялся писать. Потом, обращаясь к великому князю, прочитал свое заключение, в котором заявлял, что «гражданин Павел Романов слишком болен, чтобы предпринять какую-либо поездку».

– Вот видите, ваше императорское высочество, – добавил он, – какой я большевистский доктор. Эти бандиты причислили меня к ЧК под угрозой смерти и думают, что я стану помогать им в их гнусностях. Вот заключение, которое я представлю им завтра.

После этого он положил бумагу в карман пиджака, еще раз по-военному приветствовал великого князя, развернулся и ушел.

Мы были рады, что отделались так легко, но через несколько дней нас ждал новый сюрприз. Нам сообщили о визите нового доктора, присланного ЧК. Приходилось подчиниться, и я из предосторожности собиралась посмотреть, как выглядит этот новый врач. Я увидела перед собой красивого молодого человека с правильными чертами, большими глазами, матовой кожей и белыми зубами.

– Умоляю вас не бояться моего визита, – сказал он мне. – ЧК не поверила заключению первого врача и прислала меня подтвердить или опровергнуть его диагноз.

Потом, глядя на меня своими добрыми глазами, он добавил:

– Не бойтесь. Я сделаю все, что смогу.

Я провела его в комнату мужа, который попросил его присесть и стал расспрашивать о его карьере военного врача, о войне и т. д. Рассказывая, что в 1916 году он служил в одном из полков, подчинявшихся великому князю, он неожиданно опустился перед моим мужем на колени и поцеловал ему руку! По его щекам катились крупные слезы, которые он не пытался сдерживать. Мы оба были сильно взволнованы этой сценой. Невозможно было усомниться в искренности этого человека. Он не был одним из провокаторов, которых все так боялись. Он составил отчет в следующих выражениях: «Относительно всякого другого человека, больного так же, как гражданин Павел Романов, я сказал бы, что любое перемещение является для того вопросом жизни и смерти, однако, зная подозрительность ЧК, заявляю, что Павел Романов должен ехать, но живым к месту назначения не доберется». Это заключение произвело свой эффект. Его представили в нужное время кому нужно, и с марта до июля нас оставили в покое. Мы никогда больше не видели этого врача-благодетеля. Если он жив и читает эти строки, я очень благодарна ему за услугу, которую он оказал в тот день моему бедному мужу…

Сразу по приезде в Вятку со своими товарищами по несчастью Владимир написал нам. Их поселили в просторном доме, реквизированном для этой цели. Он делил большую комнату с князьями Константином и Игорем. Иоанн с женой занимали другую. Великий князь Сергей Михайлович проживал отдельно, и они виделись редко. Мой сын писал, что задумал драму в стихах о поэте Лермонтове, его жизни, дуэли и гибели. Бедному мальчику повезло найти в доме, где он жил, старинное и очень редкое издание стихов Лермонтова с подробной биографией автора.

«Как видишь, дорогая мама, – писал он мне, – удача меня не покинула. Так что обещай мне не плакать так много…»

Позднее княгиня Елена, жена Иоанна, чудом спасшаяся от страшной гибели, настигшей ее мужа, моего сына и других ссыльных, рассказала мне тысячу подробностей о нем. У Владимира было много душевных сил, он всех веселил, смешил до слез своими шутками, подражанием, излучал свойственные ему энергию и силу, потом внезапно замолкал и оставлял их… Все они знали, что результатом этого неожиданного ухода станет новое стихотворение, пьеса или сатирическая поэма… Через некоторое время он торжествующе возвращался, читал им свое произведение и снова становился обаятельным существом, которое все обожали. Так прошли конец марта и половина апреля, а мы жили от одного письма Владимира до другого.

Сами мы однажды совершили неосторожность, приняв приглашение на благотворительный концерт, дававшийся в той самой женской гимназии Царского Села, где Владимир пережил свой последний триумф. Когда мы вошли в зал, почти вся публика встала, и мы прошли в первый ряд, где для нас были зарезервированы места. Позднее, когда великого князя арестовали, одним из пунктов обвинения против него была эта так называемая монархическая демонстрация на концерте.

В апреле 1918 года у нас забрали два наших автомобиля, бывшие в эти мрачные времена единственным нашим развлечением. Шофер по фамилии Зверев, который был с нами в Крыму в 1916 году и с великим князем на войне, служивший прежде у великого князя Александра и великой княгини Ксении, с каждым днем становился все более наглым и грубым. Ему больше невозможно было ничего сказать. Машины содержались плохо, но он смеялся над моими замечаниями.

За несколько дней до Пасхи он заявил, что будет нас возить, только когда у него найдется свободное время, поскольку должен катать на наших автомобилях мадам Луначарскую, жену наркома просвещения! И «товарища» Зверева еще приходилось упрашивать отвезти нас. Накануне Пасхи, которая в тот год пришлась на 22 апреля по старому стилю, когда мы собрались ехать в церковь на ночную службу, он велел нам передать, что больше у нас не служит, что автомобили реквизированы и что гараж, стоявший в конце нашего сада, станет автобазой Совета. Так были потеряны прекрасные авто, привезенные из Парижа.

Я очень часто ходила в наш дворец, по которому по-прежнему дважды в неделю водила многочисленных посетителей. В остальное время я могла свободно по нему передвигаться. Поэтому я сумела продать мелкими партиями и по заоблачной цене несколько сотен бутылок вина, спрятанных на втором этаже, которые Георгенбергер по своей невнимательности не нашел. Приходилось изыскивать средства, чтобы кормить великого князя и девочек. Телепнев, продолжавший выставлять себя нашим защитником и другом, должно быть, однажды обнаружил, что в доме осталось вино. Он послал Сергея Коровина передать полковнику Петрокову, что «оба они были счастливы получить несколько бутылок». Начиналось вымогательство. Коровин и Телепнев, менее отвратительные, чем прочие, были при этом законченными пьяницами. Мы увидели, что Телепнев к тому же шантажист, только более вежливый, чем Георгенбергер. Приходилось каждую неделю класть для него в определенное место возле дома дюжину бутылок лучшего вина. Все еще надеясь выиграть время и желая заручиться покровительством этого влиятельного в Совете лица, я делала это с наилюбезнейшим видом, однако начинала опасаться. Через некоторое время я по определенным признакам поняла, что, если я хочу, чтобы наш дворец оставался в целости и сохранности, за эту безопасность придется платить не только вином. Поэтому я стала каждую неделю передавать по две тысячи рублей, которые тогда еще не обесценились. В то время они еще равнялись приблизительно двум тысячам франков, что начинало тяжело давить на наш бюджет.

С тысячей уловок и хитростей приходилось добывать муку и сахар, продукты, имевшиеся только у матросов-коммунистов и, иногда, у крестьян в деревне. Мы постоянно находились во власти шпионства и доносительства. Добрый отец Мирон часто приносил нам картошку и муку, которые легко таскал на спине. Он никого не боялся, а когда его спрашивали, что он несет и куда идет, отвечал теми загадочными и двусмысленными выражениями, секрет которых известен русским «старцам».

Хлеб, выдававшийся по карточкам, был несъедобен. Делался он из смеси гречки, песка, алебастра и соломы. Не могло быть и речи, чтобы великий князь ел подобный хлеб. Поэтому я и девочки научились печь для нашего дорогого папочки белый хлеб, который он по своей доброте называл вкусным.

XXV

17/30 апреля пришла телеграмма от Владимира, что по приказу из Москвы все они должны переехать из Вятки в Екатеринбург, куда они прибыли 20 апреля/3 мая, в пятницу на Святой неделе. Жена князя Иоанна позднее рассказывала мне, что Владимир был очень подавлен этим переездом.

– Наши счастливые дни, дни в Вятке, закончились, – говорил он, – теперь начнутся худшие дни.

Над его мрачными мыслями подшучивали, но мой сын унаследовал от меня дар предчувствия.

В Екатеринбурге их поселили в гостинице, владельцы которой, славные люди по фамилии Атамановы, делали все возможное, чтобы смягчить условия их проживания. 17/30 апреля несчастные государь и государыня, сопровождаемые своей третьей дочерью, великой княжной Марией, и свитой, были неожиданно привезены из Тобольска и помещены в дом Ипатьева, этот проклятый дом, где вся семья была истреблена несколько месяцев спустя.

После того как мой сын обустроился в Екатеринбурге, письма от него вновь стали приходить регулярно. В письмах, отправляемых по почте, он был крайне осторожен, но те, что приходили с надежной оказией, были чудесами красноречия и точных деталей. Помню, он описывал полуночную службу в кафедральном соборе Екатеринбурга. В церкви собралась вся ссыльная молодежь, с зажженными свечами из красного воска в руках благоговейно слушавшая прекрасные пасхальные песнопения, полные надежды. «Христос воскрес». – «Воистину воскрес», и, несмотря на множество испытаний, молодежь начинала надеяться и жить…

В другом письме, присланном не по почте, Владимир нам рассказал, что каждый день бродит вокруг дома, где заточен император со своей семьей. Широкие доски, врытые в землю, образуют забор, чтобы любопытные (или верные) не могли ничего увидеть. Окна второго этажа были заклеены газетами, чтобы никто не мог в них заглянуть. Пища августейших узников, кажется, была ужасной. Владимир в живых и горячих словах выражает переполнявшие его возмущение, жалость и верноподданнические чувства. Если однажды Бог даст найти его письма, для меня будет священным долгом собрать их и опубликовать, чтобы мир получил еще одно доказательство звериной жестокости этих захвативших власть бандитов.

В июне 1921 года, через три года после убийства моего сына, одна добрая душа послала мне номер издаваемой в Берлине русской газеты под названием «Двуглавый орел». Жена товарища Владимира, г-жа Семчевская, находившаяся в то время вместе с мужем в Екатеринбурге, описывает визит к ним нашего сына:

«…На другой день у нашего подъезда раздался звонок. Высокий, стройный молодой человек в скромном сером костюме быстро поднялся по лестнице и постучался в нашу комнату. Это был князь Владимир Павлович Палей, сын великого князя Павла Александровича, 20-летний юноша, талантливый поэт. С тех пор как мы видели его в Петрограде, последний раз, он сильно похудел, побледнел.

Радостно встретились, уселись. Он пришел в искренний восторг от нашей довольно скромной комнаты. „Давно не приходилось мне быть в такой уютной обстановке, – мечтательно сказал он, – и, знаете, мне кажется, что и не придется больше никогда. Сейчас с нами все хуже и хуже обращаются. И особенно удручает меня то, что ни минуты я не могу остаться в комнате один, сосредоточиться. Приходится писать только ночью, когда все засыпают, так как всех нас держат в одной комнате“.

Перейдя к воспоминаниям о родных, он очень жалел, что не остался в Петрограде со своим отцом великим князем Павлом Александровичем. Вспоминая великого князя Дмитрия Павловича и великую княжну Марию Павловну, он радовался, что они за границей и в безопасности[52].

Затем Владимир Павлович рассказал нам о смерти в Киеве князя Мещерского[53], которого окружила на улице шайка большевиков и начала оскорблять. Он решил сопротивляться, но сейчас же банда набросилась на него и свалила с ног, всячески издеваясь. Последними словами умирающего было: „Да здравствует Россия. Да здравствует государь император“.

Какой-то надрыв, тихая покорность судьбе светились в прекрасных глазах князя Палея. „Жаль, до боли жаль нашу бедную Россию“, – сказал он, и глубокой грустью были полны его слова.

В это время пришли к нам барон Деллингсгаузен с женой (погибшей через несколько месяцев при злоумышленном крушении воинского эшелона вместе со своим маленьким сыном). Оба они были тоже знакомы с князем раньше. Снова радость, расспросы, воспоминания.

На маленьком столе зажгла я лампу под зеленым абажуром, приготовила чай. Тесно сдвинулись мы все вокруг стола. Такие одинокие среди все обнаглевающих врагов-большевиков, такие осиротелые, оставившие своих близких, родных в Петрограде… Как будто выброшенным за борт корабля путникам, борющимся из последних сил с побеждающей стихией, в разбушевавшихся валах мелькнула на мгновение частичка огромного, могучего, идущего неудержимо ко дну судна. Частичка Великой России… Мелькнула и скрылась. Чтобы кругом еще бес-просветнее и темнее стало…

– Кружок зеленой лампы, – сказал князь, мягко улыбаясь, – милый кружок, я долго не забуду этих хороших минут, таких редких в моей теперешней убогой жизни.

Потом он начал декламировать свои стихотворения, написанные уже после отъезда его из Петрограда и нигде не напечатанные.

Больше часа декламировал он. Изящные, нежные сонеты, овеянные тихой грустью, сменялись воспоминаниями о последних событиях в Петрограде, мрачных, мучительных. Но особенно хороши, особенно проникновенны были его стихотворения, написанные в Перми. Столько тоски, жалобы было в них, что невольно слезы наворачивались на глаза. Слезы обиды и сожаления за этот талант, гибнущий незаслуженно, стихийно. За что? – слышалось в них. За что эти нечеловеческие страдания, эта нравственная пытка и ожидание, ежеминутное ожидание убийства из-за угла?.. Вспоминается содержание самого последнего его стихотворения.

Вятка. Ночь тихая, жуткая. Узнику не спится. Воспоминания далекого, милого нахлынули на душу. А за окном мерно ходит часовой. Не просто человек, стерегущий другого по назначению, а кровный враг. Латыш.

…Родные, близкие так жутко далеко,

А недруги так жутко близко…

Замолк он. И несколько минут полная тишина царила в комнате. Как будто кто-то великий, светлый сошел и был среди нас, на время отодвигая что-то темное, стихийное и неминуемое, как судьба. Как рок…

Поздно ночью провожали мы талантливого гостя. С его смертью не потеряла ли Россия одного из великих будущих поэтов? Кто знает. И невольно встает в памяти целый ряд наших русских ученых, писателей, художников, уже погибших в советской России от голода и болезней или зверски замученных…

Трогательно благодарил нас Владимир Павлович за этот вечер.

– Смотри же, приходи к нам почаще, – говорил ему мой муж.

– Да я бы рад, но боюсь, что вам достанется. Игорь Константинович оттого и не пришел сегодня со мной, что боялся вам же повредить.

– На днях же будем нас ждать, – прибавила я, – только, пожалуйста, не забудьте принести все ваши последние стихотворения, мы их будем хранить до лучших времен.

Но напрасно в назначенный час „кружок зеленой лампы“ ждал своего основателя. Его все не было. А когда встревоженный муж мой начал звонить по телефону в гостиницу, оттуда отвечали зловещей фразой:

– Только что увезли всех. Неизвестно куда.

Увезли на этот раз навсегда. Испугались все возрастающей популярности, возрастающего тяготения народа к ним…

Увезли и, чудовищно, нечеловечески надругавшись, бросили всех в глубокую шахту, забросав землей…

Еще тяжелее навис красный террор над притихшим городом. Обыски, аресты, грабежи, расстрелы…

Придет время, русский народ сам разберется в этом страшном, темном деле и накажет виновных, этих темных людей, губящих нашу Родину, нашу Великую Россию…

Грустно, больно и безысходно тоскливо. Встает в памяти бледное, одухотворенное лицо юноши-поэта князя Палея с вопросом: за что?

И вспоминаются две строчки его последнего стихотворения:

Родные, близкие так жутко далеко,

А недруги так жутко близко…

Е. Семчевская».

Мне пришлось на несколько недель прерваться в исполнении взятого на себя священного и тягостного долга: изложении событий, предшествовавших тем, что сломали мою жизнь. Вы, несчастные матери, потерявшие своих сыновей, геройски павших на полях сражений, вы меня поймете, вы меня пожалеете, вы поплачете вместе со мной.

Тем не менее, поскольку перед смертью я должна описать светлые образы великого князя и моего сына, я попытаюсь продолжить мой печальный рассказ.

XXVI

5/18 мая, в День святой Ирины, наша дочь получила от Владимира телеграмму с поздравлениями по случаю именин. В этой депеше он сообщал, что их переводят из Екатеринбурга в Алапаевск, маленький городок на Урале, известный своими шахтами и фабриками. Мы в тревоге ждали письма с подробностями, и письмо это успокоило наши страхи. Всех их собрали в местной школе и даже выделили небольшой огородик для обработки. Туда также привезли великую княгиню Елизавету Федоровну, вдову великого князя Сергея, убитого в 1905 году Савинковым и Каляевым, которая после смерти мужа вела монашескую жизнь, не давая соответствующих обетов. Она была святой и однажды наверняка будет канонизирована как святая Елизавета[54]. Ее тоже вначале выслали в Екатеринбург, а затем, в сопровождении двух монахинь, перевели в Алапаевск.

Во время революции великая княгиня Елизавета Федоровна продолжала работать в своей Марфо-Мариин-ской обители в Москве. У нее неоднократно бывали стычки с большевиками, которые особенно ополчились на все благочестивое и священное, однако ее спокойствие и мужество всегда брали верх. Когда весной 1918 года германцы отправили в Москву графа Мирбаха послом к Советам, что было недостойным шагом со стороны кайзера Вильгельма, они решили, что великая княгиня Елизавета, как принцесса Гессен-Дармштадтская по рождению, станет их союзницей. Граф Мирбах нанес ей визит, но она с негодованием отказалась его принять. С этого мгновения участь ее была решена. Мирбах, всемогущий при Ленине, потребовал ее высылки, и великая княгиня Елизавета тоже отправилась в изгнание.

Говорят, но я не смогла проверить этот слух, будто в Екатеринбурге она встречалась со своей сестрой и зятем. Печальная и душераздирающая встреча!

Опять же по просьбе графа Мирбаха царская семья была переведена из Тобольска в Екатеринбург. Германцы, ни в грош не ставившие подпись еврейских большевиков, хотели, чтобы император своей рукой подписал позорный Брест-Литовский договор. Оклеветанный император предпочел жуткую смерть подобной измене союзникам. Какой пример для тех, кто ведет переговоры, устраивает обеды и радушно жмет руки гнусным цареубийцам…

В Алапаевске великую княгиню Елизавету поселили в той же школе, что и остальных. Ей выделили комнату, которую она разделяла с двумя своими монашками. Иоанн с женой занимали одну комнату, его братья, князья Константин и Игорь, другую, а великий князь Сергей Михайлович попросил поселить его вместе с Владимиром. Он был добр и по-отечески относился к нашему сыну, который писал нам:

«Если бы вы знали, мои дорогие родители, как плохо все знают моего дядю Сергея! Какая прекрасная душа, какой ум, какая память, какая культура! Если бы вы знали, как он мне помогает в моей драме о Лермонтове! Он сообщает мне сведения о нравах и обычаях Кавказа, говорит со мной открыто, и я теперь знаю, что этот человек с холодным и высокомерным видом на самом деле добр и всю жизнь был глубоко несчастен».

Мы продолжали жить день за днем в Царском, в коттедже великого князя Бориса. Отсутствие Владимира создало страшную пустоту, которую мы пытались заполнить с нашими девочками, которые вдруг повзрослели от жизненных испытаний. Великая княжна Мария в ожидании родов поселилась в деревенском доме в Павловске вместе с мужем и его родителями. Лишившись автомобилей, мы с большим трудом нашли маленькую пролетку, куда запрягали жалкую клячу, которой управлял один из бывших наших слуг. Это позволяло моему мужу гулять за пределами сада, и мы часто ездили в Павловск проведать великую княжну: великий князь в пролетке, а я и девочки рядом на велосипедах, которые у нас еще не реквизировали.

Около 25 июня прошел слух, и большевистские газеты его подтвердили, будто великий князь Михаил Александрович, сосланный в Пермь, бежал вместе со своим секретарем Джонсоном и что эту акцию подготовили монархисты. У нас тотчас появилась надежда, что император, его семья и остальные, в том числе и наш дорогой сын, тоже сумеют бежать. Слух, что чехословацкие войска приближаются к Уралу, наполнял нас надеждой. Увы, это была новая отвратительная ложь сидевших в Москве Советов.

В это время, в конце июня, у великой княжны Марии в Павловске родился сын. Рождение милого малютки[55] принесло нам всем последний лучик радости; после у нас были только слезы. День крещения, 5/18 июля, когда великий князь, его дед, держал его над купелью, стал днем ужасных страданий для восьми алапаевских мучеников, а следующий день – днем зверского убийства царя…[56]

В тот день, как и в другие, на протяжении долгих месяцев, мы, конечно, ничего не знали. Письмо от Владимира, пришедшее накануне, нас взволновало и встревожило. Им запретили гулять в саду и, несмотря на палящий зной, заставили сидеть в их комнатах, никуда из них не выпуская. У них забрали все вещи, вплоть до белья, оставив только одну смену. Просто чудо, что Владимир нашел возможность написать нам о своих неприятностях. Среди этих испытаний мы говорили себе, что нужно еще немного терпения, что чехословацкие войска под командованием английского генерала Нокса приближаются и скоро освободят их. Мысль, что кровожадные евреи осмелятся поднять руку на эти невинные жертвы, ни разу не приходила нам в голову.

