Наталья Венгерова

Маэстро

Глава 1

Тусклые лучи еще не проснувшегося солнца лениво освещали пустую площадь Буссето. Воздух был полон провинциальной свежести и осенней прохлады. Как и на любой уважающей себя площади итальянского городка XIX века, аккуратно уложенные квадраты брусчатки обрамляли церковь, местный театр, здание администрации и несколько лавок особо удачливых торговцев. Сейчас казалось, стены, как и их хозяева, спали.

Через площадь, нарушая предрассветную тишину легкой поступью, шла Джузеппина Стреппони. Осанка выдавала в ней знатную особу, непоказная утонченность наряда без излишеств – даму со вкусом, а плотная вуаль, скрывавшая лицо, придавала образу таинственности. Напротив входа в городской театр она остановилась. Ее внимание привлекла афиша:

«03 сентября 1855 г. Открытие сезона. "Риголетто", опера Джузеппе Верди».

Джузеппина приподняла вуаль. На ее красивом, напоминающем образы древнегреческих богинь лице отразились нежность и грусть, с какими матери смотрят на игрушки давно покинувших родной дом детей. Она закрыла глаза и вновь очутилась на сцене Ла Скала, пятнадцать лет назад. Вечер премьеры первой оперы тогда никому не известного, а ныне великого Верди. Тогда она, звезда большой оперы, исполняла в этом дебюте главную партию. Джузеппине казалось, она слышит свой голос, поющий печальную песнь Леоноры в финальной сцене. Пятнадцать лет назад она пела. Пятнадцать лет назад она могла петь. Напыщенная публика нижних ярусов, восторженная толпа галерки – все смотрят только на нее. Все, кроме Верди. Он сидит на композиторском кресле рядом с оркестром, и его глаза зарыты, как ее сейчас. Чересчур строгое для двадцати четырех лет, харизматичное, властное лицо, заросшее густой черной бородой. Он полностью поглощен музыкой. Как ему идет фрак! Но вот последний аккорд. Занавес. Верди открывает глаза. Его взгляд обращен не к готовой вынести вердикт новичку публике, Верди смотрит на Джузеппину. Она навсегда запомнит эти несколько секунд тишины перед взрывом оваций. Нечто невозможное для объяснения словами стало тогда понятно им обоим. Но в тот момент Джузеппина уже знала: Его будущее было бутоном, которому суждено раскрыться во всем великолепии, а она жила в сверкающем на солнце мыльном пузыре, обреченном вскоре лопнуть.

Звук приближающихся шагов оборвал ход ее мыслей. В сторону театра по площади семенила пожилая пара зажиточных горожан. Когда они подошли ближе, Джузеппина формально улыбнулась и приветственно кивнула, как сделал бы любой человек достойного воспитания. Посмотрев на нее с учительским высокомерием, дама продолжила свой путь, бестактно проигнорировав приветствие. Спутник дамы не удостоил синьорину Стреппони даже взглядом. К такому отношению Джузеппина уже почти привыкла, и все же унижение жестоким осуждением общества не могло не ранить ее каждый раз, когда она с ним сталкивалась. Горько усмехнувшись, Джузеппина опустила вуаль и направилась к церкви на противоположной стороне площади, размышляя о том, было ли хоть что-то в прошедших пятнадцати годах, что она рискнула бы изменить, представься ей такая фантастическая возможность.

Началась история, приведшая некогда звезду оперной сцены к участи осуждаемой всеми сельской жительницы, в далеком феврале 1839 года, почти за год до дебютной премьеры молодого и мало кому известного композитора Джузеппе Верди.

***

– Простите, синьора Верди, пришлось поменять обе набойки. Боюсь, с вас еще один талер.

– Ну что вы, конечно!

За девять месяцев до уже долгожданной, но пока еще даже не запланированной премьеры первой оперы своего мужа Маргарита Верди пыталась скрыть досаду, выуживая замерзшими пальцами монету из маленького потрепанного кошелька. Старый сапожник гордо поставил перед ней на прилавок пару начищенных, но явно повидавших многое на своем веку мужских ботинок.

– Сияют как новые! – довольный результатом своей работы, просипел он.

– И правда, замечательно! Спасибо, синьор Лоренцо.

Прижав мешок с полученной обувью к груди, как дитя, и попытавшись получше укутаться в не по сезону легкое пальтецо, Маргарита вышла из лавки сапожника. Февраль в Милане выдался на редкость скверным. Бесконечная суета перегруженных улиц непрерывно месила ледяную жижу под ногами, сырость сводила с ума, а небо, похоже, не собиралось пустить к земле ни одного луча солнца.

Маргарита почти вприпрыжку пробиралась сквозь поток прохожих, то и дело задевавших ее плечами. На ее юном бледном лице одновременно читались энтузиазм и усталость. Ей было от чего устать в свои неполные двадцать три года. Меньше шести месяцев назад она потеряла дочь. Если бы не младший сын, которому на тот момент было всего пять недель от роду, Маргарита вряд ли пережила бы эту потерю. Потом был переезд из Буссето. Из уютного родительского особняка в тихой провинции она попала в обшарпанную маленькую квартирку посреди шумного муравейника большого города. В ее каморках все дышало бедностью и неблагополучием, чувствовать себя здесь комфортно могли бы разве что крысы. Амбициозные планы мужа пока не увенчались успехом, а потому уже несколько месяцев они еле сводили концы с концами, но он отчаянно боролся за свои мечты, так что о возвращении домой не хотел и слышать. Да, Маргарита устала. Но она любила своего мужа, любила, как ей казалось, всю свою жизнь. И всю свою жизнь верила в него.

Правда, это было не совсем так. Антонио Барецци, отец Маргариты, привел в дом неуклюжего худого мальчишку из загородного захолустья, когда ей было шесть лет. Мальчик был на пару лет старше нее. Он показался ей странным. Молчаливый, когда говорил, он был учтив, но почему-то звучал немного грубо. Все время пребывал в задумчивости и барабанил пальцами по лбу, как будто выбивал на нем аккорды. Руки у него были в ссадинах, как у работяги. Отец собрал семью в гостиной и усадил мальчика за рояль. Когда тот начал играть, домочадцы пришли в ошеломляющий восторг, а скоро уже весь Буссето гордился юным дарованием. Верди часто бывал в их доме и был обожаем синьором Антонио, который взял над ним практически полную опеку. Никто не сомневался в том, что Барецци видел в Джузеппе сына, так и не подаренного ему супругой, а искреннее восхищение музыкальным талантом мальчика подогревало теплые чувства. Маргарита же относилась к Джузеппе с опаской. Было что-то тревожащее в его зажато-сдержанной манере поведения.

Ей казалось, что он похож на выброшенного на улицу котенка, который боится даже дышать, чтобы не привлечь ненужного внимания, но готов в любой момент выпустить когти и зашипеть. Правда, слушать, как он играет, ей нравилось очень. И очень нравилось с ним петь. Отец Маргариты, успешный торговец, ни в чем не знавший нужды, был человеком не только предприимчивым, но и тонким. Ему нужно было испытывать во что-то влюбленность, и музыка стала его главной страстью. Дочерям он дал достойное музыкальное образование, и Маргарита часто выступала под аккомпанемент Верди, исполняя романсы на семейных вечерах.

К восемнадцати годам Джузеппе Верди был уже признанной звездой и знаменитым композитором своего города. Он писал для филармонического оркестра и давал концерты, собиравшие на площади весь город. Тогда же отец Маргариты не только позволил Джузеппе жить в их доме, но и доверил ему музыкальное образование дочери. Синьор Барецци и представить себе не мог, что угловатый, застенчивый, никогда не проявлявший ни к чему, кроме музыки, интереса паренек может иметь и уж тем более осмелится проявить романтические чувства к его дочери. Джузеппе не только осмелился, но и преуспел. Спустя три месяца еженедельных занятий мысли Маргариты были всецело захвачены музыкальным гением своего учителя. А еще через пару недель Барецци застал неосторожных молодых людей на месте преступления, а именно слившимися в страстном поцелуе прямо во время урока. Однако отцовского гнева не последовало. Отметив, что ухажеры его дочери обязаны иметь, как минимум, должное образование, Барецци отослал Верди в Милан поступать в консерваторию. Маргарите же было поручено за время отсутствия возлюбленного разобраться в своих чувствах. Но что может быть слаще и романтичней для юной девы, чем предвкушение возвращения своего гениального возлюбленного! В консерваторию Джузеппе Верди вступительные экзамены не прошел, пришлось довольствоваться частными уроками. Через пару лет, не добившись особых успехов, он вернулся из Милана и незамедлительно обвенчался с Маргаритой Барецци. И вот теперь, три года спустя, муж опять покорял Милан, а она, не обращая внимания на холод и тяжесть в ногах, спешила домой, переполненная ничем не обоснованным предвкушением хороших новостей.

Навстречу ей в плотном людском потоке шел миловидный юноша с большим тюком из мешковины на плече. Ему оставалось буквально двадцать шагов до Маргариты, когда он резким движением скинул тюк с плеча. Еще один сильный, несколько театральный рывок, и из сумы в небо вылетел вихрь листовок.

– Да здравствует Италия!!! – прокричал он.

На мгновение улица в неожиданности стихла и замерла, наблюдая за кружащим в небе бумажным листопадом.

– Эй!!! – Группа австрийских полицейских, патрулировавших улицу, отреагировала незамедлительно.

Парень пустился бежать. Пробегая мимо Маргариты, он случайно задел ее, обернулся и как бы в качестве извинений подмигнул ей с задорной улыбкой. Она перевела ошарашенный взгляд с парня на листовку, опустившуюся у ее ног:

«ДА ЗДРАВСТВУЕТ ИТАЛИЯ! ДОЛОЙ АВСТРИЙСКОЕ ПРАВЛЕНИЕ! ОСВОБОДИТЕ НАШУ ЗЕМЛЮ!»

Секунду спустя листовка уже была втоптана в грязь сапогом австрийского офицера, преследовавшего нарушителя суетливого покоя улицы. А еще через несколько секунд маленькая погоня свернула за угол дома, и городская публика как ни в чем не бывало вернулась к своим делам.

– Отважно и нелепо, – пробормотала Маргарита, оглядывая растворяющиеся в грязных лужах мостовой революционные лозунги.

Освободительное движение Италии, или как его красиво называли – Рисорджименто, тридцатых годов XIX столетия действительно было отчаянно отважным и совершенно нелепым. Апеннинский полуостров был раздроблен и разделен между австрийскими правящими домами. К слову, прибывшие из Буссето супруги Верди считались в столице музыки иностранцами, поскольку герцогство Парма и Миланское королевство являлись отдельными государствами. Австрийское господство в каждом из таких государств было незыблемым, цензура и полицейский произвол всесильными, а измотанный за пару сотен лет предшествовавшими французским и испанским гнетом народ уже не помнил, что может быть иначе. У подпольных оппозиционных организаций еще не было ни четкого плана действий, ни возможностей для объединения усилий. А потому революционные начинания имели вид либо мелких уличных беспорядков, либо частных выходок, по типу той, что изобразил только что юноша, закидав мостовую никому не нужными листовками. В любом случае, все подобные действия были заведомо обречены на провал. И все же напряжение росло. На разобщенной итальянской земле уже не осталось семьи, один из членов которой не оказался бы в австрийской тюрьме или не был бы вынужден скрываться от полиции.

Вздохнув, Маргарита двинулась дальше. Пока она добиралась до дома, ее муж ходил кругами по комнате своей маленькой квартирки, окруженный клубами сигарного дыма. Покрывшиеся от сырости и возраста пятнами тусклые обои с безвкусными лиловыми цветочками, бордовые пыльные шторы, низкий потолок. В углу старенький спинет, заваленный горой нотных листов, и табурет с порванной обивкой. Два потертых кресла в другом углу и слегка покосившийся сервант напротив окна. Уютной эту каморку не смогла бы сделать даже самая искусная хозяйка.

Перебирая пальцами по лбу аккорды в такт собственным шагам, Джузеппе тоже размышлял о том, насколько он устал. Устал чувствовать себя никем, это чувство уже до боли сдавливало горло по ночам. Устал от разговоров о своей чрезмерной амбициозности, которая привела его от сытой жизни к бедственному положению. Устал от непроглядной нужды и укоров родителей, которым он никак и ничем не мог помочь. Устал от отблесков изнеможения в глазах своей жены, которые она так усердно скрывала. Мечта, к которой он шел с раннего детства, вот-вот была готова стать реальностью, а он чувствовал себя как пловец, который видит желанный берег, но силы покидают его, и он начинает тонуть.

Раннее детство Джузеппе провел в пригородном трактире своего отца, Карло Верди, и ненавидел нищету всей душой. Все казалось ему унизительным: и многочасовой, ежедневный, изнуряющий труд; и изношенная до дыр одежда; и удручающая возможность позволить себе съесть что-то по-настоящему вкусное только на праздник. Будучи шестилетним мальчишкой Джузеппе собирал грязную посуду со столов и наблюдал за убогим досугом посетителей, к которым частенько «на кружечку другую» присоединялся его отец. Он смотрел на развалившиеся на стульях бесформенные тела мужчин, на потерявших всякую красоту раскрасневшихся женщин и не мог принять послушного спокойствия, с которым все они на такую жизнь соглашались.

Конечно, они роптали на невзгоды и тяготы, но этот ропот напоминал Джузеппе соревновательные выступления, победителем в которых объявлялся тот, кто сумеет доказать, что с ним жизнь обходилась более жестоко, чем с другими. Мужчины одобрительно хлопали победившего по плечу, женщины смотрели на него с материнским состраданием, а отец предлагал чего-нибудь горячительного за счет заведения. Никто и не думал о том, чтобы дать себе шанс вынырнуть из вязкой рутины жалкого существования.

– Не все испытания, сынок, преодолимы, – только это и промолвил, вздохнув, отец, когда Джузеппе поделился с ним своим недоумением.

На следующий вечер Джузеппе смотрел на привычных глазу посетителей трактира и пытался угадать, что именно заставило каждого из них сдаться. «Я никогда не сдамся. Никогда, никогда! Моя жизнь будет такой, как хочу я!» – думал он.

Как он хочет, Джузеппе пока точно не знал, но сколько он себя помнил, слышал музыку всегда и везде. Возможно, это и было причиной его хронической молчаливости. Он постоянно прислушивался. И то, что он слышал, было ему куда интереснее, чем любые разговоры. Карло Верди часто делал закупки для трактира в магазине того самого Антонио Барецци, которому предстояло стать тестем и покровителем будущего великого композитора. На тот момент синьор Барецци уже руководил филармоническим оркестром, а его лавка странным образом совмещала в себе и магазин, и музыкальный салон, и репетиционный зал. Джузеппе старался не пропускать ни одной поездки отца, ведь у дальней стены прямо в лавке стоял старенький спинет. Дорога от трактира до магазина Барецци занимала минут сорок, и все это время маленький Джузеппе молчал, давая шанс каждому звуку, что улавливал его слух. Шелест травы, стук колес, крик журавля, фырканье лошади, скрип телеги, свист хлыста, ручей, лягушки, пчелы… Все это становилось мелодией, которая звучала в его голове к приезду в лавку и настойчиво просилась наружу. Лишь только телега отца останавливалась, Джузеппе спрыгивал, бежал к инструменту и проводил там все время до отъезда домой. Он закрывал глаза, нажимал на клавишу и звук струны сам диктовал, какую ноту ему нажать следом. Конечно же, такое не могло остаться незамеченным. Барецци был совершенно очарован дарованием мальчика, и решил всерьез заняться его музыкальным образованием.

От человека такого сорта, как Карло Верди, можно было бы ожидать упорного нежелания поддерживать музыкальные увлечения сына. Мир полон талантов, искалеченных родительским требованием сосредоточиться не на мечтах, а на куске хлеба. Однако Карло дал своему мальчику шанс, не только позволив Джузеппе заниматься музыкой, но и фактически отпустив его под опеку состоятельного Барецци.

Джузеппе попал в мир зажиточной провинции. В мир, в котором его впервые посетило пьянящее и всеобъемлющее желание самоутвердиться. Дети здесь не должны были работать, простыни вкусно пахли, есть можно было столько, сколько хочется, а разговоры велись не о тяготах, а о музыке и поэзии. Можно ли было мечтать о большем?! Приезжая домой на выходные, будущий убежденный атеист Джузеппе Верди неистово молился лишь о том, чтобы стать главным композитором города Буссето, никогда больше не возвращаться в ненавистный трактир и забрать оттуда своих папу и маму.

И Господь услышал его молитвы. Довольно скоро о юном музыкальном даровании заговорил весь город. Мальчик много учился и еще больше читал. Обучение же музыке продвигалось настолько быстро, что в девять лет Джузеппе Верди занял должность церковного органиста.

Поглазеть на чудо-ребенка за органом съезжались из всех окрестных деревень. В одиннадцать он впервые осмелился показать свое произведение Антонио Барецци.

– Этот романс я услышал, когда помогал матери кормить шелковичных червей, – зачем-то проговорил он и тут же запнулся. Как же глупо это прозвучало.

– А слова? – с любопытством спросил синьор Антонио, оставив червей без внимания.

– Я взял их из песенника Франческо Петрарки.

Через несколько дней произведение, нашептанное шелковичными червями, уже звучало на званом ужине в доме Барецци и было встречено бурными аплодисментами. Исполняла романс Маргарита. Верди нравился ее голос, а еще ее шуршащее кружевом платье издавало очень приятный звук. И она всегда вкусно пахла миндальным печеньем. С каждым годом количество романсов, написанных лишь для того, чтобы их спела Маргарита, росло, как и количество слушателей, готовых встретить их бурными овациями. А потом случился тот самый поцелуй, который изменил все.

Мечты о должности главного композитора Буссето оказались до стыдного примитивны и мизерны, как только Джузеппе впервые попал в Ла Скала. Теперь он точно знал, какой город должен завоевать. Однако Господь, который благоволил ему в родной Парме, похоже, был не в восторге от его планов на Милан. Сначала напыщенные, больше похожие на чиновников, чем на творческих людей престарелые члены приемной комиссии не увидели в провинциальном юнце достаточного таланта и не приняли его в Миланскую консерваторию. Это уважаемое учебное заведение еще будет с гордостью носить имя Джузеппе Верди, а в далеком 1832 году будущий композитор получил первый в жизни большой удар по самолюбию. Однако любящий, или предусмотрительный, будущий тесть не позволил Верди вернуться домой, а оставил его в Милане, оплатив частные уроки одного из лучших учителей большого города. Верди провел счастливейшие два года в кропотливом труде, учебе, написании набросков своей первой оперы и не дававших ему уснуть мечтах о рукоплещущей публике.

Непревзойденная ирония состоит в том, что следующим ударом судьбы стала сбывшаяся, но уже такая ненужная мечта. В Буссето освободилось место директора Филармонического общества, и Карло Верди, в котором все же «победил кусок хлеба», чуть ли не силой привез сына обратно в родной город. Джузеппе вновь вернулся в мир, в котором он так хотел утвердиться. Он вернулся победителем и какое-то время искренне пытался этой победой угомонить свои амбиции. Прекрасный новый дом, красавица жена, концерты, овации, уважение всего города – все это с каждым днем становилось все преснее, и через пару лет уже никакие аргументы в пользу собственной важности для города и семьи не могли заглушить ощущения никчемности происходящего. Почти каждую ночь он спускался из спальни в гостиную, зажигал свечу, брал партитуру оперы, которую написал еще в Милане, перелистывал, вносил правки, и сердце его сжималось от тоски.

Случившийся третий удар был таковым, какого обычно не желают даже злейшему врагу. Энцефалит беспощадно отобрал у супругов Верди годовалую дочь. К унылому разочарованию прибавилась разрывающая душу боль утраты. Джузеппе и сам не понял, почему именно эта боль дала ему решимости рискнуть всем.

Забрав жену и грудного сына, оставив должность и жалование, выслушав лавинообразный поток упреков и предостережений, он уехал в тот город, который мечтал покорить. Единственным, кто это решение, пусть и без энтузиазма, поддержал, был Антонио Барецци.

В музыкальном мире Милана Верди, как он ни старался, отказывались воспринимать всерьез. Все его заслуги в Буссето встречали лишь снисходительные улыбки. И жизнь Джузеппе опять наполнилась унижением. Попытки заставить хоть кого-то снизойти до прослушивания его оперы были не менее изнурительны, чем многочасовой ежедневный труд в трактире. Экономить приходилось даже на нуждах сына, и все равно месяц за месяцем Джузеппе возвращался к тестю с очередной просьбой о денежной помощи.

Да, Джузеппе устал. Но он верил в свою оперу. И похоже, судьба наконец-то готова была дать ему шанс.

Клубы сигарного дыма, сквозь которые шагал по своей убогой гостиной Верди, с видом мастера этого дела пускал Темистокле Солера (для друзей – просто Теми), уютно устроившийся на одном из кресел в углу комнаты. Мушкетерская борода и усы удачно шли насмешливым глазам развратника и транжиры, а склонность к полноте добавляла простодушия его подчеркнуто ухоженному лицу. В отличие от Верди, он был элегантно одет и производил впечатление вполне состоятельного молодого человека. Будучи сыном революционера, заключенного в 1812 году под стражу в крепость Шпильберг, Темистокле еще ребенком по велению Франца Йозефа I был послан в школу Марии Терезии в Вене, откуда благополучно сбежал, не отучившись и полугода. После этого в его биографии наблюдается небольшой пробел. Зато известно, что юношей он присоединился к бродячему цирку, где, как поговаривали, у юнца был роман со зрелой директрисой труппы. Как и большинство подобных историй, долго и счастливо она не длилась. В возрасте двадцати лет Солера впервые ступил на мостовую Милана, преисполненный решимости построить карьеру поэта и либреттиста. С тех пор Темистокле уже четыре года безуспешно покорял неприступный музыкальный мир Милана, ни одного заказа на оперу так и не получил, зато умудрился обзавестись связями в высших кругах театрального общества и благосклонностью нескольких очень влиятельных дам. Велика вероятность, что именно эта благосклонность и дала Темистокле возможность напечатать шесть поэм, которые были довольно радушно приняты публикой, позволили ему закрыть накопленные за несколько лет долги и даже немного заработать.

Темистокле и Джузеппе познакомились во время первого приезда Джузеппе в Милан, и это был тот редкий случай, когда два совершенно несхожих персонажа и темперамента сошлись в полнейшем взаимопонимании. Они разделяли музыкальные и поэтические вкусы, политические взгляды, ненависть к австрийцам, а главное – очень похоже рисовали самые сладкие из своих амбиций и пути к их достижению. Идея написать совместную оперу родилась у них почти сразу. Чрезмерно резкий и эмоциональный нрав начинающего композитора разбивался вдребезги о добродушное спокойствие и чувство юмора молодого поэта, а объединявшая обоих готовность посвятить себя работе без остатка упрочила творческий союз. «Оберто, граф ди Сан-Бонифачо» – дебютная опера композитора Джузеппе Верди и либреттиста Темистокле Солера и стала плодом этого союза.

Спустя долгие месяцы череды неудач, Солера, как ему казалось, нашел новый путь к постановке долгожданной премьеры, о чем с энтузиазмом и рассказывал другу:

– Куртизанка Ла Скала! Голос и красота Стреппони божественны, сегодня убедишься сам. Но ее любовные похождения обсуждаются ничуть не меньше. Будь осторожен!

Верди ответил на это несколько раздраженным взглядом. Солера хохотнул и с хитрым прищуром пустил по комнате очередную серию колец из дыма.

– Мой долг тебя предупредить! Держа ее лишь для себя, наш могучий импресарио Мерелли охраняет ее, как дракон принцессу в замке, но она продолжает разбивать мужские сердца. Теперь уже своей неприступностью.

– Прекрати, пожалуйста, – отрезал Джузеппе. Солера вдруг стал совершенно серьезен.

– Я хочу услышать свои речитативы с этой сцены не меньше, чем ты – звучание своих каденций, Джузеппе. Влияние Стреппони на власть имущих мужчин Милана стало притчей во языцех. Если она пожелает, держу пари, способ убедить Мерелли поставить нашего «Оберто» в Ла Скала будет найден. Я умолял, и она милостиво согласилась принять тебя завтра в десять. – Солера поежился на с кресле и смерил Джузеппе критичным взглядом: – И не сочти меня грубым, но позволь я одолжу тебе свой костюм.

Хлопнула дверь, и из коридора послышался голос Маргариты:

– Джузеппе, я дома!

В тот же вечер Маргарита, Джузеппе и Теми Солера отправились в Ла Скала. Темистокле достал для друзей билеты на «Норму» Винченцо Беллини. Главную партию исполняла Джузеппина Стреппони – та самая куртизанка Ла Скала и без преувеличения драгоценнейший из бриллиантов Итальянской оперы. Величайшие композиторы своего времени боролись за ее участие в своих постановках. Уверяли, что сам непревзойденный Россини рукоплескал ей стоя. Голос ее обладал уникальной для сопрано бархатной глубиной. Будучи дочерью не очень успешного, но до крайности увлеченного своим делом композитора, она унаследовала от отца тонкую чувствительность к музыке. Удачно дополненные незаурядным актерским талантом и очаровательной внешностью эти качества не оставили ни большой публике, ни узкому кругу знатоков ни единого шанса на равнодушие. Стреппони обожали все. Пожалуй, кроме завистников, которых у нее, разумеется, было немало. Да и те ее обожали, просто не вслух.

Когда Джузеппина исполняла «Каста Дива», прекраснейшую из арий всех времен, Маргарита взглянула на Верди. В его глазах не было и тени восхищения. Он пристально смотрел на сцену в невероятном напряжении. Лицо его было скорее суровым, чем одухотворенным, но Маргарита знала: сейчас он выуживает ноты из звуков ее голоса и, как бисер, нанизывает их на партитуру своей оперы. Он принимает решение, насколько невероятной красоты сопрано, звучащее со сцены, и его Леонора из «Оберто» подходят друг другу. Часть либретто уходит на октаву выше, драматизм усиливается, Верди расплывается в довольной улыбке. Маргарита поняла: ее милый гений вынес положительный вердикт. Она взяла Верди за руку и взглянула на Темистокле. Тот смотрел на нее и улыбался. Похоже, он тоже уже умел понимать Джузеппе без слов.

Выходили из театра все трое в прекрасном настроении. Маргарита шагала между двух друзей, держа их под руки, и широко улыбалась людной площади. Поток покидающей театр публики, теснясь, просачивался за парадные двери и не думал редеть, а у служебного входа уже собралась толпа ожидавших появления дивы поклонников. Площадь гудела, мерцали фонари, с неба сыпался едва заметный моросящий дождь.

Верди прислушался к окружавшему его городскому шуму. Стук каблуков, потрескивание фонаря, беспечный смех девушки, звяканье ключей на поясе у сторожа, отголоски болтовни людей, стекающие в канализацию капли… Все звуки медленно слились в странную, но отчетливую мелодию, которой он искренне наслаждался в течение нескольких мгновений. Но мерную волну прохожих прорезала колонна австрийских полицейских, ведущая шестерых арестованных через площадь, и зловещие темные аккорды ворвались в его музыку. Узники очень молоды, половина из них подростки. Глаза Верди наполнились гневом, и звуки площади уже почти заглушил вихрь воинственных оркестровых аккордов у него в голове.

– Превосходно, теперь они вяжут и детей! – раздался где-то за скрипичными пассажами голос Темистокле.

– Говори тише, Теми, – там же вдали ответил голос Маргариты.

Маргарита вздрогнула. Среди взятых под арест угрюмо шагал парень, которого она этим утром видела с листовками. Он тоже узнал ее, ответил на ее взгляд и подмигнул ей с улыбкой. На этот раз уже не слишком задорно. Взяв себя в руки, Маргарита потянула застывших Верди и Солеру под локти, и они продолжили свой путь.

– Теми, дорогой, спасибо тебе огромное! Мы получили невероятное удовольствие! – голос Маргариты все еще звучал где-то далеко, за музыкой, бушующей в голове Верди.

– Не правда ли, Джузеппе? – это было уже достаточно громко, чтобы разрушить волшебство. Верди скорчил гримасу. Его всегда раздражало, когда музыку прерывали.

– В третьей сцене второго акта флейта всегда запаздывала. В пятой сцене дирижер постоянно не попадал в такт, размахивая руками, как ветряная мельница. И я бы уволил контрабас…

Под натиском взглядов своих спутников ему пришлось ретироваться:

– Ради приличия вынужден признать, что все отмеченное выше можно легко простить за волшебство голоса синьорины Стреппони, – закончил он.

Маргарита и Темистокле обменялись многозначительными взглядами, и все трое продолжили свой путь.

Толпа, поджидавшая у служебного входа в театр, взорвалась воплями восторга. Поклонники пришли в неистовство при виде Джузеппины Стреппони, степенно направляющейся от здания к карете. Аплодисменты, цветы, комплименты. Она великолепна, ее наряд сверкает роскошью, ее улыбка обворожительна.

Но стоило дверце кареты закрыть Джузеппину от посторонних глаз, и лицо ее мгновенно изменилось. Радость сменили усталость и мрачность. Карета тронулась с места. Она сделала глубокий вдох, прикрывая шею руками. Ей было больно глотать, из ее груди вырвался стон.

Через несколько секунд карета снова остановилась. Дверь открылась, в экипаж забрался седовласый худощавый мужчина лет пятидесяти и сел напротив Джузеппины. Одет он был вполне на джентльменский манер, но не очень богато. Добрые голубые глаза на вытянутом лице странно диссонировали с тонкой линией рта, изогнутой в чрезмерной асимметрии. Это был секретарь и помощник Джузеппины, приставленный к ней по настоянию Мерелли, того самого, который, со слов Солеры, охранял ее, как принцессу в замке. Приставлен он был, как догадывалась Джузеппина, не только в помощь, но и для слежки. Так или иначе, работу он свою выполнял кропотливо и достойно. Звали его Саверио, фамилия Джузеппину никогда не интересовала.

Когда Саверио открыл дверцу кареты, облик Джузеппины вновь поменялся. Никто бы не заподозрил, что у нее что-то болит. Ее руки лежали на коленях, а лицо не выражало ничего, кроме спокойствия. Холодно и формально поприветствовав Саверио, она устремила взгляд в окно. Карета вновь покатилась по мостовой.

– Осмелюсь заметить, выступление было великолепно! – учтиво и искренне произнес Саверио.

Комплимент остался незамеченным, Джузеппина задумчиво следила за меняющимся пейзажем в окне.

– Завтра? – произнесла она.

– Знакомство с юным композитором Верди в десять. После этого синьор Ланари ждет вас на обед. Репетиция перенесена на четыре. И синьор Мерелли шлет свои извинения. Он совершенно опустошен тем, что не сможет увидеть вас раньше пятницы.

– Кто он, этот Верди? Солера утверждает, что он гений, которому суждено сиять ярче могущественного Россини.

Саверио хорошо знал свою госпожу и был готов к вопросу. О Верди он разузнал все, что мог, как только его имя появилось в расписании синьорины.

– Сын трактирщика из Буссето, – начал он. Джузеппина наконец удостоила секретаря взглядом. В глазах ее читалось искреннее удивление. Довольный ее реакцией Саверио улыбнулся и продолжил:

– Судя по всему, довольно талантлив. Официальный оплачиваемый органист своего города в возрасте восьми лет! А к двадцати годам он уже стал директором Филармонического общества Буссето. Счастливо или мудро женат на дочери своего покровителя.

– Покровителя? – ее удивление сменилось сарказмом.

– Антонио Барецци, успешный оптовый бакалейщик и маниакальный любитель музыки. Он взял на себя опеку над Верди с раннего детства, оплачивал его образование и, говорят, до сих пор покрывает его расходы.

Джузеппина утомленно вздохнула и вновь повернулась к окну.

– Сын трактирщика из Буссето… Я предполагаю, что синьор Верди не должен злоупотребить более чем двадцатью минутами моего времени, – промолвила она. Саверио кивнул, задачу он понял. Остаток пути до дома они провели в тишине. Синьорина Стреппони не любила ненужной болтовни, Саверио знал и это.

На Милан опустилась ночь. В те времена большие города еще умели спать, и ночь приносила с собой покой и тишину, давая горожанам такую долгожданную к вечеру передышку. Но Джузеппе Верди уснуть не мог. В отблесках свечи он сидел в своей крошечной гостиной, накинув пиджак на ночную рубаху, и перебирал клавиши спинета. Он не нажимал их достаточно, чтобы запела струна, но прекрасно слышал, какой звук родился бы из-под его пальцев. Джузеппе закрыл глаза, и только для него комната наполнилась щемяще трогательным дуэтом скрипки и фортепиано. Еще один пассаж, и флейты вступили трелью испуганных птиц. Мелодия дышала вместе с ним, и он уже не чувствовал своего тела. Вступление духовых, его сердце бьется в ритм с аккордами, но не оркестр подчинен пульсу – музыка диктует темп сердцу.

Дверь за его спиной со скрипом приоткрылась. Джузеппе этого не услышал. Кутаясь в ночной халат, в комнату вошла заспанная Маргарита. Для нее тишину ночи нарушало только потрескивание пламени свечи, дрожащего под прерывистым дыханием мужа. Но она знала: сейчас там, в его внутреннем мире, творится волшебство. Несмотря на то что ей никогда не будет дано это волшебство услышать и почувствовать, она всегда испытывала к нему благоговейный трепет. И все же сейчас его стоило прервать.

Маргарита тихо подошла сзади к мужу и положила руки ему на плечи. Он продолжал свой беззвучный концерт. Ничто не выдало того, что он почувствовал ее прикосновение.

– Я уверена, она будет в восторге, – проговорила Маргарита.

Джузеппе вздрогнул, вскинул руки и вздохнул с раздражением. Звуки оркестра растворились в тишине и волшебство вместе с ними.

– Ты слышал ее. Она чувствует музыку сердцем. Твоя опера на языке сердец говорит. Они обречены понравиться друг другу, – Маргарита провела рукой по волне иссиня-черных волос мужа.

Раздражение сменилось нежностью на лице Джузеппе. Развернувшись на заскрипевшем табурете, он обнял жену и зарылся лицом в складки ее ночного платья. Она обвила руками его голову.

– Это наш шанс покончить с омерзительной и бесконечной борьбой с никчемной бедностью, Герита, – почти прошептал он.

– И ты его не упустишь. А теперь иди спать, тебе нужно отдохнуть, – ответила она.

Через час послушавшийся жену молодой композитор Верди мирно спал в своей постели. В эркере с двустворчатым окном его спальни стояла колыбель. В ней сладко посапывал шестимесячный ангел. На его чепчике искусной рукой было вышито: «Ичилио Романо Верди». Маргарита сидела укрытая пледом в плетеном кресле-качалке рядом с колыбелью. В ее руках был очень похожий детский чепец. Она ласкала кончиками пальцев вышитые на нем тем же манером «Вирджиния Мария Верди». И Маргарита плакала. Плакала горько, но беззвучно, чтобы не разбудить мужа.

На следующее утро, ровно в десять, как и было назначено, Джузеппе Верди стоял в шикарно обставленной просторной гостиной апартаментов Джузеппины Стреппони. В руке он крепко сжимал папку с партитурой своей первой оперы. Джузеппина приветствовала его безупречной в очаровательной дружелюбности улыбкой.

Глава 2

– Синьорина Стреппони, мое почтение. Я безмерно благодарен за то, что вы смогли уделить мне время, – Верди, насколько мог, элегантно поклонился.

– Рада нашему знакомству, синьор Верди. Говорят, ваша музыка заслуживает внимания.

Джузеппина невольно улыбнулась, наблюдая, как худой неловкий молодой человек в неказистом потертом черном сюртуке (костюм у Темистокле он так и не одолжил) пытался скрыть неуверенность за чрезмерно выпрямленной спиной и излишне серьезным выражением лица.

– Ваша первая опера? – произнесла она, кивнув на папку в руках Джузеппе.

– Первая, синьорина, – подтвердил он.

Верди чувствовал себя пьяным. Все в этой комнате, даже едва уловимый изысканный и утонченный цветочный аромат, было олицетворением той жизни, к которой он неудержимо стремился и внутри которой оказался впервые. Сердце его столь бешено колотилось, что почти все силы уходили только на то, чтобы это скрыть. В таких домах ему бывать еще не приходилось, как и находиться в одной комнате с такой особой, как синьорина Стреппони. Безупречная грация, подлинный аристократизм. От взгляда и поворота головы до элегантного узора, вышитого на атласной ленте, обнимающей талию. Джузеппина была на два года младше Верди, но он чувствовал себя сельским неотесанным мальчишкой рядом со знатной дамой. Единственным, что выбивалось из общей картины королевской роскоши, был простенький браслет из речного жемчуга на ее запястье. Верди и сам удивился, что обратил на него внимание.

– Довольно амбициозное решение – избрать для своей дебютной постановки стены Ла Скала… – она проверяла его на прочность.

– При всем уважении, синьорина, я искренне верю, что если у человека достаточно амбиций и мужества, чтобы стремиться к цели, возможно все, – проговорил он и изумился, насколько спокойно и уверенно звучал его голос.

Верди показалось, что ей понравился ответ. Еще одна лучезарная улыбка, и Джузеппина элегантным жестом пригласила его к открытому роялю в углу комнаты. Снова немного неуклюже поклонившись, Верди подошел к инструменту. Идеально черный, лоснящийся на солнце корпус, блестящие золотом струны, белые, как будто никогда и никем не тронутые клавиши. Верди сел на резной табурет, поставил на пюпитр партитуру, глубоко вздохнул и начал играть.

Трепетная, как порхание бабочки, мелодия медленно обрастала аккордами, становясь все более захватывающей и объемной. Джузеппина прохаживалась по комнате, все глубже и глубже погружаясь в мир, в который приглашали ее звуки. Что-то новое, необузданное, чарующее и увлекательно непредсказуемое было в путешествии мелодии, которая бурлящим потоком разливалась сейчас по ее дому.

Профессиональное чутье Джузеппину не подводило никогда, она работала с лучшими композиторами своего времени – Доницетти, Беллини, великим Россини. К концу увертюры у нее не было сомнений в том, что эта опера написана рукой гения, способного затмить их всех.

Он играл уже двадцать минут, а партитура все еще оставалась на первой странице. Джузеппина подошла к роялю и увидела, что глаза Верди закрыты. Ему не нужны были нотные листы, он помнил свою оперу наизусть. Музыка меняла ритм, печальные пианиссимо уходили в крещендо, громогласные раскаты аккордов сменялись кокетливыми переливами. Джузеппина разглядывала Верди: его лицо, его движения. Он уже не выглядел неловким или неуверенным. Теперь он был чародеем, вершащим танец звуков.