XXVII

6/19 июля ошеломительная новость потрясла нас и повергла в невыразимую скорбь. Большевистские газеты хладнокровно сообщили, что «ввиду того, что силы контрреволюции вознамерились освободить Николая II, о чем свидетельствует и организованный ими заговор, ныне разоблаченный, Уральский Совет решил: расстрелять бывшего царя. В ночь на 17 июля приговор приведен в исполнение. <…> Всероссийский ЦИК, в лице своего Президиума, признает решение Уральского Областного Совета правильным». Ни слова об императрице и детях: мы не знали, что подумать. Долгое время мы надеялись, что это лишь хитрая уловка большевиков, чтобы скрыть от всего мира досаду из-за возможного побега императора. Возбуждение было сильным, в церквях Царского всегда было много народу; женщины, дети молились и плакали. Служили «Тебя, Бога, славим» и очень редко панихиды. Увы, все жили надеждой на то, что императорская семья спаслась, надеждой, за которую и сегодня цепляются немногочисленные отчаянные фанатики.

8/21 июля, открыв газету, я впервые в жизни упала в обморок. Комната закружилась, все потемнело. Я обмякла в кресле, в котором сидела. В комнате я была одна, поэтому не знаю, как долго пробыла в таком положении, может быть, всего несколько секунд. Когда я пришла в себя, голова была тяжелой, виски влажными, сердце колотилось. Я подобрала выпавшую из рук газету, и вот что вызвало у меня такой сильный шок:

«Алапаевский исполком сообщает <…> о нападении утром 18 июля неизвестной банды на помещение, где содержались под стражей бывшие великие князья Игорь Константинович, Константин Константинович, Иван Константинович, Сергей Михайлович и Палей. Несмотря на сопротивление стражи, князья были похищены. Есть жертвы с обеих сторон. Поиски ведутся.

Предоблсовета Белобородов».

Спасен, спасен, мой любимый сын, мой мальчик, мое счастье спасен! Сейчас он далеко от мучивших его монстров! Он отправится через Сибирь в Японию, а оттуда во Францию, где будет ждать нашего освобождения…

Шатаясь, дрожа, цепляясь за стены, я поднялась к мужу и, ни слова не говоря, показала ему газету. Он прочитал, перекрестился и сказал:

– Возблагодарим Господа за его великое милосердие, наш дорогой Бодя спасен! Теперь мы сами должны во что бы то ни стало выбраться из этого ада.

От великого князя я прошла в свою спальню и опустилась на колени перед иконами. Я взяла Евангелие и, открыв наугад, прочла слова евангелиста Луки (глава VII–XII):

«Когда же Он приблизился к городским воротам, тут выносили умершего, единственного сына у матери, а она была вдова».

От этих слов у меня похолодело сердце, но следующие – «Мёртвый, поднявшись, сел и стал говорить; и отдал его Иисус матери его» – наполнили его огромной легкостью. Я сказала себе: «Владимира будут считать мертвым, но однажды Господь вернет его мне!» Все мое существо ликовало от счастья…

Через восемь дней, приблизительно 16/29 июля, приехал молодой поляк, сопровождавший Владимира в ссылку. Его выслали из Алапаевска, так же как монахинь великой княгини Елизаветы, за три дня до убийства. Он привез нам чудесные письма, которые умел писать Владимир. Наш сын рассказывал нам о своих страданиях, о переживаемых унижениях; но глубокая вера придавала ему мужество и надежду.

«Все, что раньше меня интересовало, – писал он, – эти блестящие балеты, эта декадентская живопись, эта новая музыка, все кажется мне теперь пошлым и безвкусным. Ищу правды, подлинной правды, света и добра… Будьте добрыми с милым Круковским, – добавлял он, – он до последней минуты ухаживал за мной с неустанной преданностью. Меня разлучают с ним, и я даже не могу дать ему денег, сделайте это за меня».

Добрый слуга рассказал нам, что в момент расставания со своим молодым господином тайком передал ему все свои скромные сбережения, несколько сотен рублей, а Владимир поблагодарил его со слезами на глазах. Тут сам Круковский расплакался. Знал ли он уже об ужасной судьбе, которую эти бандиты уготовили его господину, и пожалел нас, скрыв правду, или же плакал от волнения? Этого мы никогда не узнали, потому что, получив от нас щедрое вознаграждение за свой великодушный поступок, он сказал, что уезжает в Польшу. Больше мы его не видели.

20 июля/2 августа великая княжна Мария, ее муж, ее свекор и деверь тайно покинули Павловск и выехали на Украину, оставив малыша на попечение свекрови, княгини Путятиной. Преследования офицеров стали такими, что двух молодых князей могли арестовать в любую минуту. Они пришли попрощаться с нами, и великая княжна выразила надежду, что встретит Владимира где-нибудь за границей. На нашем прощанье лежала печать грусти. Чувствовала ли она, что никогда больше не увидит этого замечательного отца, который так ее любил и которого она всегда обожала?

Через восемь дней, 27 июля/9 августа, около десяти часов вечера, мы сидели в маленьком кабинете великого князя Бориса. Девочки спали. Вдруг кто-то позвонил и одновременно постучал в дверь. Став боязливыми, мы, прежде чем открыть, спросили:

– Кто там?

– Я, Марианна, – ответил голос.

И через мгновение, усевшись рядом с нами, моя дочь, чья храбрость могла сравниться только с ее преданностью, сказала великому князю:

– Дорогой дядя Павел, вы должны немедленно последовать за мной, это уже не шутки, как в прошлом году. Я к вам пришла от датского посланника, г-на Скавениуса. Сама я его не видела, меня прислал Петр Дурново[57]. Ваша жизнь действительно в большой опасности. Эти бандиты решили уничтожить всех членов императорской фамилии. Дорогой дядя Паля (так мои дети от первого брака называли великого князя), вы должны успеть на последний поезд. Я отвезу вас в австрийское посольство, которое находится под покровительством Дании и над которым развевается датский флаг. Вы спрячетесь там на три дня, потом наденете форму австрийского военнопленного и первым же эшелоном выедете в Вену…

Великий князь посмотрел на нее своими добрыми глазами и сказал:

– Малышка Марианна, позволь мне тебя поцеловать за все, что ты сделала и хотела сделать для мамы и для меня; но скажи пославшим тебя друзьям, что я предпочитаю умереть, нежели надеть, пусть даже на пять минут, австрийскую форму. Твоя мама сочла разумным, чтобы уберечь от большевистского грабежа, положить в австрийское посольство, под защиту датского флага, остатки нашего состояния. Ты знаешь, я всегда одобряю то, что делает твоя мать. Что же до того, чтобы я надел вражеский мундир, – нет, никогда – и не будем больше об этом говорить.

– Но мы хотим спасти вашу жизнь, – настаивала Марианна, с глазами полными слез.

Великий князь, это благородное сердце, остался непоколебим, и Марианна, расстроенная и разочарованная, уехала на последнем поезде в город одна.

XXVIII

Все более и более лихорадочно мы ловили новости, приходившие с севера России. Мы знали, что одиннадцать союзных посольств и миссий, находившихся в Вологде с 3 апреля, покинули этот город 11/24 июля и выехали в Архангельск, вопреки возражениям народных комиссаров, желавших завлечь представителей Антанты в Москву, чтобы держать их в качестве заложников. Они прибыли в Архангельск 15/28 июля и, не без труда, отплыли в Кандалакшу, у Белого моря, на линии Мурманск – Петрозаводск.

Несколько дней спустя французский батальон, поддержанный несколькими английскими и французскими кораблями, оккупировал Архангельск, чтобы сделать его базой движения, имевшего целью восстановить, при помощи остатков русской армии, Восточный фронт против германцев. Союзные дипломатические миссии вернулись в Архангельск 6 августа. Власть взял назвавшийся Северным русским правительством кабинет во главе с правым социалистом Чайковским и выступил против большевиков, сделавшихся союзниками Германии.

Отправленные в Архангельск французские, русские, итальянские, английские и американские части подчинялись британскому Верховному командованию. Их прибытие было обещано на август, но в большинстве своем они прибыли в сезон дождей, превращающих север России в одно огромное болото. Эти запоздания и вялость, с которой велись военные операции, создали впечатление, что англичане не желали серьезно действовать против большевиков. С этого времени многие русские полагали, что британское правительство, далекое от желания покончить с коммунистической анархией, думает, напротив, о ее продлении. Правда, американские и японские войска, после попыток наступления на Дальнем Востоке и в Сибири, остановились в Харбине, вместо того чтобы идти на помощь чехам, державшимся против большевиков в Омске и восточнее Урала. Так что ответственность за бездействие союзных войск англичане делят с другими правительствами.

Во всяком случае, подписание в ноябре 1918 года перемирия между Антантой и Германией, а также всеобщая усталость от войны остановили осуществление программы военной интервенции, разработанной против Советской России и Германии. Большевики праздновали победу. В действительности союзники сами отказались от своих планов и отозвали свои войска. Это решение довершило несчастье нашей бедной России и наше собственное.

В ночь с 30 июля/12 августа верный слуга великого князя[58] сообщил нам, что из Колпино в Царское доставили чудотворную икону святого Николая и что священники предлагают привезти ее к нам и устроить торжественный молебен. В России существует традиция приносить чудотворные иконы в дома больных и очень несчастных людей. Мы сразу же согласились. Около четырех часов в столовой великого князя Бориса был отслужен торжественный молебен. Богу было угодно, чтобы в последний свой день на свободе великий князь смог помолиться святому Николаю, особенно почитаемому в России, поддержать его на страшном крестном пути, начинавшемся этой ночью.

Г-н Скавениус был прав: большевики наметили новую добычу – нескольких великих князей, еще остававшихся в России. Великий князь Николай Михайлович был привезен из Вологды вместе со своим верным адъютантом генералом Брюммером. Его брат, великий князь Георгий Михайлович, ожидавший в Гельсингфорсе, Финляндия, парохода, чтобы отплыть в Англию, где ждали его жена и две их дочери, был выдан красными финнами и доставлен в Петроград. Великий князь Дмитрий Константинович, которого, как и моего мужа, оставили в столице[59]из-за болезни, был вместе с двумя своими кузенами отправлен в тюрьму на Шпалерной. ЕЕа свободе оставались только великий князь Павел и князь Гавриил.

По окончании молебна великий князь испытал чувство блаженства. Он знал, что накануне арестованы три его кузена, и я читала в его дорогих глазах твердую и спокойную решительность. В тот день нас навестил Иванов, который часто приходил к нам. Он пытался создать антибольшевистскую армию, но средства его были ограниченны, и он имел в своем распоряжении лишь собственную храбрость. Тем не менее он пришел предложить великому князю немедленно увезти его на автомобиле, одолженном для этой цели, и спрятать в надежном месте. Великий князь вновь отказался. Потом пришел г-н Руманов, издатель моего сына, и еще два или три человека. Вечер прошел спокойно. Великий князь, как обычно, прочитал вечернюю молитву вместе с дочерьми. В полночь дом погрузился в тишину и сон.

В три часа ночи в дверь постучали, и мы услышали глухой голос полковника Петрокова:

– Ваше высочество, княгиня, вставайте, пришли с обыском.

С сильно колотящимся сердцем мы быстро встали. Прежде чем отпереть, я спрятала на груди бумажник с пятнадцатью тысячами рублей, полученными от продажи мехового манто. Я дрожащими руками открыла дверь и увидела полковника Петрокова, белого как снег, и десяток солдат, вооруженных револьверами и винтовками, устроивших ужасный шум, стуча прикладами и топая сапогами. Везде горел свет. Во всех комнатах, выходивших на галерею второго этажа, открывались двери. Я увидела мисс Уайт, Жаклин, мою горничную, потом появились обе девочки в своих длинных ночных рубашках, босые, обнимавшие друг друга и смотревшие на нас огромными испуганными глазами.

Главарь банды, жуткий бандит, бритый по-американски, начал обыск. Он послал одного солдата искать в шкафах на втором этаже съестные припасы: муку, сахар, чай и т. д. В своем гардеробе я спрятала большой мешок муки, которую берегла исключительно для хлеба великого князя. Оказавшись наедине со мной, этот солдат шепнул:

– Где мука? Скажите мне, чтобы я туда не ходил.

Я жестом указала на шкаф; он к нему не притронулся и спустился со словами, что там ничего нет. Остальные тем временем рылись повсюду. Они завладели всей перепиской великого князя Бориса, дневником, который мой муж вел (очень осторожно) день за днем; захватили письма, лежавшие в его письменном столе и в моем. Их очень заинтересовали письма моего сына Александра, уже семь месяцев жившего в Стокгольме. Письма Владимира они не тронули. Обнаружив в одном шкафу три фунта чая и два кило сахара, они тотчас забрали все. Наконец, они обнаружили в буфете десяток бутылок мадеры и водки. Это их особенно обрадовало. Свои поиски они сопровождали насмешками и гнусными шутками.

Наконец главарь банды приказал тому, кто оставил муку, отвезти великого князя в царскосельский Совет, разместившийся во дворце великой княгини Марии Павловны, вдовы великого князя Владимира Александровича. Я спросила, есть ли у него ордер на это. Он вытащил бумагу, подписанную Урицким. Великий князь пошел одеваться и собирать чемодан. Я в мгновение ока была готова: шляпа, пальто, в руке саквояж. Главный посмотрел на меня:

– Вы свободны, но, если хотите сопровождать вашего мужа, можете поехать с ним.

Я не соизволила ответить. Девочки повисли на шее у отца, и их маленькие хрупкие тельца сотрясались от рыданий. Мой дорогой муж гладил их по кудрявым головкам и с трудом скрывал овладевшее им волнение. Наконец мы сели в авто, привезшее главаря бандитов. Ночь была теплой и темной. С нами сел солдат. Остальные расположились на крыльце дома, и мы услышали шум выбиваемых из бутылок пробок…

В машине произошла обычная сцена. Солдат, некто Р., поклялся в верности и сказал, что его заставили силой. Позже я узнала, что, мучаясь угрызениями совести, он покончил с собой, выстрелив себе в голову. К дворцу великой княгини Марии Павловны Старшей мы подъехали в половине пятого утра. Начинало светать; мы вышли из машины, и нас впустили в бывшую комнату консьержки, где оставили одних. Великий князь был покорен.

– Наше счастье закончилось, – сказал он. – Не знаю, сколько мне осталось жить, но благодарю тебя от всей души, от всего моего любящего тебя сердца, изо всех сил за эти двадцать пять лет счастья. Позаботься о девочках, это твой долг и мое желание…

Его голос дрожал от волнения. Я не могла произнести ни слова. Я взяла своими руками его дорогую руку и, плача, стала благоговейно целовать…

XXIX

Мы оставались одни до шести часов утра. Начинавшийся день обещал стать прекрасным. Мы вышли в сад, где прошло столько прекрасных праздников и милых ужинов. Все было запущено и в беспорядке. Скамейки поломаны, ступеньки крыльца крошились. Тропинки заросли сорняками. Всюду царили уныние и печаль. Повсюду стояли плохо одетые, неопрятные часовые. Мы вернулись в прихожую, и я захотела поговорить с тем, кто нас привез. Красногвардеец с винтовкой на плече и с чайником в руке взялся выполнить мое поручение. Тут же прибежал Р.

– Вы ведь знаете, что я свободна, не так ли, – сказала я ему, – неизвестно, сколько времени нас тут продержат. Мой муж голоден. Я вернусь домой и принесу ему завтрак.

Он согласился и выдал мне пропуск.

Я со всех сил побежала в коттедж, где нашла все перевернутым вверх дном. Девочки, рыдая, бросились ко мне. Я, как могла, успокоила их, говоря, что папа проголодался, что я пришла за завтраком для него, что буду с ним столько, сколько возможно, и что сообщу им известия о нем, как только смогу. Мы быстро приготовили два термоса с кофе с молоком (кофе одолжил камердинер) и печенье, которое удалось спрятать. Бандиты ушли в пять часов, выпив перед этим украденное вино. Слуга по прозвищу Борода, еще служивший у нас, но тоже начинавший наглеть, вызвался сопровождать меня и донести провизию. Я успокоилась, только когда увидела, как мой дорогой муж завтракает. В девять часов прибыл реквизированный автомобиль. Начальник ночной банды, совершенно пьяный, приказал нам садиться в него. Потом исчез в доме, и мы больше трех четвертей часа прождали его перед крыльцом.

Шофер авто, повернувшись к великому князю, сказал:

– Вас повезут в Петроград, в ЧК. По дороге хорошенько стукните кулаком эту пьяную скотину, и я увезу вас далеко.

– А потом? – спросил великий князь, опасавшийся провокаторов.

– Потом, – ответил тот, – я увезу вас так далеко, что сам черт не найдет.

Этот совершенно незнакомый человек, возможно, был искренен, но это могло оказаться ловушкой, на которые большевики были большими мастерами. А кроме того, девочки остались одни, по этим причинам великий князь прекратил разговор. Наконец пьяница вернулся; он сел рядом с шофером, сразу заснул, и его тело моталось во все стороны. Не было ничего легче выбросить его наружу, но что дальше? Я подумала, что великий князь поступил правильно, не приняв предложение шофера. Я полагала, что после допроса в ЧК его освободят, потому что он не был ни в чем виноват; я надеялась, что мы в тот же день вернемся в Царское; я была абсолютно искренна, когда убеждала в этом девочек.

Всю дорогу мы держались за руки, и я внимательно слушала то, что мне советовал муж. Мы разговаривали на французском, чтобы скот, качавшийся на переднем сиденье, ничего не понял. Великий князь попросил меня написать шведскому королю Густаву IV; большевики, нашедшие в Стокгольме легкий рынок для сбыта награбленного ими, очень внимательно прислушивались ко всему исходившему из этой страны. Генерал Брандстрём, шведский посланник в Петрограде, согласился передать это письмо, и я знаю, что оно дошло по назначению; но в первую очередь великий князь с большой нежностью говорил со мной о наших девочках. Они были для него главным предметом беспокойства, его основной заботой.

– Пообещай, – сказал он мне, – что, если меня не станет, ты и Владимир (и Владимир!) будете жить только для них. Я знаю, любимая, какой тяжелой будет без меня твоя жизнь, которую ты посвятила всю без остатка мне; но обещай мне жить ради детей до того дня, когда Бог соединит нас.

Я, плача, умоляла его выбросить из головы столь черные мысли.

– Мне понадобятся все присутствие духа, все мужество, – говорила я ему, – не отнимай их у меня, милый, говоря о своей смерти. Ты знаешь, что ты и дети, вы вся моя жизнь…

На Гороховую, дом 2, мы приехали около одиннадцати. Сначала нас отвели на четвертый этаж, где некто вроде следователя, рабочий-слесарь, подверг великого князя первому допросу. Потом нас заставили пройти в другую комнату, где человек чуть менее грубого вида начал задавать вопросы.

– Угодно ли вам сказать мне, на каком основании нас подвергают этим страданиям? – спросила я.

Он кашлянул в кулак и сказал:

– Как вам известно, гражданка, времена бурные, тревожные, мы опасаемся за свою жизнь.

Смутившись своим ответом, он велел нам спуститься на третий этаж, где провел нас в большую комнату, в прошлом бальную залу, и сразу ушел. Я смотрела по сторонам: вдоль стен на скамейках и стульях сидели самые разные люди. Было много крестьян и солдат с большими мешками, схваченных при продаже или покупке продовольствия, что было строжайше запрещено коммунистическим правительством. Было несколько офицеров, в том числе один знакомый, который встал и с удивленным видом приветствовал нас. Были очень элегантно одетые женщины и девушки, бледные и смущенные. На лицах у всех отпечатались усталость и тревога. На столе, покрытом красной материей, что-то писал черноволосый курчавый еврей. Я села рядом с мужем, и мы спросили себя, сколько времени пробудем в этой невыносимой атмосфере. После нас привели еще двоих арестованных, каждого конвоировали по два красногвардейца. Потом пришли люди с мешками, начавшие вываливать их содержимое на стол. У меня глаза полезли на лоб! Драгоценности, золотые портсигары, посуда, миниатюры, обрамленные драгоценными камнями, серебряные подсвечники и канделябры – все это оказалось выложенным на покрытый красным стол. Казалось, что находишься в логове разбойников, вернувшихся с особо удачного налета. Еврей перестал писать; он брал в руки предметы, по мере того, как они ложились на стол, взвешивал в руках и откладывал в сторону. Что же касается золотых вещей, их он взвешивал на маленьких весах. Вся эта операция, обычный результат еженочных грабежей, заняла добрую половину часа.

Наконец дверь открылась и, в окружении двух красногвардейцев, вошел еще один мужчина, на сей раз блондин, с лицом, испещренным оспинами.

– Гражданин Павел Романов, – объявил он.

Великий князь встал.

– Возьмите ваши вещи и следуйте за мной.

Я взяла саквояж и хотела последовать за ними.

– А вы куда? – спросил блондин.

– Я хочу следовать за моим мужем туда, куда вы его поведете.

– Это еще что за новости?! Берите-ка свой чемодан и проваливайте.

– Но мой муж голоден, – сказала я. – Уже половина второго, он еще не обедал.

– Ладно! – сказал он, смягчившись. – Я дам вам пропуск. Отправляйтесь за едой и принесите ее ему. А о том, чтобы остаться с ним, не может быть и речи. Это невозможно.

Он подписал какой-то клочок бумаги и сунул мне в руку. Я увидела, как два солдата с шашками наголо окружили моего мужа. Я с жаром поцеловала его, а он тихонько сказал мне:

– Иди, дорогая. Мужайся.

И исчез за тяжело закрывшейся дверью…

Я спустилась вниз, а когда вышла на улицу, у меня закружилась голова. Волнения этой страшной ночи, бессонница, голод, усталость, саквояж, казавшийся мне таким бесполезным и тяжелым… Мне захотелось сесть на землю и плакать. Нигде ни одного извозчика. Я с трудом потащилась вдоль Александровского сада, через Дворцовую площадь до Миллионной, 29, квартиры графинн Нирод, где с некоторых пор жила Марианна. Она и ее муж бросились мне навстречу; оба они были в курсе наших бед благодаря телефонному звонку от девочек. Предусмотрительная Марианна приготовила обед для великого князя. Я оставила саквояж и, взяв провизию, сразу же отправилась в ЧК. Марианна хотела это сделать вместо меня, но пропуск был на имя «гражданки Палей», и я боялась, что на входе ее арестуют.

Я без проблем поднялась на третий этаж и сразу наткнулась на блондина.

– Вот обед для моего мужа, – сказала я ему, – не могли бы вы ему его отнести?

– Это не входит в мои обязанности, – ответил он, – но я вижу, что вы сильно взволнованы, и сделаю это для вас. Я дам вам пропуск для приноса еды на завтра.

– Как на завтра? – испуганно переспросила я. – Вы собираетесь продержать его до завтра? Но это невозможно! Что он вам сделал?

Он на секунду заколебался.

– Советую вам, – шепнул он, – попросить встречи с товарищем Урицким. Он один (он выделил это слово) может вам ответить.

– Но как добиться этой встречи? – спросила я. – Он был так суров со мной в марте, в момент высылки моего сына.

Он на секунду замолчал.

– Подождите меня, – сказал он. – Я отнесу обед вашему мужу и спрошу товарища Урицкого, может ли он вас принять.

– Раз уж вы так добры, – сказала я, – добейтесь также пропуска для доктора Обнисского, поскольку мой муж очень болен.

Прошло двадцать минут. Был четвертый час. Я проголодалась, и на меня навалилась огромная усталость. Наконец он вернулся с двумя пропусками и сообщил мне, что товарищ Урицкий примет нас, доктора и меня, завтра в час.

XXX

На следующий день, 1/14 августа, после бессонной ночи в слезах, проведенной в кабинете Марианны, где она поставила для меня кровать, я позвонила дочерям в Царское, чтобы они не ждали меня сегодня, но завтра мы непременно вернемся. Поскольку Урицкий согласился принять меня в час дня, я вышла задолго до назначенного времени с полным обедом для великого князя. Я без труда поднялась в большую столовую залу, шедшую вдоль красной гостиной, в которой принимал Урицкий, и голубой гостиной, где выдавали пропуска и где многочисленные машинистки стучали на машинках. В столовой зале было полно народу. Я передала одному надзирателю обед для великого князя, и через несколько минут он принес мне завязанные в салфетку вчерашние тарелки и приборы.

– Ваш супруг чувствует себя хорошо, – шепотом сказал он мне. – Передает вам привет и просит, чтобы вы добились для доктора Обнисского разрешения осмотреть его. Он не спал всю ночь.

Несколько мгновений спустя взволнованный доктор поцеловал мне руку; ожидая нашей очереди, мы присели в углу, и я стала пересказывать вчерашние перипетии. Приходили новые люди; время от времени дверь, ведущая в кабинет Урицкого, открывалась, и из нее выходил мужчина или женщина; тут же дежурный смотритель объявлял имя, и в комнату заходил новый посетитель. Прошел час, два, три. Я видела, что не только пришедшие раньше меня, но и многие из тех, кто пришли позже, уже давно ушли. Я подошла к надзирателю и спросила, когда моя очередь. Он пожал плечами:

– Не знаю, гражданка. Товарищ Урицкий сам всякий раз называет имя человека, которого хочет видеть.

Я снова села рядом с доктором, смущенная тем, что лишила его обеда и заставила потерять день. Четыре часа, пять. В половине шестого я почувствовала, как во мне поднимается глухая ярость. Я понимала, что это отвратительное существо поступает так нарочно, чтобы посмеяться надо мной, помучить меня, унизить. Наконец, в шесть часов с четвертью, когда не осталось больше никого, нас вызвали:

– Гражданка Палей и гражданин Обнисский.

Мы вошли в красную гостиную, где, сидя за столом, Урицкий что-то писал. Он поднял голову и, обращаясь к доктору, спросил резким жестким тоном:

– Чего вы хотите, что вам нужно?

Доктор ответил с высоко поднятой головой:

– Я пришел попросить у вас разрешение осмотреть одного из моих пациентов, Павла Александровича, который болен.

– Вы нам не нужны, в Чрезвычайной комиссии есть свой врач…

– Но…

– Настаивать бесполезно. Всего хорошего, доктор.

Он обратился ко мне:

– Что же касается вас, гражданка, присаживайтесь, я займусь вами через минуту.

Он нажал кнопку, и появился человек с подносом, который поставил на стол. Я села напротив него, по другую сторону стола. Урицкий принялся есть суп из полной тарелки. Ел он жадно, бросая в тарелку крупные куски хлеба, которые шумно жевал. Он налил в большой стакан красного вина и залпом выпил. Покончив с супом, он взялся за тарелку, полную кусками телятины и картошки, залитыми томатным соусом. Стояла полная тишина, нарушаемая только чавканьем этого мужлана. Несмотря на боль, тревогу, усталость, голод, я смотрела на это отвратительное существо, и у меня возникало безумное желание расхохотаться. Я думала: «Ты полагаешь, что унижаешь меня, ведя себя по-хамски; знал бы ты, как мне это безразлично и как глубоко я тебя презираю».

Я прождала минут двадцать пять, прежде чем людоед насытился. Он проглотил еще что-то, яблочный пирог кажется, потом, вытирая жирные полные губы, обратился ко мне:

– А теперь, гражданка, я вас слушаю.

– Я пришла в первую очередь спросить вас, почему вы приказали арестовать моего мужа; в чем вы его обвиняете?

– Я приказал арестовать вашего мужа, чтобы спасти ему жизнь, – торопливо ответил он хмурым тоном, – потому что царскосельские рабочие хотели его убить.

– Царскосельские рабочие? – переспросила я. – Но все здоровались с ним, когда он проходил мимо, даже после революции, даже когда он был в гражданском; он родился в Царском, он жил там, окруженный почетом и любовью!

– Я знаю, что говорю… Чего еще вы желаете?

– Я хочу, чтобы вы вернули ему свободу.

Он усмехнулся:

– Свободу? Нет, гражданка. Сегодня вечером он будет переведен в тюрьму на Шпалерной, где уже содержатся его родственники; там он пробудет три-четыре месяца, а потом я вышлю его на Урал.

Я почувствовала, что мне не хватает воздуха, и, должно быть, сильно побледнела.

– Что с вами? – спросил он.

– То, что вы делаете, отвратительно! – воскликнула я. – В чем вы его обвиняете?

– Его лично ни в чем, но они все заплатят за триста лет угнетения Романовыми народа.

– Но мой муж невиновен, – возразила я вне себя. – Он на двенадцать лет был выслан из России за брак со мной, потому что я не принцесса по рождению.

– Нам это без разницы, вы дворянка, вы не из народа; и потом, три месяца пройдут быстро, а на Урале он будет пользоваться некоторой свободой, вы сможете к нему поехать, раз уж так сильно его любите…

– Вы уже сослали на Урал моего сына, что с ним стало? – воскликнула я.

Он ответил не сразу.

– Если с вашим сыном что-то случилось, – произнес он наконец, – то виноват в этом он сам. Я ему предлагал…

– Отречься от отца! – воскликнула я. – Скажите, а вы бы отреклись от своих родителей? И потом, вы говорите «если с вашим сыном что-то случилось», вы говорите это по злобе, чтобы порадоваться моим страданиям. Я знаю, что мой сын спасся и находится вне опасности.

Он ничего не сказал; даже у этого чудовища, возможно, случился проблеск жалости; помолчав, он заговорил вновь:

– Это как с бывшим великим князем Михаилом. Вы думаете, что он бежал, а я уверяю вас, что он был убит в Перми.

– Послушайте, – перебила я, – еще раз прошу, не мучайте меня так. Я знаю, что мой сын спасен… оставим это. Дайте мне пропуск, чтобы я могла каждый день навещать моего мужа.

– Каждый день я позволить не могу. Вы будете видеться с ним дважды в неделю, по вторникам и пятницам. Я прикажу выписать вам постоянный пропуск. Вы сможете приносить ему пищу через каждые два дня, а поскольку сегодня, в девять часов вечера, он будет переведен в тюрьму, я дам вам пропуск на сегодняшний вечер. Видите, какой я добрый.

На его отвратительном лице появилась улыбка. Он позвонил секретарю, Иоселевичу, и приказал напечатать на машинке два пропуска. Потом, снова вызвав секретаря, спросил:

– Гавриил арестован?

Получив отрицательный ответ, он рассердился:

– Я же приказал его арестовать. Сделайте это завтра и немедленно доставьте его прямо на Шпалерную, не завозя сюда.

Я получила из его рук два пропуска и медленно вышла, не взглянув на него, не поблагодарив. В коридоре я встретила блондина.

– Вы их получили, – сказал он, увидев бумаги, – я рад. Вчера он мне сказал, что заставит вас прождать целый день и вы ничего от него не добьетесь.

Я вернулась к Марианне, умирая от усталости и голода, и быстро поела. Было четверть восьмого, а на Шпалерную надо было попасть до девяти; на дорогу пешком требовалось не меньше сорока минут, а ведь еще надо было нести простыни, одеяло и подушку.

XXXI

Я собрала в большой узел все, что требовалось моему мужу на ночь, добавила грелку, бутылку молока, кофе, сахар и белый хлеб ему на завтрак. От Марианны я вышла без четверти восемь и снова безуспешно поискала извозчика. В этот час, тем более в это время года, улица была пустынна. Я медленно пошла к тюрьме, сгибаясь под непривычной тяжестью груза. Я прошла по Миллионной и по Румянцевской площади, мимо английского посольства и Летнего сада. На том месте, где когда-то произошло покушение на Александра II и где была воздвигнута часовня[60], я на мгновение остановилась, произнесла короткую молитву и попросила императора помочь своему сыну… Потом продолжила путь до французского посольства, а оттуда повернула на Шпалерную улицу. Вечер был ясным и теплым, я умирала о усталости, жары и жажды. Я показала пропуск часовому у ворот тюрьмы; он пропустил меня и велел ждать во дворе. Поискав глазами скамейку или стул, чтобы сесть и положить ненадолго свою ношу, я заметила пень от дерева, видимо служивший табуретом для ночного часового. Я села на него, обхватила голову руками и предалась печальным раздумьям. Меня душили слезы. Я спрашивала себя, что сейчас делает мой дорогой Владимир, как там без нас девочки в Царском. Испытания, которые выпали на долю мужа, разрывали мне сердце…

В тюремном дворе все было спокойно. Только медсестра ходила туда-сюда по делам, нося то пробирки, то компресс или бинты. После ее третьего прохода я встала и обратилась к ней:

– Сестра, вы не знаете, в котором часу сюда привезут великого князя Павла Александровича?

Она вздрогнула и, воздев руки к небу, проронила:

– Как, и его тоже? Они и его сюда привезут! Ах, чудовища, бандиты!

Видя, что она одна из наших, что у нее благородное и сострадательное сердце, я рассказала ей все, что выстрадала за последние два дня. Она обняла меня, поцеловала и сказала:

– Успокойтесь и успокойте ваших девочек. Скажите им, что, пока я здесь, за их папой будут хорошо ухаживать. Тюремный доктор прекрасный человек. Он хоть и еврей (его фамилия Зильберберг), но полностью за старый режим, я в нем уверена.

Она побыл со мной еще некоторое время. Вдруг звук остановившегося у ворот автомобиля заставил меня вздрогнуть. Ворота распахнулись на всю ширину, и я увидела моего любимого, между двумя солдатами с шашками наголо! Он сразу заметил меня:

– Женушка, моя дорогая женушка, какое счастье! Я и не надеялся увидеть тебя так скоро; как ты получила пропуск?

Не в силах говорить, я повисла у него на шее. Медсестра вытирала глаза передником. Двое красногвардейцев молча смотрели на нас.

Наконец, надо было войти в здание. Я пошла вместе с мужем, никто меня не остановил. Сначала мы зашли в кабинет начальника тюрьмы, где нас ненадолго оставили одних. Я спросила мужа, что ему принести завтра помимо еды: его обычные лекарства, белье, сигареты, книги и т. д. Потом нас отвели в канцелярию для выполнения необходимых формальностей. Все были добры, вежливы и почтительны с ним; все эти люди служили еще при старом режиме. Начальник мне доверительно сообщил, что комиссар тюрьмы, еврей Шинклер, отвратительный тип и что он, возможно, будет присутствовать на наших свиданиях. Мы еще несколько минут побыли вместе; я рассказала мужу (увы, тогда ходило столько ложных слухов!), что некто, приехавший с Урала, будто бы видел Владимира целым и невредимым. Его лицо расцвело.

– Вот видишь, дорогая, Бог нас спасет. Однажды мы получим воздаяние за столько страданий…

Наконец его увели в одиночную камеру, которую он выбрал вместо общей. А я отправилась в долгий обратный путь пешком. Вернувшись к Марианне, я сразу легла, я была разбита от усталости и волнений.

На следующий день, поскольку я не могла видеть великого князя, добрая маленькая Марианна взялась отнести ему обед, а я поехала поездом в Царское. Я телефонировала девочкам, чтобы они прислали мне на вокзал слугу на пролетке со старой лошадью. Но по приезде в Царское пролетки не нашлось, и я пошла в коттедж пешком. Девочки бросились ко мне и осыпали поцелуями и вопросами. Мне пришлось им рассказать все с самого начала. Они, в свою очередь, с возмущением поведали мне, что утром пришли из местного Совета и забрали лошадь вместе с пролеткой! Ворам понадобился даже этот жалкий экипаж!

Я провела день с ними, а вечером вновь села на поезд до города, потому что завтра была моя очередь идти на свидание с великим князем. Перед отъездом я договорилась с камердинером и его женой, что они через день будут доставлять поездом еду для моего мужа. Я составила список на три дня в неделю: бульон, яйца, котлеты из цыпленка, хлеб, масло, кофе с молоком, минеральная вода и т. д. Относительно этого я успокоилась. Все эти продукты было очень трудно доставать, каждая посылка стоила в то время до шестисот рублей, но облегчить положение великого князя было целью моей жизни.

Я провела ночь у Марианны, которая решила, что ее кабинет станет моей спальней, которую я буду занимать всякий раз, когда она мне понадобится. На следующий день, в десять часов (время свидания было назначено на одиннадцать), я направилась к тюрьме. Войдя, я встретила добряка директора с красивой седой бородой, который тихонько мне сказал:

– Комиссар Шинклер сидит в моем кабинете; пройдите туда, поскольку у вас есть разрешение; там еще две дамы, пришедшие на свидание со своими мужьями. Будьте очень осторожны во время разговора.

Я вошла в кабинет. Справа, на диване, сидели заключенный и его жена; слева, возле стены, на двух стульях, вторая пара. В глубине комнаты, за столом, сидел товарищ Шинклер. Никогда не забуду взгляд этого человека: у него были глаза убийцы. Круглое выбритое лицо, курчавые волосы. Сразу после захвата власти большевиками он приехал из Америки, где, пока существовала империя, жил после побега с каторги. Войдя, я поздоровалась с ним, он мне не ответил.

– Ваше разрешение?

Я показала бумагу.

– Просто невероятно, как щедро они раздают эти разрешения, – усмехнулся он. – Была б моя воля…

Потом, обращаясь к солдату:

– Приведите заключенного Павла Романова.

Через десять минут вошел великий князь. Мы сели немного в стороне. Я рассказывала ему о детях, о доме, спросила о его здоровье и т. д.; я видела, что товарищ Шинклер не сводит с нас своих злых глаз. Внезапно он взял стул и поставил его между нами.

– Я имею право знать, о чем разговаривают заключенные, – заявил он. – А теперь продолжайте.

Я увидела в глазах великого князя гневный огонек и сжала ему руку.

– Но, товарищ, – сказала я, – у нас нет секретов, вы можете слушать.

– Вы только что говорили о каком-то письме, записке, я очень хорошо слышал.

– Нет, вы ошибаетесь, – возразила я. (Я действительно упомянула о письме, отправленном мною королю Швеции.)

– Свидания окончены! – закричал Шинклер. – У меня хватает других дел, кроме как смотреть на эти объятия-поцелуи…

Двое солдат вывели великого князя, который, несмотря на эту ужасную атмосферу, держался с обычными для него благородством и достоинством. Я вышла вместе с двумя другими женщинами, которые, как и я, проклинали советский режим с его произволом, несправедливостью и жестокостью.

XXXII

Через три дня после ареста великого князя я, по совету компетентных друзей, попросила и добилась приема у Максима Горького в его роскошной квартире на Кронверкском проспекте, 23. По телефону он извинился, что примет меня в постели, поскольку болен бронхитом. Я вошла в его комнату и увидела этого человека, одного из злых гениев России. Он был тем опаснее, что обладал талантом, и его перо умело довольно живописно рисовать нищету русского народа и так называемую тиранию самодержавного строя.

Он лежал бледный, волосы прямые, лицо широкое, выступающие скулы. Висячие усы прикрывали очень большой рот с толстыми губами. Тип русского мастерового, фабричного рабочего. Рядом с ним сидел знаменитый певец Шаляпин, с его бритым лицом, круглым и красным, тот самый Шаляпин, что дебютировал в Париже у нас в Булонь-сюр-Сен, так же как и Дмитрий Смирнов и вся русская труппа, привезенная в ту пору Сергеем Дягилевым для постановки «Бориса Годунова» Мусоргского! Шаляпин холодно поздоровался и замолчал на все время моего разговора с Горьким.

Целью моего визита было попросить о покровительстве, чтобы вытащить великого князя из тюрьмы. Что ему могли поставить в вину, кроме происхождения и титула? Горький мне пообещал обратиться к Урицкому, но не скрыл сложностей и препятствий, с которыми предстояло столкнуться. В конце нашего разговора он спросил меня:

– В каком родстве вы состоите с молодым поэтом Палеем?

– Он мой сын…

Он нервно повернулся в постели, стукнул кулаком по подушке и сказал:

– Я недавно получил от него письмо. Думаю, он сумел спастись.

– Вы получили от него письмо! – вскричала я. – Заклинаю вас, покажите его мне, я так беспокоюсь, так волнуюсь за него.

Он побледнел еще сильнее.

– Я не могу показать вам этого письма; а потом, оно профессиональное, литератора к литератору; в нем нет никаких сведений о нем.

– Но каким числом датировано это письмо? После 5/18 июля, дня их бегства? – спросила я вне себя.

– Не могу вам сказать. Мне больше нечего вам показать.

Я видела, что настаивать бесполезно, но все равно надежда, что Владимир жив, укреплялась в моем измученном сердце все прочнее и прочнее! Ложь, ложь, сплошная ложь!