Благословленные великим талантом мужчины, а таковых ей посчастливилось встречать на своем пути в избытке, всегда вызывали у Джузеппины одновременно и почти религиозное желание поклоняться им, как полубогам, спустившимся украсить людской мир, и почти материнское желание оберегать их, как хрупких существ, чересчур остро чувствующих жизненные перипетии. Сейчас, когда она смотрела на юного, черноволосого, полностью поглощенного своей музыкой композитора, который уже казался ей красавцем, Джузеппину разрывали обе крайности, и это доставляло ей истинное удовольствие.

Дверь приоткрылась, из-за нее появилась голова Саверио. Джузеппина отмахнулась от него, как от назойливой мухи, тот послушно исчез.

Верди играл больше часа. Она и не думала останавливать его. Когда прозвучал последний аккорд, Джузеппина в задумчивости смотрела в окно. Верди открыл глаза, и как по волшебству преображение его испарилось, оставив на резном черном табурете у рояля лишь неуверенного молодого человека, ждущего приговора. На всякий случай он выпрямил спину и сделал лицо максимально серьезным. Так было бы проще пережить фиаско. Джузеппина выдержала паузу, затем повернулась. Верди неистово пытался прочитать на ее лице хоть что-то, кроме официально-вежливой учтивости, но это ему не удавалось.

– Действительно, впечатляет, – спокойно проговорила она, и интонация выдавала ее восхищение ничуть не больше, чем выражение ее лица. – Соблаговолите оставить партитуру мне. Я полагаю, вы вскоре можете рассчитывать на хорошие новости.

Успех. Вот он. Вот те слова, которых Джузеппе так долго ждал. И сейчас самое важное – с достоинством, столь чтимым в высшем обществе, его принять. Верди еще больше вытянулся, серьезное выражение лица молодого композитора стало походить на насупленное.

– Благодарю вас, синьорина Стреппони. Не позволю себе злоупотребить вашим временем ни минуты больше, – проговорил он явно отрепетированным голосом и опять поклонился.

Джузеппине стоило некоторых усилий сдержать улыбку.

– Доброго дня, синьор Верди, – кивнула она.

Чеканя шаг, Джузеппе удалился.

Когда Саверио вернулся в гостиную, Джузеппина все еще стояла у окна. Он подошел сзади и остановился на почтительном расстоянии. Жестом она пригласила его оценить наблюдаемую ею картину.

Легкий снег медленно и густо ложился большими перьями на мостовую, моментально превращаясь в огромные лужи. Прыгая через водяные преграды, Верди бежал к Маргарите, ждавшей его на противоположной стороне улицы. Размахивая руками, он что-то восторженно кричал, а она счастливо улыбалась. Добравшись, наконец, до жены, он подхватил ее на руки и обнял.

– Похоже, что он все-таки счастливо женат, – усмехнулась Джузеппина.

– И, возможно, ему может быть суждено сиять ярче могущественного Россини, – ответил Саверио.

Джузеппина улыбнулась и кивнула в знак согласия.

– Это было восхитительно, – протянула она.

Несколько мгновений Джузеппина пребывала в задумчивости, Саверио терпеливо ждал указаний.

– Ланари? – наконец спросила она.

– Через три четверти часа, синьорина.

– Оставьте меня. Мне нужно немного отдохнуть.

Саверио немедленно удалился. Джузеппина проводила взглядом чету Верди, и когда те скрылись за перекрестком, еще какое-то время смотрела им вслед. Потом она повернулась к роялю и взглянула на оставленную Верди партитуру. Аккуратные нотные листы были исписаны без единой помарки – ювелирно оформленный чистовик. Верди надеялся, что его попросят оставить партитуру. «Если бы он так же относился своему камзолу», – подумала она.

Прошло два дня тягостного ожидания, и в квартирку к Джузеппе и Маргарите ворвался Темистокле, громогласно заявив, что Верди ждут на прослушивание в Ла Скала. А еще через день ровно в три часа пополудни пустой зал великого оперного театра Милана разрывало фортиссимо многоголосых аккордов.

Верди впервые в жизни дирижировал симфоническим оркестром, но чувствовал себя так, как будто занимался этим уже пару десятков лет. Совершенно забывшись в звуках, он в состоянии эйфории отдал всего себя рукам, управлявшим игрой музыкантов. Ему было дано лишь десять минут перед репетицией другой постановки, чтобы показать увертюру к своей опере. Он был уверен, что этого будет достаточно. И не ошибся.

В тени пурпурного балдахина ложи для особо важных гостей Джузеппина Стреппони стояла напротив синьора Бартоломео Мерелли. Это был высокий, статный, очень дорого одетый брюнет лет сорока. Виски, тронутые сединой, властная осанка, проницательные карие глаза, красивое, хитрое, но вызывающее доверие лицо. Весь его облик указывал на то, что синьор Мерелли привык к подчинению окружающих. Джузеппина и Бартоломео смотрели друг на друга, но вниманием их полностью владела музыка. Триумфальные аккорды неожиданно разбились о по-девичьи нежную песнь флейты. Джузеппина лукаво улыбнулась. Мерелли кивнул и улыбнулся в ответ. Они прекрасно понимали друг друга.

С последним аккордом увертюры Верди выдохнул, открыл глаза и вновь очутился внутри своих страхов. Он попытался найти поддержку в глазах музыкантов, но те, похоже, уже были заняты своими делами по подготовке к репетиции.

– Синьор Верди! – от дверей бокового входа в зрительный зал донесся мягкий басистый голос с легкой хрипотцой.

– Да? – Джузеппе обернулся.

– Бартоломео Мерелли, к вашим услугам, – Мерелли улыбнулся с тем холодным дружелюбием, которое помогает людям высшего сословия подчеркнуть свой статус, не выказав надменности.

– Синьор Мерелли, счастлив знакомству! – Верди потребовались немалые усилия, чтобы унять желание добраться до протянутой у дверей руки бегом.

Импресарио Мерелли слыл самым могущественным человеком мира музыки не только Милана, но и всей Италии. В далеком 1812 году он, двадцатилетним юнцом без гроша за душой, но с грандиозными планами в голове, перебрался из Бергамо в Милан. Из козырей в кармане у него, кроме, разумеется, врожденных предпринимательских талантов, имелась, пожалуй, только дружба с бывшим одноклассником Гаэтано Доницетти, который уже к двадцати пяти годам занял почетное место на оперном олимпе итальянских композиторов. Какое-то время Мерелли работал театральным агентом, параллельно пытаясь утвердиться в качестве либреттиста. Однако бизнес шел куда лучше, чем продвигались творческие прожекты. Да и увлекать агентская деятельность энергичного Бартоломео, воспринимавшего в жизни почти все, как шахматную партию, стала больше, чем поэтические труды. В двадцать пять лет синьор Мерелли открыл собственное театральное агентство, ставшее через три года одним из самых успешных в Милане. Тогда же Бартоломео удачно женился на юной дочери знатного графа. Каким образом не имевший ни состояния, ни родословной предприниматель смог организовать себе столь завидную партию, никто не знал. К своим двадцати восьми Мерелли был приглашен на пост одного из руководителей Ла Скала в партнерстве еще с тремя именитыми культурными деятелями столицы оперы. В течение следующих трех лет по причинам опять же никому не известным партнеры один за другим покинули театр, и импресарио Бартоломео Мерелли стал единовластным управляющим великого оперного театра, коим и оставался по сей день вот уже десять лет. Кроме этого, за прошедшие годы он сумел собрать в своем портфеле беспрецедентное количество самых популярных оперных произведений, постановки которых курировал не только в театрах королевств и герцогств тогда еще не объединенной Италии, но и в Вене, Париже и других европейских городах. Мерелли слыл человеком жестким, беспощадным к врагам, способным на жестокость, однако в подлости никогда замечен не был. Люди, которые работали с ним годами, проявляли на удивление искреннюю преданность ему. Те, кто с ним не срабатывался, шипели тихим презрением. И все же каждый, кто имел хоть какое-то отношение к музыке, не мог не признать, что своим величием Ла Скала обязан именно Бартоломео Мерелли.

Джузеппе сидел в одном из больших кожаных кресел, стоящих перед огромным кабинетным столом, и чувствовал себя крайне неуютно. Кресла эти явно приглашали к дружеской вальяжной беседе, сидеть на них ровно можно было лишь поместившись на краешек, что выглядело бы чересчур услужливой позой. Пока Джузеппе ругал себя, что в преддверии самой важной беседы своей жизни никак не может разобраться с тем, как он сидит, Мерелли за столом напротив него закуривал трубку и не сводил с композитора хитрых глаз. На столе лежала партитура «Оберто», которую Верди оставил Джузеппине.

– Я изучил ваше произведение. Оно заслуживает всяческих похвал, – произнес Мерелли и выдержал паузу.

– Благодарю вас, синьор Мерелли.

– Готовы ли вы вносить изменения согласно рекомендациям театра?

– Безусловно, – Верди почему-то почувствовал себя мышью в лапах кота.

– Ла Скала включает в каждый сезон один благотворительный спектакль. Грядущей осенью таким спектаклем мог бы стать «Оберто».

Мерелли опять сделал паузу, но Верди чувствовал, что никакой реплики от него сейчас не требуется.

– Разумеется, – продолжил импресарио, – в случае радушного приема публикой опера может быть включена в основной репертуар, а я буду счастлив рассмотреть возможности дальнейшего сотрудничества с вами.

Верди уже почти открыл рот, чтобы дать ответ, но паузы на этот раз не последовало.

– Имеются ли у вас соображения по поводу состава исполнителей?

– Исчерпывающие, – с удивившей импресарио уверенностью ответил Джузеппе.

Как только первый черновик партитуры был закончен, Верди начал, как он это сам называл, «охоту за голосами». Не пропуская ни одной оперы в Ла Скала, еще в беззаботные холостые годы он примерял каждый тембр, каждую певческую манеру к своим героям, и если артист был выбран, то дома вносил правки в партии, чтобы идеально отшлифовать совместимость. Он прекрасно понимал, что успех в конечном итоге будет практически полностью зависеть от исполнения.

Мерелли поднял бровь, молча открыл партитуру и начал называть имена из пьесы от второстепенных персонажей к главным. Верди без раздумий отвечал именами выбранных артистов.

– Оберто, граф ди Сан-Бонифачо? – список подходил к концу.

– Иньяцио Марини, – последовал ответ Верди.

– Его дочь Леонора?

– Джузеппина Стреппони.

– Ну конечно, – слегка улыбнулся Мерелли и отложил партитуру. Бартоломео Мерелли был на пьедестале музыкального бизнеса благодаря не только железной предпринимательской хватке, но и таланту распознавать идеальное сочетание всех элементов успешного шоу. Он был весьма удивлен, насколько ювелирно сидящий напротив него молодой композитор подобрал состав для своего дебюта.

– Что ж, советую немедленно заручиться поддержкой выбранных вами исполнителей, – продолжил он, – мне потребуется утвержденный состав к концу следующей недели.

– Он у вас будет, – спокойно ответил Верди, но глаза выдавали бушующий у него внутри восторг. Незамеченным для Мерелли это не осталось, импресарио снова улыбнулся:

– Тогда, синьор Верди, не смею дольше вас задерживать, – заключил он.

– Еще раз благодарю вас за предоставленную возможность, – кивнул Джузеппе и посмотрел на властного импресарио с искренней признательностью и восхищением. В ту минуту он и представить себе не мог, насколько неоднозначную роль сыграет в его жизни Бартоломео Мерелли.

Джузеппе, не помня себя от радости, шел по коридору за кулисами театра. Сейчас он выйдет из дверей служебного входа, как и полагается тому, кто имеет честь работать в Ла Скала. Имеет честь работать в Ла Скала! В голове звенели «не каждый рожден летать» матери и «не все испытания преодолимы» отца. Перед глазами стояли неодобрительные мины членов филармонического общества Буссето и снисходительные в своей жалости надменные лица тех, кто отказался его оперу даже слушать. «Ну что, съели?! Съели?! – мысленно кричал он им всем. – Ла Скала еще будет умолять меня написать для них оперу! Вот увидите! Вы все еще увидите! Это только начало!»

– Ах! Маэстро Верди, добрый вечер!

Завернув за угол, Джузеппе столкнулся с Джузеппиной, выходившей из дверей гримерки. Если что-то и могло возвести сегодня восторг Верди на новый уровень, так это звезда оперной сцены, назвавшая его «маэстро». То, как Джузеппе раскраснелся, было заметно даже под густой черной бородой. В глазах Джузеппины блеснул лукавый огонек.

– Добрый вечер, синьорина, – ответил он, отскочив на подобающее расстояние.

Они продолжили путь к выходу вместе.

– Была ли удачна ваша беседа с синьором Мерелли?

– Спектакль благотворительный, но будет анонсирован уже в следующий сезон! Мне велено немедленно начать подбор певцов и репетиции, – гордо ответил маэстро.

– Я полагаю, этого достаточно, чтобы прибавить вам смелости и амбициозности, – простодушно заметила она.

Он улыбнулся.

– У меня не было случая поблагодарить вас, синьорина. Я рад воспользоваться представившейся возможностью, чтобы сделать это.

– Вам стоит благодарить лишь вашу музыку, синьор Верди.

Они уже подходили к выходу и то ли испугавшись упустить представившуюся возможность, то ли просто не справившись с нахлынувшими чувствами, Джузеппе выпалил:

– Вы согласитесь петь мою Леонору? – прозвучало ребячески и не очень изящно. Верди осекся. Джузеппина остановилась, совершенно открыто по-дружески посмотрела ему в глаза и кивнула. Он улыбнулся в ответ.

– Благодарю, – произнес он уже более светским тоном.

Обогнав Джузеппину на пару шагов, Верди учтиво открыл ей дверь, и она, пожелав ему доброго вечера, отправилась к ждавшему ее экипажу. Какое-то время Джузеппе следил за увозившей будущую солистку его оперы каретой, а потом медленно пошел пешком в сторону дома. Ему бесспорно хотелось побыстрей рассказать все Маргарите, увидеть вновь сияние надежды в ее глазах, прижать ее к груди, почувствовать себя героем, но он намеренно тянул время. Приход домой перелистнет страницу и отправит вечер, когда он впервые слышал свою музыку в стенах Ла Скала, в прошлое. Он пока не был готов этот момент отпустить. Джузеппе неспешно прогуливался по мощеным тротуарам улиц и переулков, и они пели тихие мелодии в такт его шагам. Ему казалось, он уже слышит мотивы новой оперы, которую поставит в великом театре следом за «Оберто».

Однако пока следовало заняться оперой дебютной. Наибольшую сложность маэстро Верди видел в переговорах с именитыми артистами, ведь для своего творения он подобрал более чем звездный состав и теперь был несколько смущен тем, что Мерелли велел ему самостоятельно заручиться их поддержкой. Джузеппе ошибся. Достаточно было лишь упомянуть о том, что Джузеппина Стреппони уже дала свое согласие, как интерес у оппонента рождался моментально. Не прошло и пары недель, и состав исполнителей был подтвержден, причем к глубочайшему удовлетворению композитора, именно тот, который он планировал.

Сложности начались позже. Уже на первом прогоне под фортепиано стало ясно, что требуются доработки. Когда репетиции были развернуты в полном составе, Верди с ужасом обнаружил, что для постановки на большой сцене необходим не один десяток мелких и не очень изменений. Кроме того, масла в огонь все время подливал синьор Мерелли, который с завидной периодичностью вносил свои предложения по правкам. Надо сказать, предложения эти нравились Джузеппе, но одно «цеплялось» за другое и уже казалось, что если окончательный вариант и появится, то только в день премьеры.

Он без остатка погрузился в кипучую деятельность, и вдохновение, подогреваемое страхом провала, уже не оставляло в нем стеснения и неловкости. К черту неопытность! Он видел свою оперу в мельчайших нюансах, от увертюры и интродукции до финальной арии. Он добьется того, чтобы на сцене происходило все именно так, как он задумал. В оперном мире девятнадцатого века импресарио совмещал обязанности и агента, и продюсера, и инвестора, а композитор выполнял роль режиссера-постановщика. Координировать игру шестидесяти четырех музыкантов Верди еще не приходилось, так же как руководить не только вокальным исполнением, но и актерской игрой артистов на сцене. Все это приводило его в восторг и сводило с ума одновременно.

Входящий в творческий раж молчаливый замкнутый Верди, никогда не обучавшийся хорошим манерам, становился грубым громогласным деспотом, рушащим все правила приличия. Такой подход к режиссуре, возможно, и могли бы стерпеть от тонущего в регалиях мэтра, но от молодого провинциального выскочки… И в труппе, и в оркестре начался разлад. Отягощало ситуацию то, что Джузеппе видел в претензиях артистов и музыкантов скорее нежелание принимать его авторитет, чем объективную реакцию на его поведение.

Ситуацию спасала Джузеппина. Раскрывшийся демонический образ скорее развлекал ее, чем угнетал. Он намного лучше подходил чародею, сидевшему за ее роялем несколько месяцев назад, чем нахмуренному юнцу, вошедшему тогда в ее дверь. Джузеппину совершенно не волновал подход и форма, она смотрела в суть и понимала, что каждое бурное высказывание Джузеппе имеет веские основания. Он слышал то, что не улавливал никто, он видел нюансы, которые все упускали. Как и любая женщина, не забывающая о своей силе и обаянии, Джузеппина обладала способностью ворожить мир там, где назревает война. Ее творческая влюбленность в маэстро сделала ее тем ангелом, который примирял все раздоры.

Верди это видел и понимал, а потому очень скоро проникся к своей солистке обычно не свойственным ему полным доверием. В Ла Скала она была единственной, к кому он мог прийти за советом, не опасаясь показаться глупым и быть осмеянным. Кроме того, маэстро совершенно восхищало знаменитое на всю Италию бархатное сопрано. Когда Верди впервые услышал свою Леонору в исполнении Джузеппины, его накрыла волна будоражащего упоения. Никогда раньше он не встречал, чтобы чье-то реальное пение звучало ярче, сочнее и объемнее, чем то, что он слышал в своей голове.

В разгар одной из репетиций, когда Верди крайне терпеливо, как ему казалось, объяснял ошибки дирижеру, в зал пожаловал импресарио Мерелли. Обычно на репетиции он не заходил, предпочитая обсуждать все интересующие его детали у себя в кабинете. Немало удивившись, Верди был уже готов направиться навстречу руководству, но Мерелли жестом показал ему, чтобы он не отвлекался. Удивившись еще больше, немного смущенный Джузеппе продолжил разговор с дирижером, а Мерелли остался молча стоять у двери, не сводя глаз с Джузеппины, которая обсуждала что-то с партнерами по сцене. Джузеппина почувствовав взгляд, оглянулась и направилась к Мерелли. Конечно, Джузеппе знал, что Милан давно титуловал синьорину Стреппони «наложницей великого импресарио», но сейчас он видел их рядом впервые. С любопытством было справиться сложно, и Джузеппе то и дело поглядывал в сторону парочки у дверей.

Недолгий, поначалу серьезный разговор закончился тем, что Мерелли наклонился к Джузеппине и что-то прошептал, почти касаясь ее уха губами. Джузеппина игриво улыбнулась, и сказанное ею заставило Мерелли улыбнуться в ответ. Верди почувствовал укол ревности. До этого момента прекрасная покровительствовавшая ему дива как будто не имела ничего общего с земными слабостями и принадлежала только ему и Оберто. Видеть ее так откровенно флиртующей с мужчиной Джузеппе было до мурашек неприятно.

С того дня думы о Джузеппине, пусть все они и были исключительно творческого характера, начали вытеснять в голове Джузеппе все, кроме разве что мыслей о грядущей постановке. Он постоянно искал повод для разговора, благо что таковых было в изобилии. Вечерами начинающий композитор все чаще стоял и ждал в конце коридора, когда из дверей гримерки появится его солистка, чтобы проводить диву к выходу из театра и узнать по дороге ее мнение о том или ином волнующем его вопросе. Несмотря на то, что между маэстро и дивой явно зарождалось что-то, чего они оба не хотели замечать, их творческий союз сам по себе был прекрасен. Джузеппина, как никто раньше, чувствовала то, что Джузеппе хотел передать, а несомненно весомый опыт помогал ей давать совершенно незаменимые советы начинающему композитору.

Прошло еще несколько недель репетиций, и в одну из таких, наполненных непринужденной творческой беседой, прогулок к служебному входу Джузеппе сделал шаг вперед, чтобы открыть для синьорины дверь из театра, немного не рассчитал, и они практически столкнулись друг с другом. Ни он, ни она не подались назад. Джузеппе замер с дверной ручкой в ладони. Джузеппина запнулась на полуслове, посмотрела ему прямо в глаза. Она чувствовала его дыхание на своем лица. Желание прикоснуться друг к другу отозвалось резкой болью у каждого внутри. Какое-то время они стояли неподвижно, потом она еле заметно покачала головой, говоря ему «нет». Мягкая улыбка тронула губы молодого маэстро. Он кивнул. Оба слишком дорожили тем, что пришлось бы потерять, поддайся они мгновению.

Поздним сентябрьским вечером Джузеппина Стреппони вышла из служебного входа в Ла Скала, где у экипажа ее ожидал секретарь Саверио. Следовавший за ней Джузеппе Верди учтиво поклонился:

– Синьорина Стреппони, доброй ночи, – с холодным почтением проговорил он.

– Всего доброго, маэстро, – с формальной учтивостью ответила она.

Не ожидая ее отъезда, Джузеппе развернулся и направился в сторону дома. Не удостоив Верди взглядом, Джузеппина отправилась к карете. И все же кривые губы Саверио расползлись в хитрой улыбке.

Но если жизнь Джузеппе Верди наполнилась красками творчества и новым общением, то существование его жены скорее еще больше обеднело, чем стало ярче. Премьера, до которой оставалось еще два долгих месяца, была благотворительной, а значит, никаких скорых прибылей не сулила. В нисколько не поменявшемся бедственном положении, на которое сверкающий энтузиазмом муж теперь не обращал никакого внимания, Маргарита осталась совершенно одна. Когда Верди возвращался домой, у него не было даже сил разговаривать. Он часто проводил вечера у Солеры, – единственное время, которое оставалось у них на правки. Их жаркие споры будили бы малыша, поэтому Верди всегда уезжал к другу. Пару раз Маргарита даже находила мужа утром спящим на кровати в пальто и сапогах. В те же редкие выходные, которые они могли провести вместе, Джузеппе мыслями был где-то далеко, размышляя лишь о том, что происходило в стенах Ла Скала.

– Жизнь в большом городе безнадежно погребена под хламом бесконечной суеты… Я его почти не вижу, папа. Я всегда чувствовала, что вдохновляю его музыку, а теперь я как будто соперничаю с ней и… проигрываю, – жаловалась она приехавшему в гости синьору Антонио.

Барецци сидел на кресле в гостиной, держа за ручки малыша Ичилио, который радостно наслаждался воображаемой верховой ездой у него на коленях. Синьор Антонио поддерживал игру, стуча каблуками четырехтактный аллюр и бормоча себе под нос какой-то марш. Маргарита наблюдала за каплями дождя, которые тоскливо, словно слезы незаслуженно наказанного дитя, ползли вниз по оконному стеклу.

– Я тебя предупреждал. Ты пожелала выйти за него несмотря ни на что, – ответил он, не прерывая игры.

– «Жена гения – это славное, но очень далекое от легкой жизни звание», – продекламировала Маргарита слова, сказанные когда-то отцом.

– Вот именно! – ответил синьор Антонио и подтолкнул малыша коленями так, что тот подпрыгнул. Ичилио залился звонким смехом, а Барецци продолжил: – Он всегда был одержим желанием занять свое место в этом мире…

Судя по всему, это была фраза Верди, потому что закончили ее отец и дочь хором: «…А не быть беспомощной игрушкой судьбы, как многие другие».

Маргарита посмотрела на синьора Антонио и улыбнулась впервые за долгое время. Она любила быть рядом с отцом. С ним было тепло и уютно, от него пахло домом и детством. Раздался стук входной двери. Джузеппе вернулся из театра.

Барецци не видел своего подопечного уже несколько недель, и ему не терпелось узнать все о начавшихся репетициях и внутренней кухне театра. Маргарита забрала сына и, оставив мужчин наговориться всласть, пошла хлопотать об ужине.

Барецци с отеческим участием задавал бесчисленное количество вопросов, а Верди с гордостью отвечал на каждый из них. Однако, как бы ни был Джузеппе увлечен готовящейся премьерой, он понимал, что даже при самом лучшем сценарии развития событий до аванса на следующую оперу его маленькая семья не дотянет. А это значило, что очередной унизительный разговор с тестем неизбежен.

– Мне стыдно, что снова беспокою вас этим вопросом, когда вы так много уже на меня потратили. Но… – начал было он, когда наступил подходящий момент, но Барецци его прервал:

– Не говори больше ничего, сынок. Вы получите сколько нужно на следующей неделе.

Барецци всегда соглашался раньше, чем Верди успевал произнести заготовленную речь, пытаясь избавить зятя от лишней неловкости, но это лишь заставляло Джузеппе чувствовать себя еще большим паразитом. Верди вздохнул, кивнул с благодарностью и хотел что-то сказать, но Барецци его перебил.

– Герите знать необязательно. Вернешь мне все, когда сможешь, – угадал он без слов.

– Спасибо, синьор Антонио.

Барецци улыбнулся.

– Разрешение цензуры на премьеру уже получил? – спросил он.

– Три дня бесполезных разговоров, в которых все притворяются, будто получают от процесса удовольствие, а австрийцы милостиво согласились, что моя опера политкорректна.

Дверь приоткрылась и в гостиную заглянула Маргарита:

– Ужин подан, синьоры, – игриво объявила она и снова исчезла.

– Что может быть неполиткорректным в опере? – усмехнулся Барецци.

Верди лишь молча развел руки.

– Риторический вопрос, – покачал головой синьор Антонио. – Давай-ка поедим, а?

Ужин прошел в беседах о репетициях, надеждах и музыке. Все трое давно так хорошо не проводили время.

Через несколько дней в загородном поместье синьора Мерелли давали большой прием. Повод не сообщался, да и никого не интересовал. Представители высшего общества Милана в полном составе наслаждались изысканными деликатесами и свежим воздухом, упражнялись в красноречии и искусстве комплиментов, соревновались в знании сплетен и завидовали нарядам друг друга. Приглашена была и чета Верди. По такому случаю синьор Антонио приобрел для дочери новое платье, сшитое, как ему казалось, на изысканнейший манер. На проверку весь образ был пропитан писком провинциальной моды, но Маргарита, похоже, этого не видела, а Верди, если уже и мог отличить тонкий вкус от мещанской роскоши, виду не подал. В прекрасном настроении Джузеппе и Маргарита Верди отправились на свой первый миланский выход в свет.

День выдался на редкость чудесным. Яркое солнце ласкало успевшую слегка покраснеть листву, наполняя поляну, сад и парк поместья тем самым осенним волшебством, которое веками вдохновляет художников и поэтов. Поляна была настолько просторной, что в ее центре помещался искусственный пруд идеально круглой формы в обрамлении белого мрамора. В центре пруда располагалась небольшая сцена, к которой вела пара узких мраморных мостиков. Скрипичный квинтет дарил оттуда гостям ноктюрн Моцарта. Углы поляны украшали беседки из того же мрамора, а по периметру были расставлены белоснежные шатры, предлагавшие наизысканнейший фуршет.

Не успел Джузеппе представить Маргариту своему импресарио, как тот предложил ему прогулку по парку, чтобы обсудить дела. Верди ничего не оставалось, кроме как принять это предложение, оставив жену в надежных руках Темистокле. Мерелли показывал Джузеппе диковинные уголки своего сада, оформленные лучшими садоводами Милана, рассказывал о редких растениях и деревьях, которые он собрал в своем парке, и, к великому удивлению Верди, о делах не говорил вообще. Проведя в праздной беседе уже более сорока минут, они медленно спускались по дорожке, обрамленной многоцветием петуний к поляне, на которой и собрались гости. Вид открывался замечательный.

– Скудный опыт участия в подобных мероприятиях, возможно, не дает мне права на комплимент, но я не удержусь. Прием просто восхитителен! – искренне и немного по-детски проговорил Верди.

Мерелли усмехнулся:

– Моя супруга наделена несколькими большими талантами, сильнейший из которых, похоже, организация вечеринок. Был ли у вас шанс подумать о квартете в конце второго акта, который я предложил?

Верди кивнул.

– Солера отредактирует либретто в соответствии с изменениями, которые я должен внести. К концу недели мы все уладим, – ответил он.

– Теми – одаренный либреттист и поэт, способный рифмовать что угодно с первого взгляда. Вы – композитор от Бога. Пары дней вам вполне должно хватить, – проговорил Мерелли.

– Значит, хватит пары дней, – не моргнув глазом, согласился Верди.

– Мне видится ваше будущее в Ла Скала весьма успешным, синьор Верди, а я редко ошибаюсь в прогнозах, – улыбнулся Мерелли.

– Я сделаю все возможное, чтобы оправдать ваши ожидания, синьор Мерелли, – отчеканил Джузеппе и запнулся. Ему опять показалось, что он звучит нелепо.

Мерелли никак не отреагировал. Остаток пути до поляны они прошли молча. Темистокле же в это время развлекал Маргариту дружеской беседой и отменным розовым вином.

– Чем заняты твои дни в предпремьерном вихре, моя дорогая? – с хитрым прищуром спросил Солера.

– В основном, мирным одиночеством. Каждый раз, когда в расписании моего мужа находится время для семьи, он обычно спит.

Солера добродушно захохотал. Метрах в двадцати от них на противоположной стороне поляны Джузеппина Стреппони, блистая в великолепном наряде, принимала комплименты от боровшихся за ее внимание мужчин. Маргарита смотрела на Джузеппину с искренним восхищением.

– Талантливая, успешная, красивая… Синьорина Стреппони просто сияет счастьем, – произнесла она.

– Счастья у нее не больше, чем у коровы, – отрезал Солера.

– Теми! – опешила Маргарита.

Солера наклонился ближе к Маргарите, принял заговорщический вид и проговорил почти шепотом:

– Она родила как минимум двух внебрачных детей, неужели ты не знала?

– Мерелли? – выдохнула Маргарита и сильно смутилась своей бестактности.

Темистокле лукаво усмехнулся и продолжил:

– Только слухи, конечно. И все же, правила игры, в которую она позволила себя впутать, имеют единственно возможный и совсем невеселый конец.

– Не ты ли всячески давал мне понять, что она чуть ли не так же могущественна, как австрийская герцогиня? – все еще не веря своим ушам, спросила Маргарита.

– Любимая игрушка влиятельного человека способна обрести огромную силу, но как долго это продлится? Она достаточно сообразительна, чтобы делать правильные прогнозы.

Маргарита вновь взглянула на Джузеппину, но восхищения в ее глазах уже не было. Теперь она смотрела на сияющую роскошью красавицу с искренним сочувствием. Маргарите вдруг захотелось приблизиться к ней, почувствовать ее, понять, какая цена заставила ее согласиться на путь, что заведомо вел к пропасти.

Кричаще одетый щеголь в пурпурном костюме, придвинувшись к Джузеппине явно ближе положенного, с плотоядным видом делал ей какие-то предложения. Маргарита видела, как лицо Джузеппины приняло сначала снисходительный вид, потом она рассмеялась с таким добродушием, которое унизило бы самого наглого кавалера, попросила ее извинить и удалилась без тени смущения или оскорбленности. Джузеппина направилась к одной из беседок на краю поляны и явно не искала компании, но любопытство Маргариты победило тактичность, и она решила все-таки подойти.

– Синьорина Стреппони, – проговорила она и приветственно кивнула.

– Синьора Верди, – приветствовала в ответ Джузеппина.

– Мне казалось, мы не были представлены… – удивилась Маргарита.

– Я видела вас с маэстро, – улыбнулась Джузеппина.

– Джузеппе очень льстит, что вы считаете его достойным этого титула.

– Осталось не так много времени до момента, когда весь Милан будет титуловать его именно так, уверяю вас.

– Вы очень добры. Отец так долго был единственным, кто не высмеивал его навязчивую идею стать лучшим миланским композитором, а теперь…

– Ваш отец и вы, как я полагаю.

Маргарита улыбнулась. Она смотрела на Джузеппину, пытаясь уловить хотя бы малейший знак неблагополучия, и не находила его. Спокойствие и гармония, уверенность и обаяние в каждом жесте, в каждом слове, в каждой интонации.

– Позвольте выразить вам признательность, синьорина. Супругу очень повезло работать с импресарио Мерелли.

Джузеппина посмотрела в сторону фонтана, у которого Мерелли о чем-то беседовал с тем самым щеголем в пурпурном камзоле, что недавно флиртовал с Джузеппиной.

Импресарио вел разговор в совершенно дружелюбной манере, но щеголь почему-то выглядел как человек, которому угрожают. Эта картина заставила Джузеппину улыбнуться и покачать головой.

– Его называют, – сказала Маргарита, проследив за взглядом Джузеппины, – властелином миланской музыки, способным вершить судьбу любого музыканта Италии.

Джузеппина усмехнулась и посмотрела на Маргариту.

– Его главная обязанность как генерального инспектора Императорского и Королевского театров – открывать дорогу молодым талантам, – ответила она.

Вечером того же дня генеральный инспектор Императорского и Королевского театров в домашнем халате сидел за небольшим столом из красного дерева в обставленной с идеальным вкусом просторной спальне Джузеппины Стреппони, курил трубку и увлеченно работал с контрактами предстоящего сезона. Полунагая Джузеппина, ничуть не менее прекрасная, чем в пышной обертке дорогих нарядов, отдыхала на шелковых простынях широкой кровати. Перебирая пальцами перламутровые бусины, она в глубокой задумчивости разглядывала браслет из речного жемчуга на своей руке. Мысли Джузеппины были где-то очень, очень далеко.

– Вынужден в который раз признать, что у тебя чрезвычайно проницательный взгляд, моя дорогая. Я подумываю о контракте с Верди еще на две оперы в следующем сезоне, – проговорил Мерелли, не отрываясь от бумаг.

– Хм… – протянула она. – Он и правда совершенно бесподобен.

Мерелли понимающе усмехнулся, выпустил пару клубов дыма и сделал несколько пометок на документах.

– Говорят, ты опекаешь его как дитя, – проговорил он, читая третий пункт контракта и хмурясь.

– Он неотесанный болван, который может убить свой неокрепший гений манерами придорожного трактира, – ответила она все так же отвлеченно, размышляя о чем-то совершенно другом, – мой долг перед искусством не допустить этого.

Мерелли усмехнулся, все еще пытаясь понять, что его смущает в третьем пункте.

– Твое горло до сих пор болит? – спросил он.

– Мне нужен отдых. Несколько дней перед премьерой. Съезжу к матери, – внимание Джузеппины полностью было сосредоточено на браслете.

– Если желаешь, езжай, – он размашисто вычеркнул несколько строк, – но я лично сопровожу тебя к доктору по возвращении.

Джузеппина перевела взгляд на своего импресарио.

– Бартоломео.

Он поднял голову. В ее глазах читалось приглашение.

– Бросай свою трубку.

Мерелли улыбнулся и приглашение принял.

Через два дня, как и обещал Верди, квартет в конец второго акта был добавлен, и финал действительно зазвучал интереснее. Репетиция прошла на редкость успешно. Заключительная ария Леоноры заслужила искренние овации труппы и музыкантов. В суете сборов по окончании рабочего дня в зал вбежал посыльный и передал Джузеппе записку. Верди пробежал глазами по листку бумаги, и его лицо стало похоже на стальную маску. Слегка дрожащей рукой он свернул листок, положил его в карман и молча вышел из зала.

Три четверти часа спустя Верди стоял перед дверью в свою спальню и не мог решиться войти. Тишина звенела в ушах до боли в висках. Три глубоких вдоха, он медленно нажал на ручку и толкнул дверь. Маргарита неподвижно стояла над колыбелью у эркера. Ее очертания утопали в кроваво-оранжевых лучах заката. Казалось, она лишь изваяние в раме окна. Джузеппе смотрел на жену и не мог заставить себя сделать шаг. Шаг в неминуемое. Шаг в нестерпимое. Шаг в неисправимое.

Стиснув зубы Верди вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Через несколько секунд тишину разорвал горький женский вой. Мучительные рыдания в агонии боли.

Глава 3

Зеленовато-серый густой туман лежал на полях вокруг ветхого загородного дома. Косые ставни, неухоженный сад, покосившийся забор. Ни одного здания на мили окрест. По размытой недавними дождями дороге подъехала карета. Извозчик спрыгнул с козел, привычным движением кинул доску к ее выходу и открыл дверцу.

Из экипажа вышла Джузеппина. Недорогой аскетичный дорожный костюм. Волосы забраны в тугой пучок. Браслет из речного жемчуга, с которым она, похоже, не расставалась, был единственным украшением. Узнать в ней оперную диву не смог бы никто. Она скорее походила на школьную учительницу или воспитанную в особой строгости дочь горожанина среднего достатка.

Извозчик поставил рядом с Джузеппиной небольшой саквояж, забрался на козлы и без лишних слов покатил дальше по дороге. Джузеппина смотрела на обвитую вьюнами кованую калитку, на видневшуюся за ней тропинку из поросших сорняками камней, на вход в дом с бронзовым быком на дверном молотке. На душе было тоскливо. Она любила этот дом, любила его обитателей, любила свои воспоминания, которые хранил каждый клочок земли за забором. Видеть, в какой унылой запущенности пребывает сейчас ее родной очаг, было пыткой. Однако не только это превращало каждый приезд Джузеппины к матери в испытание. Вот и теперь она понимала, что предстоящие два дня будут смешением радости и боли, а возвращение в Милан – очередной маленькой трагедией, которую с каждым разом все сложнее пережить. Набравшись мужества, Джузеппина глубоко вздохнула, подняла саквояж и направилась к входу.

Меньше чем через четверть часа она уже сидела за столом маленькой кухни и ела суп, медленно и без особого аппетита. Комната была обставлена более чем скромно. Мебель, занавески, посуда и прочая утварь явно служили здесь не один десяток лет. Украшениям и ненужным безделушкам внимания тут не уделялось совсем, зато за чистотой пристально следили.

Напротив Джузеппины сидела ее мать. Она смотрела на дочь спокойным, ничего не выражающим взглядом. Прожив чуть больше половины века, синьора Стреппони еще сохранила намеки на ту красоту, которой, должно быть, очаровывала в молодости, но жизненные невзгоды, пережитые за последнюю дюжину лет, пролегли глубокими морщинами на ее лице и сгорбили ее тело.

– Этого должно хватить до конца осени, – взглянула Джузеппина на большой кошелек, лежавший между ними на столе.