Когда я встала, чтобы уйти, успокоенная обещанием Горького и словами о письме от моего сына, Шаляпин встал проводить меня до прихожей. Там, внезапно став понимающим и ласковым, он взял мои руки, поцеловал их и сказал:

– Моя княгинюшка, я должен с вами увидеться. Могу я прийти к вам завтра и в какое время? Я хочу вам показать, что Шаляпин умеет быть благодарным и помнит, чем он обязан своему покровителю – великому князю.

Он действительно пришел на следующий день к Марианне, выпил бутылку мадеры и наобещал горы чудес в защите «его великого князя». У него не хватало ругательств для большевистского режима. Увы! сколько людей вели во время революции эту двойную игру! Шаляпин и пальцем не шевельнул, чтобы кого-нибудь спасти. Он приспособленец, стелящийся перед цареубийцами, подобно тому как прежде стелился перед императором и императорской фамилией.

Я ходила навещать великого князя каждый вторник и каждую пятницу. Несколько раз отвратительный комиссар отсутствовал, тогда наши свидания становились настоящим праздником для нас обоих. Доктор Обнисский, через одного своего пациента, адвоката по фамилии Сергеев, находившегося на службе у Советов, получил, вопреки всему, разрешение лечить моего мужа. Он видел его трижды в неделю: в понедельник, в среду и в субботу. Таким образом, наш дорогой узник получал известия из дома почти каждый день, потому что, перед тем как идти к нему, доктор каждый раз узнавал у меня новости обо мне и детях.

Придя в тюрьму 19 августа/1 сентября, я заметила необычное оживление. Люди ходили туда-сюда с веселым видом. Я узнала, что товарищ Шинклер был смертельно ранен. Отправившись накануне в четыре часа дня во главе группы, посланной проводить обыск в английском посольстве, он был встречен военным атташе Кроми, который воспрепятствовал какому бы то ни было обыску, ссылаясь на дипломатический иммунитет. Шинклер в сопровождении нескольких сообщников попытался войти силой. Завязалась схватка. Капитан Кроми, защищая честь Англии, выхватил свой браунинг, застрелил двух большевиков и смертельно ранил комиссара; но последний разрядил в него свой револьвер и убил наповал этого храброго флотского офицера, чье тело потом несколько дней было выставлено в окне английского посольства. А Шинклер впоследствии выздоровел от раны[61].

Можно себе легко вообразить, сколько было бы протестов со стороны Англии, если бы подобная драма разыгралась во времена царизма! Сколько чернил пролили бы дипломаты! Сколько историй, сколько требований извинений! В этот раз не произошло ничего подобного. Англия проглотила оскорбление, хотя не было ничего легче наказать Советы, чья власть еще не укрепилась. Увы! Уже в то время Ллойд Джордж решил перешагнуть через все, лишь бы договориться с большевиками! Тот факт, что убийство произошло в помещении посольства, а за него не потребовали никакой компенсации, сильно подорвал в глазах русского населения престиж Англии.

Рана Шинклера была настолько серьезной, что на его место в тюрьму был назначен другой комиссар – латыш по фамилии Трелиб. Высокий, светловолосый, жирный.

Он был не похож на большинство своих соплеменников, чья жестокость вошла в поговорку и которые вместе с китайцами образуют самую верную гвардию Ленина и Троцкого. Этот Трелиб был в первую очередь пьяницей, которого я легко подмасливала несколькими бутылками водки; но он любил придавать себе вид значительной персоны, он был забавен и смешон. Без какого бы то ни было образования, неумный, его легко было убедить. Я добилась от него разрешения для девочек посетить отца вместе в тюрьме с их бонной Жаклин. Эта умилительная и душераздирающая сцена растрогала даже комиссара. В общем, наши с ним отношения были настолько хороши, насколько возможно. Трелиб мне сказал по секрету, что не может пожаловаться на великих князей Павла, Георгия Михайловича, Дмитрия Константиновича и князя Гавриила. Тяжело в обращении только с великим князем Николаем Михайловичем: на прогулках он кричит, вырывается; по вечерам, после отбоя, включает лампу, чтобы читать и писать[62], а на сделанное Трелибом однажды замечание, сказал ему: «Дурак!» Я считала, что Николай Михайлович ведет себя неразумно и вредит этим остальным. Мой муж придерживался того же мнения.

Однажды, придя на свидание, я увидела заключенного, сидящего на диване рядом с молодой женщиной. Я не знала ни того, ни другую. Когда в комнату ввели моего мужа, заключенный, в котором легко узнавался военный, встал, распрямился и вытянул руки по швам (принятое в России приветствие, если военный не в головном уборе) и согласился сесть только после просьбы великого князя. Все это происходило в присутствии комиссара, и я часто с восхищением вспоминаю этот акт гражданского мужества. Это были генерал Арсеньев и его жена. Более счастливый, чем мой муж, он был позднее отпущен, и я встретила их в 1919 году в Финляндии, где они стали сострадательными свидетелями моего ужасного горя.

В другой раз г-жа Скавениус принесла еду одной арестованной француженке. Она не была знакома с моим мужем, я представила ее великому князю, и она, в этом тюремном помещении, сделала ему глубокий реверанс, как будто мы были на приеме при дворе. Этот жест изящной очаровательной женщины показал благородство ее сердца.

Король Швеции поручил своему представителю в Петрограде, графу Коскулю (Брендстрём отсутствовал), навестить великого князя Павла. Коскуль имел с ним долгую встречу, и я надеялась, что это повлияет на ЧК в смысле его освобождения. Я посетила графа Коскуля, который пообещал похлопотать перед Советами. Думаю, он ничего не сделал, по крайней мере, я больше о нем не слышала. Г-н Скавениус также получил от датского короля поручение навестить всех арестованных князей. Через несколько дней графиня Клейнмихель рассказала мне, что великий князь Павел произвел на г-на Скавениуса глубокое впечатление своей благородной осанкой и величественным видом.

– Вот настоящий государь, – сказал г-н Скавениус. – С каким достоинством он переносит свалившиеся на него невзгоды!

Я собрала эти несколько заметок о пребывании великого князя в тюрьме, чтобы больше не возвращаться к этой теме.

Я не пропустила ни одного из разрешенных свиданий. Остальное время, с помощью преданных друзей, мы придумывали способ устроить великому князю побег. Скоро мы узнали, что из тюрьмы на Шпалерной это невозможно, что надо найти другой вариант.

30 августа/13 сентября распространилась новость, что Урицкий, этот Фукье-Тенвиль русской революции, был убит в тот момент, когда входит в здание Министерства иностранных дел[63]. Один из его единоверцев, молодой человек по фамилии Каннегиссер, выстрелил в него в упор. Пуля вошла в глаз; Урицкий упал и сразу умер, а молодой еврей тем временем вскочил на велосипед и изо всех сил помчался с Дворцовой площади на Миллионную; там, видя за собой погоню, он заскочил во двор дома, где располагался Новый клуб. По этой причине почти всех членов клуба заподозрили в соучастии в заговоре и через некоторое время казнили[64]. Убийство Урицкого послужило сигналом для зверских расправ со стороны большевиков. Уже в июле, когда был убит один из них, еврей Володарский, это стало предлогом для удушения всей прессы, называемой буржуазной, и разрешенными остались только коммунистические газеты. Смерть Урицкого была отмщена кровью тысяч невинных жертв, абсолютно непричастных к этому делу. Все те, кто смогли бежать из Петрограда (большинство через Оршу на Украину), сохранили жизнь. Но сотни несчастных были подвергнуты пыткам, а затем жестоко убиты. Из наших знакомых мы оплакивали убийство всего за десять дней до того женившегося графа Алексея Зарнекау, брата моего зятя; Владимира Трепова, брата бывшего председателя Совета министров, графа Бутурлина, Нарышкина, молодого графа Граббе, генерала Ломана, генерала Добровольского, полковника Герарди, графа Татищева, бывшего губернатора Петрограда Сабурого, Николая Безака и тысячу других. Красный террор, кровавый и отвратительный, навис над городом и окрестностям.

Приговоры подписывали Бокий и Иоселевич, потому что на некоторое время Бокий заменил Урицкого в ЧК. В октябре ее возглавила женщина по фамилии Яковлева. Это чудовище женского рода, окруженная многочисленной охраной, в приступах садизма сама расстреливала из браунинга приговоренных. Их крики, конвульсии, страдания доставляли ей наслаждение…

XXXIII

В один из первых дней сентября девочки прислали мне из Царского душераздирающую записку, подтвержденную доставившим ее камердинером. Около трех часов ночи, когда они крепко спали, их разбудил хорошо знакомый шум от незваных гостей. Будучи одни в доме с мисс Уайт, Жаклин, парой верных слуг, камердинером и его женой, и кастеляншей, они выскочили из постелей и спросили у вторгшихся в дом причину их визита. Среди них они с ужасом узнали нашего бывшего шофера Зверева, который был пьян и который привел всю эту банду, а также Бороду, слугу, покинувшего нас некоторое время назад. Главарь банды сказал, что, получив сообщение шофера и слуги, фамилия которого была Савинков (какая проклятая фамилия!), они собираются всё осмотреть и забрать все серебряные предметы. «Потому что, – сказал он, – ваша мать продает их и отправляет деньги в Сибирь своему сыну для подготовки контрреволюции». (Мой бедный сын был уже два месяца как мертв, но мы в то время этого не знали.)

К счастью для девочек, во время обыска пришел комендант Царского Б. со своим адъютантом Гавриловым.

Не решившись помешать товарищам в их деле, они посоветовали, с учетом позднего времени, собрать в одной комнате всю их добычу, то есть наши серебряные блюда, столовые приборы, несессер великого князя, его и мои вещи, платья девочек, вплоть до новых туфель! Потом Б. запер дверь, а ключ положил к себе карман. На следующий день, когда я приехала в Царское по возможности успокоить девочек, он пришел ко мне, отдал ключ и объяснил ночной инцидент местью наших двух слуг. Больше у нас не было ни секунды покоя. Мы оказались во власти этих хамов, которые решали нашу судьбу по собственному усмотрению. Однако надежда, что подобный кошмар не может продолжаться долго, что нечто, какое-то чудо спасет нас, придавала силы жить!

Однажды утром, открыв мерзкую большевистскую газетенку, такую тяжелую для чтения из-за новой орфографии, придуманной для безграмотных, я с изумлением увидела декрет, подписанный Зиновьевым (настоящая фамилия Радомысльский), гласивший, что «дом гражданки Палей в Детском Селе[65] национализируется со всем находящимся в нем, компетентные власти должны принять все меры, вытекающие из этой национализации». Я тотчас села на поезд до Царского и, навестив Ирину и Наталью в коттедже, побежала домой. Меня принял очень смущенный товарищ Телепнев, который сказал:

– Да, действительно, я получил такой приказ и назначен управляющим музеем вместо вас. Я устроюсь в левом крыле дворца, в апартаментах полковника Петрокова. Что же касается кухни со всем, что в ней имеется, а также столового и постельного белья, это будет передано коммунистическим школам. Ваши динамо-машины станут частями городской системы. Вам разрешено забрать иконы, фотографии, несколько платьев и нательное белье. Сам я, – добавил он, – на днях уезжаю в Пензу, чтобы привезти хлеб для северных районов. Меня заменит товарищ Борис Моисеевич Снесаренко.

В другое время подобная новость меня бы огорошила, возмутила; но сейчас, когда великий князь был в тюрьме, Владимир далеко, а сама я серьезно больна, я восприняла удар с покорностью. Я печально обошла этот дом, такой красивый, мое творение, где мы так недолго были счастливы. Я вспомнила эти четыре года, войну, тяжелую болезнь мужа, революцию, а теперь большевистский грабеж. Однако, для очистки совести, чтобы не упрекать себя потом за то, что не все предприняла для спасения дома, я попросила принять меня мадам Луначарскую, жену наркома просвещения. Устроить встречу взялся Борис Моисеевич Снесаренко, временный заместитель Телепнева.

Чета Луначарских расположилась в правом крыле Александровского дворца, над покоями, которые императрица Мария Федоровна занимала, когда приезжала в Царское. Придя к новой хозяйке этих мест, я увидела маленькую, слегка уже поблекшую женщину с круглым невыразительным лицом, зато с красивыми голубыми глазами. Я выразила ей свое недоумение по поводу национализации нашего дома. Зачем эта мера, если посетители и без того уже дважды в неделю бывают в нем? Она мне ответила, что такая судьба постигнет все красивые дома, но у нее есть возможность уладить дело, если я соглашусь пойти на службу Советам.

– В каком качестве? – спросила я.

– О, в Наркомат просвещения, конечно.

Я ответила, что должна подумать, посоветоваться с мужем, и умоляла ее, как женщина может умолять женщину, помочь мне вытащить мужа из тюрьмы. Она мне пообещала (все большевики обещают, но никогда не держат слова) и стала обращать меня в истинную большевистскую веру. Наконец она мне сказала:

– Большевизм будет повсюду.

Потом, после короткого раздумья:

– Может, только в Америке не будет. Так что вам придется покориться или умереть.

Я покидала ее с ощущением, что напрасно потеряла целый час, что все это пустые слова, что она ничего не предпримет ни для моего мужа, ни для отмены национализации дворца.

На следующем свидании в тюрьме я рассказала великому князю о предложении службы со стороны мадам Луначарской.

– Боже тебя упаси! – воскликнул мой муж. – Лучше сто раз умереть, чем знать, что моя жена служит этим бандитам.

Через несколько дней мне сказали, что запас дров, сделанный нами в коттедже великого князя Бориса, будет конфискован. Что делать? Несмотря на все мое мужество, я начала терять голову. Забирали все, все терялось разом. Я узнала, что этот приказ исходит от помощника Луначарского, некоего Киммеля. Пришлось отправиться к нему в Зимний дворец, в ту часть, что примыкает к Эрмитажу и окна которой выходят на Неву.

Этот Киммель был латышом. Внешность его не была отталкивающей: черные глаза, умные и пронзительные, правильные черты, острая бородка. Явно просматривались усилия придать себе вид человека из общества. Позже я узнала, что, имея секретаршей княгиню Шаховскую, урожденную Андрееву, он был в нее сильно влюблен и старался следить за своими внешностью и языком, чтобы снискать расположение молодой дамы. Я изложила ему ситуацию, сказала, что приближается зима, что две мои дочери не выживут без оставшихся у нас нескольких сотен поленьев.

– Вы же знаете, что есть способ все это уладить.

– Какой?

– Присоединиться к нам. Вам дадут высокий пост. Вы возглавите Общество защиты памятников истории и будете директрисой собственного музея; скажите «да», и вам больше не придется жаловаться на нас. Я жду вашего ответа.

– Мой ответ готов, гражданин Киммель. Я отказываюсь.

– Почему?

– Потому что жена великого князя не может служить Советам.

– Вы забываете, что великих князей больше нет.

– Нет для вас, но для меня они будут всегда. Вот видите, мы слишком далеки друг от друга…

– В таком случае, гражданка, я могу, в порядке исключения, вернуть вам ваши дрова, но никаких других уступок не будет. Вы забрали из дома ваши фотографии и иконы, которые для нас просто картинки?

– Нет, гражданин, еще нет. Я собираюсь это сделать в один из ближайших дней. Но скажите, если вы так презираете наши святые иконы, что вы любите на этой земле, какому богу молитесь?

– Красному знамени, гражданка. Вот наше знамя, наш бог. Оно стоит у изголовья моей кровати, и я каждый вечер целую его.

– Что ж! Вы видите разницу: для меня это просто тряпка…

Через несколько мгновений я его покинула, довольная, что получила подписанную бумагу, по которой наши дрова не подлежали конфискации.

Я несколько раз ходила к Горькому в надежде добиться освобождения мужа. Я знала, что Горький помог выйти на свободу князю Гавриилу и принял их, его и жену, у себя дома. Мне этого было достаточно, и я молила Горького сделать то же самое для нас. На двух таких встречах присутствовала его супруга, Мария Федоровна Горькая[66]. Очень элегантная, усыпанная жемчугами и укутанная в соболя, еще довольно красивая, стройная, она произвела на меня впечатление провинциальной актрисы, играющей роли герцогинь. Ленин и Луначарский назначили ее директрисой всех коммунистических театров, и было грустно и одновременно комично видеть, как перед ней заискивают актеры императорской сцены[67]. Двигалась она свободно и изящно, восхищаясь собой и оставляя по проходе аромат изысканных духов. Этакий рыжий каботажный пароходик. У ее дверей стоял великолепный автомобиль (разумеется, реквизированный), электрические фары которого слепили несчастных, приходивших просить у этой пары немного помощи и сострадания.

XXXIV

Сентябрь и октябрь 1918 года были одной длинной серией кровавых убийств. Великий князь мне рассказывал, что каждый вечер в тюрьму приводили десяток, иногда больше, человек, чтобы их расстрелять и таким образом завладеть остававшимися у них лохмотьями. Требовались нечеловеческие терпение и мужество, чтобы выдерживать это мучительное существование, это ожидание, этот страх услышать свое имя среди приговоренных к смерти. Люди переставали доверять самым близким. Друзья с двадцатилетним стажем исчезали без предупреждения, не попрощавшись. Малейший шум заставлял вздрагивать. От звука остановившегося вечером перед домом автомобиля холодело сердце, потому что это было сигнал к обыску. Днем по улицам ездили фургоны, доверху набитые различными вещами, наваленными в беспорядке: мебелью, лампами, книгами в дорогих переплетах, всем тем, что большевики, чья наглость не знала предела, отбирали под угрозой револьверов, направленных на их жертвы.

Из предосторожности и по совету надежных друзей, за некоторое время до национализации нашего дворца, я положила в посольство Австрии, находившееся под покровительством Дании, все еще остававшиеся драгоценности, старинную серебряную посуду и мое самое дорогое сокровище: шестьсот писем, которые великий князь написал мне за двадцать пять лет. Все наши документы, паспорта, свидетельства о рождении, все то, что имело для нас хоть какую-то ценность, было положено в это место, казавшееся таким надежным. В день революции в Германии и Австро-Венгрии австро-германские военнопленные, находившиеся в Петрограде, в двадцать четыре часа стали большевиками. Они водрузили над посольством красный флаг, тогда как г-н Скавениус приказал спустить датский. Тем не менее он успел перевезти к себе, в датскую миссию на Миллионной, 11, несколько ящиков с моими драгоценностями, но потом уехал в Копенгаген, и все было разграблено Советами. Один из самых известных воров, К. Радек, завладел всеми моими богатствами под предлогом выплаты содержания австро-германским пленным. Сейчас этот К. Радек один из представителей Советов в Берлине.

В конце октября, под ледяным снегом с дождем, я отправилась в Царское повидать девочек, которыми занималась совсем мало, поскольку сосредоточила все внимание на великом князе. Приехав в коттедж, я узнала, что мадам Луначарская, в сопровождении Бориса Снесаренко и еще одного субъекта, чья фамилия выскочила у меня из памяти (она сильно любит очень молодых людей), посетила коттедж великого князя Бориса. Этот визит не предвещал ничего хорошего. Действительно, на следующий день Снесаренко телефонировал мне и сообщил, что мадам Луначарская переезжает из Александровского дворца в коттедж, «ранее принадлежавший бывшему великому князю Борису», а мне дается пять дней на то, чтобы вместе с вещами освободить дом. Что делать? Куда идти? Где устроить детей? Я напрасно искала по всему Царскому светлую и хорошо отапливаемую квартиру. Владельцы двух из тех, что могли бы подойти, напуганные казнями, побоялись приютить нас под своей крышей. Перебрав все возможные комбинации, я решила перевезти Ирину и Наталью в город и поселить их в гостиной у Марианны, поставив там две кровати. Так мы соединили свои страдания, и я, когда дочери мои были рядом со мной, могла еще больше заниматься великим князем. Это решение было тем более важным, что мисс Уайт и Жаклин собирались возвращаться в свои родные страны, благодаря стараниям их консульских представителей, поскольку больше не было ни посольств, ни консульств. Их отъезд огорчил Ирину и Наталью, глубоко привязанных к своим учительнице и няне, бывшим при них с их рождения. Я также с болью рассталась с верным камердинером и его женой, оставив только кастеляншу, которая теперь прислуживала моим дочерям. Однако у нас еще оставались кое-какие вещи, которые следовало попытаться перевезти в город. Телепнев, добившийся своего и обосновавшийся в нашем дворце, снова стал угодливым и любезным. Он пришел ко мне в коттедж и сказал:

– Вам известно, что вы имеете право взять с собой только один чемодан, всего один чемодан без разрешения ЧК Детского Села (я никак не могла привыкнуть этому неприятному переименованию). Советую вам обратиться к товарищу Северному.

Я попросила встречи с этим Северным, чья фамилия наверняка была псевдонимом.

Тот велел мне ответить, что примет меня завтра, в десять часов. Из дворца великой княгини Марии Павловны Старшей ЧК перевели в дом на улице Широкой, возле вокзала. Я пришла туда в назначенное время и прождала до половины двенадцатого: товарищ Северный поздно поужинал ночью и еще не вставал. Наконец, без четверти двенадцать, он появился, извинился за то, что заставил меня ждать, и пригласил в свой кабинет. В военной форме, в высоких сапогах и фуражке, он, как и почти все большевистские вожди, был явно выраженного семитского типа. Однако он был менее противен, чем остальные. Я изложила ему причину своего прихода: я хотела получить разрешение увезти на грузовом фургоне мои вещи из коттеджа великого князя Бориса в Петроград. Он немного поколебался, потом взял лист бумаги и написал:

«Гражданке Палей и двум ее дочерям, Ирине Павловне и Наталье Павловне, как не замешанным в деятельность, враждебную Советской власти, разрешается перевезти из города Детское Село в Петроград принадлежащие им вещи…»

Я поблагодарила его; это был первый гуманный большевик, встреченный мною за все время существования этой напасти. Он по-доброму говорил о моем муже, спросил, есть ли у меня надежда на его скорое освобождение. Зная, что Северный – друг кровожадного Зиновьева, я сразу же обратилась к нему с просьбой помочь мне. Он грустно опустил голову.

Я спросила его, правда ли, что наш император был убит в июле. Шел октябрь, а никто не знал ничего достоверно.

– Увы, да! – ответил он. – И это очень прискорбно для советского правительства. История ему этого не простит. Москва не отдает себе отчет; они там надеются, что большевизм победит повсюду и всех монархов постигнет та же судьба.

– А императрица, цесаревич, великие княжны? Прошу вас, скажите, что вам о них известно.

Он пожал плечами.

– Не могу вам сказать ничего конкретного. Однако надеюсь, что все они находятся в каком-нибудь монастыре в Сибири. Убит один Николай II.

– А о моем сыне вы что-нибудь знаете? Это правда, что он бежал? Я могу надеяться?

– Ах, как я понимаю вашу материнскую тревогу! – сказал он. – У меня тоже есть мать, которая сейчас далеко и волнуется за меня. Увы! О вашем сыне я ничего не знаю, слухи очень противоречивы.

Он посмотрел на меня своими глазами, полными жалости. Я совсем не ожидала встретить в царскосельской ЧК гуманного, почти доброго человека, потому что давно отвыкла от такого. На прощание он мне сказал:

– Несмотря на плакаты на стенах, что рукопожатия отменяются, я хотел бы пожать вам руку.

Он взял мою руку и с жаром поцеловал ее. Я вернулась в коттедж с разрешительной бумагой, и три дня спустя мои дочери приехали на поезде к «сестрице Марианне», тогда как фургон с сундуками и чемоданами, привезенный смотрителем дома великого князя Бориса, прибыл в город по дороге, соединяющей Царское Село с Петроградом.

XXXV

Тем временем преданные друзья-военные продолжали искать способ вызволить великого князя из тюрьмы. Я узнала, что в Петроград приехал знаменитый немецкий революционер (заклятый враг кайзера Вильгельма) и стал всемогущим среди большевиков. Его звали Карл Мор[68]; он жил в гостинице «Астория», реквизированной для нужд Совета (а Советы нуждались во всем), и я попыталась с ним встретиться. Дважды мы с ним разминулись. Наконец я узнала, что он находится в Царском, у своих друзей, и отправилась его искать. Мне повезло встретить его в дверях тех самых друзей, у которых он гостил; я представилась и в нескольких словах изложила цель моего визита. Они любезно пригласили меня войти, и через несколько мгновений появился сам знаменитый революционер… Я не верила своим глазам. Уже пожилой господин, с седыми волосами и идеально подстриженной бородой, с гладкой кожей, смеющимися глазами, безукоризненно одетый; поперек жилета вытянулась толстая золотая цепочка, на пальце блестела крупная печатка. Это был барон, ставший социалистом и взявший себе псевдоним Карл Мор[69]. Он выслушал меня внимательно и с сочувствием и пообещал свою помощь. Он посоветовал мне встретиться с доктором Антоновским, возглавлявшим тюремную госпитальную службу, но, разумеется, решение должно было прийти из петроградской ЧК, одно название которой вызывало у меня дрожь.

Доктор Обнисский, со своей стороны, употребил все профессиональное влияние. После многих недель хлопот было решено, что 23 ноября/6 декабря великого князя переведут в тюремную больницу на острове Голодай. Чтобы попасть туда, надо пересечь Неву, весь Васильевский остров, следуя мимо Смоленского кладбища, где вечным сном спят столько близких мне людей. Я добилась от комиссара Трелиба, что 22 ноября/5 декабря, в день рождения Натальи, обе девочки навестят отца. В тот день мои бедные сиротки увидели великого князя в последний раз.

Арман де Сен-Совёр, который теперь выезжал на своем автомобиле только под датским флагом, поскольку его машину много раз реквизировали, предложил мне перевезти великого князя и его скудный багаж из тюрьмы на Шпалерной в госпиталь на острове Голодай; я с благодарностью согласилась и объявила Трелибу, что нашла автомобиль для этой поездки по городу. В одиннадцать часов, после многих формальностей, мы вышли из тюрьмы. Комиссар проводил нас до низу, приказал загрузить в авто два чемодана великого князя и складную кровать, которую ему разрешили использовать вместо отвратительной тюремной койки. Рядом с водителем Трелиб посадил красногвардейца с винтовкой.

Всю дорогу, наконец-то оставшись вдвоем, мы разговаривали открыто, в надежде, что самое худшее для нас уже позади, что мы движемся к свободе и скоро выберемся из ада, чтобы встретиться во Франции с Владимиром. Приехав в тюремную больницу, я увидела, что нас никто не встречает. Я пошла искать начальника, совсем молоденького офицера, который, кажется, ждал нас только завтра. Пока продолжалось хождение туда-сюда, переноска вещей, красногвардеец, сопровождавший нас, обратился ко мне:

– Я бы хотел сказать вашей светлости несколько слов…

Эта манера обращения заставила меня прислушаться.

– Я хотел вам спросить, зачем мы приехали сюда, в то время как у нас была прекрасная возможность бежать.

– Бежать куда? – спросила я.

– Не важно, в Финляндию. Я бы пошел с вами.

– Надо было сказать мне это раньше, – заметила я, – а теперь уже слишком поздно. Раз комиссар посадил вас с винтовкой рядом с шофером, было бы рискованно делать вам по дороге подобные предложения.

Я прекратила этот никчемный разговор, убежденная, что госпиталь лишь промежуточный этап на пути к лучшим дням.

Великому князю выделили маленькую светлую палату, покрашенную в белый цвет, с фаянсовой печкой и паркетным полом. Это было прекрасно после мрачной, сырой и темной камеры предыдущей тюрьмы. С помощью доброй госпитальной сестры мы установили его кровать, я передала ему чистые простыни, установила письменный столик, на который поставила свою фотографию и фото детей. Я пробыла с ним до трех часов и вернулась к Марианне, благодаря Бога за эту перемену, признательная Сен-Совёру за его автомобиль и почти счастливая, потому что снова начинала надеяться и жить.

Я вернулась на следующий день с обедом для мужа. Поскольку одну половину пути я проделала пешком, а другую – стоя в трамвае, я почувствовала, как велико расстояние. Пока я несла тяжелые корзины от конечной остановки трамвая до больницы, ремни чуть не в кровь натерли мне руки.

Муж (это не был день свидания) передал мне вчерашнюю посуду и написал записку с просьбой прислать ему некоторые необходимые вещи. Он добавил, что ему не позволяют ни принять доктора Обнисского, ни гулять, что он ежедневно делал в тюремном дворе. Я спросила причину у молодого начальника тюрьмы. Он мне ответил, что для этого необходимо особое разрешение, и добавил, что советует мне самой получить новый пропуск, поскольку тот, что Урицкий выдал мне для той тюрьмы, не годится для этой, но, пока я его не получу, он будет меня пропускать; «я, знаете ли, не коммунист», – тихо добавил он.

Вернувшись сильно уставшей и замерзшей – в тот год конец ноября выдался очень холодным, – я надеялась немного отдохнуть. Раздался звонок в дверь, и прибежала напуганная кастелянша, которая поселилась у Марианны вместе с девочками:

– Ваша светлость, два красногвардейца настаивают на том, чтобы с вами поговорить.

Я поднялась, посылая к черту тех, кто прислал на эту землю Советы и их Красную гвардию; но, едва взглянув на пришедших, поняла, что это друзья, что красные они только с виду. Однако я могла ошибиться, поэтому, сделав невозмутимое строгое лицо, спросила о причине их визита. Один из этих совсем молодых людей подошел и сказал:

– Княгиня, у вас, разумеется, нет никаких причин нам верить, если мы скажем, что мы честные люди, оба готовые отдать жизнь за великого князя. Единственное, что мы можем сказать в свою пользу, то, что мой товарищ из Училища правоведения, а я из Пажеского корпуса. Моя фамилия А., а моего товарища Нитте. Можете проверить наши слова, телефонировав матери моего товарища, живущей… (он назвал адрес). Мы умоляем вас довериться нам. Сегодня вечером мой товарищ будет дежурить в больнице с взводом Петроградского полка городской охраны (бывшего Семеновского). Не будучи уверен во всех людях, он сам войдет в палату его императорского высочества и сообщит ему о разработанном плане. Они примут все необходимые меры на тот день, когда в больнице буду дежурить я со своими людьми, за которых ручаюсь. Я и устрою побег великому князю. Все продумано заранее. В нескольких шагах от больницы его будет ждать автомобиль. Финляндская граница будет в эту ночь открыта с полуночи до трех часов. Будет приготовлен паспорт на имя одного армянина, высокого и худощавого, как его высочество. Великому князю надо будет просто выйти из камеры вместе со мной, начальником караула в ту ночь. Никаких вещей. Как жаль, что вы не могли рассказать великому князю об этом плане! Если он не будет готов, если откажется, для нас все пропало, так что вся надежда на него… Поймите, княгиня, большевики никогда не отпустят такого значительного великого князя, так любимого войсками, так уважаемого всеми, кто с ним встречался.

Мы разговаривали долго. Я трепетала за жизнь мужа, которой могла грозить опасность. Я боялась всего: шпионов, непредусмотренной мелочи, его отказа, его опасения довериться незнакомцам. Конечно, зная, что во главе этой патриотической организации стоял наш верный Петр Дурново, которому помогали капитан Неведомский, поручик Виландт, капитан Гершельман и другие, я была уверена, что мой муж может с полным доверием протянуть им руку.

На следующий день, во время свидания, великий князь сказал мне:

– Ты себе не представляешь, как я перепугался вчера в полночь. Я закончил чтение и готовился ко сну, когда в дверь постучали. Через мгновение я вижу, входит надзиратель с пятиконечной звездой на груди и останавливается в дверях; я решил, что он повезет меня в ЧК, что настал мой последний час. Однако, видя, что он не приближается и снимает с груди эту мерзкую большевистскую эмблему, я проникся доверием и спросил, чего он хочет. «Ваше высочество, – сказал он мне на чистом французском, – княгиня предупреждена. Умоляю вас, во имя всех, кто вам дорог, не сопротивляйтесь и не отказывайтесь. Мой товарищ А., ходивший вчера к княгине, изложил ей весь план».

И молодой Нитте сказал великому князю все то, что вместе со своим товарищем поведал мне накануне. Великий князь на минуту задумался.

– Меня охватило безумное желание свободы, – сказал он мне, – жажда увидеть тебя и детей не в жуткой обстановке, в которой я живу последние четыре месяца. Потом вдруг я подумал о трех моих дорогих кузенах, оставшихся на Шпалерной. Если я убегу, большевистские репрессии обрушатся на них. Их расстреляют, а меня всю оставшуюся жизнь будут терзать муки совести… Нет, нет, я еще подожду, пока нас освободят всех четверых.

И великий князь, горячо поблагодарив молодого Нитте, попросил его и его товарища ничего не предпринимать для его побега.

С огромным трудом я смогла дозвониться по телефону до начальника ЧК мадам Яковлевой. Она отказалась меня принять, но послала мне разрешение навещать мужа дважды в неделю. Я им широко пользовалась: каждый раз приходила в час и благодаря любезности офицера-начальника оставалась с великим князем до шести часов вечера. Что же касается доктора Обнисского, добыть разрешение для него оказалось невозможным. Поскольку прогулки оставались под запретом, а их великому князю очень недоставало, я ему открывала окно, и он, в пальто и шляпе, ходил, скорее, топтался на месте в своей палате. Я приносила свое рукоделие или чинила ему белье, и жизнь для нас двоих была еще сносной. Так мы дожили до первых чисел декабря.

XXXVI

Трижды в неделю, из которых два на свидание, я ходила в больницу на острове Голодай. Уже тяжело болея, я прилагала нечеловеческие усилия, чтобы принести моему дорогому узнику две тяжелые корзины с едой и бельем для него. Каждый раз я чувствовала, что сил мне не хватает чуть больше. В тот год было очень холодно, и мне приходилось тепло одеваться, что еще больше усложняло мою задачу. Но самыми страшными были дни, когда трамваи не ходили или из-за отсутствия электричества, или из-за забастовки. Тогда я тащила свою ношу от Миллионной на Голодай пешком, что занимало у меня около двух часов. Однажды, придя на Васильевский остров, я, совершенно выбившись из сил, обморозив руки, остановилась и прислонилась к стене дома, чтобы немного перевести дух. И вдруг увидела – редкое явление в то время – извозчика! Я его остановила и спросила, сколько он возьмет, чтобы подвезти меня.

– Двести рублей, – ответил он (в тот момент это равнялось ста семидесяти пяти франкам).

Я уже прошла почти половину пути, однако наняла его, чувствуя, что в этот день не в силах сделать больше ни шагу.

В другой раз, когда я несла мои корзины, меня окликнула добрая деревенская женщина, управлявшая санями,

перевозившими дрова, и ехавшая в ту же сторону, куда было надо и мне:

– Эй, барыня, садись в мои сани, у тебя, бедняжки, такой усталый вид.

Я с радостью согласилась, и вот уже сижу на дровах, спиной к лошади, и мои ноги касаются земли!

Утром 4/17 декабря к нам пришел Петр Дурново. Энергичный, решительный, быстрый ум и благородное сердце, он отвел меня в сторону и сказал:

– Княгиня, я хочу сделать вам одно предложение: вы должны решать немедленно. Один из наших, молодой офицер-патриот, ежедневно рискующий своей жизнью, чтобы помогать другим, сегодня утром прибыл из Финляндии и в четыре часа дня отправляется назад. Это капитан артиллерии Сергей Сергеевич Гершельман; он одет красногвардейцем, принял все предосторожности. Вы готовы доверить ему ваших дочерей? Он обещает перевести их через финляндскую границу; мороз сильно ослаб, полнолуние, то есть условия просто великолепные.

– Но куда они пойдут? – спросила я. – У меня никого знакомых в Финляндии, я не могу отправить их в неизвестность.

– Я все предусмотрел и подготовил, – сказал Петр. – Сначала они отправятся в Териоки, откуда наша организация переправит их в санаторий Рауха, что возле водопада Иматра. Там живет милейшая женщина, Надежда Александровна Харина, она проживает там уже много месяцев вместе со своей сестрой. Владелец санатория, доктор Габрилович, прекрасный врач, добрый и обходительный человек. Когда ваши девочки попадут туда, вы можете быть за них спокойными. Ваша кастелянша, мадемуазель Петрова, будет их сопровождать, а я, рискуя оскорбить ее стыдливость, выправлю обеим княжнам документы на фамилию Петровы, дочерей кастелянши. Подумайте, – добавил он, – вам сейчас нужна будет свобода рук, чтобы заниматься только великим князем и его освобождением; все силы вашего ума, весь ваш ум, вся энергия должны теперь направляться в эту сторону. Возможно, подобный случай в ближайшее время больше не повторится; за мной большевики ведут охоту, и я вынужден каждую ночь проводить на новом месте. Я уже дважды менял имя и паспорт. Посмотрите, в каком виде я хожу по улицам…

Он вытащил из кармана большие черные очки и маленькую бородку, которые моментально нацепил, и стал совершенно неузнаваем.

– Разумеется, эта игра слишком опасна, и в один из ближайших дней мне придется уходить за границу вместе с моим верным помощником, поручиком лейб-гвардии Конногренадерского полка Михаилом Виландтом[70]; умоляю вас, решайтесь.

Я позвала девочек и Марианну, и, после некоторых колебаний и вполне естественных слез, было решено, что в три часа Марианна отведет сестричек и кастеляншу сначала в Казанский собор, чтобы испросить у Бога благословения на путешествие, а потом в квартиру на улице X., куда за ними должен был зайти капитан. Девочки взяли по чемодану, который каждая тащила с трудом. Я расставалась с ними с большой горечью и ужасным страхом перед этой опасной авантюрой. Я мысленно следовала за ними и свободно вздохнула только четыре дня спустя, когда капитан Гершельман передал мне записку от Ирины, сообщавшую, что они благополучно прибыли к месту назначения, что г-жа Харина – ангел доброты, а также подробно излагавшую их путешествие.

После трогательного прощания с сестрой Марианной и получения фальшивых паспортов они сели в трамвай в сопровождении кастелянши и своего нового проводника. Трамвай привез их на Охтинский вокзал, откуда они выехали около шести часов и в десять вечера прибыли на маленькую станцию Васкелово. Там надо было сесть в товарный вагон, в котором находилось несколько финских крестьянок, ездивших за молоком, чтобы назавтра продать его втридорога в Петрограде. Эти женщины пели такие грустные песни, что Ирина и Наталья, вспомнив о своем находящемся в тюрьме отце, о брате, о матери, лишившейся всего, даже пропитания, расплакались.

После получаса езды поезд остановился, и пришлось прыгать с довольно большой высоты в снег с чемоданами. По тропинке они дошли до избы, где, после тихого разговора между их проводником и каким-то молодым парнем, им дали трое маленьких санок. Ночь была великолепной; волшебная луна освещала высокие сосны, сгибавшиеся под грузом снега. Сани ехали караваном; в первых сидели англичанка и швед, во вторых Ирина с Гершельманом и, наконец, Наталья с кастеляншей. В три часа ночи они приехали к другой одиноко стоящей избе, где капитан попросил свежих лошадей. Хозяин избы отказался их везти, сказав, что снег тает, но что здесь всего две версты пройти пешком, и предложил себя в качестве проводника. Вместо двух, бедным девочкам пришлось пройти пятнадцать! Постепенно силы покидали их, тающий снег прилипал к высоким валенкам и одежде. Капитан и проводник несли их чемоданы, но все равно каждую четверть часа они падали от изнеможения и жадно ели снег. Они просили капитана оставить их там умирать, потому что у них больше не было сил идти. Однако мысль, что их схватят и это повредит сидящему в тюрьме папе, гнала их вперед. Они подошли к широкому ручью, лед на котором сломался из-за оттепели. Как перейти на другой берег, не упав в воду? Швед, человек спортивный, лег и сделал мостик из своего напряженного тела. Женщины перешли по этому импровизированному мосту и, пройдя еще некоторое время, увидели вдали слабый огонек, позволивший им надеяться, что их тяжелый поход подошел к концу. Когда они вошли в первый финский дом, грустные и падающие от усталости, то сразу уснули на деревянной скамье. Двухчасовой сон вернул им силы. Они снова сели в сани и только вечером, после тридцатидвухчасового путешествия, добрались до Териоки на финляндской стороне; там капитан отправился к местную комендантуру, где любезный комиссар позволил им продолжить путешествие на Выборг и Рауху, не помещая в карантин. В Раухе комфорт санатория, прием доброго доктора и его семьи, ласковая забота г-жи Хариной окончательно утешили их и придали мужества терпеливо ожидать приезда родителей.

Я смогла рассказать об этом невероятном путешествии моих дочерей благодаря дневнику, который одна из них вела в ту пору; я почти ничего не изменила в тексте.