Синьора Стреппони едва заметно кивнула. Дверь в столовую со скрипом приоткрылась, в дверном проеме показалась юная девушка. Одного взгляда на ее прелестное лицо было достаточно, чтобы понять, что она страдает от какого-то душевного расстройства.

– Мари! – воскликнула Джузеппина и радостно улыбнулась.

Мари скорчила гримасу, как-то по-кошачьи отскочила и захлопнула за собой дверь. Джузеппина огорченно взглянула на мать.

– Как она?

– Никто особых изменений не ждет, – безразлично произнесла синьора Стреппони.

За стенкой раздался детский плач. Лицо Джузеппины наполнилось болью, она посмотрела в глаза матери, отчаянно ища в них поддержки.

– Проснулись. Иди к ним, – все так же безразлично проговорила синьора Стреппони.

Джузеппина не двинулась с места.

– Я так устала, мамочка…

Лицо синьоры Стреппони смягчилось, сочувствие и нежность тронули ее черты, но она лишь монотонно повторила:

– Иди к ним.

Джузеппина медленно встала и послушно двинулась к двери.

Отъезд в Милан, как и предрекала себе Джузеппина, разрывал ее сердце на части. Стук колес скачущей по бесформенным камням проселочной дороги кареты заглушал плач блистательной звезды итальянской оперы. Рыдания теснили ее грудь, боль сжимала горло. Слезы текли по красному распухшему лицу, и она не пыталась их унять. Дорога длинная. Она еще успеет.

На понедельничную же репетицию «Оберто» синьорина Стреппони явилась отдохнувшей и посвежевшей, как и полагается после выходных за городом. Однако работе, похоже, не было суждено начаться. Темистокле Солера принес в театр страшную новость: в пятницу по полудню, проведя три дня в неожиданно начавшейся горячке, скончался сын Джузеппе Верди, Ичилио.

Музыканты скучали на своих местах в оркестровой яме, труппа понуро сидела на расставленных на сцене стульях. Мерелли маршировал взад и вперед напротив них. Звук его каблуков, нагнетал тишину, как тикающие часы в экзаменационном зале.

– Они потеряли дочь в прошлом августе. Маргарита две недели не вставала с кровати, – проговорил Солера, сидевший на своем привычном месте в первом ряду.

– Дочь? – переспросил кто-то из труппы.

– Вирджиния Мария, – кивнул Солера, – покинула этот мир до своего второго дня рождения. Через месяц после появления на свет Ичилио и за месяц до того, как Джузеппе перевез семью в Милан.

– Как внезапно… – произнесла Джузеппина.

– Меньше четырех недель до премьеры… – задумчиво протянул Мерелли, который все еще ритмично шагал по сцене.

В ответ на это Джузеппина смерила своего импресарио несколько более осуждающим взглядом, чем должна была бы себе позволить.

– Мое почтение, господа! Примите искренние извинения за опоздание, – раздался всем знакомый голос у бокового входа в зал. В дверях стоял Джузеппе Верди.

Он был бледен, но абсолютно собран. В зале, где находилось больше сорока человек, никто не позволил себе даже пары фраз шепотом. В воцарившейся тишине Верди направился к своему месту.

– Начнем со второго акта, речитатив и ария Оберто, – произнес он.

Кивнув артистам в знак того, чтобы те занимали позиции, Мерелли молча ушел со сцены. Стулья разобрали, музыканты взялись за инструменты. Через десять минут репетиция уже шла полным ходом. Только вот с этого дня маэстро перестал проявлять в работе чрезмерную эмоциональность. Сказать по правде, какие-либо эмоции во время репетиций от него не видели вовсе.

За неделю до премьеры «Оберто» погода в Милане совершенно испортилась. Ноябрьское небо было затянуто облаками, на горожан который день мелкими иголками сыпался редкий противный дождь. Поздним вечером Джузеппина вышла из служебного входа Ла Скала и зябко поежилась. Она уже собиралась принять услужливо протянутую руку Саверио и сесть в карету, когда заметила едва различимого в ночной мгле Верди на другой стороне улицы. Он стоял, прислонившись к каменной стене здания закрытого бара.

Сделав знак Саверио подождать и отмахнувшись от предложения подать ей зонт, Джузеппина направилась к Верди. Лишь подойдя к нему на расстояние вытянутой руки, она увидела, что, бормоча себе под нос какую-то мелодию, он низко наклонил голову и разглядывал свой ботинок, которым отбивал ритм по мостовой. Пальцами руки он барабанил по лбу аккорды в такт этому ритму. Ни дождя, ни того, что он насквозь промок, он не замечал, как не видел и стоявшей перед ним Джузеппины.

Она положила руку ему на плечо. Он вздрогнул и поднял голову. Осторожно, как будто пытаясь не потревожить хрупкий сон дитя, другой рукой она убрала с его лба ладонь, игравшую аккорды. Он сжал ее запястье. Какое-то время они молча смотрели друг на друга, потом он попытался заговорить, но слова задавили слезы. Она провела рукой по его волосам, и сдержаться он уже не мог. Она обняла его, он прижал ее к себе, что было сил. Он плакал у нее на плече как мальчишка, плакал впервые лет с девяти, и часть его невольно удивлялась тому, каким было упоением размякнуть и рыдать навзрыд, давая себе утонуть в собственном горе.

На премьере «Оберто», как и на каждой премьере в звездном Ла Скала, помпезный пурпурно-золотой зрительный зал изо всех сил старался вместить желающих и еле справлялся с этой задачей. Никем не узнаваемый Верди стоял у входа в оркестровую яму и наблюдал за последними приготовлениями к представлению. На верхнем этаже галерки толпились, тесня друг друга плечами, простые горожане. Знатные синьоры и их спутницы чинно занимали места на пяти ярусах балконных лож и в партере. Больше всего Джузеппе волновала одна из лож на третьем этаже. То и дело он бросал взгляды на пока никем не занятые там кресла.

Бартоломео Мерелли с супругой уже сидели в центральной ложе. Джузеппе посмотрел на синьору Мерелли. Шикарная молодая женщина в самом изысканном наряде скучала. Джузеппе показалось, что она уже терпеливо ждет, когда вечер закончится. По левую руку от Мерелли сидела еще одна пара. Молодая дама в экстравагантном наряде, в шляпе с огромным страусиным пером, с надменно поднятым подбородком и вышколенной грацией каждого движения явно принадлежала к высшему сословию. Синьор Мерелли вел себя с ней подчеркнуто почтительно. Компанию даме составлял грузный синьор лет пятидесяти со слишком простодушным для аристократического общества лицом, который явно боролся со сном.

Джузеппе вновь взглянул на ложу третьего этажа. Там уже сидели Антонио Барецци и Маргарита. Синьор Антонио приветственно помахал зятю и ободряюще кивнул. Другой рукой он крепко держал ладонь Маргариты, которая была настолько бледна, что казалась прозрачной на фоне утопающего в золоте пурпура. Глаза Джузеппе и Маргариты встретились, и она попыталась улыбнуться. Искренне попыталась, но, видимо, любое проявление эмоций мгновенно рождало лишь слезы, а потому, чтобы не заплакать, ей пришлось отвести взгляд. Верди угрюмо отвернулся и сел на композиторское кресло. Зрители заняли свои места, оркестровая настройка утихла, воцарилась тишина. Верди закрыл глаза.

Джузеппе вдохнул полную грудь воздуха, и голос Джузеппины, проникнув куда-то глубоко внутрь, привел его в благостное забытье. Где-то далеко, на краю сознания проскочила мысль: «Этот голос – самый прекрасный, что есть на земле», и все мысли угасли, не смея более нарушать таинство звуков.Четыре звонких скрипичных аккорда, духовые осторожно вступили легкой мелодией, перебившие их переливами флейты добавили кокетства, и вот они уже все вместе флиртуют с публикой, пока их не прерывает фортиссимо оркестрового тутти. Облако рожденной им музыки окружило Джузеппе, и он уже не чувствовал ни боли, ни волнения. Увертюра подошла к концу, в свои права вступил хор, он уступил место тенору Рикардо. Мягкий, серебристый тембр певца обласкал зал кабалеттой, и зазвучало сопрано Леоноры.

Два часа продолжалось действо на сцене, и два часа Джузеппе не открывал глаз. Но вот последний аккорд. Занавес. Верди открыл глаза. Его взгляд был обращен не к готовой вынести новичку вердикт публике, он смотрел на Джузеппину. И в то мгновение ему казалось, что она единственный на всем белом свете человек, который понимает, что он сейчас чувствует.

Взрыв оваций разрушил хрупкое волшебство момента. Довольная публика вызывала композитора на поклон. Верди поднялся на сцену. Он смотрел на две тысячи человек, аплодировавших в такт, и понимал, что именно так он представлял себе самую сладкую минуту своей жизни. Заветное желание исполнилось, но никакой радости ему это не приносило. Согласно традиции, Джузеппе занял свое место в центре ряда артистов, выходивших, взявшись за руки, на поклон. В его руке оказалась ладонь Джузеппины. Такая маленькая, хрупкая, теплая ладонь. Два синхронных шага вперед и поклон. Зрители подбадривают единодушной волной восторга. Джузеппе провел большим пальцем по внешней стороне ладони Джузеппины, и та дрогнула в объятии его пальцев.

Верди посмотрел на Темистокле, который радостно улыбался в первом ряду партера. Они поздравили друг друга взглядами. Бартоломео Мерелли удовлетворенно улыбался рядом со своей все еще скучающей женой. Дама, сидящая рядом с ним, аплодировала труппе с учительским одобрением. Джузеппе перевел взгляд туда, куда боялся смотреть больше всего. Антонио Барецци сиял гордостью и аплодировал стоя. Рядом с ним стояла Маргарита, ее ладони рукоплескали в такт овациям зала, ее бледное лицо освещала улыбка, но стеклянный безжизненный взор был красноречивей всего остального. Верди опять стало горько.

После каждой успешной премьеры в Ла Скала обязательно устраивался фуршет, на который приглашались не только участники постановки, но и особо важные зрители. Те самые, которые занимали ложи нижнего ряда. И вот сейчас, выпивая вина в честь победы с Темистокле и принимая по ходу поздравления, Верди увидел даму, что сидела во время спектакля рядом с Мерелли в центральной ложе, и спросил всезнающего друга, кто она.

– Графиня Кларина Маффеи, – проговорил Солера и перешел на шепот: – Некоторые говорят, что она близка с самим Мадзини.

Джузеппе посмотрел на друга с искренним изумлением. Темистокле кивнул на грузного синьора, что был в ложе рядом с ней:

– Ее муж буквально кормит сильных мира сего австрийцев золотом, и они предпочитают не обращать внимания на провокационные слухи.

– Невозможно быть связанным с лидером освободительного движения, никоим образом себя не скомпрометировав. Австрийские уши повсюду, – еще больше удивился Верди.

– Хочешь верь мне, хочешь нет, но похоже, что она смогла…

Джузеппе уже открыл рот, чтобы осведомиться, а каким же образом тогда вообще подобная информация добралась до Темистокле, но тот, показывая, что им нужно закрыть тему, взглядом указал на Антонио Барецци, который направлялся к ним, раскрывая свои объятия. Верди улыбнулся и обнял своего покровителя.

– Так горжусь тобой, сынок! – с отеческим пылом проговорил синьор Антонио.

– Ничего из этого не было бы возможно, если бы не ваша помощь. – ответил Джузеппе, и вдруг его взгляд наполнился тревогой. Радом с синьором Антонио не было Маргариты. Он вопросительно посмотрел на тестя.

– Ей нездоровится, – Барецци понял вопрос без слов. – Я отвезу ее домой. Ты оставайся здесь.

Верди попытался возразить, но Барецци остановил его, не дав заговорить:

– Я позабочусь о Герите. Ты должен остаться. Не волнуйся, делай, что нужно.

Барецци похлопал Джузеппе по плечу и стал пробираться через толпу гостей к выходу из зала, сопровождаемый мрачным взглядом своего зятя.

Джузеппе остался, но торжество вызывало у него лишь раздражение. Приняв все поздравления, которые нужно было принять, и поулыбавшись всем господам, которым Мерелли считал нужным улыбнуться, Джузеппе сбежал. Он стоял прислонившись к стене пустого коридора с бокалом вина, опустив голову. Пальцами свободной руки он перебирал по лбу, как по клавишам фортепиано, слушая отголоски празднества по случаю удачной премьеры своей оперы.

Из дверей зала в конце коридора появилась Джузеппина. Она медленно подошла к Верди и встала к стене напротив него. Верди поднял голову. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Это был первый раз, когда они остались наедине после нарушающих все границы ночных объятий у служебного входа в театр. Неловкость и нежность были в ее глазах, благодарность и печаль читались в его.

– Синьор Мерелли оценил успех как «весьма посредственный», – нарушила, наконец, она тишину.

Верди понял брови в искреннем удивлении. Она усмехнулась.

– И все же он готов подписать контракт на две оперы в будущем сезоне. Вам предлагается согласовать гонорар в четыре тысячи австрийских лир за каждую, – продолжила она.

– Это больше, чем я позволил бы себе мечтать, – ответил он.

– Отнюдь.

Он улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. И опять молчание затянулось. Больше всего ему сейчас хотелось вновь обнять ее, почувствовать цветочный запах ее волос, забыться в нем, уснуть и спать, спать, спать, одурманенным этим ароматом, до тех пор, пока боль и смертельная усталость не растворятся в этом забвении.

– Издатель Рикорди готов купить партитуру «Оберто» за две тысячи лир, – казалось, Джузеппина сказала это просто, чтобы нарушить тишину.

– Еще одна прекрасная новость, – отстраненно ответил Верди.

– Синьор Мерелли будет настаивать на доле в три четверти. Будьте уверены, половина – более чем разумное предложение.

Джузеппе усмехнулся и кивнул с искренней благодарностью.

– Добро пожаловать в мир музыки Милана, маэстро Верди, – закончила она.

– Благодарю вас, синьорина Стреппони.

Его, как бежавшего от беды путника, хотелось приютить, обогреть и хоть как-то, пусть на время, облегчить тяготы его дороги. Джузеппина положила бы ладонь ему на щеку и почувствовала пальцами колючие волосы его черной бороды, но мысль о том, какую цену за этот импульс неминуемо заплатят они оба, ее остановила.

– С вашей стороны было бы мудро сейчас вернуться домой к супруге. Саверио вас отвезет, экипаж ждет у выхода, – промолвила она.

Горько усмехнувшись, Джузеппе вновь опустил голову. Она развернулась и медленно пошла по коридору к залу. Верди остался неподвижным.

На следующий день Джузеппе и Маргарита обедали в полной тишине. Под тяжелым взглядом мужа Маргарита бесцельно перекидывала кусочки куриного рагу с одной стороны тарелки на другую, не сводя глаз с вилки.

– Синьор Мерелли был настолько любезен, что сегодня утром заключил со мной контракт на три оперы, – нарушил тишину Верди таким нежным голосом, на который только был способен.

– Какая волшебная новость! – безучастно проговорила Маргарита, не поднимая глаз.

– Четыре тысячи лир за каждую. Со второй мы вернем долг твоему отцу, а на третьей даже сможем начать откладывать, – не сдавался Джузеппе.

– Это здорово, не так ли? – все тем же манером ответила она, и Верди уже начинал заводиться. – Ты всегда мечтал о…

– Я считал, что у нас совместные мечты, – перебил ее он.

Это было ошибкой. Маргарита вздрогнула, как будто разбуженная резким шумом, и с испугом посмотрела на мужа.

– Да, конечно! Я… – она запнулась. Казалось, она сейчас заплачет. Маргарита резко встала. – Прошу прощения.

Она практически выбежала из комнаты. Дверь за ней захлопнулась. Несколько секунд Верди был похож на застывшую восковую фигуру, а потом нож и вилка из его рук с такой силой полетели на стол, что разбили бокал и тарелку.

Дебютная опера Джузеппе Верди действительно имела весьма посредственный успех и в основную программу следующего сезона не попала. Однако договор с Ла Скала на три оперы все же был подписан, и композитору даже выплатили аванс за первую, на написание которой Джузеппе дали полгода. Но ни деньги, ни долгожданная работа не принесли в дом Верди лада.

Зима отплакала своими промозглыми снегопадами. Пришла весна, и уступила место распустившемуся во всей красе лету, а Маргарита так и не смогла вернуться к привычной жизни. Горе как будто вымыло из нее все краски, оставив в доме лишь ее призрак. Почти три месяца Джузеппе, забросив долгожданный заказ Ла Скала, пытался хоть как-то растормошить жену. Они провели месяц в Буссето, где за натянутыми немногословными беседами гуляли по полям, а вечерами собирались всей семьей за ужином и вели наигранно оптимистичные разговоры. Маргарите легче не становилось, а Джузеппе городишко уже ненавидел. Провинциальные жители видели теперь в нем не предателя, бросившего их ради славы, а большую звезду сцены и гордость родного города, а потому прохода ему не было нигде. Это ужасно утомляло. Утомляли и разговоры родителей о ненадежности артистических взлетов, о старческой немощи, которая уже дышит им в затылок, и об отсутствии плеча, на которое они могли бы опереться.

Джузеппе посадил не проявляющую никакого интереса к происходящему жену в карету и отправился обратно в Милан. За сто километров проселочных дорог с перерывом на обед и пограничный контроль при пересечении государственной границы супруги не обменялись и парой слов, зато Джузеппе услышал несколько весьма затейливых пассажей полутонов и добавочных нот, которые можно было бы использовать в новой опере. Приехав домой, он еще неделю наблюдал за тем, как жена тенью бродит по квартире, а потом принял решение полностью посвятить себя новой работе. Музыка всегда была надежным убежищем в минуты, когда реальность становилась невыносимой. Однако в этот раз все было не так просто.

***

Золотые летние лучи наполняли пространство одного из популярных у музыкальной публики кафе ярким светом и создавали атмосферу, которая явно диссонировала с настроением Барецци и Верди, обедавших за одним из столов. Верди был бледен и измучен. Барецци хмур и сосредоточен.

– Как она? – спросил синьор Антонио.

– Я теряю ее. Я ничего не вижу в ее глазах, даже боль угасла. Она сидит со своей вышивкой так близко ко мне каждый день, и я чувствую, что не могу до нее дотянуться.

Барецци глубоко вздохнул.

– А как у тебя дела?

– А я по контракту пишу комедийную оперу, – без какой-либо радости заметил Верди.

Синьор Антонио покачал головой.

Они пили кофе и молчали. Разговор на отвлеченные темы им обоим был неинтересен, а о единственном, что их действительно волновало, сказать было нечего.

Почему прозорливый Бартоломео Мерелли, зная о тяжелой потере композитора, вручил Верди либретто именно комической мелодрамы, доподлинно не известно. Возможно, на это решение повлияли во многом кокетливый стиль «Оберто», или столь частое сравнение юного гения с великим Россини. Кроме недостаточно убедительных, чтобы претендовать на правду, домыслов историкам ничего не осталось, а потому причины этого поступка импресарио всегда будут за гранью известного.

После обеда с тестем Верди вернулся домой. Репетиции шли уже полным ходом, а во втором акте не было еще ни одной законченной арии. Ему нужно было поработать.

Джузеппе сидел на скрипучем табурете за спинетом и тусклым взглядом смотрел на стопку пустых нотных листов на пюпитре. Его рука крепко сжимала карандаш, который стоял в начале строки готовый писать. Никогда, даже в период постоянных изнурительных в своей примитивности запросов от филармонического общества, ноты не вели себя с Джузеппе так отвратительно непослушно. Звуки хаотично разбегались кто куда в его голове, словно дети по двору приходской школы, как бы он ни пытался собрать их хоть в какой-то порядок. Всего девять месяцев назад даже радостные визги или заливистый плач Ичилио не могли нарушить стройный мелодический ряд, который сам вел Джузеппе от тона к полутону. А теперь в звенящей тишине опустевшей от горя квартиры он не мог собрать ни одного аккорда.

Ичилио… Ну зачем он снова о нем вспомнил. Джузеппе стало больно, невидимая клешня печали вновь крепко сдавила горло. Он сердито отбросил карандаш, встал и начал нервно бродить по комнате, что-то напевая себе под нос. Музыка, сейчас нужно полностью уйти в музыку, раствориться без остатка в мельчайшем узелке нот, и кружево начнет плестись само собой.

Он остановился, закрыл глаза, начал легонько постукивать пальцами по лбу. Тон – полутон – тон – тон – тон – тон – полутон… Его лицо озарилось идеей. Он открыл глаза, подбежал к лежащему на полу карандашу, поднял его, снова сел за инструмент и начал выводить ноты на бумаге. Но нет! Очертания чего-то прекрасного растворились, как паруса в тумане, прежде чем Верди успел записать первый такт. Он в ярости вскочил на ноги, разорвал в клочья нотную бумагу, гневно зарычал и вышел из комнаты.

Джузеппе задыхался. В буквальном смысле и душой. Ему был нужен свежий воздух. Прогулка в парке среди деревьев под щебет пернатых в обласканной летним солнцем сочной листве – вот что ему сейчас нужно.

Проходя по коридору мимо спальни, Джузеппе заглянул в открытую дверь. Маргарита сидела у эркера с двустворчатым окном рядом с колыбелью, которую до сих пор так и не позволила убрать, и вышивала. Клешня сдавило горло сильней прежнего. Гримаса передернула его лицо, до того было больно глотать. Он знал, что подойди он к ней сейчас, она даже не поднимет головы, односложно ответит на все его вопросы и будет продолжать свое шитье, как это было вчера, и как это будет завтра. Верди глубоко вздохнул и ушел прочь.

Он сидел на скамейке парка, грея лицо в солнечных лучах. На душе начало светлеть. Джузеппе вытащил нотный лист из кармана, положил его на скамейку рядом с собой, взял карандаш и прислушался.

Шаги бегущих детей, стук копыт по брусчатке , скрип колеса, застрявшего в дорожной яме, шелест листвы, плеск фонтана, крик голубей слились в странную, но уже очевидно слышимую мелодию. Верди закрыл глаза, и к этой мелодии присоединились скрипки. Потом вступило фортепиано, и вот уже рука сама пишет по нотному листу.

Совершенная случайность привела на аллею к скамейке с Верди Джузеппину Стреппони, которая тоже решила провести две-три четверти часа на свежем воздухе. Заметив Верди и подойдя ближе, она улыбнулась его закрытым глазам, его руке, метавшей ноты по листу на скамье, но решила не беспокоить. Несколько мгновений она любовалась работой маэстро, а затем повернулась и продолжила свой путь.

Верди, сам не поняв отчего, вдруг открыл глаза и увидел Джузеппину. Музыка растворилась в шелесте зеленых крон, но его внимание уже было не с ней.

– Синьорина Стреппони! – прокричал он.

Джузеппина остановилась и повернулась к нему с улыбкой. Он бросился к ней.

– Я был уверен, что вы в летнем туре?

– Всего пара дней перерыва в Милане перед отъездом в Венецию.

– Не будете ли вы против, если я прогуляюсь с вами?

– Извольте.

Джузеппина опять улыбнулась, и он почувствовал, что скучал по этой улыбке. Она всегда придавала ему сил, которых сейчас так отчаянно не хватало. Они медленно шли по алее парка, и Джузеппе нравилось, как шелест ее юбки подпевал ритму их шагов.

– Как продвигается работа над вашей новой оперой, маэстро? – спросила она.

– Боюсь, моя муза не обитает на полях комедии, – не без доли сарказма ответил он.

– Какой же климат ей подходит больше?

– Мне по душе искусство, которое вдохновляет людей, а не развлекает их.

– Как славно сказано. Знаете ли вы, на что хотите вдохновить?

Навстречу Верди и Джузеппине шагал патрульный отряд австрийских офицеров. Джузеппе бросил на них один из тех взглядов, что красноречивей любых слов в мгновенье объясняют отношение человека к тому, на что этот взгляд направлен. Это не осталось незамеченным Джузеппиной.

– О, я бесспорно знаю на что, но как… вот это пока для меня загадка.

Синьорина Стреппони лишь молча вздернула бровь, решив, что тему стоит оставить.

– Мне жаль, что я не смогу принять участие в вашей новой постановке, – проговорила она.

Об участии певицы в своей будущей опере маэстро не просил, однако еще до возможной просьбы об этом Джузеппина утвердила свое расписание на грядущую осень таким образом, чтобы положительный ответ ей дать не удалось. Пробившийся сквозь здравый смысл росток взаимного чувства было бы слишком рискованно питать, и это было очевидно обоим.

– Возможно, это к лучшему, синьорина, – с легкой грустью ответил он.

– Когда назначена дата премьеры?

– На пятое сентября.

В теплой дружеской беседе Верди проводил Джузеппину до ее экипажа и распрощался с ней на долгих два месяца. Раньше октября в насыщенном графике дивы Милан не появлялся.

Джузеппе гулял по улицам города до глубокой ночи. Ему не хотелось домой. Звуки вокруг упрямо рождали только натуральные миноры, некоторые из которых были весьма милы, но все они совсем не годились для комедийной мелодрамы. На душе было тоскливо, в голове мутно, в теле тяжело.

Когда он добрался до дома, Маргарита уже спала. Он медленно прокрался в спальню, сел на краешек своей половины кровати и начал раздеваться ко сну.

– Папа навестил нас сегодня, – произнесла вдруг Маргарита, не открывая глаз. Верди на мгновение замер. Впервые за очень долгое время она сама начала разговор.

– Мне жаль, что я его не застал, – ответил Джузеппе, расстегивая камзол.

– Он предлагает мне перебраться в родные стены Буссето, пока ты полностью занят начавшимися репетициями, – она все так же лежала, уютно укутавшись в одеяло и не открывая глаз.

– И что ты ответила? – Верди предчувствовал надвигающуюся бурю.

– У меня нет желания ехать без тебя.

– Значит, тебе не следует ехать, – ободрительным тоном ответил он, все еще занимаясь своим туалетом.

– Я хочу, чтобы мы уехали вместе.

– К сожалению, – проговорил он, кряхтя развязывая ботинки, – в данный момент о таком желании не может быть и речи.

Маргарита открыла глаза.

– А когда о моем желании будет идти речь?

Джузеппе повернулся к Маргарите и посмотрел на нее, будучи несколько сбитым с толку. Маргарита села, ее лицо было пугающе спокойно. Когда она заговорила, Верди впервые в жизни услышал стальные нотки в тоне жены:

– Ты желал славы, и мы покинули дом моих родителей через четыре недели после того, как Вирджиния ушла из этого мира.

– Герита…

– Мы жили в этой крошечной сырой норе, где я никого не знала. Ты всегда был в отъезде, и то, что я хочу, никогда не бралось в расчет, – она говорила так медленно, как будто каждое слово было тяжелой гирей, которую ей для самой себя нужно было взвесить.

– Ты несправедлива, Герита… – еще раз неудачно попытался перебить ее Джузеппе.

– Ты оставил меня ради репетиции на следующий день после того, как малыш Ичилио сделал свой последний вздох. Когда наступит очередь моих желаний, Джузеппе?

– Я делаю это ради нас!!! – Верди сам испугался того, как резко и грубо он выкрикнул эти слова.

Маргарита вздрогнула и посмотрела ему прямо в глаза. Это был взгляд того, кто понимает, что есть пропасть, которую он не в силах преодолеть. Молча она забралась обратно под одеяло, отвернулась и закрыла глаза.

– Ты делаешь это вопреки нам, – тихо промолвила она.

Джузеппе был совершенно обескуражен. Его эгоцентричная система ценностей отторгала слова Маргариты как чужеродное тело. Словно избалованному ребенку, ему хотелось броситься к ней в ноги, тянуть ее за подол, кричать, что есть мочи, требовать чтобы его Герита к нему вернулась. Он был готов рыдать, что измучился без ее поддержки, что ему тоже нужно утешение, что он сам уходит все глубже и глубже в болото уныния, и ему как воздух нужны ее плечо и ее улыбка. В конце концов, он тоже любил всем сердцем своих детей! Но он не решился сказать и слова. Вернее, не смог найти стоящих слов. Лучше уснуть и дать утру принести с собой свежие мысли. Верди лег на свою половину кровати и вскоре забылся глубоким тяжелым сном, как будто провалился в черную яму.

В третьем часу ночи Джузеппе проснулся от того, что Маргарита, лежащая рядом с ним в постели, билась в лихорадке. Он резко сел, коснулся ее лба, схватил ее запястье, поцеловал его. Тело жены горело.

– О, нет… нет, нет, нет, нет, нет… – в панике забормотал он. Какая-то часть его до конца не проснувшегося сознания еще надеялась, что он просто видит ночной кошмар.

Дрожа всем телом, Маргарита с щемящей нежностью посмотрела на мужа.

– Мне жаль, Джузеппе. Прости. Я так виновата…

Он смотрел в ее блестящие слезами глаза. Сомнений быть не могло. Она прощалась. Вот он, еще один страшный удар. На мгновение Верди парализовало от ужаса, затем он спрыгнул с постели и истерически начал одеваться.

– Просто подожди немного, Герита. Я приведу тебе доктора! – крикнул он.

Маргарита кивнула и улыбнулась. Полуодетый Верди выбежал из комнаты.

Глава 4

Пышные летние деревья грелись в лучах яркого солнца. Пели птицы, шелестела листва. На кладбище Пармского городка Буссето шли похороны. Местный священник монотонными волнами лил молитву над гробом, вокруг которого стояли синьор Барецци с убитой горем, висящей на его руке женой, Темистокле Солера, Джузеппе Верди и еще пара десятков искренне и не очень скорбящих людей. Сегодня хоронили Маргариту Верди.

Рядом со свежевырытой могильной ямой стояли два надгробия: «Вирджиния Мария Верди, 26 марта 1837 – 12 августа 1838» и «Ичилио Романо Верди, 11 июля 1838 – 22 октября 1839».

Джузеппе смотрел на гроб жены и отчаянно пытался хоть что-то почувствовать, но не мог. Не было ни эмоций в груди, ни ощущений в теле. Казалось, оторви ему кто сейчас ногу, он и этого не заметит. Он провел ногтями левой руки по правой ладони с такой силой, что в процарапанных следах появились капельки крови. Но где же боль? «Она забрала с собой все живое, что оставалось во мне» – подумал Джузеппе, наблюдая за красными бусинами, растущими на его ладони. Он поднял голову и посмотрел на кроны тополей. Голос священника перешел в бессвязное бормотание… Шелест листьев зазвучал мелодией. Крылья воробья, трепещущие на ветке, добавили тремоло на литаврах. В теле появилось едва уловимое ощущение тепла. Вот воробей сел на куст рядом со своими собратьями, и их чириканье стало введением партии флейты…

– Мне жаль, Джузеппе. Прости. Я так виновата… – раздался меж кладбищенских камней голос Маргариты, слышимый только Верди, и все звуки, как будто поддавшись заклинанию, стихли. Джузеппе закрыл глаза, но ничего, кроме звона тишины больше не проникало в его сознание. «Она забрала с собой и музыку» – пронеслось в голове, и лицо его накрыла зловещая тень. Он, Джузеппе Верди, не уберег тех, кого Господь вверил его заботам, и теперь он будет лишен того единственного, что давало шанс избежать никчемной участи большинства. Он вдруг всецело осознал, что ему больше нечего терять. И желать тоже нечего.

Джузеппе открыл глаза, коротко взглянул на гроб, повернулся и пошел прочь. Священник запнулся, скорбящие начали переглядываться. Барецци уже был готов пойти за Верди, но Солера положил руку ему на плечо и покачал головой. Сейчас Джузеппе лучше было не трогать. Священник продолжил молитву, и под его напевные речитативы собравшиеся искоса наблюдали, как маэстро медленно уходит с кладбища посреди похорон своей жены. В этот же день Верди уехал обратно в Милан, ни с кем не попрощавшись.

5-го сентября 1840 года премьера второй оперы молодого и многообещающего маэстро Джузеппе Верди «Король на час» с треском провалилась в Ла Скала. Не дотянув до второго акта, который так вымучивал Джузеппе, публика начала шуметь, выказывать бурное недовольство и покидать зал. Одним из первых под ошарашенными взглядами музыкантов и труппы направился к выходу сам композитор.

Поговаривали, что когда на следующее утро рабочие сдирали афиши со стены у парадного входа в театр, они видели, как маэстро наблюдает за ними, и лицо его было настолько бледным и гневным, что испугало бы самого дьявола. А потом он исчез.

Три недели Джузеппе не могли найти. Он не появлялся дома, он не заходил в театр. Темистокле обыскивал город в поисках друга, но тщетно. Когда все уже отчаялись, Верди вновь появился. Он отправил все принадлежавшие им с Маргаритой пожитки в Буссето на адрес синьора Барецци, съехал из их квартирки и, проведя несколько встреч с Бартоломео Мерелли, расторг договор с Ла Скала по причине принятого решения о смене профессии. Импресарио, который мало того, что симпатизировал Верди, еще и видел в нем немалый потенциал, использовал все свои недюжие переговорные таланты, но Джузеппе был непреклонен. Отравленный нестерпимым горем разум маэстро уже не отвечал ни на какие аргументы.

Теми, как настоящий друг, поселил Джузеппе у себя и искренне пытался привести его в чувство. Поначалу, Джузеппе еще разговаривал с ним, рассказывал о своей убежденности, что он проклят, как и все его оперы, что к нему нельзя приближаться, потому что все, кто рядом будут убиты хворью, что музыка оставила его, и с ней ушел всякий смысл бытия, и нес прочие горькие бессмыслицы кипящего болью сознания. Однако, с каждым днем говорил он все меньше, все меньше ел, да и из комнаты своей выходить практически перестал. А в один из вечеров, вернувшись домой, Солера обнаружил, что Верди нет, как нет и потертого временем саквояжа, в котором хранилось все скудное имущество маэстро. Остался только тот самый спинет, который Темистокле уговорил не отправлять в Буссето, а перевезти к нему на квартиру. Джузеппе не оставил даже записки.

Ходили слухи, что Верди несколько раз видели в одном из самых бедных районов Милана. Будто выглядел он как бездомный бродяга, и бесцельно бродил привидением с ничего не видящим взглядом. А еще сторож Ла Скала рассказывал байки о том, что по ночам маэстро появляется у здания напротив служебного входа и часами тоскливо смотрит в окна театра.

Со дня краха «Короля на час» прошло почти полгода, и разговоры о гениальном, растоптанном судьбой молодом композиторе поутихли, а потом и вовсе забылись. Корабль жизни выпавших не подбирает.

***

Ветер выл сквозь щели в грязных окнах подвала, за ними валил снег. Замаранные облезлые стены. Узкая кровать, маленький стол, кривой шкаф и стул со сломанной спинкой. Не видевшая тепла уже несколько недель забитая кусками угля печь. Метроном на столе отбивал адажио. Рядом с метрономом – пара грязных тарелок и кусок заплесневелого хлеба.

Мертвецки замерзший Верди в пальто и ботинках лежал на кровати под одеялом, пустыми глазами он наблюдал за крысой, рыскающей по комнате. Он не помнил, сколько он уже так лежал, не знал, сколько сейчас времени. Мысли вяло тянулись бессмысленным набором слов, стирая грань между сном и бодрствованием.

Громкий стук в дверь заставил его вздрогнуть. Джузеппе лишь сильнее закутался в одеяло. В дверь постучали еще раз.

– Уходи, кто бы ты ни был! – прорычал Джузеппе.

– Открывай, сынок, и поскорее, я уже почти окоченел! – раздался голос Антонио Барецци.

Синьору Антонио потребовалось немало времени, чтобы прийти в себя после потери внуков и любимой дочери. Поведение Джузеппе на похоронах показалось ему крайне оскорбительным и нанесло глубокую рану. Какое-то время Барецци не интересовался происходящим со своим подопечным вовсе, и даже долетевшие до него новости о полном провале второй премьеры маэстро, не заставили его забыть об обиде. Однако, любовь обидой не отменишь, и мало-помалу исчезновение Джузеппе начало всерьез беспокоить скорбящего всем сердцем Барецци. Отеческая привязанность отправила его на поиски зятя. Проведя несколько недель в общении с сомнительными личностями в самых неблагополучных районах Милана, Барецци наконец стоял за дверью Джузеппе и был преисполнен решимости вытащить подопечного из затянувшей его трясины.

Несколько мгновений спустя Верди сидел на стуле, задумчиво уставившись на метроном, который по-прежнему мерно отбивал медленный ритм. Джузеппе казался нищим бродягой. Одежда на нем, включая пальто, в которое он кутался, выглядела так, как будто не стиралась несколько месяцев. Столько же, похоже, не видели гребня его волосы и борода, торчащие бесформенными клочьями в разные стороны. Джузеппе сильно похудел, глаза обрамляли черные круги, губы покрылись болячками. Барецци угрюмо смотрел на него, сидя на кровати в зимнем полушубке. В комнате было немногим теплее, чем на улице.

– Найти тебя было весьма непростой задачей… – проговорил синьор Антонио.

Верди как будто его не слышал, внимательно наблюдая за стрелкой метронома.

– Вещи, присланные мне из вашей квартиры, были доставлены в целости и сохранности. – продолжил Барецци. Верди кивнул. Синьор Антонио помолчал, окинул взглядом комнату, вздохнул и поморщился. Воняло в каморке жутко.

– Пишешь что-то? – спросил он.

– Контракт с Ла Скала был расторгнут после провала сентябрьской премьеры, – пробормотал все еще гипнотизирующий метроном Джузеппе.

– После третьей просьбы с твоей стороны, – поправил Барецци, с тревогой рассматривая Верди, – Когда ты в последний раз ел, Джузеппе?

Джузеппе не ответил. Барецци опять вздохнул, жалость до слез сдавила его сердце.

– Прошло шесть месяцев, сынок. Пора возвращаться к жизни.

– Я распрощался с музыкой, – пробубнил Джузеппе.

– Похоже, музыка не распрощалась с тобой, – улыбнулся Барецци, взглянув на монотонно бьющий ритм прибор на столе.

Верди, никак не отреагировал. Казалось, что если синьор Антонио сейчас встанет и уйдет, Джузеппе и на это не обратит никакого внимания. Барецци взглянул на метроном, потом на Джузеппе, сжал губы, резко встал, подошел к столу и хлестким движением накрыл стрелку прибора рукой. Раздался треск, и мерный стук прекратился. Это заставило Верди поднять голову и встретиться взглядом с Барецци.

– Не смей делать вид, что ты любил их больше, чем я, – сурово процедил синьор Антонио, нависая над зятем.

Джузеппе посмотрел своему покровителю прямо в глаза, какое-то время собирался с духом, а потом проговорил надломленным голосом.

– Я больше ее не слышу…

– Кого? – спросил несколько сбитый с толку Барецци.