XXXVII

Когда на следующем свидании я объявила великому князю, что девочки в Финляндии, он вздрогнул от неожиданности. Сначала испугавшись, он понял, что это было разумным шагом и что теперь следовало заниматься лишь одним – его освобождением. Моя дорогая племянница Ольга Головина предупредила меня, что, если я хочу повидаться с одной дамой, чье имя мне незнакомо, возможно, появится шанс через нее выкупить великого князя на свободу за миллион рублей, выплачиваемых в Финляндии. В сопровождении поручика Михаила Виландта, которого я выдала за своего племянника, я отправилась к той даме обсудить столь деликатный вопрос. Она свела меня с другой особой, близко знакомой с Зиновьевым. Тому-то и предназначалась львиная доля затребованной огромной суммы.

Между тем я делала все возможное, чтобы добиться перевода великого князя в частную клинику доктора Оршанского, на улицу Песочная, возле Ботанического сада. Я трижды обсуждала это с тремя тюремными докторами и посетила доктора частной клиники. Последний сказал мне:

– Я готов принять и лечить великого князя, но дайте мне слово, что вы не устроите ему побег.

Несмотря ни на что, главное, невзирая на мучивший меня голод (мы теперь ели по разу в день, в четыре часа), я старалась сохранить в целости мою энергию и ясность ума, однако здоровье мое страдало все сильнее.

Арман де Сен-Совёр навещал нас каждый вечер и вносил нотку веселья в мрачную атмосферу. Однако жизнь у Марианны становилась слишком дорогой для меня. Я делила с ними их расходы, и мои последние сбережения таяли на глазах. Я стала искать одну-две меблированные комнаты и нашла их на Фонтанке, возле Аничкова моста, у торговца пианино, который сдал мне две прекрасные комнаты за высокую цену.

Моя дорогая подруга, Елена Васильевна Пономарева, проживала в том же доме, этажом ниже. Я договорилась столоваться у нее, и она скрашивала мое одиночество своим вниманием и добротой. Именно у нее, несколькими месяцами ранее, я познакомилась и полюбила Анатолия Федоровича Кони, знаменитого юриста, сенатора, члена Государственного совета, одного из самых выдающихся, умнейших и просвещеннейших людей нашего времени. Речь его искрилась остроумием, эрудицией и пылом. Он любил музыку и поэзию, и сблизила нас его огромная благожелательность к зарождающемуся гению моего сына. Однажды, видя меня особенно встревоженной из-за отсутствия новостей от Владимира, г-н Кони сказал мне: «Успокойтесь, княгиня, Господь сохранит его для вас, и не только для вас одной, но и для всей России, славу которой составит как поэт». Когда он, уже очень пожилой (сейчас ему лет семьдесят шесть или семьдесят семь), скрюченный от артрита и возраста, входил в комнату, казалось, что ее заливал свет. Елена Васильевна Пономарева никогда не была замужем. «Будучи знакомой с Анатолием Федоровичем Кони, – говорила она, – невозможно ни любить, ни выйти замуж за другого. Он не захотел на мне жениться, посчитав себя слишком старым; что ж! я не вышла замуж и ни о чем не жалею». Она тоже любила моего сына и высоко оценивала его талант.

Через два года после гибели Владимира в числе писем, обнаруженных на его изуродованном теле и навсегда пропитавшихся кошмарным запахом шахты, я получила письмо Кони, адресованное моему сыну в Екатеринбург:

«Петроград, 7 мая 1918 года

Милый и дорогой Владимир Павлович!

Пользуюсь возможностью написать Вам, ибо уверен, что письмо мое дойдет. Матушка Ваша, знакомство с которой почитаю не только счастьем, но и ценным нравственным приобретением, намедни сообщила мне, что удалили Вас от нас ещё дальше. «Но пусть сие Вас боле не тревожит». Судьба поведет Вас per aspera ad astra[71]. Вспомните слова Гейне: «Жемчужина – болезнь раковины». Вот и Вы, вопреки невзгодам, полны мира душевного и выдали уже довольно жемчугов, всех форм, цветов и каратов. Теперь судьба посылает Вам суровые испытания, тяжкий молот… Но великий Ваш предшественник[72] сказал: «Так тяжкий млат, дробя стекло, кует булат». Переносите ж испытания с мужеством, черпая в них опыт жизни и крепость для испытаний новых. Знайте, что множество сердец бьется здесь в унисон с Вашим. Пушкину в ссылке было не легче Вашего, а вспомните-ка, что сочинил он…

Господь сжалится над несчастной нашей отчизной, и вернетесь Вы, полный сил и любимый нами всеми еще более, если такое возможно.

Обнимаю Вас.

Сердечно преданный Вам,

А. Кони.

Р. S. Пишу в спешке у Елены Васильевны Пономаревой».

В моей вечной скорби я с признательностью думаю об авторе этого письма, оставшемся в России. Мое дорогое дитя за несколько недель до смерти испытало короткий момент гордости и радости. Должно быть, он очень дорожил этим письмом, поскольку носил его у сердца рядом с трогательным по нежности письмом от отца, двух писем от сестренок и письма от меня, которое я не могу перечитывать без слез…

Поселившись на Фонтанке, я продолжала носить мужу еду, приготовленную отличной кухаркой Е.В. Пономаревой под ее личным наблюдением. Мой дорогой узник находил всю стряпню превосходной; к несчастью для меня, путь стал еще длиннее, и я буквально с ног валилась от слабости.

Приближалось Рождество, 25 декабря по старому стилю; я старалась не вспоминать прекрасные Рождества прошлых лет. Накануне я пошла в Казанский собор, где, несмотря на безбожный большевизм, а может быть, благодаря ему, служба была проникнута величественной торжественностью. Потом я навестила мою бедную мать, которую, поглощенная походами в больницу, видела очень редко. Я пробыла у нее некоторое время, и вдруг она спросила:

– Я видела во сне два креста; какие кресты великий князь носил, когда был в мундире?

– Мама, дорогая, у него все кресты мира: Большой крест французского Почетного легиона, цепь итальянского ордена Благовещения, орден Святого Георгия и две шкатулки прочих наград, я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Я тебе говорю, что видела два креста, но не те, которые ты мне перечисляешь.

Этот разговор произвел на меня тяжелое впечатление, хотя я и не могла бы сказать почему.

Назавтра, в день Рождества и очередного свидания, я пришла в госпиталь и заметила в нем большую суету и тревогу на лицах. Молодой начальник, проходя мимо, сказал мне:

– Меня только что сняли с должности; якобы я слишком снисходителен и мягок с заключенными. Сюда назначали трех комиссаров из Дерябинской тюрьмы; увидите, что это такое…

Я показала часовому мой пропуск и прошла к мужу. Он был уже в курсе изменений и видел трех комиссаров. За час до моего прихода имела место странная сцена: дверь его палаты резко распахнулась, один из комиссаров, с толстой сигарой во рту, вошел и стал рассматривать великого князя. Мой муж, обладавший феноменальной памятью, унаследованной им от своего отца, императора Александра II, сразу узнал в этом субъекте матроса, некогда приставленного к особе цесаревича в качестве помощника матроса Деревенько. Сейчас гладко выбритый, одетый по последней моде, напомаженный, с унизанными ворованными кольцами пальцами, он остался бы неузнанным, если бы болезненное любопытство не подтолкнуло его увидеть арестованного великого князя.

– Здравствуй, Гиленко[73], – сказал великий князь. – Как жив-здоров?

Услышав обращение на «ты», увидев, что узнан, бандит вздрогнул, вытащил изо рта сигару и спрятал за спиной, потом, не сводя глаз с великого князя, пятясь, вышел и, не сказав ни слова, исчез из палаты.

Я пробыла с мужем не более четверти часа, когда человек с неприятной физиономией, высокий, небритый, с косыми глазами, с изрытым оспинами лицом, вошел без стука в сопровождении двух солдат.

– Кто вы? Что здесь делаете? – грубо спросил он меня.

– Я жена Павла Александровича и пришла на свидание с ним с разрешения Чрезвычайной комиссии.

Он взял у меня бумагу, посмотрел и резким тоном сказал:

– Это разрешение больше не действительно; оно датировано 1 декабря, однако вышло новое распоряжение, что все пропуска должны возобновляться каждую неделю. Уходите отсюда.

– Товарищ, умоляю вас, позвольте мне остаться сегодня. Я устала, я больна, сегодня Рождество.

– Рождество! Это еще что такое? Все праздники отменены; существует только праздник 7 ноября, день нашей революции, и 1 мая, день солидарности пролетариата.

Не выдержав этих унижений, я расплакалась.

– Ладно, ладно, можете побыть двадцать минут, при условии что при разговоре будет присутствовать красногвардеец.

Он подозвал пухлого солдата с глупым лицом, который поставил свою винтовку рядом с нами, а сам вышел. Как только его шаги стихли, глупое выражение исчезло с лица солдата, и он весьма разумно заметил:

– Они свихнулись, честное слово! Почему я должен слушать, о чем вы говорите? Теперь, когда он далеко, я вас оставлю и постою у двери снаружи.

Не прошло и пяти минут, как мы услышали за дверью вопли. Палач вернулся проверить, исполняется ли его приказ. Видя, что часовой стоит в коридоре, он грубо втолкнул его в комнату.

– Ах, вы смеете нарушать мои приказы! Буржуи желают побыть тет-а-тет! Ладно, я вам покажу. Выйдите отсюда, гражданка! – крикнул он мне. – Посмотрим, как скоро вы сможете обнять своего милого…

Я бросилась в объятия мужа, и мы поцеловались, долго, мучительно, в последний раз.

Было 25 декабря 1918 года, день Рождества.

XXXVIII

Несмотря на жестокий мороз в тот день, 27 градусов ниже ноля, я не могла перестать плакать, слезы немедленно замерзали у меня на щеках и причиняли мне жуткую боль. Теперь мне все было безразлично: холод, голод, болезнь, нужда, я перенесла бы все, лишь бы достичь цели моей жизни – спасти великого князя. За долгие годы я привыкла жить только им и только для него. И сейчас, чем больше мучили и унижали его, кто никогда не сделал ничего, кроме хорошего, тем более дорогим и священным он становился для меня…

Несмотря на все мои хлопоты, мне так и не удалось достать новый пропуск. Яковлева, которую я ни разу не видела, была снята с должности, и во главе ЧК поставлен некий Скородумов[74]. Несмотря на все отвращение к Горькому, становившемуся со мной все холоднее и холоднее, я опять отправилась к нему умолять ускорить освобождение великого князя. Полагаю, он тоже должен был получить свою долю с миллиона, который я согласилась заплатить за свободу мужа. Горький сказал мне, что поедет в Москву приблизительно 10–12 января по старому стилю, чтобы просить Ленина за четверых великих князей. Кузены моего мужа подали ему свои прошения, он посоветовал мне тоже составить такое и спросил, знаю ли кого-нибудь в московском руководстве. Я вспомнила Бонч-Бруевича, с которым раза два или три встречалась во время первого ареста в Смольном, в ноябре 1917 года. Было решено, что свое прошение я адресую ему, и я написала, могу сказать, от всей моей измученной столькими тревогами и столькими бедами души.

Продолжая носить корзины на остров Голодай, я заходила и на Гороховую в надежде, что вымолю себе пропуск. В один декабрьский день меня отправили в комнату на первом этаже, выходящую на Александровский сад. За письменным столом сидел маленький, черный человечек свирепого вида. Его фамилия была Васильев. Когда я ему сказала, кто я и зачем пришла, он зло посмотрел на меня:

– Вы, стало быть, полагаете, что, если вы жена одного из Романовых, для вас сделают исключение? Свидания отменены, другие жены без них обходятся, вот и вы привыкайте.

– Но мой муж очень болен, он нуждается в моем уходе…

– Если он болен, – злобно сказал он, – его надо расстрелять.

Не в силах дольше его слушать, я развернулась и поспешно вышла, поражаясь, что земля может носить таких чудовищ.

В госпитале строгость стала ужасной. Когда я приносила мужу еду, то старалась увидеть его хотя бы в окно. Я проклинала свою близорукость, мешавшую его хорошенько разглядеть. Много раз солдаты прогоняли меня прикладами. Однако нянечка, добрая душа, иногда приносила мне записки от великого князя. Эти написанные карандашом записки – единственное, что у меня осталось от него… Он вкладывал в них всю свою нежность, всю надежду, а еще огромную моральную усталость. Несколько раз медсестра, девушка из высшего общества (которую я не могу назвать, не зная, удалось ли ей бежать из России), также приносила мне короткую нежную записку от него.

1 января 1919 года новый год сменил прошедший ужасный год. Несмотря ни на что, мы продолжали надеяться, без информации, без причин, потому что именно инстинктивная потребность хвататься за любую мелочь позволяет жить. Я проводила вечера или в теплой, дружеской атмосфере у Е.В. Пономаревой, где Кони очаровывал нас своей беседой, или у себя, с Арманом де Сен-Совёром. Поскольку в моей комнате было всего плюс 7, мы оба сидели в шубах, а Сен-Совёр поддерживал огонь в камине, рядом с которым мы сидели. Мы говорили о Франции, о тех, кого там оставили. Как раз в это время президент Вильсон[75] совершил безумный шаг: предложил организовать встречу с большевиками на Принцевых островах[76]. Мы, знавшие, что собой представляют Советы, не могли понять, как подобная аберрация могла зародиться в человеческом уме. С тех пор произошло еще худшее: в Лондоне и Генуе…[77]

Во вторник, 15/28 января, около полудня, я пришла в больницу со своими корзинами. Великий князь прислал мне те, что остались со вчерашнего дня, и написал записку, в которой жаловался на головную боль. Несколько дней назад его перевели из отдельной палаты в другую, к полковнику К., который относился к моему мужу со всем вниманием. Пока я читала записку, подъехал автомобиль, и из него вышел солдат. Я не обратила на него внимания и пошла в город. Позднее я узнала, что этот автомобиль приехал за моим любимым великим князем, чтобы увезти его на Гороховую, а потом на смерть.

В тот же день, перед ужином, я получила записку от молодой медсестры.

«Его только что увезли на Гороховую с вещами. Возможно, чтобы освободить. Приготовьтесь немедленно».

Вечером, после ужина, я побежала к Горькому. Он был в Москве, его возвращения ожидали утром в четверг, 17/30 января. Все это показалось мне хорошими предзнаменованиями.

В среду 16/29, хотя в этот день передачи не принимали, я отправилась на остров Голодай в надежде увидеть одного из свирепых комиссаров и узнать о судьбе мужа. Один из них принял меня очень нелюбезно.

– Почему вы позволяете себе являться вне установленных дней? – закричал он. – И потом, можете больше не ходить: вашего мужа здесь нет…

Я сделала вид, будто ничего не знаю.

– Нет здесь? А где же он?

– Я не обязан перед вами отчитываться. И потом, гражданка Палей, могу вам дать совет: убирайтесь отсюда, не то…

Я поняла, что в этот раз ничего не добьюсь. Я говорила себе, что у великого князя есть еда, но меня беспокоили его головные боли; я подумала, что завтра, в четверг, я отнесу обед на Гороховую, что в полдень приедет Горький… Меня убаюкивали самые розовые, самые прекрасные мечты. Я уже представляла себе, как устрою его в двух красивых больших комнатах, в которых жила.

С этими мыслями я собиралась вечером в среду, 16/29 января ужинать с Е.В. Пономаревой и Кони. С того времени воспоминания о том вечере болезненно отпечатались в моей памяти, словно их вырезали острым лезвием. Моя давний друг Константин Гартунг прекрасно играл на пианино, но в тот вечер музыка, вместо того чтобы успокаивать, нервировала меня. Я поднялась к себе около одиннадцати часов, закуталась в шубу и сразу заснула. И вдруг, в три часа ночи, проснулась, как от толчка. Я ясно услышала голос:

– Я убит.

Тяжело дыша, я стала искать спички (электричества больше не было). Руки дрожали так, что я никак не могла чиркнуть спичкой по коробку. Наконец загорелся слабый огонек. Никого. Все вокруг меня тихо и спокойно. «Господи, – подумала я, – в каком же состоянии мои нервы, если я начала слышать голоса. Надо снова лечь и досыпать». В пять часов утра, потом в семь, я снова слышала тот же голос и то же слово «убит», и, несмотря на это, ни на мгновение не мелькнула у меня мысль, что речь идет о моем горячо любимом муже.

XXXIX

После этой кошмарной и тревожной ночи, в четверг, около одиннадцати часов, я отправилась с моими корзинами на Гороховую. Там стояла длинная очередь из людей, ожидавших, когда у них примут продуктовую передачу для заключенных. Когда настал мой черед, солдат, принимавший передачи, сказал:

– Павла Александровича Романова здесь больше нет. Сегодня с утра принесли уже три корзины для Романовых, никого из них здесь нет.

Возможно, сказала я себе, кузенов великого князя тоже привозили сюда, раз те, кто о них заботится, приносили им еду; наверняка их собираются освобождать.

Но где они? Куда мне идти с моими корзинами? Мой муж с позавчерашнего дня почти ничего не ел. Я решила вернуться на остров Голодай, потому что там был день приема передач. В ту сторону шел битком набитый трамвай. Я уцепилась за поручни платформы. Какая-то добрая душа освободила мне немного места для корзин, и через час я в последний раз приехала в эту злосчастную больницу.

– А! Вы вернулись, гражданка Палей, – усмехнулся давешний комиссар. – Видать, у вас много свободного времени. Вам уже было сказано, повторяю: Павла Романова здесь нет. Ищите его на Гороховой или еще где, – добавил он таким тоном, что у меня сжалось сердце.

Я вернулась на Гороховую, попыталась прорваться внутрь в надежде, что блондин, который помог мне в августе, снова придет на помощь. Но часовой был суров и неумолим. Я решила никуда не уходить из вестибюля ЧК. Возможно, войдет кто-нибудь знакомый, и я выпрошу пропуск на вход. Я напрасно прождала до двух часов, все более терзаясь от мысли, что мой муж голодает. Наконец, в три часа я решила вернуться домой и, выйдя из двери ЧК, встретила Трелиба, комиссара тюрьмы на Шпалерной.

– А, товарищ Трелиб, какое счастье! Умоляю вас, поднимитесь наверх и получите для меня пропуск на вход. Мне необходимо узнать, где мой муж.

Я увидела, как он покраснел, стал багровым, потом побледнел.

– Я ничего не могу для вас сделать. Правда, ничего не могу… – пробормотал он и, не добавив больше ни слова, скрылся за дверью.

Что делать? Я использовала последнее средство. В нескольких шагах оттуда, на той же улице, жил наш общий парикмахер Вольдемар. Я бросилась к нему и попросила разрешения позвонить по телефону. После часового ожидания и уж не помню, скольких попыток я дозвонилась до ЧК.

– Слушаю, – ответил мне голос.

– Я гражданка Палей; я вас спрашиваю, где мой муж, Павел Александрович Романов?

– Здесь его нет.

– А где он?

– Не знаю, подождите минуту. – И после продолжительного молчания: – Вашего мужа у нас нет. Приходите завтра утром, на проходной вас будет ждать пропуск. Вы все узнаете завтра утром.

И разговор прервался.

Не в силах больше сдерживаться, я вернулась домой и остаток дня проплакала над судьбой мужа. Я попыталась дозвониться до Горького, но не застала его. Добрая Е.В. Пономарева и Кони изо всех сил старались развлечь меня, но в тот день я не могла принимать участие в разговоре. У меня было такое ощущение, будто в голову вбили гвоздь, причинявший мне страшную боль. Где он, куда его отвезли? Зачем? Чтобы освободить? Мысль об убийстве не приходила мне в голову, но страх, что он не ел, не давал мне покоя. Всю ночь я не смыкала глаз.

Примерно в восемь тридцать утра, когда я начала разогревать на маленькой горелке оставшийся со вчерашнего дня кофе, ко мне вошел очень бледный Арман де Сен-Совёр.

– Доброе утро, Арман, – сказала я. – Вы, в такой ранний час… Это потому, что не приходили вчера вечером?

Он не ответил на мой вопрос.

– Послушайте, – сказал он, – вы знаете, где великий князь? Я о нем страшно волнуюсь. Страшно волнуюсь, – повторил он.

Я почувствовала, как мое тело придавила ледяная глыба.

– Что вы знаете, скажите, умоляю!

– Я не знаю ничего конкретного. Должно быть, их увезли куда-то далеко, и это меня тревожит. Давайте спустимся к инженеру Фрезе, у него есть телефон; вы должны поговорить с женой Горького. Она комиссар по театрам, она должна знать.

Мы бегом спустились на второй этаж. Я извинилась перед г-жой Фрезе и сняла трубку телефона. Вскоре мадам Горькая ответила.