– Музыку. Раньше она была повсюду. Теперь она не приходит, что бы я ни делал…

Барецци не знал, что ответить. Чувство вины желчью подкатило к его горлу. Как мог он бросить Джузеппе одного в горе, как мог забыть о том, что у этого ранимого, замкнутого, гениального парнишки не осталось рядом совсем никого? Синьор Антонио крепко обнял своего воспитанника и ужаснулся тому, каким он стал худым и насколько замерз.

К вечеру в каморке Верди у печи уже лежал недельный запас дров, на стуле висел новый зимний камзол, а на столе красовалась корзина с продуктами. Уговорить Джузеппе вернуться в Буссето у синьора Антонио не получилось. Да он и сам понимал, что слишком многое там будет бередить и без того незаживающие раны. Остаться Барецци не мог. Бизнес требовал постоянного присутствия в родном городе. Они сговорились, что Барецци будет навещать Джузеппе пару раз в месяц, и это, как показалось синьору Антонио, немного приободрило зятя. И все же, уезжал Барецци с тяжелым сердцем. Его не покидала мысль о том, что сейчас оставлять Джузеппе одного не стоит.

Вьюга шумела и за окнами квартиры синьорины Стреппони, придавая торжественности мягкой романтичной мелодии, которую Джузеппина играла за роялем. В комнату вошел Мерелли. Какое-то время он любовался своей прекрасной подругой, а затем, прихватив один из стульев у чайного столика, направился к ней. Сев рядом и обменявшись с Джузеппиной лукавыми взглядами, Мерелли начал аккомпанировать ей. Несколько мгновений, и их руки настроились друг на друга. Они отдались импровизации, искренне наслаждаясь потоком совместного творчества. Вторя вьюге, фортепианные переливы кружили по комнате, приводя мелодию к апогею, который разбился в финале о серию больших мажорных септаккордов.

Джузеппина встала, опершись на плечо Мерелли.

– Немного вина? – спросила она.

– Было бы прекрасно.

Она направилась к барному столику. Мерелли провожал ее ласковым взглядом.

– Что скажешь о новом либретто Солеры? – осведомился он.

– Дерзко, оригинально и… провокационно.

Мерелли понимающе улыбнулся, наблюдая как она разливает вино в два хрустальных бокала.

– Маэстро Николаи это либретто отверг… – начал было он, но Джузеппина перебила:

– Маэстро Николаи знает, как справиться только с примитивными любовными драмами.

– А с чем еще нужно справляться в опере? – усмехнулся Мерелли.

Джузеппина вернулась к роялю, села на табурет рядом с Мерелли и передала ему бокал.

– Покажи это либретто Верди. Возможно, это та искра, в которой он столь отчаянно нуждается.

– Ха! – хохотнул импресарио и сделал глоток вина, – В прошлый раз твой маэстро дорого мне обошелся.

Она с кокетливым осуждением покачала головой.

– Я никого ни в чем не обвиняю, – проговорил Мерелли, – С тремя гробами за два года любой из нас рухнул бы в небытие…

– Если я права, и он возьмется за дело, держу пари, ты не будешь разочарован, – медленно проговорила она, и, заметив отблеск сомнения на его лице, добавила, – Ты знаешь, чутье редко меня подводит.

Он это знал. И надо сказать, эту черту великий импресарио весьма ценил в своей любовнице. Мерелли был обязан Джузеппине не одним успешным решением в своей карьере. Так что, доверие было вызвано больше опытом, нежели романтическими чувствами. Но все же он не сдавался.

– Верди заявил, что больше никогда не притронется к нотным листам, ты же знаешь об этом?

– И потому он почти каждую ночь, как призрак, бродит по улицам вокруг Ла Скала? – парировала она.

Мерелли вопросительно взглянул на нее. Джузеппина рассмеялась:

– Об этом болтают даже билетерши!

Спустя несколько дней Бартоломео Мерелли пришлось засидеться в театре допоздна. Уставший и весьма раздраженный он вышел из здания, мечтая лишь о том, как рухнет в теплую, мягкую постель. Однако, уже садясь в карету, он увидел Верди, который стоял на противоположной стороне переулка.

Запрокинув голову, маэстро стеклянными глазами вглядывался в окна Ла Скала и что-то бормотал себе под нос. Вид у Джузеппе был все такой же удручающий, как и при встрече с Барецци. Правда, теперь с бродяжьим обликом чудаковато диссонировал красивый теплый камзол.

Несколько секунд размышлений, и Мерелли принял решение, в котором на тот момент он вовсе не был уверен. Сделав кучеру знак подождать, он направился к Джузеппе.

– Маэстро Верди, добрый вечер! – воскликнул Мерелли, подойдя ближе.

– Синьор Мерелли… – Верди был явно застигнут врасплох.

Мерелли как будто не видел жутковатого обличия Верди, не говоря уже о том, чтобы показать какое-либо удивление от их встречи. Великий импресарио надел на себя маску обыденной приветливости.

– Вы совсем замерзли, мой друг. Сегодня утром мне подарили несколько отличных бутылочек Ros Solis. Должно быть самое то! Вы просто обязаны попробовать.

С этими словами Мерелли взял под руку совершенно не готового к такому повороту событий Джузеппе и практически поволок его в театр.

И вот Мерелли уже сидел за своим столом и курил трубку, а Джузеппе неловко ерзал в одном из двух больших кресел перед ним. Напротив каждого из мужчин стояла изящная рюмка с ликером.

– Я требую, чтобы вы попробовали, маэстро, – кивнул Мерелли на ликер, – Мгновенно согревает и плоть, и дух!

Джузеппе сделал глоток.

– Очень недурно, и правда, спасибо.

Верди был похож на школьника в кабинете директора, ждущего, когда его отпустят. Бесспорно, видящий это Мерелли, казалось, был совершенно слеп к напряжению, царившему в комнате. Импресарио сделал несколько затяжек и как бы между делом проговорил:

– Ваш друг Солера принес на мой суд свое новое либретто, – Верди помрачнел и позволил себе закатить глаза. Как будто не заметив этого, Мерелли продолжил, – Отличный сюжет, динамично написано. Тем не менее, меня преследует ощущение, что там что-то неладно. Я был бы вам очень признателен, если бы вы соблаговолили взглянуть и развеять мои сомнения.

Мерелли бросил перед Верди стопку бумаги. На титульном листе красовалась размашистая надпись: «Навуходоносор». Джузеппе совсем посмурнел.

– Я больше не сочиняю. Ни оперу, ни музыку в целом, – жестко произнес он.

Призрак улыбки тронул губы Мерелли.

– Жаль, – доброжелательным тоном ответил импресарио, – Однако я не говорю о том, чтобы вы сочиняли оперу или музыку в целом. Я просто по-дружески прошу вас взглянуть на либретто. Я достаточно ценю ваше мнение, чтобы полагаться на него.

Ответить было нечего. Несмотря на терзающих его демонов, Джузеппе все же испытывал глубокое уважение к великому импресарио, а просьба была обставлена таким образом, что отказ расценивался бы как оскорбление.

Вернувшись домой, Джузеппе ворвался в комнату свирепым и промерзшим до костей. Он сердито бросил на стол папку бумаг, что отдал ему Мерелли. С глухим стуком приземлившись на заляпанную свечным воском и остатками скудных трапез столешницу, либретто раскрылось. Джузеппе зажег свечу, включил метроном. Погруженный в мрачные мысли, он бросил взгляд на либретто. Его глаза поймали единственную строку на раскрывшейся странице:

«Лети, мысль, на крыльях золотых…»

Стоило Джузеппе увидеть эти слова, и в такт с метрономом зазвучали беспокойные трезвучия виолончелей. Глаза Верди были прикованы к странице. Неужели он, и правда, это слышит? Неужели музыка вернулась? Неужели она опять зовет его? Виолончели вышли на маршевую мелодию, и та направилась в крещендо. Медленным движением, чтобы не вспугнуть певших струнных, Джузеппе взял в руки либретто и начал читать. Одна страница, другая, третья… Вступил оркестр и наполнил комнату воинственными призывами. Джузеппе почувствовал, как в груди разливается давно забытое и такое родное тепло.

Он прочел все страницы не отрываясь и закрыл папку с либретто. Финальные аккорды выкрикнули дерзкий клич и растворились в тишине, которую снова нарушал лишь стук метронома. Верди вернул либретто обратно на стол. Прочитанные строки шумели у него в голове, вплетаясь лианами в только что отзвучавшие аккорды. Он начал было постукивать себя по лбу, но вдруг остановился. Нет, надежда на творчество обернется лишь новым ударом. Он проклят, как и те, кто будет рядом. Джузеппе больше этого не допустит. С него хватит боли. Раздраженный, он выключил метроном и полностью одетый заполз под одеяло в постель, с твердым намерением уснуть.

Поерзав немного, опасаясь возможной бессонницы, он на удивление быстро провалился в глубокий сон. Ему снилось, что он опять молод и полон предвкушений. Рядом с ним – юная, прекрасная, еще не поблекшая от тягот и горя Маргарита. Сон унес его в тот далекий день, когда они проводили отпуск в Милане, и он впервые повел жену в Ла Скала. Тогда они смотрели балет.

Джузеппе с упоением наблюдал, как он и Маргарита, счастливые и влюбленные, держась за руки, покидают театр вместе с другими зрителями, минуя афишу: «8 сентября 1838 года, "Навуходоносор", балет Антонио Кортези». Часть сознания Верди мимолетно удивилась тому, насколько детально в его памяти запечатлелись и эта афиша, и картина вечерней людной площади под тусклыми желтыми пятнами керосиновых фонарей, и звуки, что парили над их головами.

– Ну что, жена, пришлось ли тебе по вкусу волшебство Ла Скала? – раздался собственный голос у Джузеппе в голове.

– Это… это… о, ты знал, я не найду слов… – кокетничала с ним Маргарита.

– Навуходоносор… Неописуемый балет с непроизносимым названием! – пошутил он, и раздался звонкий смех Маргариты. Джузеппе увидел ее полное искренней радости, прекрасное, любимое лицо, но мысль о том, как сильно он по нему скучал, сейчас не ранила его совсем.

– Придет день, и мое имя будет на афише Ла Скала, – опять услышал он себя.

– В этом я не сомневаюсь, – ласково ответила Маргарита, – Только убедись, что людям не придется тренироваться, прежде чем произнести названия твоих произведений.

Крики мальчишки-газетчика нарушили монотонный шум площади и прервали их разговор:

– Грандиозные празднества! Новый указ императора Фердинанда Первого! Политическая амнистия по всей Ломбардии!

Сознание Верди перенесло его внимание к скандирующему парнишке, который с энтузиазмом раздавал листовки прохожим, а те нехотя их забирали. И вновь послышался голос Маргариты:

– Библейская история порабощения евреев Навуходоносором удивительно похожа на то, что происходит с нашей родиной, тебе не кажется?

Верди проснулся в холодном поту, сел на кровати. Только что увиденные образы все еще мелькали перед глазами. Лицо Маргариты еще улыбалось ему, медленно растворяясь во тьме.

Джузеппе вскочил с кровати и начал нервно бродить по комнате, пытаясь отогнать то, что он уже и сам понимал, его не отпустит.

– Библейская история порабощения евреев Навуходоносором удивительно похожа на то, что происходит с нашей родиной, – проговорил он сам себе.

Нет, нет, нет, ему надо вернуться в постель. Он снова забрался под одеяло. Спать, ему просто надо поспать.

Тишину пронзили четыре кричащих струнных аккорда. Джузеппе повернулся в постели, словно раздраженный жужжанием комара… Мгновение тишины, короткий скрипичный пассаж, и острые струнные аккорды вернулись, как тревожный громкий стук в дверь. Верди накрыл голову подушкой. Тишина. Но вот послышалось дрожащее тремоло флейт и… ударил залп оркестрового тутти. Вновь все стихло. Еще одна отчаянная попытка побороть бессонницу и найти удобное положение для сна прервалась громогласным аккордом, взорвавшим ночное безмолвие.

Верди лег на спину, уставился в потолок. Он уже понимал, что сдержаться невозможно, но ослабевающая хватка леденящего душу страха вновь отдаться велению нот все еще приковывала его к постели. Очередной взрыв революционных аккордов. Музыка уже не собиралась уступать тишине. Флейты, духовые, струнные, ударные – все собрались в единую стройную симфонию. Никогда доселе Джузеппе не слышал каждую партию так кристально чисто.

Он вскочил с кровати, подлетел к шкафу и дернул дверцу так, что та чуть не соскочила с петель. Истерично что-то бормоча под нос, он рылся в содержимом, пока где-то в глубине не нашел несколько мятых нотных листов. Схватив их, Верди побежал к столу, зажег свечу и начал писать. Вместе с дрожащим огоньком свечи комнатушку озарило торжественное хоровое пение.

***

Одиночество Темистокле Солера переносил неважно. Бьющая через край натура балагура не располагала к уединению, а неугомонный ум непрестанно искал развлечений. Вот и сегодня, когда обстоятельства оставили Теми наедине с собой, обед в кафе уже через пятнадцать минут стал для него чистой пыткой. Правда, не надолго. Внимание Солеры привлекла пара, сидевшая через пару столиков от него. Состоятельного вида синьор лет шестидесяти за чашечкой кофе с десертом что-то с похотливой страстью декламировал симпатичной молодой особе, держа ее ладонь в своей руке. Особа внимательно слушала и воспитанно, но не более того, улыбалась в ответ. Солера уже минут тридцать развлекал себя, посылая провокационные взгляды явно скучающей под стариковские комплименты девушке, и добился того, что они-таки встретили радушный прием. Теперь оставалось решить новый уровень головоломки и найти способ с ней заговорить. Однако, авантюрно-завоевательные планы Темистокле были прерваны посыльным, который вырос как из-под земли и передал ему записку.

Немало удивившись, Солера развернул листок, и с каждым прочитанным словом все больше расплывался в блаженной улыбке. К головоломке, как и к особе интерес был потерян моментально. На следующий день Солера уже наблюдал за работой грузчиков, тащивших в каморку Джузеппе заснеженный спинет, который тот некогда оставил у него в квартире. Верди, не намного опрятнее, чем прежде, но с добавившейся в облике неадекватной одержимостью, сидел за столом, поглощенный работой с бумагами.

Спинет был поставлен на место. Грузчики ушли. Солера брезгливо осмотрелся, принюхался и скорчил гримасу.

– Знаешь, ты, если пожелаешь, можешь переехать обратно ко мне, – задумчиво предложил он и посмотрел на Верди, который, кажется, ничего вокруг себя не замечал, – Какие будут инструкции, маэстро?

Джузеппе ткнул пальцем в одну из страниц на столе, просматривая другую.

– Убери дуэт Фенены и Измаила в третьем акте.

– Это противоречит логике построения акта, – возразил Теми.

– Логика убивает жизнь. Замени его пророчеством Захария. Хватит с нас любовных игрищ, – ответил Джузеппе, делая какие-то пометки, – Пророчество об освобождении евреев из плена будет криком угнетенных людей, пробуждающим в сердцах патриотический настрой.

Солера еще раз в замешательстве оглядел комнату в поисках второго стула. Не найдя лучшего решения, он взялся за край стола и без предупреждений потащил его к кровати.

– Пробуждение патриотического настроя в сердцах, – проговорил он, вытягивая стол из-под локтей изумленного Джузеппе, – будет запрещено австрийской цензурой задолго до того, как угнетенные люди успеют открыть рты, чтобы крикнуть.

Солера устроился поудобнее на кровати за столом, взял страницу, на которую указывал Джузеппе, и причмокнул, глядя на комментарии.

– Могучая австрийская цензура не обратит внимания на мелкого неудачника Верди, возразил маэстро, схватив стул и передвинув его к столу.

– Что у тебя на уме, Джузеппе? – нахмурился Солера.

Верди сел за стол и опять уткнулся в бумаги.

– Мне нужна песнь для нации, а не слащавая беллетристика для дам, – пробормотал он.

Брови Солеры поползли вверх. Он снова провел глазами по врученной ему странице.

– Песнь для нации… в опере?! Однако… – скорее принимая вызов, чем с сарказмом произнес он.

***

– Измаил?

– Синьор Миралья.

– Захария?

– Я бы предложил Проспера Деривис.

Немногим менее девяти месяцев после ночи, когда Верди посетили воинственные кличи струнных аккордов, композитор сидел в одном из двух больших кресел перед столом Мерелли и обсуждал с курящим трубку импресарио возможный состав исполнителей своей будущей оперы. Джузеппе опять был опрятен, причесан и одет в чистый камзол, но вид у него был усталый и нездоровый. Почти год он провел в агонии творчества, практически не выходя на улицу из своей маленькой сырой норы. Музыка вновь спасала его от боли, уводя в заживляющее все раны царство созвучий, но взамен требовала исступленного, одержимого служения себе.

Пригрезившийся разговор с Маргаритой, выбор Солерой для либретто именно истории Вавилонского царя и бесконечно звучащие в голове струнные и духовые призывы к борьбе соединились для Джузеппе, как части пазла, в единую картину. Он видел в этой картине бесспорное доказательство того, что высшие силы избрали его для миссии, куда более важной, чем развлечение публики незатейливыми историями под искусный аккомпанемент. Он должен был пробудить родной народ. Он должен был создать оперу, великую оперу, которая станет гимном и маршем освободительного движения Италии.

Искренняя вера в полученные знаки подняла его с постели, помогла пережить боль потерь, наполнила вдохновением. И все же, двинувшись вперед, Джузеппе пришлось оторвать и оставить где-то позади ту часть себя, что хранила тепло воспоминаний о вечерах у рояля в доме Барецци, миндальном запахе духов Маргариты и детском смехе в соседней комнате. Что-то внутри него отмерло и было утеряно навсегда. Иногда, Джузеппе казалось, что теперь он стал сильнее и жестче, но горечь все еще часто навещала его по ночам.

– Абигайль? – Мерелли подошел к последнему имени в списке ролей.

– Джузеппина Стреппони, – Джузеппе попытался сказать это как можно более непринужденно. Как ему показалось, это не очень получилось.

Мысли о Джузеппине не покидали его с той поры, как к нему впервые пришли идеи о партии Абигайль. Он настойчиво слышал именно ее голос. Верди играл с ее бархатным сопрано, как художник с красками, и тот благодарно исполнял все его капризы. В образе Вавилонской царицы являлась она незваной, словно призрак, в его сознание и наполняла небывалым творческим подъемом. Со дня смерти Маргариты прошло почти полтора года, овдовевший маэстро был еще очень молод, и его сердце нуждалось в любви. К моменту, когда опера была закончена, Джузеппе уже полностью поглотили романтические мысли о прекрасной диве.

Мерелли поднял глаза от списка и кажется хотел что-то сказать, на мгновение задумался и передумал давать комментарий.

– Набукко… Не Навуходоносор? – отходя от темы выбора артистов, спросил он.

– Я хочу быть уверен, что людям не придется тренироваться, прежде чем произнести название моего произведения, – ответил Джузеппе и грустно улыбнулся воспоминанию об одном из самых прекрасных вечеров в своей жизни.

Мерелли усмехнулся. Отложил трубку. Выдержал паузу.

– На сегодняшний день я не в состоянии предоставить хоть сколько-нибудь значимый бюджет… – начал было он, но Верди его перебил.

– Я понимаю, что мое имя на афише – серьезный риск. Я глубоко ценю, что вы готовы дать мне шанс, и воспользуюсь им на любых условиях.

– Поговорите с артистами, – улыбнулся Мерелли, – Если состав премьеры будет подтвержден к концу месяца, я, возможно, смогу объявить «Набукко» в грядущем сезоне.

Большего Джузеппе и не надеялся получить. Прямиком из театра, щурясь уже не греющим лучам октябрьского солнца, он направился к дому синьорины Стреппони. На этот раз с необъявленным визитом. Удача сегодня крепко держала маэстро за руку, и этим нельзя было не воспользоваться. Если Джузеппина окажется дома, если она даст согласие петь партию Абигайль, если посмотрит на него вновь как тогда, у дверей служебного выхода из театра, то все получится. Все обязательно получится!

Удача не подвела. Верди стоял в гостиной синьорины Стреппони, крепко сжимая папку с партитурой «Набукко» в руке, как и почти три года назад, когда появился здесь со своей дебютной оперой в поисках поддержки. Джузеппина стояла перед ним, такая же прекрасная и величественная, как и тогда.

– Синьорина Стреппони, мое почтение. Я безмерно благодарен за то, что вы смогли уделить мне время, – дословно повторил Джузеппе слова, что он когда-то произнес, войдя в эту гостиную в день знакомства. Джузеппина подыграла ему:

– Маэстро Верди. Говорят, ваша новая опера заслуживает внимания.

Она тоже прекрасно помнила день, когда неловкий угловатый юноша в потертом камзоле зашел в ее дом и, прикоснувшись к клавишам рояля, обернулся чародеем. Улыбка тронула лица обоих, повисла пауза. Джузеппина и Верди видели друг друга впервые после прогулки прошлым летом в парке. У обоих внутри бушевал ураган. Оба старательно пытались скрыть это за миной дружеской радости от встречи.

У Джузеппины получалось лучше. Броню из пары сотен искусно сотканных масок на все случаи жизни она носила каждый день уже почти десять лет и пользовалась ими виртуозно. Случай, правда, на этот раз был исключительный. Скрывать нужно было не скуку под личиной благосклонности, не боль или страх за мнимой уверенностью в себе и не усталость или раздражение за вежливостью и тактом.

Внутри горело и жаром пробивалось наружу доселе неведомое, не поддающееся никакому контролю чувство, сила которого приводила ее в ужас. Глядя в глаза Джузеппе, она видела отражение этого огня, не оставлявшее сомнений в том, что у него внутри происходит то же самое. То, что было лишь теплым волнующим бризом всего каких-то полтора года назад, теперь бушевало сбивающим с ног ураганом. А это не сулило ничего, кроме беды.

– Партию Абигайль я написал, слыша по ночам твой голос, – неожиданно позволил он себе бестактное «ты».

Джузеппе не ждал, что она скажет. Ответ он искал в ее глазах. Джузеппина вздохнула и, не найдя ничего лучше, проигнорировала и фамильярность, и сам комментарий.

– Прошу вас, маэстро, – она жестом пригласила его за рояль.

Верди слегка улыбнулся, кивнул и направился к инструменту. Он сел на резной табурет, поставил ноты на пюпитр, открыл первую страницу, зачем-то погладил черную лакированную крышку рояля и закрыл глаза, положив пальцы на клавиши.

«Бьюсь об заклад, ноты и в этот раз вам не понадобятся» – подумала Джузеппина.

Руки Джузеппе взметнулись и комнату пронзил острый, кричащий диссонирующий аккорд. Джузеппина вздрогнула и застыла в изумлении. Лишь отзвучав полностью первый аккорд уступил место второму, второй третьему, третий четвертому. Резавшие пространство звуки были скорее сигналом бедствия, чем вступлением к оперной увертюре. Пальцы маэстро заметались по клавишам и, как далекие отзвуки, в гостиной зазвучали маршевые переборы, тревожные и прекрасные одновременно. Звук становился глубже, насыщенней, громче… Мелодия была достойна могучего войска богов Олимпа. Волна доминантных трезвучий накрыла Джузеппину с головой и неожиданно покорно откатилась, лаская пеной тихой романтической вставки .

Джузеппина улыбнулась. Сомнений быть не могло: гений вернулся к жизни. Так же, как и не было сомнений в том, что сейчас в ее гостиной звучал шедевр. Зная, что глаза Верди закрыты, Джузеппина подошла к роялю, облокотилась о крышку инструмента и принялась разглядывать вернувшегося к ней чародея. Он сильно похудел, в его чертах отпечаталась печаль, глубоким ломаным оврагом залегла на переносице морщина скорби, вокруг глаз темнели нездоровые круги. Но ей не было его жалко. Не могла она найти в себе и откликов сочувствия. Лишь восхищение и тепло пульсировали внутри в такт цветущей всеми мыслимыми оттенками музыке.

Прозвучал последний аккорд. Джузеппе открыл глаза и посмотрел на Джузеппину. Она уже стояла у окна, задумчиво глядя на улицу. Так же, как и в тот день, когда Верди показывал ей своего «Оберто».

– Каков вердикт импресарио Мерелли? – спросила она, не поворачивая головы.

– Бюджета на новые декорации и костюмы не предвидится, придется переделывать все из того, что есть на складе. Однако при согласованном списке артистов, «Набукко» будет анонсирован в весеннем сезоне.

– Скряга, – усмехнулась Джузеппина и повернулась к Джузеппе. Ее полный благоговейного восторга взгляд был понятен лучше любых слов, – Уверяю, уже к последним аккордам увертюры он не сомневался, что вы принесли бриллиант.

Их глаза встретились, и вновь повисла тишина взаимного влечения и внутренней борьбы. Оба пытались не позволить себе шаг навстречу, у обоих не было сил сделать шаг назад. Джузеппе смотрел на Джузеппину полным обожания взглядом. Как же она была хороша! От блеска голубого сапфира маленькой изящной сережки в ее ухе и выбившегося черного локона у ее виска до исходившего от нее легкого цветочного аромата, по которому он так скучал.

Да, она принадлежала человеку, от которого всецело зависела его будущая творческая судьба, а возможно и жизнь в целом. Конечно, разбить выпавший ему второй шанс на состоятельность о вышедшую из-под контроля страсть было бы чересчур. Но как же хороша она была!

Идеи о пробуждении нации и великая миссия могли пойти прахом от одного неверного шага, но сейчас ему казалось, что за эту женщину можно отдать все свершения мира и никогда не пожалеть об этом.

– Вы не должны на меня так смотреть, маэстро, – прервал размышления Джузеппе голос Джузеппины.

Джузеппе встал из-за рояля, подошел к окну, где она стояла и едва ощутимо прикоснулся пальцами к ее запястью.

– Что смело потревожить вас в моем взгляде? – тихо, без кокетства произнес он.

– Я полагаю, вам стоит еще раз взвесить, сколько сейчас поставлено на карту, – она убрала руку от его ладони.

Ее правота раздражала и обезоруживала одновременно. Она не просила пощады, боясь за свою участь. Она призывала его мужское начало не смещать фокус со своих амбиций. «Очаровательное коварство!» – подумал Джузеппе. С усилием взяв себя в руки, он произнес:

– Пожалуй, с моей стороны будет правильно раскланяться, синьорина. Еще раз примите мою искреннюю благодарность. Ваша поддержка для меня бесценна.

– Доброго вам дня, маэстро, – возможно, несколько поспешно кивнула она.

Быстрой поступью он вышел из комнаты. Джузеппина, как завороженная, смотрела на дверь, закрывшуюся за ним. Пара мгновений, и дверь снова распахнулась. Верди стоял на пороге с совершенно безумным взглядом. Несколько широких шагов, и он уже страстно ее целовал. Тело Джузеппины не дало ей шанса отвергнуть поцелуй. Она почувствовала, будто летит. Ничего подобного она никогда раньше не ощущала. Оторвавшись от ее губ Джузеппе прижался лбом к ее лбу и проговорил хриплым голосом:

– Я очень скоро наберу достаточно силы, чтобы обеспечить и защитить тебя. До той поры я больше не позволю себе даже взгляда, что мог бы поставить под угрозу твое благополучие.

И даже не взглянув на Джузеппину, маэстро практически выбежал из комнаты, захлопнув за собой дверь.

– Или благополучие твоих премьер… – пробормотала она, пытаясь прийти в себя. Однако, сколь сильно не была Джузеппина потрясена и взбудоражена произошедшим, наивный, искренний, самоуверенный, достойный подростка пыл маэстро не мог не вызвать у нее улыбку.

Верди вышел из здания, сделал глубокий вдох и осмотрел кишащую людьми улицу. Он уже и не помнил, когда в последний раз чувствовал себя настолько живым.

Отголоски дамской болтовни, плач ворона, шаги прохожих, шарканье метлы дворника, скрип мокрой тряпки о витрину кондитерской, ругань кучера – звуки вновь сплетались в узор странной, но отчетливо слышимой мелодии. Джузеппе закрыл глаза и сделал еще один глубокий вдох, словно хотел вдохнуть эту музыку внутрь себя. Улыбаясь, он неторопливо побрел по улице, каждый звук которой в идеальной синхронности с его шагами добавлял что-то кружившей вокруг мелодии.

В следующую пятницу, как впрочем, и почти в любую пятницу, Бартоломео Мерелли проводил ночь у своей любимой подруги. Обстоятельства в этот раз сложились так, что они вместе выехали из театра, и теперь богато украшенная металлическими арабесками карета везла их к дому синьорины Стреппони. Джузеппина задумчиво смотрела в окно. Мерелли с карандашом в руке просматривал увесистую стопку документов, которая едва помещалась в его пальцах.

– Меня более чем удивила твоя готовность участвовать в «Набукко», – проговорил Мерелли параллельно читая одну из бумаг.

– Абигайль – потрясающая… – начала было Джузеппина, все еще наблюдая за мелькающими вдоль дороги кронами кленов, но Мерелли ее перебил:

– Сложнейшая партия из всех, что я когда-либо видел. Совершенно безжалостно написано.

Джузеппина перевела изумленный взгляд на импресарио.

– Прошу прощения? – она искренне не понимала, что он имеет в виду.

– Чахотка – это не шутки, любимая, – промолвил он, перевернул страницу и продолжил чтение.

– Ты не имел права вызнавать у моего… – вскипела Джузеппина, но Мерелли снова перебил ее, делая пометку на одной из страниц:

– Не переходи черту, моя дорогая, – сказал он настолько дружелюбно, как будто предлагал ей чашечку чая.

Джузеппина сделала глубокий вдох и вдруг ее побледневшее от ярости лицо стало совершенно спокойным.

– Никто не исполнит Абигайль лучше меня, – промолвила она ровным тоном.

– В этом я не сомневаюсь, – ответил он все еще не удостоив Джузеппину взглядом.

– Я продержусь сезон, а после можно будет взять длительный отпуск, как настаивает доктор Полини. Никаких летних гастролей в этом году. Все будет хорошо.

Мерелли так и не счел нужным оторваться от бумаг.

– Безответственно, душа моя, с какой стороны ни посмотри, – проговорил он все в том же предлагающем чаю тоне, – Интересно было бы знать: жертвуешь ты собой во имя искусства или во имя Верди?

Джузеппина вздернула подбородок, ничего не ответив. Остаток пути они не разговаривали. Он работал с бумагами, она смотрела в окно.

Добравшись до дома, Джузеппина пошла распорядиться насчет ужина, а Мерелли остался в гостиной и сел за рояль. Многие считали его существом бездушным, способным размышлять лишь категориями прибыли даже там, где всецело должно царить чистое искусство. Но Бартоломео искренне любил музыку. Господь не даровал ему способности к сочинительству, но подарил талант ощущать, а главное понимать послания, что неизменно несут с собой мелодии и ритмы, а потому ему с той же легкостью давалась музыкальная импровизация, что и красноречие.

Он задумчиво поставил пальцы на клавиши. День был тяжелый, сегодня каждый второй на пути раздражал его безрассудным упрямством. Джузеппина стала достойным завершением этой череды. В комнате зазвучало одно арпеджио, второе, третье… Пожалуй, сейчас ему хотелось соль бемоль мажор. Тоника, терция, квинта, и он отпустил пальцы в свободное движение. Рояль радовался им, как кот рукам хозяина, мурлыча одухотворенную тихую мелодию, которая, казалось, расслабляет все пространство вокруг. Мерелли улыбнулся. Такие минуты приносили ему больше успокоения, чем добрые десять часов глубокого сна.

Джузеппина вошла в комнату, подошла к нему и обняла за плечи. Мерелли неторопливо взял пару финальных аккордов.

– Как же я люблю, когда ты так играешь, – тихо и нежно проговорила она.

Он откинулся на нее спиной, прижался затылком к груди Джузеппины и взял ее ладонь в свою.

– «Набукко» рушит каноны традиционной оперы, – сказала она как можно более примирительным тоном, – Гениальная идея – это всегда риск. А мы с тобой видели слишком много смелых идей, задушенных неуклюжим исполнением.

– Тебе нужен перерыв вместо того, чтобы давать при первом появлении две октавы от си малой до си второй, и тут же терцет от до третьей! – вспылил Мерелли, а потом вздохнул и пробормотал, – Боже, как он вообще мог до этого додуматься…

– Это невероятно прекрасно, – улыбнулась она.

– Тут трудно возразить! – согласился он.

Джузеппина крепче обняла своего импресарио.

– Мы оба знаем, что моя сценическая жизнь, похоже, подошла к финалу, – проговорила она.

Он резко повернулся, готовый возразить, но Джузеппина положила пальцы на губы Мерелли, останавливая его.

– Ты можешь представить что-то лучше Абигайль для моего последнего акта? —промолвила она.

С непроницаемым лицом Мерелли встал.

– Твое желание для меня закон, дорогая, – не выражающим ни единой эмоции голосом проговорил он и, не утруждая себя никакими дальнейшими объяснениями, направился к двери, – Уже поздно. Не пора ли нам поесть?

Джузеппина в замешательстве от такой внезапной и подозрительной капитуляции послушно последовала за ним.

Одна из причин, по которой Бартоломео Мерелли, раньше менявший любовниц как перчатки, уже пять лет состоял в отношениях со своей очаровательной оперной дивой, была в том, что она прекрасно чувствовала, когда стоит замолчать. Остаток вечера они провели в беседах на отвлеченные темы, а потом мирно уснули.

А вот Темистокле поспать не дали. Около трех часов ночи его поднял с постели громоподобный стук в дверь. Теми зажег свечу, посмотрел на часы, пробормотал ругательство и, на ходу натягивая халат, в тревоге начал спускаться по лестнице. Во входную дверь колотил совершенно окоченевший на зимнем, ночном морозе Джузеппе.

Солера открыл дверь и Верди одним прыжком очутился в коридоре.

– Мы должны добавить еще две партии хора! – с нездоровым возбуждением с порога заявил он вместо приветствия.

– Что? – спросонья пробормотал Темистокле. Если бы он не был таким сонным, то точно поколотил бы своего неугомонного друга.

– Хор должен исполнять доминанту в половине сцен, – все с тем же воодушевлением проговорил Джузеппе, снимая пальто, – Ты только представь! Действие будет развиваться от хора к хору, и наша песнь уже не про царей, а про народ!

– И мы нарушим еще один закон классического оперного порядка, – с угрюмым сарказмом ответил Солера, наблюдая как Верди, не ожидая приглашения, направился к лестнице.

– Соблюдение законов ради соблюдения законов уродует искусство! – с восторгом вскричал Джузеппе, поднимаясь по ступенькам, – Мы сотворим объемный бутон из плоской тени!

– Ты в курсе, который час?! – решил-таки осведомиться Солера, что так и стоял у входной двери, не двинувшись с места.

– Ночь. Я знаю. Прости. Но мы просто обязаны поймать идею за хвост, пока она не угасла вместе с приходом солнечных лучей!

Уже поднявшись на последнюю ступень Джузеппе почувствовал, что Темистокле за ним не идет. Он обернулся и обнаружил, что Солера все еще у входа, и в его многозначительном взгляде читается многое, но только не вдохновение и восторг.

– Ты же и сам понимаешь, что переходишь все границы разумного поведения, не так ли? – хмуро поинтересовался Теми.

Верди вздохнул, пожал плечами и его облик стал больше напоминать вид человека, который пришел с просьбой.

– Понимаю, – искренне ответил маэстро.

Солера хохотнул.

– Я принесу нам что-нибудь выпить, – пробормотал он, поднимаясь по лестнице.

Всю ночь и еще пару недель после друзья работали, создавая первую в мире оперу, в которой безоговорочно главенствовал хор, повествуя не о событиях жизни отдельных героев, а историю скитаний и бедствий порабощенного народа. В перерывах Джузеппе метался по городу, согласовывая с артистами их участие в своей постановке.

А еще через несколько дней на афишах Ла Скала появилось расписание премьер в следующем сезоне. Только вот опера «Набукко» Джузеппе Верди в нем не значилась.

Глава 5

– Я думал, вы дали мне слово! – беспомощно кричал Джузеппе, забыв об учтивости, – Актерский состав полностью согласован в указанный вами срок!

– Помнится, – более чем спокойно ответил Мерелли, сидя за своим столом и покуривая трубку, – моим словом было подумать о том, чтобы объявить вашу оперу в грядущем сезоне. Однако теперь я действительно могу обещать, что вы поставите «Набукко» в Ла Скала через сезон. Осенью.

– Практически год ожидания! – Верди был готов разрыдаться.

– Всего несколько месяцев, маэстро, – проворковал импресарио.

– Я не могу себе их позволить, – опустив голову скорбно пробормотал маэстро.

– Уже анонсированы три премьеры на этот сезон. И я, в свою очередь, не могу позволить себе больше, – с искренним участием ответил Мерелли, – У меня связаны руки, друг мой.

Разговор импресарио с маэстро длился больше часа. Владыка театра все это время был крайне дружески настроен, но остался непреклонен. Домой Джузеппе вернулся разочарованный, униженный и разбитый.

Однако вечером того же дня размеренный и тихий по обыкновению ужин супругов Мерелли был прерван дворецким:

– Прошу прощения, синьор Мерелли. Синьорина Стреппони просит, чтобы вы приняли ее.

Мерелли в изумлении поднял глаза на слугу.

– Она утверждает, что дело невероятной важности, – лишь пожал плечами тот.

Быстрый взгляд на жену, которая смотрела на него более чем красноречиво, и Мерелли молча вышел из комнаты. Когда он зашел в гостиную, его намерение отчитать любовницу за недопустимое поведение вдребезги разбилось о взгляд Джузеппины. Такой ярости в чьих-либо глазах он еще не видел.

О чем они говорили не знает никто, но через два дня афишу сменили, а Джузеппе был вызван в кабинет импресарио для обсуждения условий и сроков подготовки премьеры «Набукко» в текущем сезоне.

– Вы благословлены до крайности преданным ангелом-хранителем, маэстро, – проговорил Мерелли, закуривая трубку, – И лучше уж вам постараться, соответствовать ее ожиданиям.

Итак, репетиции начались. Правда, только к февралю. Мерелли, как казалось Джузеппе, под любыми предлогами откладывал начало работы. Да и зал для репетиций выделили всего на десять часов в неделю, что казалось маэстро катастрофически недостаточным.

К тому же, на этот раз импресарио совершенно не интересовался правками и не предлагал вносить никаких изменений. В какой-то момент Верди даже начал подозревать, не прознал ли великий властитель театра о поцелуе с Джузеппиной. Мысли эти изрядно напугали, но он быстро их отбросил. Если бы Мерелли хоть заподозрил посягательство на свою подругу, репетиций не было бы вообще. Джузеппе успокоился тем, что, скорее всего, импресарио просто не очень верит в новое творение уже обманувшего прежде его надежды композитора, и не хочет отдавать премьере слишком много времени и средств.