– Мария Федоровна, – сказала я, – я в страшной тревоге, едва держусь на ногах, умоляю вас, скажите, где мой муж? Со вторника, когда днем его увезли из больницы, я не могу его найти, а друг, который пришел ко мне, говорит, что очень сильно беспокоится о его судьбе! Умоляю вас, скажите правду.

– Вашему мужу ничего не грозит, – ответила мне она. – Сегодня, в одиннадцать часов, то есть через два часа, Алексей Максимович возвращается из Москвы с постановлениями об освобождении их всех.

– Но мне говорят, что их куда-то увезли; об их участи ходят самые разные слухи.

– Что за глупости, – сказала мне она. – Советское правительство никого не наказывает без причины; теперь в России существует справедливость. Даю вам честное слово, что вашему мужу не грозит опасность.

Сен-Совёр, державший второй наушник, сказал мне:

– Мадам Горькая должна знать. Раз она вас уверяет, что ничего не случилось, могу сказать, что сегодня утром прочитал в газете, что их расстреляли всех четверых.

Совершенно убитая, я рухнула на стул. Я ни на мгновение не усомнилась в том, что Сен-Совёр сказал правду. Г-жа Фрезе послала купить газету. Я осталась на месте, оглушенная, ничего не понимающая, не способная произнести ни слова. Я чувствовала, что жизнь меня покидает… Все яркое счастье прошлых дней прошло перед моими ослепшими глазами. Когда газету принесли, в конце длинного мартиролога людей, убитых 17/30 января, я прочитала следующие строки: «Расстреляны… бывшие великие князья Павел Александрович, Дмитрий Константинович, Николай и Георгий Михайловичи» – и больше ничего не помню из того дня…

XL

Когда ко мне вернулось ощущение реальности, я увидела, что сижу у себя в комнате, окруженная сестрой, племянницами, Марианной, Е.В. Пономаревой и доктором Обнисским, который суетился возле меня, давая какое-то лекарство. Я чувствовала жуткую боль в горле, как будто там застрял комок, мешающий мне дышать. У меня не было ни слезинки, глаза горячие и сухие. Марианна, с красными глазами, сказала мне, что ходила к мадам Горькой, которая, казалось, была потрясена преступлением. Она добилась для моей дочери пропуска в ЧК. Марианна отправилась туда и тщетно умоляла, чтобы ей выдали тело моего мужа для христианского погребения. Ей категорически отказали.

Не знаю, сколько времени я не вставала со стула, возможно, целые сутки. Потом, помню, дверь открылась, и в комнату вошла моя дочь в сопровождении белокурой актрисы императорских театров, имени которой я не могу назвать, потому что она осталась в Петрограде. Обе опустились передо мной на колени, целуя мои руки. Актриса сказала:

– На коленях молю вас переехать ко мне. Счастливый случай позволил мне узнать, что большевики видят в вас нежелательного свидетеля их преступлений и хотят вас «убрать», как они выражаются. Подумайте о детях, о дочерях, у которых, кроме вас, на свете никого не осталось. Как только я узнала о намерениях большевиков, сразу побежала к графине Зарнекау, и вот мы здесь. Им в голову не придет искать княгиню Палей у актрисы, – с грустной улыбкой добавила она. – Я спрячу вас так надежно, что никто в мире вас не найдет.

Доктор, вошедший в этот момент, стал настаивать, чтобы я приняла приглашение молодой актрисы. Марианна собрала мой чемодан, который понес доктор. Меня закутали в мое манто, надели на голову шляпу и повели кратчайшим путем. Я шла, как автомат, ничего не понимая, не зная, куда меня ведут… Мне кажется, доктор сделал все возможное, чтобы заставить меня заплакать, чтобы у меня потекли слезы. Была суббота, около трех часов, я ничего не ела с четверга, но от мысли что-то съесть меня мутило. Доктор, похоже, рассердился; он мне сказал, что великий князь страдал бы, если бы увидел, что я никого не слушаю, даже его.

Через четыре дня после моего переезда к мадемуазель X. Марианна заказала панихиду в Казанском соборе. Моя дочь переговорила с епископом, который эту службу вел, и, должно быть, посвятила его в трагические события, поскольку после службы епископ подошел ко мне.

– Я видел, с каким жаром вы молились, – сказал он. – Будьте уверены, что Господь видит вашу глубокую скорбь и однажды соединит вас с вашим супругом-мучеником. Вас стоит пожалеть сильнее, чем его. Он больше не страдает, он счастлив. Иисус приложил свои раны к его, которые тотчас зарубцевались.

При этих словах мои глаза обжег поток слез, первых за эти дни, меня окружили и увели…

Несмотря на все усилия, доктору так и не удавалось заставить меня поспать. Марианна проводила ночи возле меня в кресле; ее дочерняя преданность заставляла меня страдать еще больше. Все во мне умерло, я испытывала лишь удивление от того, что я все еще здесь, тогда как его, моего любимого, больше нет.

Я прожила у актрисы восемь дней в полном уединении. За исключением моих родственников, доктора и Армана де Сен-Совёра, никого не видела. Однако великий актер того же театра, откуда мадемуазель X., случайно увидел меня, когда по ошибке вошел в ее комнату. Он сказал мне много теплых слов, а закончил так:

– Его высочество там, где ему было предназначено место: в Петропавловской крепости, усыпальнице Романовых.

Хотя подробности убийства я узнала много позже от доктора Мальцова, содержавшегося в тюремной больнице вместе с великим князем и рассказавшего мне их в Финляндии, я дрожащей рукой изложу их в этом месте.

Когда в полдень 15/28 января за моим мужем приехал солдат на автомобиле, комиссары вызвали доктора Мальцова. Они приказали ему передать «заключенному Павлу Романову», чтобы тот приготовился к отъезду. Доктор Мальцов вошел в камеру, которую великий князь делил с полковником К.

– Ваше высочество, – сказал он, – соблаговолите собрать ваши вещи и одеться; вы покидаете это место.

– Я наконец свободен? – радостно спросил великий князь.

– Мне приказано подготовить вас к отъезду, вас повезут на Гороховую.

– Возможно, чтобы освободить, – предположил полковник.

Великий князь грустно покачал головой.

– Нет, – сказал он, – это конец. Я чувствую, что все кончено. Я предчувствовал это уже много дней. Доктор, обещайте мне передать моей жене и детям, что я горячо их любил. Скажите также, что перед смертью я прошу прощения у всех, кого обидел в жизни. А теперь помогите мне собрать вещи и пойдемте.

Вечером в среду в ЧК великий князь обратился к одному грузину, которого освобождали, с просьбой позвонить мне по телефону, что его перевели на Гороховую. Грузин этого не сделал, возможно, из страха или не смог дозвониться. Доктор Мальцов мне рассказывал впоследствии, что старый тюремный надзиратель, присутствовавший при убийстве, клялся ему душой, что говорит правду: великого князя Павла привезли на Гороховую одного и продержали там до десяти часов вечера среды. Ему сказали, что его увезут, но его вещи останутся здесь. Его отвезли на автомобиле в Петропавловскую крепость; остальных трех великих князей доставили туда прямиком со Шпалерной. Их заперли в темные камеры Трубецкого бастиона. В три часа ночи два солдата по фамилии Благовидов и Соловьев заставили их выйти раздетыми по пояс и отвели на Монетный двор, напротив собора. Там был вырыт глубокий общий ров, в котором уже лежали тринадцать тел. Солдаты выстроили их вдоль рва, и совершилось ужасное преступление. За несколько мгновений до того старый служитель услышал, как великий князь Павел произнес громким голосом:

– Господи, прости им, ибо не ведают, что творят…

XLI

Я прожила уже шесть дней у актрисы, чьи заботы придавали мне сил. У нее была подруга, которая часами сидела у моей двери на случай, если я попрошу стакан воды или чашку чая. Подруга эта, которую звала Тамара, по ночам стирала мои носовые платки, мокрые от слез, потому что после церковной службы я плакала не переставая. Утром седьмого дня, 26 января/8 февраля, Арман де Сен-Совёр позвонил мне по телефону и сказал:

– Мой дорогой друг, я только что встречался кое с кем, кого вы должны принять сегодня в четыре часа. Это абсолютно необходимо; вы знаете, что я никогда ничего не делаю необдуманно; сделайте усилие, примите его; он придет к вам от моего имени.

В назначенный час пришел высокий молодой человек в шерстяном свитере и валенках. Его черты показались мне знакомыми. Однако из-за пережитого мною шока я никак не могла вспомнить его имя.

– Простите, – сказала я, – кто вы?

– Я граф Павлик Шувалов; я был дружкой вашей дочери, графини Зарнекау, на ее свадьбе в октябре 1917 года, а потом бывал у вас в Царском. Граф Сен-Совёр умоляет вас внимательно выслушать меня. Я приехал из Стокгольма. Уже некоторое время там циркулировали тревожные слухи относительно безопасности четверых великих князей. Барон Ялмар Линдер[78], зная, что мои функции в антибольшевистском подполье заставляют меня циркулировать между Швецией, Финляндией и Петроградом, а также зная, насколько большевики алчны и жадны до денег, передал мне четыре миллиона шведских крон, чтобы я выкупил на эту сумму свободу четверых великих князей. Увы! Я приехал слишком поздно. Завтра в пять я уезжаю обратно; вам нечего здесь делать, ваши дочери в Финляндии, Сен-Совёр настаивает на том, чтобы вы отправились к ним.

Мои бедные девочки! Сколько я вспоминала их в моей скорби, сколько с ужасом думала о том, как рассказать им правду! Мне очень хотелось снова увидеть их, прижать к сердцу, их, его дочерей…

Я поблагодарила симпатичного молодого графа Шувалова, и мы договорились, что он заедет за мной завтра, к шести часам вечера. Также мы решили, что завтра, в десять, в память великого князя будет отслужена панихида в Троицком монастыре; Марианна мне сообщила, что соберутся все друзья, оставшиеся в городе.

Поскольку я уезжала в шесть часов вечера, то пошла с моей племянницей Головиной проститься с моей старой матерью. Это прощание, ставшее последним, было душераздирающим. Безутешная мама цеплялась за меня, не желая отпускать. Я сама очень страдала, мое раненое сердце кровоточило слишком сильно, и я не находила для нее слов утешения, чтобы сказать ей. Я положила голову на ее плечо, как делала в детстве, и целовала ее морщинистые руки, заливая их слезами. Я и сейчас вижу ее, маленькую, ссутулившуюся, но с оставшимися молодыми и блестящими черными глазами, берущую мою голову обеими руками и благословляющую широким крестным знамением…

Вернувшись к актрисе, я послала Марианну и племянницу в квартиру на Фонтанке, вернуться в которую у меня не хватало сил, забрать белье и фотографии моих мужа и сына, а также письма великого князя ко мне из больницы. Граф Шувалов просил меня брать как можно меньше вещей. В пять тридцать в гостиной актрисы был отслужен благодарственный молебен. На нем присутствовали моя сестра с дочерьми, Марианна с мужем, Сен-Совёр, граф Шувалов, доктор Обнисский, актриса и ее подруга. Е.В. Пономарева тяжело заболела и не смогла прийти. Я со всеми попрощалась. Несмотря на мороз, 27 градусов ниже нуля, Марианна выбежала в одном платье, без шапки, чтобы увидеть, как я уезжаю. Мы, граф Шувалов и я, сели в сани, поставив мой чемодан на колени, и лошадь побежала рысью. Холод был ужасным. Ехали мы долго. Пересекая Неву, я оглянулась на зловещий и трагический силуэт Петропавловской крепости. В ней было погребено все мое счастье! Мой любимый лежал там не покрытый подбитой горностаем мантией из золотой парчи, а с мученическим венцом вместо короны; он был сброшен в общую уму, вместе с ворами и убийцами. Ах, я дорого платила за былое счастье…

К восьми часам вечера мы доехали до островов, Стрелка которых была раньше приятным местом весенних прогулок. Сани остановились недалеко от дома, где прежде располагался Яхтклуб. Надо было пройти несколько метров пешком. Снег был таким глубоким, что ноги проваливались в него по колено, и он набился в наши валенки. Мы дошли до домика; молодой граф свистнул особым образом, и дверь тотчас открылась. Мы вошли в жарко натопленную темную кухню, где, после сильного холода, я задохнулась. Меня провели в соседнюю комнату, и мой спутник представил мне г-жу Андреевскую, жену артиллерийского офицера, которая пробиралась к мужу в Финляндию и должна была отправиться в путь вместе с нами. Через несколько секунд вошел хмурого вида мужчина, контрабандист, и вручил графу Шувалову два браунинга, которые тот рассовал по карманам своего пальто. Потом нас, даму и меня, усадили спиной к лошади в маленькие низкие санки на сено, а мой чемодан поставили мне в ноги. Контрабандист, управлявший санями, сел спина к спине с г-жой Андреевской, а я оперлась о спину графа Шувалова. Лошадь, сани и мы все были накрыты белыми простынями – предосторожность, которую я поняла позже.

Было около девяти часов вечера, когда мы спустились на лед Финского залива. Яростно свистел ветер, мороз дошел до 30 градусов ниже нуля. Закружились хлопья снега. Наш проводник обрадовался им, как гарантии безопасности. Через два часа, примерно в одиннадцать часов вечера, я не выдержала. Несмотря на две пары шерстяных чулок и валенки, мои ноги замерзли и онемели. Я попросила остановить сани и слезла с них; я шла с трудом, снег был неровным, и я спотыкалась на каждом шагу. Снег и ветер кололи мне лицо, несмотря на оренбургский платок, в который я куталась. Наконец я снова заняла свое место на санях. Около полуночи мы заметили форты Кронштадта, прожектора которых ярко горели. Вдруг нас ослепил луч света. Сани остановились, и на несколько минут мы превратились в огромную неподвижную глыбу снега. Потом луч отвернулся, мы снова оказались в темноте, и тогда я поняла, зачем нас накрыли белыми простынями. Когда мы миновали форт Тотлебен, Шувалов перекрестился и сказал:

– Теперь опасность позади; вы знаете, большевики специально светят прожекторами, чтобы перехватывать беглецов вроде нас. Тогда – немедленная смерть…

Мы ехали до четырех часов утра. Когда достигли финляндского берега в Териоки, еще стояла темная ночь. Лошадь, почувствовав приближение конца пути, побежала быстрее. Мы остановились перед каким-то домом; граф Шувалов позвонил в дверь, и нам тотчас открыли. Он представил мне своего товарища Лукина, морского офицера и одного из руководителей разветвленной антибольшевистской организации. К нам вышла его жена, женщина с симпатичным и милым лицом. С г-жой Андреевской она была знакома, но, обращаясь ко мне, робко спросила:

– Могу я узнать, с кем имею честь…

Я назвалась. Она воздела руки к небу и воскликнула:

– Господи! Я не поняла! Я спрашивала себя, чьи это глаза, проникнутые такой глубокой скорбью! Меня поразил ваш печальный взгляд. Мы уже знаем о страшном горе, повергшем в траур всю Россию.

Она окружила меня своими заботами, напоила очень горячим чаем, уступила свою кровать. Не могу передать, как меня растрогала эта молодая женщина. Спать я не могла, но мне было очень приятно тепло постели. Я злилась на себя за это физическое ощущение. То чувство осталось во мне навсегда: когда я вдыхаю аромат цветка, чувствую согревающий меня солнечный луч, когда ем вкусный фрукт, я говорю себе, что не имею на это права после стольких несчастий.

Следующий день был воскресенье. Многочисленные русские, жившие в Териоках, узнав о моем приезде, заказали панихиду по четырем великим князьям. Мы пошли туда с г-жой Лукиной и ее мужем, и я ощутила спонтанный порыв симпатии и сочувствия присутствующих ко мне. Финская комендатура была ко мне столь же милосердна, как и к моим дочерям. Вместо того чтобы просидеть сорок дней в карантине, я в тот же день выехала в Выборг и в девять часов вечера прибыла в отель «Андреа».

Добрый Михаил Виландт, уже пять недель находившийся в Финляндии вместе с Петром Дурново, встретил меня и заставил замолчать оркестр, пока я шла через холл в свой номер. Петр Дурново уехал в Гельсингфорс и должен был вернуться на следующий день. Я заперла дверь и приняла лишь Александра Трепова, бывшего председателя Совета министров, которого великий князь очень уважал, и его жену. Оба они искренне разделили мою скорбь. Также я встретилась с капитаном Гершельмалом, сопровождавшим девочек в Финляндию. Он сказал мне:

– Мы поклялись отомстить за смерть великого князя.

– Ах, мой дорогой друг, – ответила я, – что даст ваша месть? Неужели вы думаете, что она способна хоть на мгновение смягчить мое страшное горе?

На следующий день состоялась новая панихида по великим князьям; служил архиепископ Финляндский. Церковь была полна. Мне было крайне тяжело видеть столько народу, несмотря на выражаемое мне сочувствие. Я хотела побыть одна, мне не терпелось увидеть детей.

Петр Дурново, вернувшись из Гельсингфорса, сразу пришел ко мне. Он буквально рвал волосы от отчаяния и злости, потому что испытывал к великому князю почтение и преданность, так усиливавшие его скорбь.

Я села на поезд Выборг – Иматра в четыре часа дня, сопровождаемая Михаилом Виландтом. Петр Дурново предупредил г-жу Харину, чтобы она немного подготовила девочек к моему приезду. Она начала очень издалека, сказала им, что ходят слухи, будто их папа заболел, а мама, возможно, приедет их повидать…

– О, если папе хоть немного нездоровится, – воскликнули девочки, – на приезд мамы рассчитывать не стоит: она никогда его не бросит, если он заболел…

Г-жа Харина не решилась их предупредить иначе. Она подумала, что я своей нежностью смогу лучше залечить страшную рану, которую получат их юные сердца, так плохо подготовленные к подобным страданиям!

XLII

Приехав в Иматру в шесть тридцать вечера, мы нашли на вокзале г-жу Харину. Я видела ее всего лишь раз в июле 1917 года у Е.В. Пономаревой на лекции Кони. Красивая, умная, симпатичная, образованная, она быстро завоевала сердца моих дочерей. Она поцеловала меня, как если бы были давно знакомы. Мы сели в сани, а молодой Виландт следовал за нами с моим чемоданом. По дороге, занявшей час, она рассказывала мне о моих девочках. Я видела ее усилия отвлечь меня и думала только об одном: как им рассказать жуткую правду! Я была настолько поглощена этой тревожной мыслью, что даже не обратила внимания на красивый водопад Иматры, полюбоваться которым туристы приезжают со всего мира.

В санатории Рауба, куда мы приехали, меня встретил доктор Габрилович, сказавший мне, что девочек не предупредили о моем приезде.

– Я буду рядом, – сказал он, – на случай, если шок окажется слишком сильным. У меня все необходимые медикаменты: валериана, эфир и пр.

В сопровождении доктора и г-жи Хариной я прошла по длинному коридору, потом мы поднялись на второй этаж и остановились перед одной из дверей.

– Здесь, – тихо сказал доктор.

Слушая, как часто забилось мое сердце, я сняла свою шляпу с густой креповой вуалью, чтобы не напугать их, и тихонько открыла дверь. Во второй комнате я заметила моих дорогих девочек, которым собиралась нанести такой ужасный удар. Я отдала бы жизнь, чтобы избавить их от этого. Они подняли головы на звук моих шагов и бросились мне на шею с радостными криками:

– Мама, мама дорогая!

Через мгновение Ирина спросила:

– А папа, где папа, почему он не приехал?..

Дрожа всем телом, прислонясь к дверному косяку, я ответила:

– Папа болен, очень болен.

Наталья расплакалась. Ирина, страшно побледнев, с побелевшими губами и глазами, словно горящие угли, воскликнула:

– Папа умер…

– Папа умер, – еле слышно повторила я в тот момент, когда обе они бросились в мои объятия.

Я провела с бедными девочками две ужасные недели. Я не находила в себе мужества сказать им, что их отец, такой добрый, такой великодушный, такой благородный, был убит гнусными существами. Я их уверяла, что он умер от болезни, без агонии, без страданий.

Доктор Габрилович каждый день отмечал, что моя болезнь прогрессирует. Всем своим авторитетом он настаивал на том, чтобы отвезти меня в Выборг, к профессору Гранбергу, который, отчасти на собственные средства, отчасти на государственные, построил огромную клинику, город в городе. Там был операционный блок, отделение для выздоравливающих, для психически больных, ясли для детей и т. д. Профессор Гранберг продержал меня три недели, окружил заботой и трогательным вниманием. Мало-помалу здоровье мое стало улучшаться, и воспоминания о Владимире и девочках снова заполняли мое сердце. Я сказала себе, что, раз моего дорогого мужа больше нет, я попытаюсь жить ради наших троих детей. С таким сыном, как Владимир, жизнь еще могла быть сносной. Несмотря на мрачные слухи, ходившие относительно участи алапаевских узников, я продолжала надеяться, тем более что появились другие слухи, опровергавшие первые. Нас глубоко потрясло письмо от моего сына Александра из Стокгольма. И все же как поверить, что после такого страшного горя на нас обрушилось новое, столь же ужасное? После моего возвращения в Рауху 25 марта 1919 года, в день Благовещения, я получила от вдовы великого князя Константина, чьи три сына, князья Иоанн, Константин и Игорь, погибли в Алапаевске, письмо, мужество, доброта и нежность которого не смогли смягчить жестокого удара, который оно мне нанесло. Она прислала мне копию письма генерала Нокса, вступившего в Алапаевск с английскими и чехословацкими войсками и написавшего кому-то из окружения короля Англии следующие строки:

«Заключенных привезли из Вятки в Екатеринбург. Из Вятки они легко могли бы бежать, так как пользовались определенной свободой, но они считали себя связанными данным словом. Из Екатеринбурга их перевели в Алапаевск, гнездо большевизма. Поздно ночью их привезли в школу. Дом был грязным и без постелей. Они спали на скамьях, а на следующий день для них принесли из местной больницы грязные кровати. Князья сами все вычистили, выскребли пол. В ночь с 4/17 на 5/18 июля их накормили ужином в шесть часов, предупредив, что их скоро увезут в неизвестном направлении, но все вещи приказали оставить в школе. Их посадили на тройки и отвезли на двенадцать километров от города в лес. Теперь они знали, что их ждет, и пели псалмы, пока их вели к угольным шахтам. Великую княгиню Елизавету Федоровну сбросили туда первой, живой. Великий князь Сергей Михайлович попытался сопротивляться и был убит пулей в голову. Остальных сбросили живыми, а после каждой жертвы кидали вниз камни и бревна. Потом туда бросили большое количество динамита, который не взорвался, что позволило найти тела. Я видел фотографии трупов, и, боюсь, никаких сомнений быть не может. Окна школы были выбиты, чтобы изобразить попытку бегства. Я рад добавить, что, когда пришли правительственные войска, они расстреляли восемьдесят этих негодяев».

До этого письма у меня еще сохранялась надежда. Вдруг все рухнуло. Я почувствовала, что крест Божий всей тяжестью упал на мои плечи, и поняла, что мне остался только долг. Долг жить ради двух моих дочерей до того дня, когда они больше не будут во мне нуждаться, долг жить, чтобы показать миру красоту душ великого князя Павла и моего сына, долг открыть заблуждающемуся или беззаботному человечеству ужас большевистской угрозы. Да сжалится Бог надо мной и не слишком продлевает мои страдания на земле. Да позволит Господь моей истерзанной душе покинуть стесняющую ее телесную оболочку и перенесет к тем, кого она так любила здесь…

Примечания

1

Павел Александрович (1860–1919), младший сын Александра II, дядя Николая II, муж автора. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иного.)

2

Великий князь был назначен командиром 1-го гвардейского корпуса 27 мая 1916 г.; очевидно, автор использует в данном случае новый (григорианский) стиль, тогда как в Российской империи был принят старый (юлианский).

3

Владимир Павлович (1896–1918), граф Гогенфельзен, с 1915 г. князь Палей; сын автора от Павла Александровича, рожден в период, когда О.В. Палей еще состояла в браке со своим первым мужем, Э.-Г.А. Пистолькорсом.

4

Дочери от Павла Александровича: Ирина (1903–1990) и Наталья (1905–1981).

5

Перед косой чертой указывается дата по старому стилю. (Примеч. ред.)

6

Зять вдовствующей императрицы (муж ее старшей дочери Ксении), двоюродный брат ее покойного мужа, императора Александра III, и великого князя Павла Александровича, мужа автора.

7

Мария-Роза (1863–1941), урожденная графиня Браницкая, жена светлейшего князя Георгия (Ежи) Радзивилла. Имела прозвище Бишетт (фр. Bichette – Козочка).

8

Вероятно, Мишель-Шарль-Анн-Жоашен-Наполеон принц Мюрат (1887–1941), правнук маршала Мюрата и Каролины Бонапарт (сестры Наполеона I), сын принца Луи-Наполеона Мюрата и русской дворянки Евдокии Михайловны Сомовой.

9

На пост министра иностранных дел. К тому времени Б.В. Штюрмер уже являлся председателем Совета министров, а 7 июля 1916 г. по совместительству возглавил МИД, что вызвало резкое неприятие со стороны как либеральных сил внутри страны, так и правящих кругов западных союзников из-за проантантовской позиции смещенного Сазонова и подозрениях в прогерманской ориентации Штюрмера.

10

Кириллом, Борисом и Андреем, племянниками великого князя Павла и двоюродными братьями Николая II.

11

Александр Дмитриевич Протопопов (1866–1918) – государственный деятель, с 16 сентября 1916 г. управляющий Министерством внутренних дел. До того Протопопов был одним из видных деятелей думской либеральной оппозиции, товарищем (заместителем) председателя Госдумы, однако принял предложение Николая II возглавить МВД, после чего стал одной из наиболее ненавистных для либералов фигур правительства.

12

Хельмут Эдуард Фердинанд Люциус фон Штедтен (1869–1934) – посол Германии в Швеции в 1915–1920 гг.

13

Яков Владимирович Ратьков- Рожнов (1870–1959) – действительный статский советник, гофмейстер, благотворитель.

14

Княжна императорской крови Ирина Александровна (1895–1970) – дочь упоминавшегося ранее великого князя Александра Михайловича и великой княжны Ксении, сестры Николая II; двоюродная племянница великого князя Дмитрия Павловича.

15

Елена Константиновна, урожд. княжна Белосельская-Белозерская (1869–1944), по матери племянница знаменитого генерала М.Д. Скобелева, с 1892 г. жена князя В.С. Кочубея, адъютанта и близкого друга Николая II.

16

Можно напомнить, что к числу почитательниц Распутина принадлежали родная сестра автора Любовь Валериановна Карнович (по мужу Головина) и ее дочь Мария Головина (Муня), а также сын автора от первого брака Александр Эрикович Пистолькорс и его жена Александра Александровна (урожд. Танеева), сестра Анны Вырубовой.

17

Максимович Константин Клавдиевич (1849–1919) – генерал-адъютант (1904), помощник командующего императорской Главной квартирой.

18

Хотя Петербург был переименован в Петроград еще в августе 1914 г., автор неоднократно употребляет в своих мемуарах старое название города.

19

Станислав Сергеевич Лазоверт, главный врач санитарного поезда, организованного Пуришкевичем.

20

Внучка императора Николая I (дочь великого князя Константина Николаевича), была замужем за греческим королем Георгом I (братом вдовствующей императрицы Марии Федоровны).

21

Существует версия, что Марианна Эриковна Дерфельден, урожденная Пистолькорс (1890–1976), была любовницей великого князя Дмитрия (во всяком случае, их связывали как минимум дружеские отношения) и участвовала вместе с ним в убийстве Распутина.

22

Дэвид Ллойд Джордж (1863–1945) – премьер-министр Великобритании с 6 декабря 1916 г.

23

Джорджина Мериел, урожд. Батхерст (1863–1922), жена Дж. Бьюкенена.

24

Сан-Стефанский предварительный мирный договор завершил Русско-турецкую войну 1877–1878 гг. По настоянию враждебных России западных держав был созван Берлинский конгресс для заключения окончательного мирного договора между Российской и Османской империями, и условия этого договора были для России значительно менее выгодными, чем условия договора Сан-Стефанского. В частности, Южная Болгария не получила независимость, а была преобразована в автономную турецкую провинцию Румелия.

25

Ллойд Джордж оставался на посту премьер-министра до 1922 г. Роберт Хорн (1871–1940), британский политический деятель, в 1921–1922 гг. – канцлер казначейства; в этом качестве подписал англо-советское торговое соглашение, первое признание Великобританией Советской России.

26

Владимир Александрович (1847–1909) – великий князь, третий сын Александра II, старший брат мужа автора.

27

Сергей Александрович (1857–1905) – великий князь, пятый сын Александра II. Московский губернатор и командующий войсками Московского военного округа, имел репутацию крайнего реакционера, клерикала и антисемита и поэтому являлся для революционеров и либералов одним из наиболее ненавистных представителей династии. Убит Иваном Каляевым – членом Боевой организации партии эсеров. Готовившей покушение группой руководил Борис Савинков.

28

Мария Павловна Старшая (1854–1920) – урожденная принцесса Мекленбург-Шверинская; Старшей ее называли, чтобы отличать от упоминавшейся ранее дочери Павла Александровича от первого брака, тоже Марии Павловны.

29

Очевидно, Софья Николаевна Васильчикова, урожденная княжна Мещерская (1867–1942).

30

Сейчас большевистский агент. (Примеч. авт.)

31

Имеется в виду двоюродный брат Николая II великий князь Кирилл Владимирович, командовавший Гвардейским флотским экипажем, который он и привел к Думе.

32

Наталья Сергеевна Брасова (урожд. Шереметьевская, в первом браке Мамонтова, во втором Вульферт; 1880–1952) – морганатическая супруга великого князя Михаила Александровича.

33

И X… Какой ужас! (англ.)

34

Николай Николаевич Младший (1856–1929) – внук Николая I, двоюродный дядя Николая II. С 20 июля 1914 по 23 августа 1915 г. Верховный главнокомандующий русской армией; после поражений весны – лета 1915 г. был смещен с этого поста императором (Верховным стал сам Николай II) и отправлен наместником на Кавказ.

35

Петр Сергеевич Боткин (1865–1933) – русский дипломат, посланник в Португалии (1912–1917). Брат доктора Е.С. Боткина, расстрелянного вместе с Николаем II и его семьей в Екатеринбурге.

36

Очевидно, имеется в виду Отенен Поль-Габриэль де Клерон, граф д’О ссонвиль (1843–1924) – французский политический деятель, писатель и историк культуры.

37

Граф Густав Эрнестович Штакельберг (1853–1917) – генерал-лейтенант в отставке, женат на Фекле Павловне Шуваловой (1863–1939).

38

Вилли Ферреро (1906–1954) – итальянский дирижер-вундеркинд, дирижировать начал в раннем возрасте, даже не зная нот. Терещенко в 1917 г. исполнился 31 год, и он действительно был слишком молод для министерского поста.

39

Король Георг V доводился двоюродным братом и Николаю II (их матери – родные сестры, дочери датского короля; кузены внешне были поразительно похожи друг на друга), и его жене Александре Федоровне (король Эдуард VII и принцесса Алиса – отец Георга и ее мать – родные брат и сестра, дети королевы Виктории).

40

Василий Алексеевич Маклаков (1869–1957) – адвокат, политический деятель, депутат 2-й, 3-й и 4-й Государственной думы, в марте 1917 г. председатель Юридического совещания при Временном правительстве.

41

В настоящее время – княгиня Кудашева. (Примеч. авт.)

42

«Король» («Le Roi») – комедия 1908 г. французских драматургов Робера де Флера (1872–1927) и Гастона-Армана де Кайаве (1869–1915).

43

Тимофей Иванович Кирпичников (1892 – конец 1917 или начало 1918) был старшим унтер-офицером лейб-гвардии Волынского полка. В Февральские дни стал одним из инициаторов восстания в полку, в ходе которого был убит начальник учебной команды штабс-капитан Лашкевич; по одной из версий, убил его лично Кирпичников. Затем вместе с другими волынцами он агитировал солдат других полков гвардии переходить на сторону революции. За участие в революции в апреле 1917 г. приказом командующего Петроградским военным округом Л.Г. Корнилова награжден орденом Святого Георгия 4-й степени.

44

Петр Александрович Половцов (1874–1964) – генерал-майор (с сентября 1917 г. – генерал-лейтенант), назначен начальником Петроградского военного округа 22 мая 1917 г.

45

Ошибка мемуаристки: автор путает русского инженера-авиаконструктора Игоря Ивановича Сикорского с польским генералом Владиславом Сикорским, который никогда не был российским подданным. Игорь Сикорский после революции эмигрировал в США, где занимался разработкой самолетов и вертолетов. Владислав Сикорский действительно командовал 5-й польской армией во время битвы за Варшаву в 1920 г. (см. его воспоминания: Сикорский В. Война Польши против Советской России. 1919–1921. М.: Центрполиграф, 2022). В дальнейшем он стал министром обороны и премьером польского правительства в изгнании во время Второй мировой войны.

46

Смольный монастырь в Петербурге был основан в 1744 г. императрицей Елизаветой Петровной. Смольный институт благородных девиц (Императорское воспитательное общество благородных девиц) был учрежден при монастыре императрицей Екатериной II в 1764 г. В 1796 г. он вошел в Ведомство учреждений императрицы Марии.

47

Александр Александрович П о л о в ц о в-младший (1867–1944) – русский дипломат, этнограф, ориенталист, брат упоминавшегося ранее генерала П.А. Половцова. В ноябре 1917 г. назначен комиссаром Павловского дворца по художественной части. Первый директор Павловского дворца-музея.

48

Сценический псевдоним Валуа, выбранный С.В. Карновичем, стал второй частью фамилии актерской династии Карновичей-Валуа, которую продолжил его сын, актер театра и кино Сергей Сергеевич Карнович-Валуа (1899–1975), среди киноролей которого граф Аракчеев в фильме «Юность поэта», граф Фредерикс в «Крушении империи» и Г.В. Плеханов в «Чрезвычайном поручении». Еще более известен сын Сергея Сергеевича, Геннадий Сергеевич Карнович-Валуа (1920–1992), – инженер Токмаков в «Высоте» и полковник Львов в «Адъютанте его превосходительства».

49

Александр Николаевич Фену (1873–1954) – полковник (1914) – офицер-воспитатель Пажеского корпуса (с 1901 г.) – последний директор Пажеского корпуса (1917).

50

Константин Константинович был довольно известным в свое время поэтом, публиковавшимся под псевдонимом К. Р. (Константин Романов).

51

Леопольд Баварский (1846–1930) – принц, генерал-фельдмаршал Баварии (1904) и Пруссии (1916), с августа 1916 г. и до окончания Первой мировой войны главнокомандующий на Восточном фронте.

52

В то время великая княжна Мария находилась еще не за границей, а в Павловске. (Примеч. авт.)

53

Не в Киеве, а в Ялте, в Крыму. (Примеч. авт.)

54

В 1981 г. великую княгиню Елизавету Федоровну канонизировала РПЦ за границей, а в 1992 г. она причислена к лику святых РПЦ.

55

Ребенок умер через год в Румынии. (Примеч. авт.)

56

Казнь членов императорской семьи, содержавшихся в Алапаевске, действительно состоялась в ночь с 17 на 18 июля. А вот Николай II с семьей и слугами был расстрелян на сутки раньше, в ночь с 16 на 17 июля 1918 г.

57

Вероятно, первый муж Марианны, Петр Петрович Дурново (1883–1945), с которым она развелась в 1911 г.

58

Я не называю его имени, потому что он остался в России и может подвергнуться репрессиям. (Примеч. авт.)

59

С марта 1918 г. столицей России вновь стала Москва, куда переехало советское правительство, но автор продолжает именовать столицей Петроград, видимо, из-за нежелания признать перенос столицы, осуществленный ненавистными ей большевиками.

60

Имеется в виду первое из череды покушений на Александра II, совершенное 4/16 апреля 1866 г.: Д.В. Каракозов с близкого расстояния стрелял в царя из пистолета, но промахнулся; по официальной версии, ему помешал оказавшийся рядом крестьянин О. Комиссаров, который якобы оттолкнул в момент выстрела руку Каракозова, что изменило траекторию пули. Часовня, установленная на месте покушения, была снесена в советское время (1930).

61

Во время перестрелки был убит чекист Янсон и ранены следователь ВЧК Б.Б. Бортновский и помощник комиссара ВЧК И.Н. Стодолин-Шейнкман, которого, очевидно, автор и именует в своих воспоминаниях Шинклером. Чекисты пришли в английское посольство с обыском в рамках расследования заговора послов стран Антанты, направленного на свержение советского правительства, и двойного теракта (убийства в Петрограде М.С. Урицкого и покушения в Москве на В.И. Ленина), подозревая в причастности к этим преступлениям английских дипломатов и работавших под крышей посольства сотрудников британской разведки.

62

Николай Михайлович был довольно крупным историком, автором ряда работ по истории эпохи Наполеона I и Александра I; также весьма успешно занимался энтомологией, открыл несколько видов и подвидов бабочек, названных в его честь.

63

М.С. Урицкий был убит 30 августа 1918 г. по новому (григорианскому) стилю (по старому – юлианскому – это 17 августа) в здании Народного комиссариата внутренних дел Петрокоммуны (Дворцовая пл., д. 6), в этом здании до революции находилось Министерство иностранных дел. Фукье-Тенвиль – деятель Великой французской революции, глава Революционного трибунала, обвинитель на ряде политических процессов, имел репутацию жестокого и кровожадного человека. Урицкий же был очень умеренным человеком и противником смертной казни, тем более ее массового применения.

64

Историки до сих пор не пришли к единому мнению, был ли Каннегисер террористом-одиночкой или же членом некой организации; существуют версии о его связях с правоэсеровским подпольем и английской разведкой; последнее обстоятельство стало основанием для упоминавшегося ранее обыска в английском посольстве.

65

После убийства Урицкого Царское Село переименовали в Детское Село товарища Урицкого. (Примеч. авт.)

66

Имеется в виду Мария Федоровна Андреева (1868–1953) – актриса, общественный и политический деятель; в 1904–1921 гг. неофициальная жена Максима Горького. Не состоя в законном браке с Горьким, Андреева никогда не носила ни настоящую фамилию писателя – Пешков, ни тем более его литературный псевдоним. Возможно, автор иронизирует, называя ее Горькой.

67

В настоящее время [вторая половина 1920-х гг. – Ред.] мадам Горькая больше не возглавляет коммунистические театры. Она комиссар в Наркомате внешней торговли (Внешторге) и занимается в Берлине и Стокгольме продажей предметов искусства и драгоценностей, украденных в России, что она находит намного более прибыльным, чем руководство театрами. (Примеч. авт.)

68

Очевидно, имеется в виду швейцарский социал-демократ, уроженец Германии Карл Моор (Moore), хотя во французском тексте мемуаров фамилия персонажа указана как Mohr.

69

По имени персонажа драмы Ф. Шиллера «Разбойники».

70

Поручик Михаил Виландт был убит в августе 1919 г. под Ямбургом, в рядах армии генерала Юденича. (Примеч. авт.)

71

Через тернии к звездам (лат.).

72

Пушкин. (Примеч. авт.)

73

Он носил эту или похожую фамилию. (Примеч. авт.)

74

Преемником В.Н. Яковлевой на посту главы Петроградской ЧК стал Николай Кириллович Антипов, занимавший эту должность чуть менее двух недель (2—15. 01.1919), а уже его преемником – Александр Касторович Скороходов, а не Скородумов, как ошибочно пишет автор мемуаров.

75

Вудро Вильсон (1856–1924) – президент США в 1931–1921 гг.

76

Планировавшееся на Принцевых островах (рядом со Стамбулом/Константинополем) совещание с участием представителей противоборствующих в Гражданской войне в России сторон и представителей Антанты с целью выработки совместного договора о будущем России. Поскольку белые правительства отказались сесть за стол переговоров с большевиками, совещание не состоялось.

77

Говоря о Лондоне, автор, вероятно, имеет в виду подписание 16 марта 1921 г. в этом городе Советско-британского торгового соглашения – первого подобного документа между Советской Россией и крупной капиталистической страной, – ознаменовавшего прорыв установленной Западом экономической блокады РСФСР; либо имеется в виду официальное признание Лондоном СССР в 1924 г. Генуэзская конференция 1922 г. – международная встреча по финансово-экономическим вопросам послевоенного устройства мира. В ходе Генуэзской конференции был подписан Рапалльский договор между Советской Россией и Германией, восстановивший дипломатические отношения между двумя странами и урегулировавший взаимные претензии между ними; была прорвана дипломатическая блокада Советской России. Факт приглашения в Геную советской делегации вызвал бурную негативную реакцию в белоэмигрантской среде.

78

Очень русофильски настроенный финн. Он умер весной 1921 г. (Примеч. авт.)

Content

Княгиня Ольга Палей
Воспоминания о России. Страницы жизни морганатической супруги Павла Александровича. 1916—1919

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

Сонет матери

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

Примечания