Ни Джузеппе, ни Джузеппина ни взглядом, ни словом не позволяли себе проявить какой-либо интерес друг к другу, кроме творческого. Джузеппина с поразительным мастерством избегала любых разговоров с Верди вне репетиций. Она появлялась ровно за пару секунд до начала и исчезала как только работа была закончена. Мысли Джузеппины часто возвращали ее в мгновенье их поцелуя. Однако она твердо решила, что сейчас, когда ее предавало собственное тело, когда над будущим карьеры, а значит, и семьи, навис мрачный, серый туман, отвлекаться на милые страстные порывы, стоящего на пороге славы и признания композитора, было бы верхом безрассудства.

В свою очередь, Джузеппе, у которого за пределами оперы были лишь руины, оказавшись вновь в дорогой сердцу стихии кулис и закулисья, всецело и полностью отдался искусству. Он не отвлекался даже на щекочущее тепло, которое возникало в теле всякий раз, когда его глаза ловили облик Джузеппины. Он вновь чувствовал себя мессией, призванным пробудить волю спящего под гнетом народа. Троянским конем, которому суждено проникнуть в сердца людей и пронзать их стрелами идеи освобождения.

Говорить вслух об этом нельзя было даже намеками, что придавало происходящему еще больше таинственности и благородного авантюризма. В общем, как это часто бывает с мужчинами, романтические настроения послушно уступили место вопросам служения цели.

И все же между Джузеппе и Джузеппиной царило то самое, неподвластное никому напряжение, которое, чем больше стараешься скрыть, тем ярче проявляется. Для Темистокле взаимное притяжение между дивой и композитором было очевидно, и оно немало его беспокоило. Более того, он замечал, как лукаво иногда поглядывают на общение маэстро с солисткой другие участники труппы, а это уже грозило неприятностями.

Однако, шесть недель репетиций, если не считать криков и деспотичных приступов входящего в раж Джузеппе, прошли гладко. Австрийская цензура на удивление просто удовлетворила прошение об одобрении постановки. И вот, 9 марта 1842 года, почтенная публика собиралась в зале Ла Скала, чтобы оценить новое творение Джузеппе Верди, оперу «Набукко».

Галерка, ложи, партер – все расселись по своим местам и затихли. Под весьма сдержанные аплодисменты Джузеппе проследовал в оркестровую яму и занял композиторское кресло.

Маэстро оглядел зал. В центральной ложе восседал Бартоломео Мерелли со своей великолепной, но вновь скучающей супругой. Внимательно и вежливо импресарио слушал тихую речь сидевшей рядом графини Маффеи, на голове которой была очередная диковинная шляпа с шикарным пером, а по правую руку грустил с сонливым выражением лица супруг.

Теснившая друг друга плечами толпа галерки, красующаяся друг перед другом публика балконов и партера. В этом пурпурно-золотом мире ничего не менялось.

Верди поднял голову и посмотрел на ложу третьего этажа. Синьор Антонио радостно поприветствовал его оттуда взмахом руки. Вдруг тоска до боли сжала сердце Джузеппе. Ему показалось, он увидел хрупкий, полупрозрачный образ Маргариты, сидящей рядом с Барецци. Джузеппе встряхнул головой, образ растаял, оставив рядом с тестем лишь пустое кресло.

Маэстро Верди дал знак дирижеру начинать.

Несколько тактов тихого вступления духовых, похожих на армейский горн, созывающий воинов где-то вдали, и по рядам прокатился гром оркестрового тутти. Внимание зрителей мгновенно оказалось в плену сферических созвучий, то оглушавших зал, то исчезавших в тишине. Пришел черед маршевых переборов, казалось звуки отскакивали тревожным стаккато от самих стен. Все громче, все объемнее, все красноречивей. Марш поднимался в крещендо и уходил в романтическую мелодию, а та гармонично перерастала в фортиссимо доминантных трезвучий, которые влюбляли и увлекали за собой.

Когда увертюра отзвучала, и занавес наконец открылся, впуская зрителей в мир основного действа, те уже не смогли удержаться от взрыва аплодисментов. Едва заметно улыбнувшись, Верди переглянулся с Темистокле, сидевшим на первом ряду партера. Друзья прекрасно поняли друг друга – это был предвестник победы, но оба они ждали большего, чем жаркие аплодисменты публики.

Действие на сцене развивалось, медленно, но неумолимо погружая слушавших в те мысли и чувства, которых ждал от них автор. И вот настал черед главной партии хора. Джузеппе в неимоверном напряжении следил за лицами зрителей. Песнь рабов о потерянной родине шестью десятками голосов в сопровождении пяти десятков инструментов оркестра неслась над залом плачем угнетенных, измученных людей.

Как будто в подтверждение тому, что крик о помощи был услышан люди на переполненных рядах верхнего круга начали медленно, один за другим вставать, словно услышав гимн родной страны. Аристократическая публика нижних этажей выказывала куда более сдержанное, но не менее искреннее восхищение.

Верди закрыл глаза. Вот оно. Он сделал это! По телу разливалось будоражащее ощущение триумфа. Солера, перестав обращать какое-либо внимание на происходившее на сцене, оглядывал галерку и ухмылялся, словно Чеширский Кот.

Антонио Барецци был первым, кто стоял из зрителей в ложах. И вот, знатные синьоры и их спутницы тоже начали вставать. Волна людей поднялась и в партере. Бартоломео Мерелли с величайшим удовлетворением оглядывал зал. Его глаза случайно встретились с глазами Верди. Импресарио с улыбкой кивнул в знак поздравлений, маэстро с благодарностью принял их ответным кивком.

Аплодисменты, которые заслужило одно из величайших хоровых произведений всех времен, невозможно было унять в течение десяти минут. Джузеппе от радости был готов пуститься в пляс. Ему показалось, что вот только сейчас, впервые в жизни, он испытывал настоящее, яркое, окрыляющее счастье. Даже в самые прекрасные минуты никогда доселе он подобного не чувствовал.

Выступление продолжалось. Джузеппина в наряде вавилонской принцессы виртуозно исполняла сложнейшую, но прекраснейшую арию Абигайль. Ее голос своим неповторимым бархатом обволакивал каждого в зале, влюбляя в себя и заставляя сопереживать каждой ноте. На этот раз Верди даже не думал закрывать глаза. Воодушевленный успехом, он с неподдельным обожанием наблюдал за выступлением вдохновившей его на шедевр дивы.

Композиторское кресло располагалось в углу оркестровой ямы. Джузеппе, как и страстное выражение его лица, были хорошо видны из центральной ложи. Мерелли напряженно и внимательно следил за маэстро. В глазах импресарио не было никаких признаков ревности, скорее он напоминал человека, который поглощен решением сложной задачи. Гроссмейстера, просчитывающего ходы.

Проявившийся в эти минуты любовный треугольник не ускользнул от взглядов еще двух человек в зале: секретаря Саверио и Антонио Барецци. Оба они были явно обеспокоены происходящим.

Опера подходила к финалу. Последняя сцена, занавес, секунда тишины и… шквал оваций! Публика вновь поднялась с мест и аплодировала стоя. «Вива Верди, вива Верди, вива Верди…» скандировала галерка.

Джузеппе в полном блаженстве поднялся на сцену и вышел на поклон с артистами. Сжав ладонь Джузеппины в своей руке он, прежде чем сделать поклон, радостно обменялся с ней беглым взглядом. Все его внимание сейчас принадлежало публике. Он не успел заметить, что за улыбкой в ее глазах читалась нестерпимая боль.

Успех был грандиозный. Публика насилу отпустила артистов и композитора со сцены. Конечно же, такой триумф требовалось отметить с особой помпезностью. Мерелли распорядился достать из подсобок лучшие закуски и вина. Представители высшего общества Милана были готовы буквально расталкивать друг друга ради того, чтобы лично пожать руку гениальному маэстро.

Когда ажиотаж поздравлений поутих, но празднество все еще было в самом разгаре Джузеппе наконец-то заметил, что Джузеппины нигде нет. Он стоял в компании Темистокле и Барецци и оглядывал зал, когда к ним подошел синьор Мерелли в сопровождении Кларины Маффеи, той самой бессменной соседки четы Мерелли по центральной ложе, которую Солера подозревал в связях с лидером партии сопротивления. Держалась она невероятно властно, с тем лишенным всяческого высокомерия достоинством, которое присуще обычно лишь королевским особам.

– Маэстро, позвольте вам представить – графиня Маффеи, – учтиво произнес Мерелли.

– Синьора Маффеи, – Верди постарался изобразить элегантный поклон.

– Маэстро, вы прямо-таки переродили тонкость и изящество оперного языка! – воскликнула в ответ на приветствие графиня.

– Я буду опустошен, синьора, если доставил вам этим какое-либо недовольство, – не смог отказать себе в кокетстве Джузеппе.

– Напротив, – улыбнулась Кларина, – Я в восторге от храбрости и воинственности вашего тона.

– Библейская история порабощения евреев странным образом похожа на события на нашей родине, вам не кажется? – неожиданно серьезно произнес Верди, глядя графине прямо в глаза.

Солера чуть не подавился вином. Барецци круглыми глазами уставился на Верди. Моментально повисла удивленная тишина. Прямота была непозволительная. В глазах Кларины блеснул хитрый огонек.

– Я буду рада видеть вас в числе гостей моего салона, – прервала она неловкую паузу.

В дверях появился Саверио. Увидев его, Мерелли кивнул, извинился перед присутствующими и направился к выходу.

– Для меня большая честь, синьора, посетить самый известный салон миланского светского общества, – произнес Джузеппе, наблюдая, как Саверио что-то говорит Мерелли, тот меняется в лице, и они оба поспешно покидают зал.

Мерелли быстрым шагом отправился по коридору прямиков в гардеробную Джузеппины. Когда он вошел, дива сидела перед зеркалом. Ей было трудно дышать, косметика стекала по бледному лицу. Импресарио прошел в угол комнаты, встал, облокотившись на секретер, и молча смотрел на свою подругу. Джузеппина не поднимала головы. Грудь ее разорвал кашель и на платке, которым она прикрывала рот, проступили капли крови. Мерелли мрачно наблюдал за ней, не собираясь ничего говорить. На его лице читался скорее гнев, чем беспокойство или сострадание.

Джузеппе сбежал и со второй в своей жизни вечеринки по поводу удачной премьеры собственной оперы. Однако, на этот раз не потому, что ему хотелось побыть одному. Тревога и предчувствие беды тянули его в дверям гримерки Джузеппины, у которых, как верный страж, стоял Саверио.

– Что здесь происходит? – набросился было на него Джузеппе, но тут дверь распахнулась, и из гримерной вышел Мерелли. Вид у импресарио был совершенно беззаботный.

– Ах, маэстро! – радостно воскликнул он, – Сбежали от толпы новоиспеченных поклонников?

– Я хотел бы засвидетельствовать свое почтение синьорине Стреппони, – подыгрывая тону Мерелли, ответил Джузеппе, – Ее выступление было выше всяких похвал.

– Боюсь, синьорине сейчас нужно немного отдохнуть, – Мерелли по-дружески положил руку на плечо Джузеппе, уводя его по коридору, – У вас еще будет время, чтобы высказать ей комплименты… Ну что же! Давно я не видел такого успеха, маэстро! Сегодня вечером мы празднуем, но завтра я жду вас на разговор о делах.

Вернувшийся к Верди успех вновь не принес ему никакого желания праздновать. Накланявшись и натужно наулыбавшись, он снова ушел, как только это стало уместным. Укрывшись в тени здания напротив служебного выхода Ла Скала, он напряженно ждал появления Джузеппины.

Была уже поздняя ночь, когда она наконец появилась на пороге в сопровождении Саверио, Мерелли и седовласого синьора с медицинским саквояжем в руках. Мужчины держали Джузеппину под локти. Казалось, без их помощи она просто рухнет на мостовую. Подъехал экипаж, все четверо забрались в него, и через несколько секунд карета уже скрылась за поворотом.

Джузеппе показалось, что он услышал зловещий смех демонов за своей спиной. Всех, к кому он прикасался, карал страшный недуг.

На следующее утро Джузеппина лежала в своей кровати и, еле держа веки открытыми, наблюдала за тихим разговором Мерелли и доктора Поллини – того самого седовласого синьора, который вчера провожал ее из театра. Ее грудь жег компресс из каких-то трав. Было ощущение, что это не пропитанные настоем ткани, а каменная плита. Горло было туго перевязано шерстяными бинтами, жар от которых сводил ее с ума.

Мужчины пришли к согласию, доктор Поллини повернулся к Джузеппине и учтиво раскланялся.

– Синьорина Стреппони, я буду у вас завтра ровно к девяти, – проговорил он, кивнул Мерелли и удалился.

Мерелли подошел к изножью кровати, и прежде чем заговорить, какое-то время молча смотрел на Джузеппину.

– Очевидно, ты и сама понимаешь, что в этом сезоне замену тебе мы найти не сможем, – нарушил он наконец затянувшуюся паузу, – Отменить уже объявленные в расписании выступления, учитывая то, какой успех имела премьера, также не представляется возможным. Следующий спектакль «Набукко» отложен на две недели. Доктор Поллини обещал, что успеет привезти тебя в чувство. Будь добра, беспрекословно следовать всем его требованием.

Он сделал паузу, Джузеппина покорно кивнула.

– Последующие спектакли, – продолжил он, – будут объявлены не чаще одного раза в неделю, и между ними тебе придется соблюдать строгий постельный режим. С доктором Поллини я согласовал проведение ежедневных лечебных процедур на протяжении всего сезона.

Мерелли снова сделал паузу, Джузеппина опять кивнула в знак согласия со всем сказанным. Говорить она не могла, да и пытаться это делать было запрещено доктором. В глазах Мерелли читалась, казавшаяся ей унизительной, смесь сострадания с разочарованием.

– Вполне предсказуемые последствия, – угрюмо добавил он, – главенства чувств над здравым смыслом.

Он повернулся и, не говоря больше ни слова, вышел из комнаты. По щеке Джузеппины покатилась немая слеза.

В то же утро Темистокле Солера в компании Верди прогуливался по парковой аллее. Весеннее солнце еще не сжигало свежесть прохлады, но уже обещало приближающееся тепло. В руках у Теми была раскрытая газета.

– «Тема величественная, пробуждающая воображение, и композитор почти не уступает ей в величественности, – Темистокле сияя от радости зачитывал статью другу, – Его музыка проникла в самое сердце публики…» Ха! Как тебе это?

– Проникла в самое сердце! – ответил Джузеппе, – В Италии нет семьи, один из членов которой не оказался бы в австрийской тюрьме или не вынужден был скрываться от полиции.

– Мы создали песнь о желанной свободе! – Теми радовался, как ребенок.

– Мои ноты и твои слова… – улыбнулся Верди.

Солера был уже готов зачитать отрывок из следующей рецензии, когда Джузеппе, резко остановившись, повернулся к нему и выпалил:

– Что с ней не так, ты знаешь?

Темистокле вздохнул, свернул газету и кивнул. О ком идет речь ему объяснять было не нужно.

– Болезнь легких. Врачи настаивают на незамедлительном окончании певческой карьеры. Поговаривают, что Мерелли пытался отложить твою премьеру, чтобы дать ей возможность отдохнуть и восстановиться перед ролью со сложной партией.

– Она болела еще до премьеры… – этого Джузеппе никак не ожидал.

– Она буквально обрекла себя на полную потерю голоса, согласившись на Абигайль, – грустно пожал плечами Солера, – по крайней мере, так говорят.

Верди какое-то время смотрел на Солеру мало что выражающим взглядом, а потом повернулся и продолжил путь по алее.

– Ты знаешь, что ничего, кроме катастрофы, она тебе не принесет? – кинул Теми в спину Джузеппе.

– «Ломбардцы в первом крестовом походе», – последовал неожиданный ответ Джузеппе, – Ты мог бы славно переработать поэму в либретто.

Теми покачал головой, улыбнулся и пошел вслед за другом.

– Я все-таки не ошибся, предполагая, что ты намерен поднять бунт в этой стране, – засмеялся он.

На следующий день о болезни дивы говорил уже весь театр. Расписание представлений пришлось перекроить. Были обещаны всего шесть спектаклей самой громкой премьеры сезона. Зато это дополнительно подогрело и без того кипящий интерес публики. Билеты на все предстоящие представления «Набукко» были раскуплены в считанные дни.

За две недели ожидания второго представления Милан уже окончательно помешался на ни на что не похожей патриотической опере. Издательство Джованни Рикорди не только выпустило фортепианное переложение «Набукко», незамедлительно заплатив маэстро рекордные четыре тысячи австрийских лир, но и заключило с ним контракт на издание всех последующих произведений композитора.

Входившие в моду передвижные органы играли лейтмотивы хоровых партий и арий на площадях. Уличные артисты распевали песнь хора рабов, слова из которого, похоже, уже знал наизусть весь город. Мерелли с лукавой улыбкой вручил Джузеппе подписанный со своей стороны контракт на следующую оперу, размер гонорара в котором Верди мог проставить на свое усмотрение. Надо сказать, такая щедрость скорее сбила начинающего маэстро с толку, чем порадовала.

Джузеппе вообще испытывал трудности с адаптацией к меняющимся с невероятной скоростью условиям игры и к новшествам, что нес ему каждый следующий день. У него было странное чувство, что он не поспевал за собственной жизнью. Через несколько дней после премьеры, Верди выделили для проживания четырехкомнатные апартаменты находящиеся в распоряжении театра, где маэстро, по любезнейшим словам импресарио Мерелли, мог жить сколь ему будет угодно долго. Верди с легкостью выплатил все долги, а в его кармане появились деньги, которые он не знал, куда потратить. Неделя внезапно оказалась расписана встречами и приемами, где даже те, кто раньше не хотел подавать ему руки, рассыпались в комплиментах и боролись за его внимание.

Казалось бы, сбылись все самые амбициозные мечты молодости. Можно радоваться, куролесить и упиваться успехом. Однако, Джузеппе сводила с ума не столько скорость жизненных перемен, сколько постоянное ощущение наигранности происходящего. Разговоры, в которых форма ценилась выше сути. Улыбки, где было больше такта, чем радости. Интерес, как дань моде, но не стремлению. Вокруг были персонажи, а не люди. И это угнетало.

Прошли две недели, наступил вечер второго спектакля. Джузеппе нетерпеливо шагал взад-вперед по служебному коридору в ожидании появления Джузеппины. В бурлящем потоке перемен его не покидало желание увидеть ее, поговорить с ней. Он и сам не мог понять почему, но она казалась ему единственным настоящим живым человеком в той безупречно красивой, но бесконечно жеманной пьесе, внутри которой он оказался.

Джузеппина появилась в компании Саверио и доктора Поллини. Она была так бледна, что теперь напоминала не греческую богиню, а ее мраморное изваяние. Однако, кроме этой бледности, ничего ее болезни не выдавало.

– Синьорина Стреппони! – бросился ей навстречу маэстро.

Доктор Поллини одним неожиданно проворным для пожилого синьора прыжком оказался перед Джузеппе, преградив ему дорогу.

– Мое почтение, маэстро Верди. Прошу прощения, однако синьорина Стреппони по медицинским показаниям вынуждена воздержаться от какого-либо общения, – проговорил он с видом человека, относящегося к своим обязанностям с крайней ответственностью.

– Что это значит? – раздраженно спросил Джузеппе, смотря не на Поллини, а на Джузеппину.

Джузеппина слегка наклонила голову и улыбнулась ему исподлобья.

– Синьорина Стреппони вынуждена воздержаться от бесед любого рода, а также от взаимодействия с внешним миром, в силу крайней ослабленности и уязвимости ее здоровья, – проговорил доктор Поллини с еще большей настойчивостью.

Практически отодвигая Джузеппе плечом, он подошел к гримерке и открыл дверь, приглашая диву войти.

Джузеппина послушно направилась в комнату. Проходя мимо оторопевшего Верди, она посмотрела ему в глаза, и у обоих внутри стремительной болью что-то пронеслось внутри. Дива скрылась за дверью, за ней проследовал Саверио, а доктор Поллини добавил, на этот раз, неожиданно услужливым голосом:

– Все эти меры приняты исключительно в интересах удачного завершения сезона вашей оперы.

Джузеппе ничего не оставалось, кроме как уныло побрести за кулисы и ждать своего выхода на сцену.

На этот раз, маэстро шел занимать композиторское кресло под шквал бурных аплодисментов. Циничный голосок эго отметил, что Джузеппе не доводилось видеть такого восторга публики при появлении композитора ни на одном из спектаклей в Ла Скала. Несколько раз поклонившись, он сел и поймал себя на том, что рассматривать зрителей ему совсем не хочется. Он нетерпеливо ждал, когда откроется занавес и появится прекрасная принцесса Вавилона.

Спектакль шел почти на двадцать минут дольше премьерного из-за того, что каждая сцена заканчивалась продолжительными овациями зала, но в эти два с половиной часа представления Джузеппе волновала только Джузеппина. Он жадно цеплялся взглядом за каждое ее движение, пытался различить хотя бы легкий намек на диссонанс в звучании ее голоса. Все тщетно. Она была безупречна, равно как и Абигайль в ее исполнении. Ничто не давало повода усомниться в ее здоровье и силе легких.

После прозвучавшей на сцене арии Абигайль, виртуозное исполнение которой, казалось, заставило каждое сердце в зале биться чуть чаще, в голове Джузеппе уже нельзя было унять голоса, шептавшие ему об обмане. Вдруг, никакой болезни нет и в помине? Что за несусветная глупость! Как может быть, чтобы женщина была не в силах говорить, но так пела. Неужели все это подлог? Быть может, это какая-то нелепая игра ревнивого и властного импресарио. Но с какой целью?

Джузеппе перевел взгляд с Джузеппины на центральную ложу, где, как и на каждом спектакле, сидел синьор Мерелли. Будто в подтверждение своих мыслей и все же совершенно неожиданно для себя Джузеппе обнаружил, что Мерелли смотрит не на сцену, а на него. На лице импресарио застыла едва заметная, несколько зловещая улыбка. Не найдясь, как отреагировать, Джузеппе поспешно перевел взгляд обратно на сцену.

Насколько бы сильно не тянуло Джузеппе к прекрасной синьорине, он понимал, что его стремительно восходящую звезду вместе со ставшим почти реальностью завидным положением в высшем обществе еще легко утопить. А топить Бартоломео Мерелли умел лучше многих. Об этом в творческих кругах Милана слагали легенды. Так же, впрочем, как и умел он возносить на пьедестал.

Мысль о том, что недальновидная несдержанность маэстро уже могла привести к последствиям, о которых придется жалеть долгие годы, испугала не на шутку. И все же, когда занавес опустили, Джузеппе, поднимаясь на сцену под дождем из сыпавшихся цветов, думал только о том, как сейчас возьмет Джузеппину за руку.

Зал бушевал восторгом, галерка скандировала его имя, Джузеппе встал в середину ряда взявшихся за руки артистов и взял ладонь Джузеппины в свою. Он вновь почувствовал ласкающий цветочный аромат. Они переглянулись. На этот раз в глазах сияющей благостной улыбкой Джузеппины он безошибочно увидел боль. Сомнения в том, действительно ли ее мучил недуг, мгновенно испарились. На сердце у Джузеппе стало совсем тяжело.

Все двинулись на поклон, и он крепче сжал ее ладонь. Пальцы Джузеппины ответили ему тем же. Один поклон, второй, третий. Публика и не думала отпускать артистов, но Джузеппина вдруг выпустила руку Верди и торопливым шагом направилась за кулисы. Руку маэстро тут же подхватил баритон Ронкони, вновь сомкнув ряд, и все двинулись на четвертый поклон. Краем глаза Джузеппе успел заметить, как Джузеппина за кулисами практически упала на подхватившего ее под локти доктора Поллини, и они поспешно удалились. Джузеппе взглянул на державшую его руку мясистую ладонь Ронкони и с горечью подумал, что эти пухлые грубые пальцы не дадут шанса хрупкому благоуханию ладони Джузеппины, которое могло остаться на его руке.

Когда публика наконец отпустила артистов и начала расходиться, Джузеппины уже не было в театре. Маэстро же у служебного входа ждала толпа восторженных поклонников, пришедшая в неистовство, как только он вышел из дверей театра.

Площадь взорвалась воплями восторга. Джузеппе именно так представлял себе славу. Горячие, влюбленные глаза женщин, восхищенные лица мужчин. Кто-то пытается что-то кричать, кто-то аплодирует, другие скандируют его имя. Эти люди, в отличие от напыщенной публики дворцовых кулуаров, казались искренними и настоящими.

Джузеппе, улыбаясь и приветствуя всех, направился к ожидавшей его карете. Возвращаться домой пешком, несмотря на то, что пройти нужно было всего пару кварталов, уже не представлялось возможным.

Однако, стоило дверце кареты закрыть Джузеппе от посторонних глаз, и лицо его мгновенно изменилось. Радость сменили усталость и мрачность. Карета тронулась с места. Колеса застучали, заскрипела рама. Джузеппе прислушался в надежде утонуть в звуках и отвлечься в забвении магии музыки. Но в голове настойчиво крутилась лишь фраза Темистокле: «Она буквально обрекла себя на полную потерю голоса, согласившись на Абигайль…» Какая же сила живет в этой прекрасной женщине! Сколько самообладания и выдержки! Ее короткий взгляд сегодня во время рукопожатия был полон взаимного чувства, так же как и их единственный поцелуй несколько месяцев назад. Неужели она действительно пожертвовала собой ради него?

В голове Джузеппе пронеслась еще одна фраза друга, сказанная когда-то очень давно: «Мерелли охраняет ее, как дракон принцессу в замке…» Джузеппе хохотнул. Он действительно чувствовал себя, как принц в сказке, которому надо освободить из заточения любимую, победив дракона и, желательно, не сгинув при этом самому. Правда, в отличие от сказочных сюжетов, дракон-импресарио был главным благодетелем в судьбе и принца, и принцессы. Это оставляло задачу без вариантов решения.

Джузеппе вздохнул. Похоже, сейчас имело смысл сосредоточиться лишь на упрочении своего положения в обществе и финансового благополучия. Нужно набраться достаточной силы и власти, чтобы брать штурмом любые замки, не опасаясь никаких последствий и никаких драконов.

После второго спектакля издательство Рикорди выпустило еще один тираж переложения оперы. На этот раз, на обложке красовался портрет маэстро. Джузеппе стали узнавать всегда и везде. Незнакомые люди всех сословий пытались заговорить с ним и пожать ему руку в парке, в кафе, на улице. Ажиотаж и не думал утихать, с каждым днем волна всеобщей любви плотней накрывала жизнь Джузеппе, порой лишая возможности дышать.

Между тем, цитаты из «Набукко» все чаще стали появляться на листовках движения освобождения, что вместе с народной любовью вызвало к маэстро Верди и повышенный интерес австрийской полиции. Делать что-либо с уже вышедшей, да еще и набравшей такую невиданную популярность оперой для австрийской цензуры было опасно, но провести ради профилактики увещевательную беседу с создателем, блюстители порядка сочли необходимым.

– Надеюсь, вы понимаете, что активное использование вашего творчества незаконными пропагандистскими организациями, прежде всего, ставит под удар ваше доброе имя, – с более чем неприятной улыбкой мурлыкал начальник миланской полиции, нанесший Верди, разумеется, неанонсированный визит.

– Пресечение подобного использования относится к вашим привилегиям, синьор Торресани. Я лишь скромный творец, вдохновленный библейским сюжетом, – спокойно и учтиво отвечал Джузеппе, пытаясь скрыть нотки презрения, которые рвались наружу.

Подобная беседа была проведена и с Темистокле Солерой. Тот, в свою очередь, очаровал представителей закона своим неподдельным добродушием и не моргнув глазом жарко заверил в преданности австрийкой короне.

Формально это решило вопрос, но народное волнение не унималось, а потому и либреттист, и композитор были поставлены в лист неусыпного контроля полиции.

Прошли еще две недели и два спектакля. У выхода из дома Джузеппе, уже каждый день дежурила толпа поклонников, с десяток журналистов и пара австрийских офицеров. Верди воспринимали как завсегдатая салона Кларины Маффеи, хозяйка относилась к нему, как к лучшему другу. Бартоломео Мерелли и не думал торопить гения ни с началом новой оперы, ни с определением гонорара, который за нее пожелал бы автор.

Где бы ни появлялся Джузеппе, окружающие начинали, иногда до смешного открыто, биться за его внимание. Особенно было приятно, когда борьба случалась между хорошенькими дамами, а случалось это все чаще и чаще.

Имя Джузеппе Верди уже ставилось в один ряд и с лидерами движения освобождения, и с лучшими композиторами Милана своего времени. К неполным тридцати он оказался таки на пьедестале, к которому шел с ранней юности. Но так же, как много лет назад, вернувшись из Милана в Буссето и заняв должность директора филармонического общества, он с каждым днем все больше и больше разочаровывался в казавшейся ему когда-то пределом мечтаний зажиточной провинциальной жизни, теперь он избавлялся от иллюзий о том, что скрывалось за пышностью утонченного и высокообразованного бомонда. Возможно, Буссето не хватало стиля, изысканности, а иногда и банального такта, но там хотя бы была искренность, а здесь Джузеппе не чувствовал ее ни в ком и нигде. Лишь правила, манеры и ритуалы.

За несколько дней до пятого, а значит предпоследнего, «Набукко» в сезоне Джузеппе все же не удержался и написал Джузеппине. То ли, потому что на предыдущем спектакле он уже четко слышал, как начинает ослабевать ее голос, и это подняло новую волну вины и переживаний в его душе. То ли, из-за приступа звездной болезни, которая то и дело расправляла его плечи ощущением всемогущества и растворяла все страхи. А, возможно, просто потому, что он уже не мог сдержать желания сделать и высказать хоть что-то по настоящему искреннее и идущее из глубины души.

– Маэстро Верди, – пояснил Саверио, протягивая конверт Джузеппине.

Джузеппина вздрогнула, выдав себя, и тут же, испугавшись, взглянула в лицо слуги, чтобы понять, успел ли он это заметить. Успел. Джузеппина взяла письмо, Саверио потупил взгляд, поклонился и вышел из комнаты.

Тело начали колоть тысячи мелких игл. В грудной клетке что-то давило с новой силой. По спине и ногам пробежал легкий озноб. Она знала, что в этом письме. Знала, что она почувствует, прочтя эти строки и понимала наперед, что она ответит, наплевав на то, насколько это безрассудно. Джузеппина смотрела на конверт и готовилась к неминуемой катастрофе, на которую она сама себя обречет. Хотя… Жизнь ее, застряв в бесконечных компрессах, боли и вонючих снадобьях, разрушалась как песочный замок, таящий под дождем. А было ли, что терять? Дрожащими пальцами она вскрыла конверт и прочла начертанные мальчишеским неаккуратным почерком строки:

«Моя дорогая синьорина! Моя вдохновительница и моя благодетельница!

Мечта всей жизни стала явью, а я чувствую себя путником, заблудившимся в пустыне. Триумф, признание и восхищение публики – всего лишь мираж, раскрашенный яркими красками. Я не в силах ни вкусить аромат его садов, ни утолить жажду его ручьями. Проклинаю каждую ноту, написанную мной, ибо отдал бы все, чтобы вновь увидеть Вас в добром здравии. Ваши глаза преследуют меня в каждом взгляде, что смотрит на меня. Ваши черты мерещатся мне в каждом прохожем. Ваши руки я вижу каждую ночь во сне. Я слышу голос Ваш в каждом звуке, что окружает меня. И в слабости своей, объятый этим наваждением, молю я Вас о пощаде. Напоите мою Душу лишь строчкой, написанной Вашей рукой. Придайте мужества моему разуму хотя бы призрачной надеждой снова ощутить на себе Ваш взгляд. Укрепите мою силу намеком на то, как мог бы я облегчить Ваш недуг».

Верди ждал день за днем, пытаясь угадать посыльного в каждом мальчишке, пробегающем мимо, но ответа не было. После следующего спектакля Джузеппина опять скрылась в сопровождении доктора Поллини прежде, чем Джузеппе успел перекинуться с ней хотя бы словом.

Добравшись до дома маэстро распорядился доставить ему в кабинет бутылку вина и сел разбирать скопившуюся на столе почту. Открытки, признания в любви от незнакомцев и прочая бессмысленная чепуха. «Пора бы уже нанять секретаря» – подумал он. Один из конвертов на столе привлек его внимание. На нем не было никаких опознавательных знаков, но интуиция заставила Джузеппе взять его в руки и поднести к лицу. Тот самый цветочный аромат. Долгожданный ответ. Верди разорвал конверт и прочел строки, выведенные точеным кружевом:

«Маэстро, не ругайте ноты. Они Вам неподвластны. Ведь это вы принадлежите им. У всего в жизни свой срок. Триумф, признание и восхищение публики… Ваши играют увертюру, мои заканчивают финальный акт.

Мой светлый гений, последние лучи моего голоса отданы тебе. Но жертвы в этом усматривать не стоит. То был бескорыстный подарок моей души».

Сердце Джузеппе бешено колотилось. Он прочитал строки несколько раз, прижал записку к губам, жадно вдохнул ее аромат, издал победный клич, схватил чистый лист бумаги и на одном дыхании написал:

«Я должен увидеть тебя. Довольно забавно, как много людей теперь жаждут разговора со мной. Слова, слова, слова. Их так много, что мне становится тесно. Чем больше вокруг меня слов, тем больше я жажду тишины рядом с тобой. Ты – моя самая амбициозная и смелая мечта».

Через пару дней на дворе стоял теплый майский пятничный вечер. Бартоломео Мерелли развлекал себя бокалом игристого и партией в шахматы с Джузеппиной.

– Доктор Поллини находит твою идею провести пару дней за городом перед финальным выступлением весьма полезной – заметил Мерелли, передвигая ладью, – Ты хочешь навестить мать?

Джузеппина кивнула, изучая положение фигур на доске в размышлениях над следующим ходом.

– Только, пожалуйста, будь добра, помни, что тебе нельзя разговаривать, – согласился он.

– С моей мамой это будет не сложно, – прошептала, усмехнувшись, она и сделала свой ход.

Мерелли бросил на нее взгляд полный отцовского осуждения, поставил мат конем и улыбнулся. Он всегда выигрывал у своей подруги, но она играла достаточно сносно, чтобы партия была ему интересна. Джузеппина пожала плечами и одарила победителя очаровательнейшей улыбкой.

***

В кафе Cova, что на виа Монтенаполеоне, 8, было, как и всегда субботним утром, тихо и немноголюдно. Ставшая пристанищем музыкальной элиты кондитерская в эти часы могла порадовать вкусным завтраком и отсутствием лишнего внимания. Джузеппе Верди и Темистокле Солера коротали время за омлетом, булочками, кофе и беседами ни о чем.

Джузеппе нервничал. До заключительного спектакля сезона оставались всего четыре дня, а ответа от Джузеппины на его последнее письмо так и не было. Ему казалось, что если ничего не предпринять, то с последим поклоном публике, она просто раствориться в темноте закулисья, и он больше никогда ее не найдет. Но что предпринять? Никакие путные идеи его не посещали, и раздражало это невероятно.

Уныло пожевывая фирменный омлет от шефа, Джузеппе вполуха слушал какие-то россказни Солеры об очередных любовных похождениях, ободряюще кивая и поддакивая в нужных местах.

В один из тех моментов, когда следовало по-дружески засмеяться, в просторный зал кафе зашел посыльный и передал Верди записку. Джузеппе пробежал глазами по строчкам, и его лицо наполнилось той радостью романтического предвкушения, которую сложно с чем-то перепутать. Солера саркастически усмехнулся, покачал головой, но воздержался от каких бы то ни было комментариев.

На следующее утро Джузеппина Стреппони отправилась за город отдохнуть перед последним выступлением и повидать родных. Джузеппе Верди, чуть рассвело, тоже сел в карету, которая унесла его за пределы Милана, но куда направился маэстро известно не было никому.

Глава 6

В маленьком, затерянном в лесах домике только вступала в свои права ночь. Тени от пламени в очаге загадочно играли на каменных стенах уютной гостиной. Резная деревянная лестница вела на второй этаж, где открытая дверь в спальню рисовала мерцающий отблесками свечей вытянутый прямоугольник на стене коридора. Джузеппе смотрел на стоявшую перед камином Джузеппину. Волнение и возбуждение были натянуты между ними тугой тетивой.

– Какая сладкая пытка между первым шагом в желанное мгновение, и необъяснимым стремлением продлить этот момент вечно, – тихо проговорил он, любуясь бликами, танцующими на ее щеках.

Легкая улыбка тронула лицо Джузеппины вместо ответа. Медленно она развернулась и пошла вверх по лестнице. Маэстро направился за ней. Они скрылись в комнате второго этажа, и их тени в трепещущем пламенем прямоугольнике на стене сплелись в одну.

Утро после бессонной ночи даровало обоим силу и жажду жить, а не усталость.

– Что это за место? – спросил Джузеппе, засматриваясь на солнечные лучи в разбросанных по подушке локонах Джузеппины.

– Мое тайное убежище, – с кокетливой загадочностью ответила она, – Охотничий домик моего отца. Пара слуг, что живут здесь, – единственные, кто знает, что мне удалось сохранить его, когда папа умер.

– Неужели даже наш могучий импресарио не в курсе? – вопрос явно вылетел быстрее, чем Джузеппе успел себя остановить.

Она молча посмотрела на него, умоляя взглядом оставить тему. Он улыбнулся и кивнул. Ему тоже хотелось сейчас притвориться, что мира за стенами затерянного в полях домика не существует. И все же, отчасти в надежде получить совет, он не удержался чтобы не похвастаться.

– Театр Ла Скала предоставил контракт на новую оперу. Гонорар я могу назначить сам! – повернул он разговор в другую сторону.

– Насколько я помню, гонорар Беллини за «Норму» составлял восемь тысяч лир, – нисколько не удивившись, лукаво промолвила она.

Лицо маэстро наполнилось по-детски искренним изумлением. На такую сумму он и не думал решиться. Да и на одну ступень с великим Беллини, он пока вставать был не готов.

– Почему бы и нет, Джузеппе? – засмеялась Джузеппина.

Она впервые назвала его по имени, и волнение нежным теплом пробежало вниз по его позвоночнику.

– Произнеси мое имя еще раз.

Она придвинулась к нему ближе и прошептала, почти касаясь его губ:

– Джузеппе.

– Джузеппина, – промолвил он и прижал ее к себе.

День прошел в беззаботном смехе, ласках, и разговорах обо всем на свете. Обо всем, кроме того, что ждало их по возвращении в Милан. Мысль, что он нарушает мужской кодекс, предавая доверие человека, которому обязан и началом, и возрождением своей оперной карьеры, Джузеппе не посещала вовсе. Он не понимал, что может предложить прекрасной возлюбленной, и это выводило его из себя. В том, что он любил Джузеппину, маэстро уже не сомневался, но каким образом, учитывая обстоятельства, можно было дать шанс их отношениям? Сколько он ни ломал голову, придумать не получалось.

Поведение же самой Джузеппины на удивление было лишено всяческого, столь свойственного женщинам, желания обсудить перспективы их совместного будущего. А потому завести разговор на эту тему Верди так и не решился.

Вечером Джузеппе сидел на полу у горящего камина, Джузеппина лежала, положив голову ему на колени. Ее распущенные волосы струились по его ногам. Она что-то увлеченно рисовала в небольшом эскизнике углем и рассказывала Джузеппе о себе. Она впервые за долгие годы кому-то о себе рассказывала.

– Отец был капельмейстером кафедрального собора Святого Иоанна Крестителя в Монце. Оперы папы ставились в театрах Милана и Турина. Я выросла под звуки его произведений. Впервые он посадил меня за рояль, когда мне не было и шести. Он учил меня музыке почти каждый день, грезил моей певческой карьерой, но так и не успел добиться успеха даже для себя. Господь забрал отца к себе слишком рано. Сестра больна от рождения. Мать была разорена. А все, что имелось у меня – лишь красивое лицо и два года учебы в консерватории. Мама настаивала, чтобы я нашла завидную пару. Но перспектива стать кормилицей семьи привлекала меня гораздо больше, чем быть законной собственностью какого-то толстосума, знающего, что я досталась ему даром. Оба пути ведут в западню, как ни посмотри… Мне было шестнадцать… Откуда я могла знать? К тому же, я чувствовала себя по-настоящему живой, только когда пела.

– Силки расставил Мерелли? – задумчиво спросил Джузеппе, расчесывая пальцами густые локоны Джузеппины и наблюдая за ее работой.

– Скорее сети, – улыбнулась она, – в них я нашла спасение и исполнение своих самых честолюбивых желаний.

Джузеппе не нашел, что ответить. Эта сильная, талантливая, прекрасная женщина, была сейчас таким хрупким, беззащитным созданием в его руках, а у него не хватало сил, чтобы защитить и обеспечить ее всем, чего она достойна. У Мерелли и силы, и возможности имелись в избытке. Мысли об этом злостью, ревностью и завистью больно кольнули в сердце маэстро.

Вечером Джузеппе отправился на кухню, самостоятельно заваривать отвар из трав, который Джузеппине полагалось принимать на ночь. Ему нравилось заботиться о ней. Никогда раньше ему так не нравилось ни о ком заботиться.

Джузеппина ждала его в спальне. Размышляя, она мерно покачивалась в плетеном кресле-качалке, скрестив руки на животе. По выражению ее лица, отсутствующему и мрачному, любой бы понял, что безоблачным счастье этих выходных для дивы Ла Скала не было.

Джузеппе вошел в комнату с чашкой горячего напитка в руках, и мгновенная улыбка вновь озарила ее лицо радостью. Что бы ни омрачало раздумья Джузеппины, делиться этим с маэстро она была пока не готова.

– Иди в постель, – нежно скомандовал он.

Она подчинилась. Он укрыл ее одеялом, подал чашку и сел рядом. Джузеппина сделала глоток.

– Проклятие! – вскричал Джузеппе, – Никак не пойму, как ты это можешь пить? Оно же воняет навозом!

– Судя по вкусу, это он и есть, – засмеялась Джузеппина, – Давно подозреваю, что доктор Поллини просто вымещает на мне всю свою злость на женщин.

Джузеппе искренне расхохотался. Джузеппина сделала еще глоток.

– Идея целовать меня вряд ли придет тебе в голову после того, как я допью эту жижу, – кокетливо заметила она.

– Допивай и увидишь.

На следующее утро, за день до заключительного в сезоне спектакля, настала пора отправляться в Милан. За все время, проведенное вместе, они так и не поговорили о правилах игры, которым будут следовать по возвращении в мир большого города.

Джузеппина, одетая в строгий костюм для путешествий, ждала, когда Джузеппе соберется в гостиной. Лицо ее выражало глубокую сосредоточенность человека, готовящегося принять приговор.

Верди же спустился по лестнице в прекрасном настроении, слегка помахивая дорожной сумкой. Кинув сумку на пол, он посмотрел в глаза Джузеппине, и прочитал в них то, что заставило улыбку на его лице медленно раствориться. Какое-то время они молча смотрели друг на друга. Он – с немым вопросом, она – набираясь мужества.

– Я намерена покинуть Милан на утро после последнего выступления, – произнесла она ровным, несколько чуть более официальным, чем следовало, тоном.

– Покинуть… – пробормотал Джузеппе, который уже не сомневался, что покинуть собираются не только Милан, но и его.

– В обозримые планы не входит мое возвращение, – все также на одной ноте произнесла она, вскинув подбородок.

– Не вхожу я, как я понимаю, – услышал Джузеппе как будто где-то далеко свой низкий, охрипший от внезапного негодования, голос.

Джузеппина набрала в грудь воздуха, словно перед прыжком в воду, и выдохнула тихим, слегка дрожащим голосом:

– Во мне дитя, Джузеппе. Его дитя.

«Его дитя» ударило в виски и размножилось в голове Джузеппе гулким эхом. Что за пошлая шутка? Поворот достойный дешевого романа или среднесортной оперетки. Он открыл рот, чтобы заговорить, слова застревали где-то между мыслями и языком. Как будто пытаясь угадать ответ на вопрос, что он силился произнести, она торопливо продолжила:

– Ты ничего не можешь ни предложить мне, ни сделать для меня.

– Но что ты…

– Моя певческая карьера, хочу я этого или нет, подошла к концу. Теперь я наконец смогу посвятить себя детям, которые, я уверена, не будут забыты их отцом. Ты же знаешь, что мной уже рождены двое детей, не так ли?

Джузеппе раздраженно кивнул. О том, что у наложницы великого импресарио имеются два незаконнорожденных ребенка, шушукался весь Милан. Не хватало еще сейчас обсуждать байстрюков Мерелли и его подпольное семейное счастье с Джузеппиной. Изо всех сил пытаясь остановить вихрь собственных мыслей, Джузеппе надавил пальцами за виски. Похоже, теперь пришел черед Джузеппины чересчур выпрямить спину перед Джузеппе, чтобы придать себе пущей уверенности.

– А ты, – продолжила она, – не станешь губить свою восходящую звезду и вернешься в Милан с воспоминанием об этих выходных как о моем прощальном тебе подарке.

– Почему ты не сказала мне раньше?

– Эгоистичное желание украсть несколько дней у жизни, которой не суждено быть моей, я полагаю.

Она сказала это так тепло и искренне, что Джузеппе был готов разрыдаться. Он попытался подойти к ней, но она шагнула назад.

– Нет… – почти шепотом, но уверенно произнесла она.

– Должен быть способ.

– Любые отношения между нами неминуемо поставят под угрозу и твою карьеру, и благополучие моих детей.

– Я не хочу оставлять тебя.

– Пыль эмоций рассеется, и ты увидишь, как это было мудро с твоей стороны.

– Ты должна была сказать мне раньше.

– Возможно. Мне жаль. Прости.

– Я не могу поверить, что теряю тебя.

– Я никогда не принадлежала вам, маэстро.

Джузеппе, чувствуя себя так, как будто его только что отхлестали по щекам, схватил свою сумку и выбежал из комнаты, с треском хлопнув за собой дверью.

***

На финальный перед закрытием сезона спектакль «Набукко» маэстро, к огромному разочарованию публики, не явился. Джузеппина с теснящей грудь печалью смотрела со сцены на пустое композиторское кресло. Это было самое сложное выступление в ее жизни, и физически (голос уже окончательно отказывался ее слушаться), и эмоционально. Джузеппина и представить не могла, что на последнем спектакле своей карьеры, ее сердце будут разъедать кислотой такие разные, сложные и совершенно не связанные с творчеством, чувства.

Проницательный импресарио внимательно наблюдал за своей неверной подругой из центральной ложи. От него не ускользнули ни растерзанное состояние чувств Джузеппины, ни ее взгляды на пустовавшее место композитора. Угрюмо усмехнувшись, к немалому удивлению жены и сидевших рядом супругов Маффеи, Бартоломео Мерелли встал и покинул зал сразу после окончания финальной сцены, не дожидаясь выхода артистов на поклон.

Спектакль был окончен. Где-то на соседних улицах слышались отголоски аплодисментов восторженной публики. Тысячи зрителей в унисон скандировали имя Верди. Джузеппе сидел на кровати своей спальни в тишине, нарушаемой только стуком метронома. На стуле рядом со столом лежал еще не разобранный дорожный саквояж, на котором застыл взгляд ушедшего в глубокие раздумья маэстро.

Горечь потери, как будто радуясь своему возвращению, то и дело болью подпрыгивала в животе. Джузеппе глубоко вздохнул, хлопнул себя ладонями по коленям и встал. Маэстро подошел к саквояжу, начал его разбирать, и вдруг замер. Среди его вещей лежала аккуратно оторванная страница эскизника. Та, на которой Джузеппина рисовала в их вечер у горящего камина. На плотном желтоватом листе бумаги красовался искусный угольный портрет Верди.

Наутро после окончания сезона Джузеппина, сидя на софе, перебирала пальцами жемчужины своего браслета. Рядом с ней, задумчиво уставившись на узор лежащего перед ними египетского ковра, сидел Бартоломео Мерелли.

– Слишком поздно для любого вмешательства, не так ли? – как будто бы переспросил он.

Джузеппина кивнула.

– Куда смотрел этот пройдоха Поллини! – ругнулся Мерелли и глубоко вздохнул.

Импресарио встал, прошелся по комнате и остановился, задумчиво глядя в окно.

– Не тревожь себя, – чересчур дружески продолжил он, – Саверио заплатят, чтобы он остался подле тебя. Жизнь твоих детей также не претерпит особых изменений.

– Моих детей, Бартоломео? – горько скорее заметила, чем спросила она, особенно подчеркнув слово «моих».

Мерелли проигнорировал комментарий.

– Я дорожу тобой, моя милая, и прослежу, чтобы ты не чувствовала нужды ни в чем. Тем не менее, об одной маленькой услуге я вынужден попросить взамен.

Вот и она – ловушка. Мерелли с улыбкой повернулся, глядя ей прямо в глаза, и Джузеппина поняла, что импресарио знал о ее измене. Что ж, она и не тешила себя надеждой на то, что у нее получится свою неверность скрыть, не так ли? Джузеппина вопросительно подняла бровь и Мерелли с едва уловимой издевкой в голосе проговорил:

– Я искренне верю, что маэстро Верди в ближайшие годы стоит полностью сосредоточиться на сочинении музыки. Было бы печально видеть, как его гений отвлекается на мирские дела.

Джузеппина не удержалась и усмехнулась.

– Ты ставишь условие во имя великого таланта, солидной прибыли или мелочной мести? – она не сводила глаз с его лица.

– Не будь несправедлива, дорогая. Ни ко мне, ни к нему, – спокойно ответил импресарио.

– Ничто из того, что здесь происходит, не справедливо, – пробормотала она.

– Есть битвы, в которых не остается победителя, – вдруг неожиданно горько и серьезно сказал он.

Они смотрели друг на друга, и каждый читал в глазах другого то, что уже никогда не будет сказано.

– Я полагаю, до отъезда тебе нужно еще многое сделать, – нарушил он затянувшуюся тишину, – Не буду больше злоупотреблять твоим временем.

Мерелли встал, элегантно поклонился и направился к дверям.

– Береги себя, дорогая, – кинул импресарио выходя из комнаты.

Джузеппина осталась в гостиной одна, но чувствовала себя так, как будто осталась одна в целом мире.

В том, что Мерелли не оставил свою неверную подругу без средств к существованию, не было сочувствия ни к ее болезни, ни к беременности. Поступи он иначе, и вероятность, что Джузеппина найдет спасение в объятьях Верди, будет слишком велика. Такой вариант развития событий сулил полное уничтожение и без того шатких отношений с одним из ярчайших композиторов, когда-либо встречавшихся на пути импресарио. Что бы ни происходило внутри Бартоломео Мерелли, он понимал, что единственный шанс успешного продолжения игры – удалить фигуру Джузеппины с игровой доски. Поставленное условие, запрещавшее предательнице любое общение с маэстро, было само по себе неплохим наказанием и немного утешало униженное самолюбие. Сколь бы ни было это обидно, импресарио прекрасно знал, что Джузеппина никогда не смотрела на него так, как на Верди.

***

Джузеппе пропустил финальное представление своей оперы, сославшись на сильное недомогание, но пропустить прием, который давал для избранных по окончанию первой недели театральных каникул Бартоломео Мерелли, было бы уже слишком. Помалкивающий, но все понимающий Темистокле практически силой привел друга на праздник.

Чопорная обстановка и развлекающаяся согласно строгим правилам аристократия наводили на и без того унывающего Джузеппе смертельную тоску. Занимало маэстро только то, что блуждающие по залу звуки приема высшего общества, сколь не претендовали на пафосность, рождали в голове у него исключительно опереточные мотивы.

Верди осматривал утопающий в роскоши зал, и его не отпускала мысль, что краснолицые, измученные жизнью, недалекие умом посетители отцовского трактира во всей своей разнузданности и приземленности были хотя бы настоящими. Притворством были наполнены их будни, полные унизительного служения, но не их отдых. Зажиточные провинциалы филармонического общества Буссето, конечно, не обладали ни вкусом, ни манерами, ни утонченностью, но их чересчур громкие и редко когда искусно подобранные слова всегда шли от сердца. Представители же солидной, продуманной до узора на манжете публики оказались полностью лишены роскоши быть собой. Культ церемониала, доходящий порой до абсурда, и ни одной искренней улыбки.

Воплотив самые честолюбивые замыслы в жизнь, молодой композитор, как и многие, тотчас разочаровался в том, куда они привели. Однако, как это нередко бывает, растаявшая пелена иллюзий не стала поводом для переосмысления намеченного пути. Обитатели Олимпа оказались персонажами гротеска, и все же, это был Олимп. Укрепиться и пустить корни на этой вершине – единственная разумная цель, которая виделась Джузеппе после восхождения. Ему еще предстоит немало потрудиться, чтобы доказать, что он не просто яркая вспышка, а настоящая звезда музыкального небосвода.

Об этом и размышлял Верди, стоя по правую руку от Темистокле в кругу почтенных господ и нескольких хорошеньких синьорин. Синьоры вели беседу на тему живописи. Каждый старался произвести впечатление на окружающих, не слишком проявляя интерес к тому, что говорили собеседники.

Джузеппе почувствовал на себе чей-то взгляд и повернул голову. Метрах в тридцати от него в обществе что-то демонстративно бурно обсуждающих кавалеров стояла утонченная юная дама в шикарном наряде. Белокурые волосы, голубые глаза, осиная талия и безупречная белизна кожи. Дама была похожа на прекрасного ангела во всем, кроме неприкрытого кокетства ее взгляда. Без тени стеснения она разглядывала композитора, не считая нужным хоть сколько-нибудь вуалировать свой интерес. Когда их глаза встретились, дама ничуть не смутилась. Выдержав паузу, роскошная особа одарила маэстро лукавой улыбкой, после чего вернулась к разговору со стоявшими вокруг нее синьорами.

– Графиня Аппиани, – услышал Джузеппе тихий голос Темистокле, заметившего эту сцену. Солера кивнул на прекрасную блондинку и добавил, – Практически в младенчестве отдана замуж за престарелого, но очень богатого вдовца. Ее расположения пытался добиться хоть раз каждый из титулованных мужей Милана. А граф Аппиани, говорят, проявляет к ней интереса меньше, чем к стойлам своих скакунов.

На следующее утро Темистокле и Джузеппе встретились в кондитерской Cova, чтобы выпить кофе, съесть пару изысканных сладостей и обсудить либретто предстоящей оперы маэстро. Как и предлагал Верди, Солера прочел поэму «Ломбардцы в первом крестовом походе» и теперь был готов поделиться с другом появившимися идеями для постановки, а главное, выяснить, какой видел свою новую оперу Джузеппе.

Однако разговор не клеился. Джузеппе сидел, уставившись в окно. Он отказывался сосредотачиваться и лишь машинально поддерживал беседу. Мысли маэстро при этом витали где-то далеко, и он не очень заботился о том, чтобы это скрывать.

– Воодушевляющие патриотические хоры крестоносцев и возвышенная любовная лирика… – продиктовал сам себе Темистокле, делая пометки в блокнот.

– Контраст на грани диссонанса, – кивнул Джузеппе, все еще в задумчивости глядя в окно, – Схема понятна, но требует значительных доработок, – протянул он и глубоко вздохнул.

Солера угрюмо посмотрел на друга.

– Значительного мы ничего не соорудим, пока не возьмешь себя в руки и не вернешься к работе.

Было похоже, что Верди просто не услышал сказанного. Темистокле нахмурился, прочистил горло и решился на абордаж:

– Ты искренне полагаешь, что ему не сообщили о вашем маленьком загородном свидании?

Джузеппе обернулся так резко, как будто у него над головой прогремел выстрел. Вот теперь он наконец-то смотрел Теми прямо в глаза.

– Но… Как ты… – ошеломленно пробормотал он.

– Милан становится крошечным, когда дело доходит до сплетен, – спокойно проговорил Темистокле, неторопливо сделал глоток кофе, выдержал многозначительную паузу и добавил – Он знает. И тем не менее, он продолжает с тобой работать…

– Ставя прибыль выше мужской чести! – опять по подростковому чересчур пылко перебил Джузеппе и осекся. Словно в детстве вдруг нахлынуло и желчью поднялось к горлу чувство, что он звучит глупо.

Темистокле устало вздохнул, нагнулся через стол к Джузеппе и спросил, глядя ему прямо в глаза:

– И что именно в этом не так для тебя, Джузеппе?

Между бровями Верди появилась глубокая морщина.

– Если «Ломбардцы» добьются успеха, сравнимого с «Набукко», ты выйдешь на уровень где уже импресарио будут зависеть от твоих решений, а не наоборот, – вкрадчиво продолжил Теми, – Или можно запросто угробить все, что уже сделано, ради женщины, потерявшей положение в обществе, здоровье и честь…

Бум! Джузеппе прервал монолог Солеры ударом кулака по столу с такой силой, что стоявший на нем тончайший фарфор отозвался жалобным звоном на весь зал.

В кафе повисла тишина, посетители застыли с вилками в руках и с любопытством смотрели на столик друзей в ожидании продолжения сцены. В какой-то момент Джузеппе всерьез решал, не дать ли Темистокле затрещину, но потом лишь молча поднялся и под несколько разочарованными взглядами посетителей вышел вон.

Маэстро быстрым шагом направился прочь от кафе, однако, не пройдя и двадцати метров, остановился. Что-то держало его. Возможно, сколь мерзкая и несправедливая, столь же неоспоримая правота Солеры.

– Чтоб тебя… – прорычал Джузеппе себе под нос, тяжело дыша, и закрыл глаза.

Потрескивание фонаря, доносящийся издалека цокот копыт, ветер, играющий в арке соседнего дома, лавочник, ругающий за что-то жену, лай собак на ближайшей площади… Все слилось в кипящую бурю симфонии оркестрового тутти, которая буквально разрывала разум Верди на части. Внезапно звуки шарманки прорезали эту симфонию своим мелодичным потрескиванием, рассыпав гармонию ее аккордов на бессмысленный набор звуков.

Верди открыл глаза. Все звуки, кроме уличного органа, растворились в стенах домов. Старый шарманщик неторопливо шел по улице, крутя ручку инструмента, который позвякивая играл тему хора еврейских рабов из оперы «Набукко». Несколько человек следовали за ним, тихо подпевая слова из песни порабощенного народа.

Взгляд Джузеппе был прикован к органу. Шарманщик и его спутники медленно прошли мимо, повернули за угол и скрылись из вида.

Нет, маэстро был не готов. Он не готов запросто угробить все, что уже сделано. Джузеппе набрал полную грудь воздуха, медленно выдохнул и принял твердое решение двигаться дальше, закрыв дверь в воспоминания, несущие с собой боль.

Чарующий цветочный аромат, в котором хочется забыться навек, голос, прекрасней которого нет на Земле и золотое сияние солнца в ее разбросанных по подушке локонах – все это должно остаться в прошлом, как бы не было сейчас от этого мучительно грустно. Ничего. Джузеппе переживал и не такие потери.

Верди вернулся в кафе и сел обратно за стол напротив Темистокле.

– Мне нужен экстрим… как в романтике, так и в патриотизме, – спокойно проговорил он, всем своим видом показывая, что любой комментарий на предыдущую тему разговора будет излишним.

Мудрый Солера повел себя так, как будто их беседа о новой опере никогда не прерывалась.

– Соперничество двух мужчин, томящаяся в неволе любовь и еще одна песнь о желанной свободе нации? – уточнил он.

– Идеальное сочетание для любого состава аудитории, – пожал плечами Джузеппе и сделал глоток кофе.

– Тут не поспоришь, – хохотнул Солера.

***

Синьора Стреппони и Джузеппина сидели на скамейке под лучами весеннего солнца. Обе смотрели куда-то далеко перед собой в глубину неухоженного сада их загородного дома.

– Сколько? – спросила синьора Стреппони.

– Около трех месяцев, – ответила Джузеппина.

– Мерелли?

– Он обещал обеспечить нас всем необходимым.

Они молчали несколько минут, размышляя каждая о своем.

– Будем надеяться, что это мальчик, – глубоко вздохнув, нарушила тишину синьора Стреппони, – Женщины в нашей семье, похоже, прокляты на то, чтобы разрушать свои жизни.

Более не удостоив дочь какими-либо комментариями, синьора Стреппони встала и ушла в дом. Джузеппина еще долго неподвижно сидела, вдыхая прохладный воздух и пытаясь найти внутри себя хотя бы отголосок эмоций. Не было ни досады и разочарования по поводу утраченной творческой жизни, ни тревоги и беспокойства о гиблых прогнозах собственного будущего. Все заволокло дремотной, густой пеленой душного безразличия.

Шли недели, складывались в месяцы. Разросшиеся голые деревья неухоженного сада укрылись зеленой шалью летней листвы, та медленно пожелтела и начала жухнуть под тусклым осенним дождем. С момента возвращения в родной дом Джузеппины Стреппони прошло полгода.

Стоял теплый осенний день. Лужайку на заднем дворе домика Стреппони украшала идиллическая семейная картина. Синьора Стреппони сидела на скамейке, заплетая косы своей младшей дочери. Мари, плюхнувшись на землю рядом с матерью и прижавшись спиной к ее коленям, играла с плюшевым мишкой.

Саверио, тоже расположившись прямо на траве, мастерил из веточек игрушечный кораблик. За ним с упоением наблюдал рыжеволосый мальчик лет четырех, и трехлетняя девочка в простеньком лиловом платье. Сына и дочь Джузеппины звали Камилло и Пеппина.

Джузеппина сидела рядом на большой подушке. Живот у нее был огромный, но сама она выглядела исхудавшей. Великолепие и очарование испарились из ее черт. Глаза обрамляли темные круги, впалые щеки приобрели землистый оттенок. Опершись левой рукой на стоящий перед ней этюдник, с лицом, не выражавшим ничего, кроме апатии, она рисовала углем на большом листе плотного картона. На желтоватом бумажном полотне по велению ее руки проявлялся небрежный, но изящный набросок царившей на лужайке сцены: синьора Стреппони, Мари, Саверио, дети.

На мгновение Джузеппина замерла. Ее дыхание едва заметно участилось, Взмах руки, и в небе над поляной на эскизе появилась музыкальная нота. Потом другая, третья, четвертая… С каждой нарисованной нотой лицо Джузеппины все больше и больше погружалось в печаль и горечь.

Внезапно резкая, но пока несильная боль взяла ее живот в тугое кольцо. Сомнений быть не могло: у нее начались роды. Джузеппина взглянула на мать, и та все поняла без слов.

В вечер, когда Джузеппина в забытом богом захолустье корчилась от боли, пытаясь вытолкнуть из себя дитя, в величественном Ла Скала шел шестой спектакль второго сезона «Набукко». Эрминия Фреццолини, прекрасная двадцатипятилетняя уроженка Орвието, внешне чем-то напоминающая Джузеппину виртуозно исполняла Абигайль. Наряд, который в прошлом сезоне украшал синьорину Стреппони, теперь послушно облегал женственные формы новой блистательной солистки. Несравненное сопрано, непревзойденная красота. Зал был полностью во власти ее чар.

Мерелли с явным удовлетворением смотрел на сцену. Синьоре Мерелли рядом с ним было скучно. Кларина Маффеи наслаждалась представлением с выражением учительского одобрения на лице, а синьор Маффеи боролся со сном.

В переполненном восторженной публикой зале ария Абигайль и оркестр уходили в крещендо, а в домике окруженном полями, Джузеппина кричала все громче и громче. Крики уже не подчинялись ее воле.

– Давайте, дорогуша, помогите мне! Мне нужен один сильный толчок! – командовал доктор, сидя у изножья кровати и запустив руки под простыню, что прикрывала колени Джузеппины.

Синьора Стреппони сидела подле дочери, вытирая ей лоб. Акушерка подала доктору большой поднос с родильными инструментами, но тот метнул на нее тревожный многозначительный взгляд и кивнул на стол, стоящий в углу комнаты. Поняв безмолвные указания, акушерка побежала с инструментами к столу и начала раскладывать на нем простыни. Джузеппина завопила в очередном приступе боли.

– Один сильный толчок! Только один, давай!!! – строго прокричал доктор.

Еще одно усилие, и ребенок оказался под простыней. Акушерка подхватила дитя, завернула его в одеяло и вместе с доктором поспешила к столу, где чуть ранее вела приготовления. Ни синьора Стреппони, ни Джузеппина не могли видеть, что происходит за спинами принимавших роды, но было похоже, что они пытаются реанимировать ребенка.

– Плач… Я… я не слышу его плача… – пролепетала, едва дыша, Джузеппина.

В эту минуту на сцене Ла Скала уже пел хор еврейских рабов. Зрительный зал подпевал артистам. Небывалое для оперы зрелище. Слова произведения, которое уже весь Милан величал «гимном освобождения», благодарная публика знала наизусть. Сидя на композиторском кресле, Джузеппе смотрел на воодушевленно поющих людей и не мог удержаться от гордой улыбки.

А Джузеппина, лежа в постели, молча уставилась в спину врача уже без какой-либо надежды на чудо. По ее измученному лицу беззвучно катились слезы. Синьора Стреппони крепко сжимала ее руку. В звенящей от скорби тишине доктор обернулся, посмотрел на мать с дочерью и грустно покачал головой. Джузеппина стиснула зубы и закрыла глаза.

Когда занавес опустился и пурпурный зал великого театра взорвался овациями, Верди вышел на сцену для поклона вместе с другими артистами. Публика неистовствовала, не желая его отпускать. Джузеппе улыбался, но в этой улыбке не было радости, на его лице сверкал лишь холод самодовольства.

За пару десятков миль от домика Стреппони тончайший хрусталь на люстрах величественного зала содрогался от рукоплесканий и криков восторженной публики.

Джузеппина сидела в сгущающейся вечерней тьме на лавке своего поросшего мхами и сорняками сада. Тишину нарушали только шелест листвы, мухи и комары. Жить ей не хотелось вовсе.

Глава 7

За окнами знаменитого на весь Милан салона Кларины Маффеи кружился густой январский снег. Каждую среду здесь собиралась наидостойнейшая светская публика, чтобы провести время в содержательных и не очень беседах, играх в карты, дегустации вин, поэтических декламациях и музицировании.

Велись дискуссии и политические. Салон славился тем, что здесь собирались представители круга интеллигенции, чей патриотизм и симпатии к идее объединения Италии были на грани дозволенного правящим режимом. Иногда жаркие споры о будущем родной земли длились часами.

Пожалуй, из всех модных заведений, которые Джузеппе приходилось посещать в последние месяцы, салон Кларины вызывал у него наибольшую приязнь. Жеманства, конечно, и здесь было достаточно, но в разговорах гостей оно играло роль скорее необходимого условия, чем спортивного соревнования. А потому беседы видных деятелей творческих, политических и деловых кругов в большинстве своем вызывали у Джузеппе искренний интерес. К тому же знакомства, которые заводились на вечерах графини, как правило, оказывались самыми перспективными.

Сегодня в камерном фортепианном зале салона был устроен небольшой концерт. Маэстро аккомпанировал блистательной Эрминии Фреццолини, юной красавице, что вот уже четыре месяца виртуозно исполняла роль Абигайль в новом сезоне триумфального «Набукко». Густым проникновенным сопрано она пела La Seduzione – песню для фортепиано и голоса, сочиненную маэстро Верди по просьбе графини Маффеи специально для этого вечера.

Самоуверенность в осанке, дорогой и элегантный фрак, легкое высокомерие во взгляде. Маэстро было не узнать. Провинциальные корни и отсутствие должного образования проявлялись во многом, что делал Джузеппе до конца его дней, но сейчас любой увидел бы в нем респектабельного аристократа.

Пока его пальцы порхали по клавишам инструмента, Верди время от времени обменивался взглядами с графиней Аппиани, которая сидела в первом ряду на одном из выстроенных полукругом стульев. За руку графиню держал ее супруг – утомленный жизнью буржуа лет шестидесяти в очень дорогом наряде. Однако Аппиани, нисколько не смущаясь этого, бросала на маэстро откровенно кокетливые взгляды.

Бартоломео Мерелли в компании супруги тоже сидел в первом ряду. Взглядом он откровенно флиртовал с исполнявшей сладострастный романс Эрминией, которая в свою очередь не спускала с импресарио полных восхищения глаз. Наблюдая за этим, синьора Мерелли морщилась с усталостью и равнодушием.

В списке приглашенных сегодня были около пятидесяти человек. Все они сидели на импровизированных театральных рядах. Все, не считая Темистокле Солеры, который остался в соседней комнате, где все уже было готово к намечавшемуся после концерта фуршету, и о чем-то жарко шептался с симпатичной горничной.

Когда концерт был окончен, гости разбрелись по разным залам салона. Некоторые наслаждались добротной сигарой и игрой в вист, другие – неспешными разговорами за вином и закусками. Маэстро Верди все еще стоял у рояля с бокалом игристого в компании хозяйки салона, импресарио Мерелли, графини Аппиани и появившегося из ниоткуда Темистокле.

– Мой дорогой Мерелли, ваше видение гениально, – проговорила Кларина Маффеи так будто каждое ее слово ценнее рыцарского титула, – Вчера я в который раз убедилась, что новый актерский состав «Набукко», как бы невероятно это ни звучало, превосходит премьерный!

Солера мельком взглянул на Джузеппе, но тот не выказал ничего, кроме учтивого безразличия.

– В этом сезоне мы планируем не менее пятидесяти спектаклей, – не без гордости заметил импресарио.

– Невероятно, но не удивительно, – улыбнулась графиня Аппиани, посмотрев на Джузеппе, и тот ответил ей лукавым взглядом.

– Расскажите о предстоящей премьере, маэстро, – обратилась Маффеи к Верди с неподдельным интересом, – Я слышала, что «Ломбардцы» станут манифестом гражданской миссии итальянской оперы!

– Если публика хочет найти в опере нечто большее, чем сама музыка… – Джузеппе старался звучать учтиво, но все равно выходило немного грубо, – Это не означает, что мое видение совпадает со зрительским.

Кларина удивленно вздернула брови и взглянула на Мерелли. Тот усмехнулся.

– Мы ведем беспощадную войну с цензурой, возглавляемой самим начальником полиции и лично кардиналом, – пожал плечами импресарио.

Судьба оперы действительно висела на волоске. Рожденная чуть менее, чем за полгода не очень воодушевленной, но крайне кропотливой работы, она вызвала бурное недовольство миланского епископа, кардинала Гайсрука, который усмотрел в целом ряде сцен высмеивание церковных обрядов. Гайсрук лично подал прошение в полицию с целью запретить выход оперы на сцену.

Разумеется, все действующие лица этого инцидента понимали, что хронология событий была несколько иной, а причина и следствие поменялись местами. И тем не менее, Мерелли, Солера и Верди вынуждены были проводить часы в переговорах с цензурой, которые «топтались на месте» вот уже несколько недель.

Отягчающим обстоятельством было полное отсутствие у Джузеппе хитроумия, дополняемое ребяческим упрямством и нежеланием идти на уступки. У цензуры не было задачи найти способ, чтобы разрешить постановку. Верди зачастую неосознанно играл на стороне противника. Так что Солера и Мерелли демонстрировали чудеса находчивости и изворотливости, хотя бы потому, что окончательного решения по ее запрету пока принято не было.

– И как дела на рубежах обороны? – осведомилась Аппиани.

– Я бы сказал, что судьба оперы иронически близка к судьбе оплакиваемых в ней ломбардцев, – с угрюмым сарказмом заметил Солера.

Кларина и Мерелли вновь переглянулись, и графиня перевела разговор на другую тему.

Проведя еще какое-то время в светских беседах, Джузеппе вновь устал от людей. Широкий балкон салона, на который он вышел, был достаточно просторен, чтобы летом на нем устраивались званые обеды до сорока персон. Зимой это была просто пустая терраса с прекрасным видом на город. Оказавшись в ночной тишине, маэстро глубоко вдохнул морозный воздух. Ему хотелось побыть одному, полюбоваться на падающий снег, послушать отголоски засыпающего Милана.

Он направился к балюстраде, и лишь пройдя больше половины пути, увидел графиню Аппиани. Закутавшись в шаль из белой ангоры, она стояла у ограждения и задумчиво смотрела куда-то в небо. Шелк ее платья отливал металлическим блеском, отражая огни зала. Волны мягкой шерсти ласкали идеальные линии ее изящной фигуры. В белокурых волосах мерцали снежинки.

Джузеппе остановился на несколько мгновений за ее спиной, просто чтобы полюбоваться картиной. «Будь я скульптором, то вдохновения от этого зрелища хватило бы на пару лет» – подумал он и направился к ней.

– Графиня… – почтительно кивнув, произнес Верди, когда подошел.

– Маэстро Верди, – Аппиани посмотрела на него и вновь устремила взгляд куда-то вдаль.

Судя по красному носику молодой красотки, она провела на морозе уже довольно много времени. Верди встал рядом, оперся ладонями о перила и тоже посмотрел на небо. Из непроглядной серости ночных туч проявлялись, поблескивая, пушистые хлопья снега.

– Надоели протокольные восхищения и церемониальные беседы? – тихо спросила она.

– Пару месяцев назад, – честно ответил он.

Аппиани улыбнулась и повернулась к маэстро. Она открыто смотрела на него, стоя чуть ближе, чем должна была бы себе позволить. Джузеппе выпрямился и в свою очередь повернулся к графине. Теперь расстояние между ними было намного меньше, чем полагалось.

– Кролик, бегущий за морковкой, убежден в ее сладости, на самом деле, ничего не зная о ее истинном вкусе, не так ли? – она провоцировала его. Он это понимал, и ему это нравилось.

– Мы никогда не теряем так много, как в погоне за нашими убеждениями, графиня, – улыбнулся он.

– И больше всего ощущаем никчемность, после того, как сбываются наши мечты, – подхватила она.

Джузеппе разглядывал лицо графини с искренним восхищением. Было что-то не по годам мудрое и глубокое во взгляде этой юной хорошенькой женщины. А ее беззастенчивое и в тоже время лишенное всякой пошлости поведение просто сбивало с ног. Тишину прервал голос Кларины Маффеи.

– Маэстро, дорогой! Я ищу вас повсюду! Герцог хотел бы перекинуться с вами парой слов.

Джузеппе вздрогнул от неожиданности.

– Конечно, с удовольствием! – громко промолвил он и поклонился, а потом повернувшись обратно к графине, как бы извиняясь, пожал плечами и прошептал, пародируя Маффеи, – Герцог хотел бы перекинуться парой слов…

Верди и Аппиани обменялись понимающими улыбками, прежде чем маэстро официально кивнул.

– Графиня, – промолвил он, прежде чем уйти.

– Маэстро, – кивнула она в ответ.

Джузеппе послушно отправился за Клариной по коридорам салона. Казалось, даже стук ее шагов звучал несколько высокомерно. В сочетании с потрескиванием свечей в канделябрах, ритмичным шуршанием кружева ее платья и постукиванием украшающей веер цепочки о браслет, рождалась музыка, что подошла бы к выходу на сцену какой-нибудь великой императрицы. Джузеппе беззвучно ухмыльнулся.

Они вошли в комнату, которая, похоже, совмещала в себе библиотеку и кабинет. По стенам располагались стеллажи из красного дерева с сотнями книг. В одной части комнаты стоял рабочий стол, в другой, у горящего камина красовался изящный диван в стиле рококо, а напротив него – два выполненных в той же манере кресла и кофейный столик между ними.

В одном из кресел с наслаждением курил трубку Бартоломео Мерелли. При виде синьора, курящего сигару в кресле напротив импресарио, Джузеппе застыл в искреннем изумлении.

Это был высокий худощавый мужчина аристократического вида, лет сорока, со строгим лицом и смеющимися ярко-голубыми глазами. Заметив реакцию маэстро, синьор широко улыбнулся и встал, чтобы поприветствовать вошедших.

– Я вижу, мы не нуждаемся в официальном представлении, – протянул он руку.

– Синьор Мадзини… – ошарашено выдохнул Верди.

– К вашим услугам, маэстро.

Верди не ошибся. Сидевшим за дружеской беседой с великим импресарио, был Джузеппе Мадзини. Тот самый легендарный Мадзини, состоявших когда-то в тайном обществе карбонариев. Один из трех прославленных лидеров итальянского сопротивления. Политик, философ, писатель, журналист. Основатель партии освобождения «Молодая Италия», за поимку любого из членов которой австрийская полиция предлагала щедрые вознаграждения. Организатор и активный участник нашумевшего, пусть и закончившегося поражением восстания в Пьемонте, вынужденный бежать в Лондон, где по информации самых осведомленных сплетников света находился и по сей день, стоял сейчас перед Джузеппе и учтиво предлагал рукопожатие.

Пытаясь привести восторг и изумление к пристойному уровню, маэстро пожал руку человека, которого искренне считал настоящим героем. Мерелли и Кларина обменялись смеющимися взглядами.

– Пожалуй, я налью нам по бокалу, – промолвила Кларина, дружески похлопав Джузеппе по плечу.

Неожиданно дверь отворилась, и в комнату вошел Темистокле. Он приветственно кивнул синьору Мадзини и ответил на теперь уже совершенно ошеломленный взгляд Верди, пожав плечами и улыбнувшись.

Все расселись у камина, и опытный в искусстве переговоров лидер тайного общества завел неспешную беседу ни о чем, явно ожидая, когда маэстро немного придет в себя и привыкнет к мысли о новом знакомстве. Теплый дружеский разговор через какое-то время успокоил нахлынувшие на Джузеппе эмоции, и Мадзини аккуратно подвел обсуждение к теме освобождения родины.

– Могущественнейшие мужи современности готовы вкладывать немалые средства и усилия для объединения нашей родины. Но этого недостаточно, – ответил он на искренние, жаркие речи Джузеппе о чужеродности австрийского правления, – Революция сверху – удел эгоцентриков. Патриоты мечтают просветить и поднять нацию, уже достаточно замученную, но еще идеологически не воспитанную для борьбы.

– Вы говорите об объединении Италии под республиканским правлением? – удивился Джузеппе.

– Если нация борется, она должна бороться за свободу, – пожал плечами Мадзини.

Красота и благородство этих слов были для Верди неоспоримы. Полный воодушевления он посмотрел на Солеру, и тот ответил ему понимающей улыбкой и едва заметным кивком.

– Искусство не подражает, оно интерпретирует, – вступила в разговор Кларина чарующе нежным, на этот раз лишенным всякого высокомерия голосом, – Ваша интерпретация способна воспитать целую нацию.

– Я слышал, ваша муза предпочитает вдохновлять, а не развлекать, – с едва уловимой издевкой в голосе произнес Мерелли и выпустил клуб дыма.

Слишком поспешный взгляд Джузеппе на импресарио выдал попадание стрелы в цель. Маэстро помнил, что эти слова он говорил когда-то Джузеппине, и только ей. Мерелли улыбнулся в ответ самым невинным образом.

Календарь отсчитал уже больше девяти месяцев с того дня, когда Верди вернулся в Милан с разбитым сердцем и отказался присутствовать на завершении сезона своей первой триумфальной оперы. Тогда, приняв решение не ставить под угрозу дело ради чувств, его воспитанная в провинциальной вспыльчивости натура сложила дюжину вариантов возможных объяснений с ожидавшим предложений по следующей постановке импресарио.

Однако, все они не понадобились. С первой же минуты, когда Мерелли увидел Джузеппе на своем приеме по случаю окончания сезона, он вел себя так, словно синьорины Стреппони никогда не существовало в жизни импресарио, а маэстро Верди уже много лет был его лучшим другом. При этом, делал это с такой непринужденной искренностью и легкостью, что уловить хотя бы намек на фальшь было совершенно невозможно. Не говоря уже о том, чтобы начать разговор на тему, поднимать которую маэстро и самому не хотелось.

Джузеппе давно привык к новым правилам игры и принял их за данность. Оттого услышать пусть и завуалированный, но вполне прямой выпад, еще и в такой волнительной ситуации, было для него совершенной неожиданностью.

– Что именно мне предлагается делать? – оставив реплику импресарио без ответа, Джузеппе вновь смотрел на Мадзини.

– «Набукко» разжег пламя, на которое мы и не смели рассчитывать. Если вы посвятите свое творчество тому же настрою… – Мадзини сделал многозначительную паузу.

– «Ломбардцы», похоже, уже не в состоянии продолжать в том же настрое, – угрюмо заметил Верди, этой паузой воспользовавшись.

– Я полагаю, у синьора Мерелли есть некоторые соображения на этот счет, – улыбнулась Маффеи.

Мерелли кивнул, с довольным видом выпустил пару клубов дыма и несколько по-отечески проговорил, глядя маэстро прямо в глаза:

– Если «Ломбардцы» будут одобрены, то последующие произведения, написанные по тому же рецепту оставят австрийскую цензуру без зацепок.

– Рецепту? – переспросил маэстро. Хотя Джузеппе и пользовался в «Ломбардцах», правда, пока еще не совсем осознанно, практически тем же набором приемов, что и в «Набукко», никогда раньше он не мог себе даже представить, как великое волшебство музыки и медицинский «рецепт» могут существовать в одном предложении.

– Если вы посвятите себя тому, чтобы сочинить в том же духе, скажем, четыре оперы в ближайшие три года, – со вздохом продолжил синьор Мадзини, заменив непонравившееся маэстро слово и несколько раздраженный тем, что ему приходится начинать второй раз, – мы могли бы устроить вам премьеры в Венеции, Неаполе и Риме на условиях, которые способны удовлетворить любые амбиции.

Повисла пауза. Все ждали ответа маэстро. Джузеппе задумался. Между репликами Мерелли и Мадзини прошли всего несколько секунд, а слова «рецепт» и «опера» смотрелись вместе уже не так эклектично-уродливо. Удивительно, на какие чудеса интерпретации способен человеческий мозг, защищая предложения, услаждающие честолюбие. У Верди ушла лишь пара мгновений на размышления, прежде чем он неожиданно для самого себя выпалил:

– Пусть будет шесть.

Теперь тишина стала неловкой. К столь неожиданному повороту присутствующие были не готовы. Подписаться на три года вперед под задачей такого объема было либо ребячеством, либо недобросовестностью, либо чрезмерной самоуверенностью. Кларина и Мерелли, глаза которых постоянно вели неслышимую никому беседу, обменялись недоуменными взглядами. Солера, не удержавшись, хохотнул. Однако, синьор Мадзини не выказал никаких эмоций. Он проницательно смотрел на маэстро, всерьез задумавшись над встречным предложением.

– Ты должен писать оперы, а не этюды, Джузеппе, – с дружеской насмешкой прошептал Темистокле, наклонившись к маэстро.

Джузеппе никак не отреагировал. Он сверлил глазами лидера партии освобождения. Похоже, где-то на дословесном уровне их глаза тоже вели свой диалог.

– Удастся ли устроить шесть премьер на условиях, отвечающих любым амбициям в ближайшие три года? – теперь уже в спокойном голосе маэстро проявились едва уловимые, свойственные ему доселе лишь в репетиционном процессе, нотки властолюбия.

Солера, уловивший это новое звучание в тоне друга, сидел с круглыми глазами, разве что не разинув рот.

– Ну… – наконец соглашающимся тоном промолвил Мадзини, – Если «Ломбардцы» будут приняты с успехом, соизмеримым с триумфом «Набукко»…

Верди широко улыбнулся.

– Десять процентов от всех доходов я буду иметь честь отдавать на нужды освободительного движения, – заключил маэстро и добавил в ответ на удивленные взгляды собеседников, – не считаете же вы, что я могу быть движим лишь материалистичными стремлениями!

Результатом разговора были довольны все. Проведя еще какое-то время в светской беседе, синьор Мадзини попросил его извинить и, сославшись на большое количество скопившихся дел, удалился, забрав с собой, к величайшему разочарованию Джузеппе, Темистокле. Уж очень много у маэстро в голове было вопросов, которые он хотел задать другу после такой невероятной встречи.

Верди, Маффеи и Мерелли вернулись ко все еще праздно проводящим время гостям, однако маэстро уже совсем расхотелось притуплять краски произошедшего с ним только что грандиозного разговора бестолковыми, витиеватыми беседами.

Джузеппе отправился домой. Адреналин в его крови бурлил так, что казалось, он сейчас в одиночку может свергнуть австрийское правление и освободить любимую родину от гнета. Маэстро несла домой запряженная двойкой карета, и колеса ее стучали о мостовую, рождая ритм воинственного марша, а цоканье копыт превращалось в пассажи медных духовых. Постукивая себя пальцами по лбу, Джузеппе с упоением тихо подпевал им, чувствуя, что наконец в его дни вошли и смысл, и величие. Счастье в свою жизнь он уже не звал.

О том, чего будут ему стоить ближайшие три года адского труда, на которые он только что подписался, маэстро тоже не думал. Главное – к чему эти три года должны его привести! В ту минуту пьянящая уверенность, что его имя, имя сына нищего трактирщика в забытой Богом провинции, будет высечено золотыми буквами не только в истории итальянской музыки, но и истории Италии в целом, перекрывала любые аргументы разума.

***

Путь Джузеппе Верди действительно делал новый стремительный виток вверх. А жизнь в домике Стреппони, тем временем, уже который месяц не знала перемен.

Импресарио Мерелли исправно выполнял свое обещание. Раз в месяц Саверио уезжал в Милан за жалованием и суммой, необходимой для проживания всей семьи Джузеппины. Нужды они не знали. Однако, найти счастья в детях, в тишине загородных полей, в жизни, наполненной сном и отдыхом, даже в возвратившемся в тело здоровье у бывшей оперной дивы никак не получалось.

Она почти не разговаривала. Разумеется, поначалу это была рекомендация врачей, но потом переросло в отсутствие желания с кем-либо говорить. Писем из Милана не было, да она их и не ждала. Весь день Джузеппина либо работала в саду, который она могла приводить в порядок по восемь часов кряду и, надо сказать, добилась видимых успехов, либо рисовала, покачиваясь в кресле-качалке, эскизы диковинных животных и портреты никому не известных людей. Петь она перестала совсем, музицировать ей было не на чем. На ее вновь приобретшем здоровый румянец лице уже давно ничего, кроме апатии, не появлялось.

В домике Стреппони каждый день, похожий на предыдущий, был наполнен тишиной, покоем и отсутствием надежд. Вечером домочадцы собрались в крохотной гостиной у камина. Синьора Стреппони, уютно расположившись на кушетке, вязала. Джузеппина, завернувшись в лоскутное одеяло, рисовала. Саверио зачитывал дамам новости из приходившей раз в неделю газеты.

Газета, которую держал в руках Саверио сегодня, вышла через три дня после тайной встречи лидера партии сопротивления и одного из самых популярных композиторов Милана. Главные новости в ней были о Джузеппе Верди,

– …Финальный спектакль триумфального «Набукко» в этом сезоне посвящен Ее Светлости эрцгерцогине Австрийской Аделаиде… – размеренно читал Саверио вслух.

– Мама! Мама!!! – прервал его звонкий детский голосок.

В комнату с рисунком в руках и неописуемым энтузиазмом на лице вбежал Камилло. Он попытался сунуть матери под нос свой шедевр.

– Смотри! Новая картина замка готова!

Джузеппина отмахнулась от него, даже не взглянув на листок.

– Позже, мой дорогой. Сейчас иди играй, – произнесла она бесцветным голосом продолжая рисовать.

– Мама… – теряя надежду, проныл малыш.

– Позже, – в голосе Джузеппины звучало легкое раздражение, – Иди играй.

Сгорбившись под тяжестью обиды и разочарования, Камилло нехотя зашагал прочь. Синьора Стреппони бросила на Джузеппину неодобрительный взгляд.

– …Сегодня утром маэстро Верди объявил, – вздохнув, продолжил читать Саверио, – что его новое творение, «Ломбардцы в первом крестовом походе», в свою очередь, будет посвящено Марии-Луизе, герцогине Пармской.

– Теперь наш мятежный гений делает реверансы австрийским дамам, – с издевкой заметила синьора Стреппони.

– Единственный способ остаться в седле, – безучастно заметила Джузеппина, выводя углем на листе изгибы чьих-то старческих рук, – Хотя, держу пари, это не была идея маэстро.

Джузеппина Стреппони покинула Милан почти год назад и узнавала о жизни большого города только из газет, но дарованная Богом незаурядная проницательность все еще ее не подводила.

Через два часа после выхода газеты с новостями о посвящениях австрийским герцогиням Джузеппе Верди, упершись кулаками в стол и маниакально пошатываясь, нависал над импресарио Мерелли и яростно рычал:

– Вы не имели никакого права!!!

Мерелли с лицом, не выражавшим ничего, кроме спокойствия, сидел в своем кресле и курил трубку. Темистокле Солера наблюдал за сценой, присев на край подоконника.

– У меня не было выбора, – с легкой усталостью в голосе тихо ответил Мерелли.

– Кроме как вести дела от моего имени за моей спиной?! – возмущению Верди не было предела.

– Цензура должна была объявить о своем решении сегодня, – вкрадчиво произнес импресарио, – У меня просто не было времени отчитываться перед вами.

– Мы не знали, каким будет решение!

– Прошу вас… маэстро, – тон Мерелли становился все более унизительным.

– Я не хочу, чтобы мое искусство преклонялось перед австрийскими правительницами! – распалялся Джузеппе, – «Набукко»…

– «Набукко» рано или поздно надоест публике, – неожиданно перебил его Темистокле, – Ее бы тоже запретили, и ты либо остался бы сочинять дешевые мелодрамы, либо растворился в безвестности.

Верди гневно взглянул на Солеру, как на предателя.

– Теперь, – все так же холодно и спокойно подхватил импресарио, – две самые политически неоднозначные оперы современности формально не имеют ничего против правящего режима, так как посвящены эрцгерцогине и герцогине Пармской.

Сквозь негодование в сознание Верди начали пробиваться лучики понимания правоты оппонентов.

– Это блестящая идея, Джузеппе, как ни посмотри, – заметил Солера и пожал плечами.

– Я спас ваши оперы, мой друг, вместе со всем, что вам было предложено в случае успешной премьеры «Ломбардцев», – заключил Мерелли, – Позвольте себе проявить хоть немного благодарности.

Все еще в метаниях между раненым эго и уязвленной гордостью Верди вынужден был признать, что его собеседники правы. Идея действительно гениальная, а величественное будущее маэстро и его опер оказалось спасено. Правда, симпатии в отношения композитора и импресарио произошедший инцидент не прибавил.

Поставленная в не совсем удобное положение цензура, чтобы отыграть хоть какое-то количество очков, настояла на замене слов «Ave Maria» на «Salve Maria» в молитве I акта и разрешила постановку оперы.

Не прошло и нескольких дней, как на стене у главного входа в Ла Скала уже красовалась афиша:

«Премьера сезона. 11 февраля 1843 года. "Ломбардцы в первом крестовом походе", опера Джузеппе Верди».

В день начала продажи билетов под тусклыми утренними лучами у еще не открытой кассы люди толпились в огромной очереди. Горожане стояли с пяти утра. Стоит ли говорить, что раскуплены эти билеты были практически моментально. А в день долгожданного спектакля зрители начали собираться у театра с трех часов дня.

За несколько минут до начала представления Джузеппе прохаживался за кулисами под шум наполняющегося зрительного зала и звуки оркестровой настройки. Си бемоль фальшивила в одном из кларнетов, малая флейта опять звучала меццо-форте вместо меццо-пиано. «Этого флейтиста стоило уволить еще на первой неделе репетиций», – подумал Джузеппе и вздохнул.

Ему вдруг неожиданно пришла в голову мысль, что зритель все равно не заметит столь мелких погрешностей, и маэстро это на удивление устроило. Он прислушался к себе. Нет, действительно, всегда бурливший в нем жаркий перфекционизм уступил место нежеланию делать ненужных никому усилий. Казалось бы, Джузеппе должен был ощутить от этой перемены некоторое облегчение, но чувствовалась только грусть. Как в юности, когда вдруг понимаешь, что детские забавы, игры и книги, которые раньше наполняли все внутри трепетом и восхищением, больше не даруют никаких переживаний. Джузеппе с горечью хохотнул.

Когда крестоносцы воспевали красоту Святой земли, переполненный зал благоговейно ловил каждый звук, доносившийся со сцены. Некоторые дамы плакали. Лица мужчин наполнялись вдохновением. Верди смотрел на зал с композиторского кресла. Он напряженно ждал окончания спектакля и реакции публики, но ничего, кроме холодной, несколько нетерпеливой уверенности в нем не было. Сомневающийся в себе юноша навсегда исчез из его черт.

Как пророчила Кларина Маффеи, «Ломбардцы» были приняты манифестом гражданской миссии итальянской оперы и заслужили овации стоя. Триумф был не меньший, чем у «Набукко». Верди вышел на сцену под дождем из цветов. Он смотрел на ряды кричавших, рукоплескавших в экзальтации людей, и что-то злое мелькало в его победной улыбке. Это была улыбка завоевателя, наблюдающего за сдачей крепости в руки своей армии.

Джузеппе Верди пустил еще один крепкий корень на вершине музыкального Олимпа. Теперь в афише сезона Ла Скала рядом с его именем красовались названия двух самых популярных опер города. Маэстро не просто упрочил звание первого композитора Италии, он стал кумиром и идейным вдохновителем всего народа.

Мадзини свое обещание сдержал. Февральский мороз сменился промозглыми мартовскими дождями, и через месяц после премьеры «Ломбардцев» Джузеппе получил письмо из венецианского оперного театра Ла Фениче с более чем щедрым предложением. После чего с разницей в пару дней пришли не менее многообещающие приглашения от Римского оперного театра, неаполитанского Сан-Карло и флорентийского Пергола.

Судьба вновь бурным потоком вынесла бытие Верди на новый уровень. Джузеппе снова переехал, теперь в еще более просторные и богато убранные апартаменты на углу виа Монтенаполеоне – самой престижной улицы большого города. Где бы ни появлялся, он становился центром всеобщего внимания, сложно было даже выйти на улицу, а потому сократил до минимума любые выходы в свет. Теперь он мог себе это позволить.

Маэстро с головой ушел в переговоры с театрами. Гонорары, сроки, сюжеты, имена либреттистов. Жизнь, пусть не радостью, но кипучей деятельностью, наполнив будни Джузеппе, не оставила места ни для сожалений, ни для переосмыслений.

На редкость солнечным мартовским утром, пребывая в прекрасном настроении Джузеппе наигрывал на своем белоснежном рояле захватившую его мелодию, которой суждено будет стать одним из лейтмотивов его будущей оперы. Дверь распахнулась, и в гостиную легкой походкой впорхнула графиня Аппиани.

Приветствуя ее, он продолжал играть. Она кокетливо улыбнулась в ответ, сняла шляпку, привычным движением бросила ее на диван и направилась к роялю. Обходя Верди со спины, она слегка провела пальцами по его шее. Джузеппе улыбнулся. Обворожительная графиня встала, опершись о крышку пианино, и внимательно слушала музыку, что играл маэстро.

Роман между Джузеппе и одной из первых красавиц Милана начался пару месяцев назад, не отягощал необходимостью признаний и обязательствами, а потому полностью устраивал маэстро. Ни на чем, кроме карьеры и благосостоянии он в обозримом будущем сосредотачиваться не собирался. А интрижка с одной из самых обольстительных представительниц высшего общества, кроме очевидных приятностей, добавляла его статусу еще пару-тройку очков.

– Какое великолепие! – воскликнула она, лишь только отзвучал последний аккорд, – Лейтмотив новой оперы?

– Что-то, что нанесло мне визит этим утром, – Верди хитро ухмыльнулся и, потянувшись, встал.

– Издатель Рикорди на своих страницах провозгласил тебя сегодня «итальянским Моцартом», – проворковала она.

– Этот титул давно занимает маэстро Россини, – с усмешкой проговорил Джузеппе, – Немного вина?

Джузеппе подошел к барному столику и, не дожидаясь ответа, который графиня, судя по всему, и не собиралась давать, разлил вино в два бокала.

– А еще сегодня разогнали очередную группу повстанцев, исполнявших песни освобождения ломбардцев, – продолжая делиться новостями Аппиани направилась к нему, – Третий случай в этом месяце, – лукаво добавила она, принимая бокал.

Вместо ответа Джузеппе провел пальцами по ее румяной щеке. Он попытался приблизиться, но графиня отстранилась, и скорее флиртуя, чем высказывая претензию произнесла:

– И ты ничего не сказал мне о предложении, полученном тобой от Ла Фениче.

Джузеппе засмеялся и поцеловал ее в идеально выточенный аккуратный носик.

– И какой же выбран сюжет? – все также игриво, но явно не желая сдаваться, спросила она.

– Скрыто за семью печатями, – с шутливым добродушием ответил он.

– Так, ты бросаешь меня ради Венеции, жестокий гений? – юная графиня играла пальцами с пуговицами его камзола.

– Ты голодна? – он искренне наслаждался ее очарованием.

– Ужасно… – с кокетливой двусмысленностью промолвила она.

Через несколько часов Джузеппе вышел проводить к карете свою прекрасную гостью. Довольно большая группа молодых людей через дорогу с тихим волнением наблюдала за ними. Несколько упитанных господ средних лет начали что-то активно писать в своих блокнотах, бросая взгляды на Верди и Аппиани, стоило им только появиться из здания.

– Ваши преданные поклонники, как всегда, на страже, маэстро, – с саркастической усмешкой бросила графиня, направляясь к карете.

Джузеппе улыбнулся, сделав вид, что не замечает ненужного внимания, предложил Аппиани руку, и та села в ожидавший ее экипаж.

– Советую не оставлять ни меня, ни Милан без присмотра слишком надолго, – одарила своего «жестокого гения» самым обворожительным взглядом графиня.

– Я обязуюсь сделать для этого все, что в моих силах, синьора, – учтиво поклонился маэстро и поцеловал графине руку.

Карета тронулась и исчезла за поворотом. Верди мечтательно улыбнулся ей вслед. Он уже направился было к дому, но вдруг заметил Саверио. Тот стоял на другой стороне улицы и не сводил с Джузеппе глаз. Немало удивившись, маэстро жестом предложил ему войти, и секретарь, благодарно улыбнувшись, засеменил к дверям.

На вытянутом лице Саверио читалось волнение и сосредоточенность, он был уверен, что находится на пороге одного их самых важных поступков в своей жизни.

Что бы ни думала о Саверио Джузеппина, а скорей всего, престарелого секретаря и вовсе в ее мыслях не было, он искренне привязался к своей хозяйке. Будучи совершенно одиноким и не нашедшим себя ни в чем мужчиной, поначалу ему просто нравилось быть частью жизни прекрасной оперной дивы. Красивые лица, модные камзолы, море величественной музыки. Комнату предоставили достойную и к жалованию прилагался вкусный обед. К тому же, разговоры в гостиной всегда велись очень интересные. А Саверио был грешен: подслушивать он страсть как любил.

Секретарь искренне считал, что ему очень повезло получить такую завидную работу, а потому старался выполнять свои обязанности как можно лучше. Хозяйка обращала на него внимания не больше, чем на предмет интерьера, но это его абсолютно устраивало. В обделенном любовью и теплом убогом мире Саверио, отсутствие претензий и порицаний уже было похвалой. Джузеппина казалась ему верхом таланта, красоты и доброты.

Будучи при ней вот уже несколько лет, секретарь вжился в образ тихого и столь же незаменимого, сколь незаметного ангела-хранителя своей подопечной. Так что, когда превратности судьбы заставили сменить шикарную квартиру в центре большого города на покосившийся домик посреди полей, он, не размышляя, самоотверженно согласился. Мерелли даже не пришлось предлагать ему прибавку к жалованию.

С каждым днем, наблюдая за тем, во что превратилась жизнь некогда одной из самых роскошных синьорин Милана, набожный Саверио все неистовей молился, чтобы ему был дарован шанс помочь Джузеппине вновь обрести смысл и радость жизни.

Выдался ему такой шанс именно благодаря привычке подслушивать. В один из вечеров, когда ранний весенний дождь барабанил по окнам, Джузеппина сидела в кресле у камина, глубоко задумавшись. Перебирая пальцами свой жемчужный браслет, она смотрела в окно.

Синьора Стреппони вошла в комнату с большой шалью в руках, накрыла ею плечи Джузеппины и села напротив. Какое-то время мать молча смотрела на дочь, а та не спускала глаз с заплаканного дождем окна.

– Дети требуют поцелуя на ночь, – тихо проговорила, наконец, синьора Стреппони.

– Я подойду к ним через мгновение, – монотонно ответила Джузеппина.

Какое-то время они опять молчали, а потом Джузеппина вдруг почти шепотом заговорила:

– Звуки дождя и весеннего ветра, напоминают аплодисменты, – в голосе ее было столько горечи, что сердце Саверио сжалось болью и состраданием.

Синьора Стреппони продолжала молча смотреть на дочь, как будто зная, та собиралась с силами что-то сказать. Джузеппина перевела взгляд на мать и срывающимся голосом еле слышно произнесла:

– Я должна снова петь, мама.

Они молча смотрели друг на друга. Джузеппина напряженно ждала ответа матери.

– Иди и пой снова, раз должна, – вздохнула синьора Стреппони, не выказав ровно никаких эмоций, встала и вышла из комнаты.

Идея поговорить с маэстро Верди появилась в ту же минуту. Саверио искренне верил, что видел в его глазах настоящее сильное чувство к прекрасной госпоже. К тому же, лечение Джузеппины закончилось больше четырех месяцев назад, а проявлений болезни не было и того дольше. Саверио слышал, как один из врачей говорил, что одной из наиболее вероятных причин недуга синьорины Стреппони был перенасыщенный выступлениями график. Теперь же, если свести этот самый график к разумному количеству спектаклей, все может встать на свои места. Импресарио Мерелли заставлял диву работать на износ, так что с ним разговаривать смысла не имело. Да и об измене Джузеппины секретарь, конечно, знал. Нужно было воспользоваться грядущей поездкой в Милан за жалованием и попытаться поговорить с маэстро.

Однако разговор с Верди был недолгим.

– Я посмотрю, что я могу сделать, – перебил Джузеппе, едва поняв, зачем именно помощник Джузеппины искал с ним встречи.

– Синьорина не в курсе… – продолжил было Саверио, но маэстро остановил его кивком головы.

– Спасибо, – промямлил секретарь, не совсем понимая, добился ли он того, чего хотел от синьора Верди, или нет. В любом случае, ему ничего не оставалось, кроме как раскланяться и удалиться.

Джузеппе задумался. Мысли о Джузеппине в последнее время его уже почти не посещали. Единственно, как бы ни хотел он внять голосу разума, который вкрадчиво твердил, что в приключившейся с маэстро неудачной любовной истории нет ни правых, ни виноватых, его уязвленное самолюбие вскипало желчью, когда он видел Бартоломео Мерелли. Не помогало даже то, что импресарио оказался причастным к движению сопротивления.

С тех пор, как Верди мог себе позволить сократить активность светской жизни, а его будни наполнились переговорами с лучшими театрами Апеннинского полуострова, он перестал общаться с синьором Мерелли вовсе. Конечно, доля лицемерия в этом была. Джузеппе это осознавал, но питаемое всенародной любовью эго отметало неприятные мысли.

Пусть Верди ни в чем и не винил прекрасную синьорину, некогда вдохновившую его на взлет, воспоминания о ней причиняли боль. В выборе между благородными порывами узнать, как складывается жизнь у, бесспорно, попавшей в сложную ситуацию синьорины и эгоистичным нежеланием бередить собственные раны, Джузеппе предпочел второе.

Теперь же, когда в его насыщенную событиями, успешную жизнь в лице Саверио неожиданно ворвался призрак прошлого, Джузеппе вновь ощутил необыкновенное, давно забытое волнение в груди.

Помочь Джузеппине вернуться на сцену нужно было, хотя бы из чувства долга. Маэстро очень хорошо понимал, что во многом обязан тем, где сейчас находился, синьорине Стреппони. Нервно шагая по комнате, машинально отстукивая маршевую мелодию пальцами по лбу, Джузеппе пытался найти способ сделать это в обход великого импресарио. Пытался и не мог. Как ни крути, самым простым способом было договориться с Мерелли об участии Джузеппины в постановке своей же оперы где-нибудь в небольшом театре с относительно редким расписанием спектаклей.

Три дня Джузеппе собирался с мыслями, а потом все же отправился в Ла Скала на встречу с великим импресарио.

– У меня было тревожное ощущение, что вы, маэстро, меня избегаете, – с очаровательной доброжелательностью говорил Мерелли, разливая по двум бокалам отменный Бароло, – Как продвигаются дела с Ла Фениче, друг мой?

– Идут своим чередом, насколько я могу судить, – последовал ответ Джузеппе.

– По плану за Венецией вас ждут Рим и Неаполь. Но в следующем осеннем сезоне Ла Скала готов предоставить вам более чем щедрые условия, – Мерелли передал бокал сидевшему в одном из двух кресел Верди и в этот раз предпочел сесть в рядом вместо того, чтобы занять свое обычное место за письменным столом.

– Я слышал, в следующем месяце туринский Реджо ставит «Набукко»? – спросил Джузеппе, едва заметно улыбнувшись.

– Совершенно верно, – ответил немного озадаченный неожиданным поворотом разговора Мерелли.

– Должно быть, вы имеете определенное влияние на решения о составе исполнителей, не так ли?

Все существо Мерелли наполнилось предвкушением игры. Он почуял сделку. Без лишних эмоций на лице, он внимательно посмотрел в глаза маэстро и мгновенно понял, что условия предстоящего соглашения могут быть более чем выгодные.

А через две недели Джузеппе трясся на отделанном дорогим бархатом сидении кареты, которая везла его прочь из Милана. Ему предстояло долгое путешествие в Венецию. Настроение было скверное. Из всех необходимых пунктов соглашения с Ла Фениче маэстро достиг договоренности только по планируемой дате премьеры, и это, учитывая полное отсутствие взаимопонимания в остальном, попахивало скорее авантюризмом, чем успешным проектом.

Мало того, что венецианский театр предлагал сюжет мрачного, практически невозможного для постановки, «Кромвеля» Виктора Гюго, в качестве либреттиста должен был выступить некий Франческо Мария Пьяве. Известный на весь Гранд-канал своими поэмами стихотворец никогда не писал для оперы, что, мягко говоря, настораживало.

Под стук колес Верди силился хоть как-то представить себе подражающую шекспировским трагедиям драму об английской революции в своем исполнении. Он перечитывал книгу Гюго, делая пометки и пытаясь услышать подсказки в звуках вокруг. Его лицо темнело с каждой перевернутой страницей. В голове застряла упрямая тишина, мелодия не складывалась ни в одном диалоге. Он просто не видел, а главное, не слышал, даже эскиза того, как это можно было бы сделать на сцене. Раздраженно маэстро захлопнул книгу и бросил ее на сиденье перед собой.

Экипаж остановился. Теми Солера забрался внутрь, сел перед Джузеппе. У, странным образом, более занятого, чем сам Верди, Темистокле было лишь несколько минут на то, чтобы попрощаться с другом. Его взгляд моментально зацепился за брошенную на сиденье книгу.

– Ты хочешь инсценировать «Кромвеля»? – изумился Теми вместо приветствия.

– Ла Фениче хочет, – угрюмо уточнил Верди.

– Лорд-протектор скорее вызовет депрессию, чем на что-то вдохновит! – саркастически хохотнул Солера.

Джузеппе скорчил гримасу и промямлил, пародируя импресарио венецианского театра:

– «Переведен на все языки, он моден, как никто, и везде только о нем и говорят…»

– Встречное предложение у тебя есть? – нахмурился Теми.

– Встречного предложения у меня нет.

– А новый либреттист?

Верди лишь горестно вздохнул и покачал головой в ответ.

– Прости, что не могу поехать с тобой, – в голосе Теми звучало искреннее сожаление, – Я нужен им здесь.

– Это я сообразил, – безрадостно улыбнулся Джузеппе.

Какое-то время они молчали.

– Три года, – прервал паузу Верди, – Почему Мадзини говорил именно про три года?

Солера, казалось, поначалу хотел отшутиться, но взгляд друга его остановил. Теми вздохнул, его лицо стало серьезным.

– Время, отмеренное для того, чтобы семена проросли и зажгли всю землю Италии революцией, – сказал он.

– Революция? – сколь не был желаем и ожидаем этот ответ, услышав его, Джузеппе ощутил неприятный холодок внутри.

– В идеальной синхронности на территории каждой из разделенных провинций, – подтвердил Теми и, сделав паузу, добавил, – Ты не хочешь знать больше.

Верди понимающе усмехнулся. Знать больше действительно было опасно. После встречи с лидером движения сопротивления сколько ни пытался Джузеппе разузнать хоть что-то у друга о его тайной деятельности, добродушный и, казалось бы, всегда открытый Теми неизменно уходил от ответа.

С тех пор, как «Ломбардцы» сделали маэстро одной из негласных икон идеи освобождения, за его домом, как и за ним была установлена никем не скрываемая слежка, а с самим композитором было проведено еще несколько пренеприятнейших увещевательных бесед. Ощущение от происходящего складывалось жутковатое, и интерес Джузеппе к деталям преследуемой законом борьбы поутих.

Экипаж остановился. Каждый желал взглядом другому удачи.

– Будь осторожен, – тихо вместо прощания бросил Джузеппе.

Темистокле кивнул и молча вышел из кареты. Экипаж тронулся дальше. Джузеппе глубоко вздохнул, посмотрел на валявшуюся на сидении книгу и уже потянулся было, чтобы взять ее в руки, но передумал.

– Иди ты к черту, Кромвель! – выкрикнул он ни в чем не виноватой тесненной обложке и задумчиво уставился в окно. Настроения творить не было совсем.

И музыка, живущая внутри него, снова отказывалась работать по заказу. И мысли, занятые делами мирскими чересчур громко галдели в голове.

***

17-го апреля 1843 года Джузеппина Стреппони стояла за кулисами пармского театра Реджо, наблюдая за каватиной Захария, в ожидании своего выхода на сцену. Она не помнила, чтобы когда-то нервничала перед выступлением больше, но была счастлива, бесконечно счастлива.

Настал момент ее появления, Джузеппина сделала шаг навстречу зрителям и вернулась в тот единственный мир, к которому она чувствовала свою принадлежность, где все было родным и ничего – чуждым, где каждое мгновение пропитано волшебством и гармонией.

Когда несколько недель назад она дрожащими пальцами открывала неожиданно пришедшее письмо из театра Пармы, Джузеппина и представить себе не могла, что ей предложат петь Абигайль. Абигайль!

С того дня она проводила в саду с раннего утра до глубоко вечера, но на этот раз не выдергивала сорняки или подстригала кусты, а распевалась, и ветер в ветвях подпевал ее раскрывающемуся все ярче с каждым днем голосу.

А через две недели ранним весенним утром к дому за покосившимся забором подкатила карета. Дети плакали. Синьора Стреппони смотрела на Джузеппину взглядом, который давал понять, что она не ждет ничего хорошего от поездки дочери. Саверио, несказанно радуясь тому, что наконец видит живые эмоции на лице госпожи, помогал ей забраться в экипаж. Джузеппина была преисполнена благостными предвкушениями.

Представление прошло с большим успехом, благодарная публика вновь и вновь вызывала Джузеппину на сцену.

После спектакля дива сидела, опустив голову, у трюмо в своей гримерке и, опираясь локтями на стол, сжимала ладонями шею. Тихая, едва заметная, ноющая боль впервые за прошедшие полгода вновь появилась в ее груди. И это пугало.

Раздался стук. Она мгновенно подняла голову и выпрямила спину. На лице Джузеппины из эмоций осталась лишь дружелюбная улыбка.

– Да?

Дверь за ее спиной отворилась и Джузеппина увидела в зеркало, входящего в комнату Верди. В руках он держал огромный букет роз. Что-то вроде перевернутого отражения было в смене образов и в повороте судеб с их первой встречи. Джузеппина, безусловно все еще привлекала своей красотой, но ни в ее чертах, ни в наряде не осталось и намека на светское изящество и шик. Джузеппе же являл собой высокопоставленного, дорого одетого синьора из высшего света.

– Маэстро… – выдохнула Джузеппина.

Она обернулась, их глаза встретились, и оба они испытали такое родное и почти забытое тепло, растекающееся нежными волнами по телу до кончиков пальцев. Джузеппе улыбнулся.

– Разве я мог позволить себе это пропустить.

Глава 8

За три недели до встречи Джузеппе и Джузеппины в гримерке пармского театра Реджо маэстро сидел в гостиной своих шикарных апартаментов, наигрывал какую-то бессмыслицу, машинально перебирая клавиши рояля, и пребывал в отвратительном настроении. Причин на это было три.

Во-первых, сколь бы не вырос статус Верди, сколь не мог он себя, по крайней мере формально, считать независимым от импресарио Ла Скала, переговоры с последним все равно походили на игру кота с мышью. Загнанной в угол обреченной жертвой, разумеется, был Джузеппе.

Единственным, что маэстро мог предложить взамен на небольшую просьбу о помощи синьорине Стреппони, была новая постановка в Ла Скала, и он это понимал. По разумению Верди, прозорливому Мерелли уже давно очевидно, что композитор, мягко говоря, не настроен на дальнейшее сотрудничество. Значит импресарио должен воспринять сложившуюся ситуацию как единственную возможность получить еще один завидный контракт для театра.

Собственно, в этом ключе разговор и шел, пока Джузеппе не упомянул о том, что он не хотел бы, а он действительной не хотел, чтобы синьорина Стреппони знала о его участии в ее творческой судьбе. Да и вообще, было бы замечательно, если бы театр Реджо прислал приглашение, как бы опираясь исключительно на собственное решение. Того, что после этого беседа обретет терпкий привкус шантажа, маэстро не ожидал. Еще меньше он мог представить, что каким-то странным образом поддастся на вымогательства.

И вот теперь, перебирая белоснежные клавиши пальцами, он злился на себя и не понимал, как позволил Мерелли заморочить его настолько, чтобы контракт на оперу, которой суждено было блистать на сцене Ла Скала через два сезона, включал в себя не только эксклюзивное право театра на выбор сюжета, но и приоритетную возможность импресарио подбирать актерский состав. Думать о гонораре, на который маэстро позволил себе согласиться вообще не хотелось.

Во-вторых, буквально несколькими часами ранее Джузеппе именно в тот день получил развернутое письмо от Ла Фениче, в котором ему детально описывали преимущества выбора «Кромвеля» в качестве сюжета для грядущей премьеры. Плюнуть хотелось в каждую строчку этого словоблудия.

Ну и в-третьих, существенно прибавляло раздражения то, что ему нестерпимо хотелось отправиться в Парму и увидеть, а главное, услышать, Джузеппину на сцене. Дверь, закрыть которую стоило много боли и сил, вновь распахнулась настежь и то, что за ней манило, обещая наполнить жизнь утерянным когда-то счастьем. Джузеппе были не нужны сейчас приключения. Не нужны лишние надежды. Да и откуда взять время, чтобы строить новые отношения на пепелище? Строго говоря, в том, что синьорина Стреппони будет рада их встрече, уверенности не было. А если и будет, то сочетать личную жизнь с тем графиком, который уже начертан на ближайшие три года, практически невозможно. И все же Парма – почти по пути в Венецию. Заехать туда на пару дней можно просто ради того, чтобы передохнуть в дороге.

Эти размышления, а вместе с ними и бренчание рояля прервал слуга, который тактично откашлявшись в дверях, в ответ на вопросительный взгляд маэстро подошел и протянул ему конверт. Джузеппе посмотрел на письмо, и разноголосый рой причитаний по поводу позорного поражения в переговорах с Мерелли, претензий к венецианскому театру и томления по потерянной любви мгновенно стих.

На переданном ему послании красовался величественный герб с надписью «Джоаккино Антонио Россини». Именное приглашение на прием, который для бывших коллег по цеху ежегодно устраивал в своем имении величайший композитор из всех, кого знала итальянская земля. Сам Зевс музыкального Олимпа звал маэстро Верди отужинать с ним.

Джузеппе принял бы это приглашение, не раздумывая, в любых обстоятельствах. Но сейчас он увидел в полученном богато оформленном бумажном квадрате лишь знак. Поместье маэстро Джоаккино Россини находилось неподалеку от Пармы, а сам прием должен был состояться через несколько дней после первого в грядущем сезоне спектакля «Набукко» с участием синьорины Стреппони в театре Реджо.

Верди прибыл в театр никем не узнанный. Слуга по его поручению выкупил в день спектакля билет в одной из дальних лож. Конечно, втридорога. Маэстро не хотел ненужного внимания. Да и волновать Джузеппину известием о своем присутствии было ни к чему.

Она вышла на сцену, ангельским звоном наполнил зал ее голос, и все вернулось. Джузеппе не видел ни осунувшихся плеч, ни утраченного великолепия. Он любовался женщиной, которую когда-то любил, и чувствовал, как его неудержимо тянет к ней снова.

Вечер после спектакля они провели у пианино в оркестровой яме. Директор театра так разнервничался, когда узнал, что прибыл сам маэстро Верди, что выгнал всех сотрудников и оставил зал в распоряжение композитора и дивы хоть на всю ночь.

Джузеппе, закрыв глаза, играл «Ломбардцев». Джузеппина внимательно слушала, разглядывая его строгое харизматичные лицо. Оба уже давно не были так счастливы.

На следующий день синьорина Стреппони получила приглашение от маэстро Верди на пикник. День выдался прекрасный. Не по-апрельски теплое солнце играло в на редкость рано распустившейся в том году листве. Джузеппина послушно шла за Верди по весеннему лесу в компании двух сопровождающих, которые тащили увесистую корзину для пикника и складную садовую мебель. Пребывая в прекрасном настроении, Джузеппе улыбался вольному полонезу, что складывали в его голове звуки леса, пыхтение слуг и скрип корзины.

Шли они больше получаса, все дальше и дальше забредая в чащу леса, пока Джузеппе не увидел прелестную поляну, на которой тотчас был развернут импровизированный обед. Бутылка великолепного игристого, изысканные закуски и фрукты были расставлены на кружеве белоснежной скатерти, после чего сопровождающие удалились на почтенное расстояние.

– Не слишком ли мы далеко забрались в леса? – спросила Джузеппина, усаживаясь на предложенный ей стул.

– Одна из неприятнейших особенностей моего положения – нет шансов избежать навязчивого внимания, не заберись мы так далеко в леса.

Она улыбнулась и взглянула на него с теплотой и гордостью.

– Похоже, ты нашел нечто куда большее, чем просто свое место в музыке. К трем главным именам итальянского освободительного движения прибавилось еще одно: Мадзини, Гарибальди, Кавур, Верди.

– Как можно отказаться от такой компании! – засмеялся Верди, а потом слегка нагнувшись к Джузеппине через стол тихо добавил, – И это одна из приятнейших особенностей моего положения.

Джузеппина усмехнулась.

– Народ величает тебя «композитором в шлеме».

Верди опять засмеялся и покачал головой.

– Я подписал контракты на постановку шести премьер в разных театрах на следующие три года, – лукаво посмотрев на Джузеппину, произнес он с явным интересом ожидая ее реакции.

Она раскрыла рот от изумления.

– Ты шутишь?

Джузеппе пожал плечами в ответ. Какое-то время Джузеппина молча разглядывала его хитрое лицо. Похоже, он и в правду не шутил.

– Это же галеры! – воскликнула она наконец, – Какая цель может стоить такой цены?

Маэстро смотрел на нее и улыбался. Он не собирался отвечать, не собирался обсуждать уже принятые им решения. Он просто любовался женщиной, сидящей напротив него, и разливавшееся по телу тепло напоминало ему о временах юности, терзаний и борьбы. Временах, ушедших всего пару лет назад, но казавшихся такими далекими, как будто с сегодняшним днем их разделяли столетия. Временах, наполненных страхами и болью, но сейчас вызывавшими в сердце лишь нежность и ностальгию.

– Ты же знаешь, что увидеть тебя было единственной причиной моего приезда? – вдруг чересчур серьезно спросил он.

– Я слышала, ты приехал в Парму, чтобы нанести визит могущественному маэстро Россини, – с озорным вызовом заметила она.

– Он дает прием в пятницу вечером, – кивнул Джузеппе усмехнувшись, – Ты могла бы присоединиться ко мне.

– Я подумаю, – с наигранной строгостью ответила она, их глаза встретились, и повисла та самая неловкая пауза, которая заставляла чуть чаще биться сердца обоих. Джузеппина глубоко вздохнула и добавила уже без какого-либо притворства, – Когда ты уезжаешь в Венецию?

– Наутро после приема.

Она кивнула, ничем не выдав своей досады. Меж тем, напоминание о том, что их жизни больше ничего не связывает, едкой горечью подобралось к горлу.

До пятницы Джузеппе успевал сходить еще на один спектакль «Набукко». На этот раз маэстро предоставили место в ложе для особо важных гостей и плату за билет брать не стали.

Джузеппина, сидя перед зеркалом, поправляла макияж, готовясь к выходу на сцену. Маэстро нервно ходил по комнате кругами.

– Если ты берешь на себя расходы по написанию либретто, то четырнадцать тысяч австрийских лир выглядит более чем разумным предложением, – проговорила она, оценивая, насколько ровно легли румяна.

– Как, черт возьми, я пойму расходы на либретто, если у меня до сих пор нет ни либреттиста, ни сюжета?! – раздраженно вскричал Верди.

Джузеппина улыбнулась, она скучала по этому демонизму, который многие считали невыносимым, а ей он почему-то всегда казался очаровательным. Она отвлеклась от макияжа и посмотрела на маэстро.

– Ла Фениче согласовали дату премьеры, но не вышли с предложениями по сюжету?

– «Кромвель», – угрюмо буркнул Джузеппе.

– Гюго? – глаза Джузеппины наполнились искренним изумлением.

Верди кивнул.

– Но… – продолжала было Джузеппина, но запнулась.

– Я знаю.

– А Теми?

– По его собственным словам, венецианская сырость ему не по душе.

Оба глубоко задумались, их размышления прервал стук в дверь. На пороге появился Саверио.

– Пора, синьорина, – обменявшись приветственным кивком с маэстро, произнес он.

Через две четверти часа публика театра Реджо была уже полностью во власти чарующего сопрано синьорины Стреппони. Голос дивы обнимал нежным бархатом сердце каждого в зале. Одухотворенные лица зрителей застыли в восхищении. Она перевела глаза на ложу для особо важных гостей и встретила полный обожания взгляд маэстро. «Похоже, именно так и выглядит настоящее счастье» – мелькнуло в ее голове. Мелькнуло и померкло. Ненавистная ноющая боль опять слегка, как будто играя, надавила ей на грудь, угрожающе поднялась к горлу и отпустила. Если это и настоящее счастье, похоже, Джузеппине не было суждено долго им наслаждаться.

В пятницу синьорина Стреппони, конечно же, сопровождала маэстро Верди на прием к Джоаккино Россини. Пожалуй, о том, насколько в девятнадцатом веке был знаменит хозяин торжества лучше всех в далеких двадцатых годах того столетия написал Стендаль, пошутивший, что после смерти Наполеона нашелся еще один человек, о котором все время говорят повсюду от Вены до Калькутты.

Родился автор собиравших аншлаги по всему миру тридцати девяти опер, тридцати двух камерных произведений и четырнадцати альбомов вокально-инструментальных пьес, в бедной семье, угрюмой, непроглядно-серой зимой 1792 года на окраине провинциального городка Пезаро. Не имевшая шанса получить образование, но от природы обладавшая прекрасным сопрано мать и служивший городским трубачом отец окружили сына заботой, музыкой и мечтами о карьере оперного вокалиста.

Выступать со сцены мальчик начал лет с семи, отчасти из-за проявленных неординарных способностей, но во многом как следствие необходимости использовать все возможности для заработка. Отец, не скрывавший свои политические взгляды, поплатился за них годом в австрийской тюрьме, и маленький Джоаккино с матерью присоединились к бродячему театру, пытаясь хоть как-то выживать на скудные гонорары от сельских концертов.

Если маэстро Верди во многом был обязан своим успехом доброте и поддержке синьора Антонио, то для Джоаккино Россини покровителем и проводником стал некий Джузеппе Малерби, каноник в городке Луго, принадлежавший к одной из богатейших семей тех мест. Семейство Россини перебралось в Луго после воссоединения с отцом, маленькому Джоаккино было всего десять лет.

Священнослужитель, совершенно очарованный музыкальным талантом мальчика, учил его вокалу, игре на клавесине, нотной грамоте, познакомил будущего величайшего композитора с партитурами Гайдна, Моцарта и Бетховена. Результат не заставил себя ждать. К двенадцати годам Джоаккино уже были написаны шесть сонат для струнных, которые весьма благосклонно приняла местная публика. В четырнадцать он отправился в свой первый мини-тур в качестве дирижера.

В отличие от Джузеппе Верди, карьера Россини не знала ни трагедий, ни препятствий. Премьерная опера композитора состоялась в Венеции, когда маэстро едва исполнилось двадцать. После этого стремительный взлет его звезды было уже не остановить.

Балагур, гурман, любитель женщин. Он поражал современников не только легкостью отношения ко всему, что он делал, и всему, что происходило вокруг, но и непостижимой способностью совмещать полное отсутствие серьезности с глубиной взглядов и величественностью произведений.

Все давалось маэстро Россини с мистической непринужденностью. Своего «Севильского цирюльника», без преувеличения, возродившего жанр итальянской комической оперы и по сей день считающегося одной из величайших опер всех времен, композитор написал за двадцать дней. Невероятная творческая плодовитость и насыщенная общественная и культурная деятельность совершенно не мешали Россини вести бесшабашно разгульный образ жизни, что на удивление никогда не сказывалось ни на качестве его музыки, ни на грамотности, с которой он вел свои дела.

Ему рукоплескала стоя Венская опера, жал руку Бетховен, а когда он уезжал из австрийской столицы, толпа на улице провожала его карету аплодисментами. Он дирижировал своими операми в лондонском Королевском театре, и сам Георг IV, ставший преданнейшим поклонником Россини, частенько приглашал композитора на закрытые концерты в своем дворце. В Париже, где Россини провел не один год своей жизни, он получил звания генерального инспектора пения, композитора его величества и стал членом Совета по управлению королевскими музыкальными школами.

К тридцати семи годам имя великого Джоаккино Россини гремело на всю Европу, и именно тогда по доподлинно неизвестной до сих пор никому причине он сказал: «Хватит!». На пике славы композитор объявил о своем уходе из мира музыки. Новость, в которую не поверил никто, наделала шуму почти столько же, сколько сама французская революция. Маэстро пытались отговорить, подкупить, привести в чувство… чего только не пытались. Не получилось.

Композитор, взяв с собой верную спутницу жизни, отношения с которой были ничуть не меньшей темой для разговоров, чем его творчество, уехал в просторное поместье неподалеку от Пармы и больше музыки для театров никогда не писал. Также как и не путешествовал, и не давал концертов. Зато вел довольно активную образовательную и просветительскую деятельность, помогая юным талантам получить необходимые знания и найти свой путь в музыке.

Главным же увлечением маэстро стала кулинария. Надо сказать, это довольно пагубно год от года отражалось на его формах, но страсть ко вкусным блюдам была настолько велика, что бывший композитор мог проводить часами на кухне самостоятельно сочиняя новые рецепты.

Маэстро Россини был на пенсии уже четырнадцать лет, а его имя все еще оставалось в центре внимания музыкальной общественности. К общению с ним стремились все самые яркие творческие личности того времени. Дружбой с ним гордились, мнение его ценилось на вес золота. Критика воспринималась, как руководство к действию, а похвала – как лучшая награда.

Раз в год композитор собирал лучших представителей музыкального небосвода у себя в поместье, чтобы отметить, как он сам выражался, «еще один год его грешной старости». Попасть на это мероприятие мечтал, естественно, каждый музыкант от Вены до Калькутты.

Сегодня, как впрочем и каждый год, огромный обеденный зал был обставлен самым помпезным образом. Рассевшиеся за длинным столом гости наслаждались богатым обедом. Гомон застолья был намного громче, чем дозволительно для светской публики, зато в искренности веселья собравшихся сомневаться не приходилось. В углу комнаты играл скрипичный квартет, звуки которого периодически тонули во взрывах хохота и звоне бокалов.

Во главе стола сидел Джоаккино Россини. Высокий, упитанный, добродушный мужчина лет пятидесяти, производящий впечатление искренне довольного своей жизнью синьора. Небрежные каштановые локоны волос уже изрядно потрепала седина. На его немолодом лице между бровей не было морщины, зато от проницательных карих глаз тянулись к вискам паутинки, которые вместе с глубокими бороздками от носа к уголкам рта выдавали много и часто смеющегося человека. Верди расположился на почетном месте по правую руку от хозяина торжества.

На другом конце стола сидела верная спутница маэстро Россини, Олимпия Пелисье. Это была румяная пухленькая синьора лет сорока с добрым лицом и открытым взглядом. Она излучала достоинство и мудрость, но в ее чертах не было никаких признаков ни утонченности, ни аристократизма. Рядом с ней сидела Джузеппина. Кроме них, за столом из более чем тридцати человек были всего две дамы. Несколько напряженно оглядывая разбитно выпивающую мужскую публику, Джузеппина чувствовала себя немного неловко. Званый обед смахивал больше на вечеринку в таверне, чем на официальный прием.

Заметив эту неловкость Олимпия обратилась к Джузеппине:

– Дамы из приличного общества не имеют обыкновения переступать порог этого дома. Вы об этом, наверняка, слышали, не так ли?

– Конечно. Ну и слава Богу! – отозвалась Джузеппина, – Не нужно будет терпеть три-четыре часа благовоспитанных разговоров, которые никому не кажутся интересными.

Они обменялись полными взаимной симпатии улыбками.

Ничего, начиная с самого рождения, в жизни Олимпии Луизы Александрины Пелисье не намекало на то, что ей может быть уготовано стать верной и бессменной спутницей великого маэстро музыки. Будучи незаконнорожденной и нежеланной дочерью незамужней дамы, Олимпия никогда не знала любви и заботы. О детстве девочки почти ничего не известно, но тот факт, что в пятнадцать лет собственная мать продала ее юному герцогу, говорит о многом. Молодой аристократ запер девушку в маленьком домике на просторах своего поместья, а наразвлекавшись с ней всласть, начал передавать «прелестную игрушку» по рукам своим знакомым.

Дальше в биографии мадемуазель Пелисье появляется множество неизвестных истории «как», ответ на которые сложно даже придумать.

Как у юной Олимпии получилось не сойти с ума, выбраться из цепких достопочтенных лап своих высокотитулованных хозяев и обрести свободу уже через пару лет? Как к двадцати годам из сексуальной рабыни она превратилась в одну из самых желанных куртизанок Парижа и начала сама выбирать себе любовников? Как к неполным тридцати она умудрилась организовать дом терпимости, в котором часами проводили время лучшие представители не только аристократии но литературных, художественных и музыкальных кругов Европы? Причем, как утверждали сами посетители, не только с целью любовных утех, но и ради отдыха души. И наконец, как не имевшая даже базового образования особа, стала женщиной, за расположение которой боролись самые видные мужи современности? И именно она, а не наоборот, меняла их, словно перчатки с жестокостью, о которой ходили легенды.

Все изменилось, когда в ее заведение заглянул забавы ради гремевший славой на весь Париж маэстро Россини. Через несколько месяцев салон был закрыт. Мадемуазель Пелисье переехала в парижский дом композитора, и больше они не расставались.

Как бы ни старался искренне любящий свою спутницу композитор ввести ее в высшее общество и сколь высок ни был бы его статус, но светские дамы считали для себя унизительным даже смотреть в ее сторону, а мужья в присутствии своих жен старались с ней не разговаривать. Возможно, во многом именно это обстоятельство повлияло на решение маэстро Россини покинуть мир большой музыки, но это лишь домыслы.

– И все же, должно быть несколько сложно жить в изоляции? – решилась побороть смущение и спросить Джузеппина.

– Только те, кого победила гордость, жалуются на гордость других, – ответила в свою очередь ничуть не смутившись Олимпия, – Я – любовь великого маэстро Джоаккино Россини, и мне не нужно тратить свою драгоценную жизнь, проводя, как вы успели заметить, бесчисленное количество часов в бессмысленных беседах и удушливых корсетах. Это благословение, моя дорогая, кто бы там что ни думал.

Джузеппина посмотрела на Олимпию с искренним восхищением. Взрыв смеха гостей, сидевших вокруг Джузеппе, заставил их бросить взгляд в его сторону.

– Маэстро Верди весьма красноречиво смотрит на вас, – заговорщически взглянув на Джузеппину, заметила Олимпия.

– Нас уже давно связывает дружба, – несколько неуклюже попыталась избежать неловкого разговора та.

– И эта дружба уже давно одна из самых популярных сплетен Милана, – засмеялась Олимпия, а потом теплым материнским тоном добавила, – Сделай все возможное, чтобы оставаться рядом с ним, дорогая. Либо я ничего не знаю о мужчинах, либо он – твой Россини.

Олимпия хотела вселить в собеседницу энтузиазм, но ее слова лишь больно кольнули Джузеппину в сердце.

Маэстро Россини, в тридцать лет, будучи уже ярчайшей звездой музыкального небосвода и далеким от наивных порывистых решений мужчиной, по искренней любви женился на некой Изабелле Кольбран, известной в то время своим сопрано всему Неаполю. Следующие несколько лет маэстро всецело посвятил творчество ее голосу. Все главные женские партии его опер были написаны именно под сопрано Изабеллы. Однако через несколько лет дива начала стремительно терять голос, а с ним и жажду жить. Злые языки говорили, что не справившись с нахлынувшей депрессией, синьора Россини пристрастилась к выпивке и азартным играм. Как бы там ни было, но брак распался, и хоть Изабелла все еще формально была супругой маэстро Россини, он уже много лет жил со своей новой избранницей.

По иронии судьбы, сидевшему сейчас на другом конце стола маэстро Верди было ровно тридцать лет. Джузеппине подумалось, что как бы ни хотела она стать его Олимпией, ей может быть уготовано сыграть в судьбе маэстро роль именно Изабеллы. Она коротко взглянула на Джузеппе и сделала большой глоток терпкого молодого вина, чтобы заглушить подкативший комом к горлу страх разочарования.

Джузеппе в этот момент донимал расспросами известнейший тенор того времени, Наполеоне Мориани, явно горевший желанием попасть в одну из новых опер композитора.

– Верди покидает Ла Скала! Ха-ха! Мерелли, должно быть, рвет на себе волосы! – восклицал изрядно подвыпивший тенор.

– Это естественная часть работы, – спокойно заметил Россини, налегая на жаркое из утки, – В мое время все импресарио Италии были лысыми к тридцати годам.

Все снова засмеялись, а Россини расплылся в довольной улыбке.

– Какой сюжет выбран для покорения могучей Венеции? – не унимался Мориани.

– Пока это тот выбор, с которым я борюсь… – хмуро отозвался Джузеппе.

– Дайте мне счет из прачечной, и я положу на музыку и это! Я уверен в ваших способностях ничуть не меньше, – Россини дружески хлопнул Джузеппе по плечу. Тот взглянул на великого маэстро и не увидел ни грамма сарказма или издевки. Лишь честный открытый взгляд. Верди изумился. Привыкший к почти ребяческому соперничеству в музыкальной среде, он никогда раньше не слышал столь прямого комплимента одного композитора другому. А Россини, подмигнув, все таким же добродушным тоном добавил, – Немного науки, немного сердца, вот и все.

Джузеппе чувствовал, что он проникается к хозяину чересчур лихого для высшего света застолья искренним уважением. Безусловно, великого маэстро и его музыкальный гений он чтил сколько себя помнил, но сидевший сейчас во главе стола синьор покорял Верди своей естественностью и полным отсутствием какого-либо высокомерия.

Казалось бы, находясь рядом с человеком такого масштаба легко ощутить собственное ничтожество, но все было как раз наоборот. Вокруг великого композитора царила атмосфера безусловной, равнозначной ценности каждого, кто сидел за столом. Ощущение раскованности и свободы, столь не свойственные Джузеппе в больших компаниях, было опьяняюще приятным.

Верди смотрел на краснощекого, уплетающего утку, добродушного здоровяка и видел в нем столько жизненных сил и энергии, что было совершенно непостижимо даже предположить, что какие-то доводы могли увести его с дороги большого творчества. Он мог бы создать еще десятки бессмертных, великих произведений! Сколько красоты недополучает мир из-за его бездействия! Какое состояние могло бы еще вырасти и остаться его потомкам!

Джузеппе задумался. В его голове назойливо вертелись различные формулировки вопроса, который наверняка уже жуть как успел надоесть маэстро Россини и который, как не складывай в нем слова, все равно был бы бестактностью и чистым любопытством. И все же, даже понимая, что ответ будет ничем, кроме общих фраз, Верди до зуда в ладонях хотелось услышать его лично.

Заметив внутренние метания Джузеппе, Россини улыбнулся и вопросительно посмотрел на него, как бы приглашая к беседе.

– Вас что-то беспокоит, друг мой? – по-добрососедски спросил он.

– Как вы могли уйти из оперы, когда весь мир рукоплескал вам? – выпалил Джузеппе в ответ, и голос его предательски выдал все внутреннее осуждение подобного решения.

Россини перестал есть, откинулся на спинку стула и широко улыбнулся.

– Если человеческие амбиции служат хозяину достаточно хорошо, то они, несомненно, вскоре заставят человека служить им взамен. И раньше, чем можно было бы ожидать, – вполне серьезно проговорил он, и добавил, вновь принявшись за еду, – Я не рожден, чтобы служить.

Знал ли Джузеппе, что сам уже был в услужении у своих амбиций, подобно рабу отдавая все в жизни их велению? Конечно, знал. Но признаваться в этом даже себе маэстро Верди пока был совсем не готов. Однако, слова Россини глубоко задели его. Именно эти слова он вспомнит на одном из главных поворотов своего пути.

Ужин закончился, но вечер только набирал обороты. За круглыми карточными столами собрались игроки. Сигарный дым, бурные беседы и вино рекой. Немного подвыпивший Россини вел страстную дискуссию о чем-то с Джузеппиной и Мориани.

Джузеппе, стоявший в другом конце зала с нескольким синьорами, взглянул на Джузеппину. Почувствовав его взгляд, она обернулась и улыбнулась в ответ. По глазам друг друга они поняли, что оба искренне наслаждаются вечером.

В это мгновение Россини неожиданно схватил Джузеппину и буквально потащил ее к роялю в углу комнаты, жестом приказав Мориани следовать за ним. Достав из кармана какие-то бумаги, он усадил Мориани за рояль и положил несколько листов на пюпитр перед ним. Гости заметили подготовку, зазвучали приветственные возгласы и аплодисменты.

– Спасибо, мои дорогие друзья! – повернулся к гостям Россини и низко поклонился, – Это маленькое сочинение, которое, увы, является последним смертным грехом моей старости!

Под одобрительный хохот аудитории Россини фамильярно обхватил Джузеппину за талию, показывая ей оставшиеся у него ноты. Мориани взмахнул руками, зазвучала нежнейшая романтическая мелодия, и Джузеппина с Россини запели дуэтом. Великий маэстро был обладателем шикарного тенора-баритона.

Стрелки часов перебрались за полночь, а вечеринка в усадьбе Россини даже не думала утихать. Джузеппина и Верди неторопливо вышли из стеклянных дверей гостиной к аллее. Оба пребывали в прекрасном настроении. Джузеппе с упоением слушал, как звуки пьяного веселья выпархивают из раскрытых настежь окон и тонут где-то в листве пышных кустов.

– Какая ночь! – воскликнул он.

– Какая пара! – подхватила Джузеппина.

– Сколько лет они уже живут вместе?

Джузеппина сморщила носик, пытаясь посчитать.

– Мне кажется, почти пятнадцать…

– Ха! – воскликнул Джузеппе, – Неплохо для союза крупнейшего культурного деятеля Италии и экс-хозяйки парижского борделя.

– Говорят, мсье де Бальзак был ее преданным любовником, – улыбнулась Джузеппина.

– У женщины хороший вкус!

Джузеппина звонко засмеялась.

– Маэстро Россини обязался организовать длинную очередь студентов в Италии или Франции, если у меня хватит мужества посвятить себя обучению тех, чья душа жаждет петь, – с гордостью промолвила она.

– С его именем на рекомендательном письме можно не волноваться об очереди студентов даже в России.

И снова смех. У обоих промелькнула мысль, что вот так от души и беззаботно они не смеялись уже очень-очень давно.

– «Эрнани», – произнесла вдруг Джузеппина и в ее глазах сверкнул хитрый огонек.

– Прошу прощения… – Джузеппе искренне думал, что ослышался.

– «Эрнани» Виктора Гюго может больше прийтись тебе по вкусу, – пояснила она и остановилась. Джузеппе в мгновенье стал совершенно серьезным. Джузеппина пару секунд изучала его задумчивое лицо, а потом добавила, – И Ла Фениче, скорее всего, не проявит сильного недовольства, так как первоначально предложенный театром автор был одобрен.

Они стояли, смотря друг на друга, и лицо Верди постепенно наполнялось энтузиазмом.

– «Эрнани» мне действительно больше по душе! – воскликнул он наконец, – Проклятие! Из тебя вышел бы гениальный импресарио!

Их взгляды в который раз были красноречивей любых слов. Он снова любовался ее лицом, она опять влюблялась в его глаза. И оба прекрасно понимали, что произойдет дальше.

– Уже довольно поздно, – зачем-то пробормотала она, – Я думаю, мне пора возвращаться домой.

– Если ты питала надежды на то, что я тебя сегодня отпущу, мне придется тебя разочаровать, – как давно Джузеппина не слышала этой нежности с хрипотцой в его голосе.

Возбуждение пробежало томящей волной внутри. В эту минуту она впервые за долгие двенадцать месяцев почувствовала жизнь в каждой клеточке своего тела. Джузеппина вздохнула, глядя в бесконечно родные глаза стоящего перед ней маэстро.

Через несколько минут Джузеппе из угла зала наблюдал, как Джузеппина прощается с хозяином торжества. Россини пренебрегая всеми допустимыми границами расцеловал ее в обе щеки, но выглядело это скорее тепло и по-отечески, чем пошло. Джузеппина скрылась за дверями. Верди еще раз засвидетельствовал свое почтение великому маэстро и отправился за ней.

Не успела дубовая дверь в поместье Россини закрыться за спиной Верди, как сбоку из темноты прозвучал услужливый голос:

– Карету, синьор?

– Я предпочитаю пройтись, благодарю, – ответил маэстро, даже не посмотрев на говорившего.

Верди направился вдоль дороги. Сделал несколько шагов и остановился. В ночи вовсю трещали кузнечики, ритм им откуда-то издалека задавала кукушка, ей подпевала горлица. Отзвуки кутежа напоминали мажорный аккомпанемент духовых. Рождалась диковинная волнообразная мелодия. Джузеппе хохотнул и пошел дальше, дополнив звуком своих шагов партию ударных.

Завернув за угол, он увидел карету и, широко улыбнувшись, направился к ней. Маэстро открыл дверцу, и сидевшая в экипаже Джузеппина слегка вздрогнула от неожиданности. Верди сел напротив нее и стукнул два раза кулаком по крыше, давая извозчику знак трогать.

До апартаментов, снятых театром Реджо для Джузеппины, они ехали молча, смотря друг на друга. Слова сейчас им были совсем не нужны.

***

В доме Бартоломео Мерелли любили воскресные обеды. Стол, накрытый в полном соответствии с правилами этикета, располагал к чопорной тишине. Синьор и синьора Мерелли сидели по обеим сторонам стола. Кларина и синьор Маффеи, графиня и граф Аппиани и еще несколько гостей, выпрямив спины степенно поглощали содержимое тарелок, аккуратно нанизывая на вилку кусочки не больше сантиметра в диаметре.

– Как жаль, что нам не суждено увидеть премьеру маэстро Верди в этом сезоне, —заметил синьор Маффеи.

– В маэстро проснулась непобедимая жажда путешествий, – прокомментировала графиня Аппиани, видимо, желая блеснуть собственной осведомленностью, – Сразу несколько контрактов, после будущей премьеры в Ла Фениче, обсуждаются в других театрах.

– Однако, – интригующим тоном подхватил Мерелли, – маэстро Верди был так любезен, что еще до отъезда согласовал постановку новой оперы для Ла Скала через два сезона.

– Его жажда путешествий, похоже, не так уж и непобедима – отозвался синьор Маффеи, который в силу простодушия не отличался чувством такта, – Я слышал, он откладывает свой приезд в Венецию больше месяца, созерцая красоты Пармы.

Синьора Мерелли с едким вызовом посмотрела на мужа и впервые с начала обеда подала голос.

– Говорят, сейчас в пармском Реджо идет «Набукко»… С синьориной Стреппони в главной роли, – медленно проговорила она.

Мерелли продолжал трапезу, как будто не услышал слов жены вовсе. Кларина Маффеи бросила быстрый взгляд на графиню Аппиани.

– Так, вы говорите, договор с маэстро уже подписан? – обратилась она к Мерелли в попытке увести разговор в другую тему.

Мерелли кивнул.

– Он настолько тепло относится к нашей дружбе, – сказал он, не скрывая самодовольства, – что полностью доверил Ла Скала выбор и сюжета, и актерского состава.

Впечатленные гости обменялись взглядами.

– И что же вы выбрали в качестве сюжета? – спросил с неподдельным интересом синьор Маффеи.

– У меня есть два сезона для этого решения, – ухмыльнулся Мерелли.

Верди, действительно, вот уже месяц под любыми предлогами переносил свой выезд из Пармы, ведя все обсуждения предстоящей оперы, к великому изумлению венецианского театра, исключительно по переписке.

Просить Джузеппину сейчас прервать контракт, не дождавшись конца сезона, и следовать за ним, было немыслимо. Подобные решения дорого стоят репутации артиста. Да и попытки уговорить наконец вернувшуюся на сцену после стольких лишений подругу оставить ради него любимое дело были бы несправедливы до низости. Но и уехать от Джузеппины он был не в силах.

Всю его жизнь счастье появлялось лишь редкими, яркими, короткими вспышками, тонущими в нескончаемой череде потерь и расставаний. Сейчас, когда искреннюю трепещущую радость доставляла каждая минута, проведенная с любимой, маэстро был готов юлить и изворачиваться, лишь бы продлить свое пребывание рядом с ней.

Естественно, что в таких обстоятельствах работа над либретто с не имевшим опыта венецианским поэтом если куда и продвинулась, то скорее к нервному срыву Джузеппе, чем к написанию партитуры.

В один из дней, когда Верди получил очередной старательно, но совершенно ненадлежащим образом, доработанный стихоплетный труд, он, раздраженный до крайности, сидел на кушетке, постукивая себя по лбу, сосредоточенно пытаясь найти решение неразрешимой задаче. Джузеппина расхаживала по комнате, просматривая присланный из города каналов черновик либретто.

– Я понимаю, почему твой новый либреттист – признанный поэт Венеции, – пробормотала она, не отрываясь от бумаг.

– Чего явно недостаточно для построения грамотного либретто, – мрачно отозвался Джузеппе. Джузеппина понимающе кивнула.

– Какое существо может спеть большую каватину, дуэт, заканчивающийся трио, и целый финал подряд? – воскликнула она, перелистнув страницу.

– Какой-нибудь зверь из древнегреческой мифологии? – без капли веселья пошутил маэстро.

– И сто строк речитатива в третьем акте… – Джузеппина с изумлением подняла глаза на Верди.

– …усыпят любого зрителя, какую бы музыку я на них ни положил, – закончил за нее он.

Она сокрушенно вздохнула, положила рукопись на газетный столик, села рядом с маэстро и взяла его руку в свою.

– Джузеппе, милый, это зеленое, но довольно талантливое перо, – ласково проворковала Джузеппина, – Если ты обратишь его внимание на основные ошибки и повернешь его усилия в нужном направлении, это может волшебным образом превратиться в блестящее либретто.

– Немного науки и немного сердца… – задумчиво пробормотал Джузеппе, вспомнив слова великого Россини.

– Вот именно! – она пыталась поймать его блуждающий, задумчивый взгляд.

Какое-то время Джузеппе собирался с мыслями, а потом, сжав крепче ладонь Джузеппины и наконец посмотрев ей в глаза, промолвил:

– Без моего присутствия это зеленое перо даже близко не приблизится ни к чему талантливому.

Она мягко улыбнулась и нежно провела ладонью по его щеке.

– Сколь ни была бы мне ненавистна мысль о твоем отъезде… это мудрое решение.

– Значит, через три дня… – заключил он, – Я хочу еще раз услышать твое выступление, прежде чем уеду.

Готовясь к следующему спектаклю в гримерке, Джузеппина грустила об отъезде своего маэстро. До окончания сезона в театре Реджо оставались еще долгие полтора месяца. За недели, что Верди провел в Парме, Джузеппина уже привыкла к его ласкающему, восхищенному взгляду из ложи для особо важных гостей.

Она чувствовала на себе этот взгляд, и ей было под силу все, даже унять нудную, противную боль, которая все сильнее сжимала горло от спектакля к спектаклю. Когда Абигайль врывалась в храм во главе отряда воинов и предлагала своему возлюбленному спасение, если тот примет ее чувства, Джузеппина на каждом представлении бросала взгляд на маэстро, а он прикладывал ладонь к груди в знак взаимности их любви. Когда он был рядом, она чувствовала себя под защитой невесомых крыльев ангела-хранителя.

Конечно, Джузеппе будет ждать ее в Венеции. Он тактично не обсуждает с ней возможность участия в «Эрнани», потому что понимает, что график выступлений громкой премьеры в крупном театре ей не потянуть. Он пока не знает, что ей, похоже, не потянуть никакой график. Но она скажет ему об этом потом. Он будет уговаривать ее уйти сейчас, а она хочет еще немного попеть. Она будет петь, пока может. До конца сезона должно хватить сил, а потом можно отправляться в Венецию к любимому.

Так размышляла Джузеппина, поправляя макияж и прическу, когда внезапно почувствовала резкую боль в груди. Дыхание перехватило, она зашлась кашлем, прикрыв рот рукой. На белоснежной кружевной перчатке, одетой на ее хрупкую ладонь, осталось несколько капель крови. Джузеппина, побелев как полотно, смотрела на свою руку. Раздался стук в дверь.

– Пора, синьорина, – послышался из-за двери голос Саверио.

Казалось, дива вот-вот потеряет сознание, но когда она заговорила, голос ее звучал совершенно ровно и спокойно:

– Скажите им, мне нужно еще несколько минут.

Зал театра Реджо был полон людей. Под шквал оваций маэстро Верди появился в ложе для особо важных гостей и, несколько раз поклонившись, занял свое место. Зрители затихли, начался спектакль. Отзвучала увертюра, на сцене шла первая картина «Вива Набукко!».

Джузеппина стояла за кулисами и наблюдала за действием на сцене, ожидая своего выхода. Выражение ее лица было абсолютно спокойным, но дыхание и глаза выдавали панику. Саверио напряженно следил за своей госпожой. Он уже понимал, что что-то не так.

Пора. Джузеппина шагнула на сцену. Верди расплылся в улыбке полной предвкушения.

Перед первым оркестровым аккордом Джузеппина должна была взять высокую ноту. Дива набрала полную грудь воздуха и начала петь… Голос ее сорвался, даже не попав в нужную октаву.

В зале повисла смущенная тишина. Улыбка Джузеппе испарилась.

Джузеппина прикрыла шею рукой. Еще один максимально глубокий вздох. Набрав полную грудь воздуха она начала петь снова. Нота взята, она продолжала… Голос звучал чисто, идеально попадая в мелодию, однако, заметно тише, чем это было необходимо. Дирижер взмахнул палочкой и оркестр вступил.

Каждая попытка Джузеппины хоть чуточку прибавить громкость своего пения, отзывалась жестокой болью в груди, и голос предательски срывался с нужных нот.

Зрители обменивались полными претензий взглядами. Дирижер увел оркестр почти в пианиссимо, но диву все равно было едва слышно за инструментами. Раздражение публики росло с каждой минутой.

– Бу-у-у!!! – крикнул кто-то в верхнем ярусе.

Джузеппина вздрогнула, но не остановила свое выступление, казалось бы, не обратив на это внимания. Свист послышался откуда-то из партера. Она изо всех сил сжала шею рукой, пытаясь унять боль, и исполняла арию дальше. Нарастая, шум недовольной публики уже почти заглушил звуки оркестра. Слезы катились по лицу Джузеппины, ее голоса уже не было слышно совсем, но она продолжала представление.

Бум! Больно ударив по ноге дивы и отскочив в сторону на сцену приземлилось брошенное кем-то из недовольных зрителей яблоко.

Дирижер опустил руки, музыканты перестали играть. Джузеппина застыла как будто парализованная. Под криками и свистом разъяренных зрителей она смотрела на изуродованную мякоть разбившегося о дощатый пол плода.

Вдруг, в зале мгновенно воцарилась тишина. На сцене появился маэстро Верди.

Быстрым шагом он подошел к Джузеппине и, бросив один короткий яростный взгляд на примолкших зрителей, подхватил ее за талию. Джузеппина беспомощно обмякла в его руках. Поддерживая ее, Джузеппе повел диву за кулисы.

– Нам нужен врач! – маниакальным ужасом в глазах закричал маэстро подбежавшему к ним Саверио, – Сейчас же!!!

Маэстро Верди и Джузеппина исчезли за сценой, и тишину, висевшую в зале, разорвал ужасающий женский кашель.

Глава 9

Джузеппина лежала в постели под пуховым одеялом, перебирая как четки жемчужины своего браслета. Она была очень бледна. Снова жар от шерстяной повязки на шее, грудь опять как огонь жег травяной компресс.

Джузеппе сидел на краю кровати, держа ее за руку.

– Доктор говорит, что ты сверхъестественно сильна, – нежно с ободрением заговорил маэстро, – Это просто невероятно, что ты пришла в себя за одну ночь. Он твердо уверен, что тебе теперь ничего не угрожает.

Джузеппе попытался взглянуть в глаза Джузеппины, но она упрямо смотрела на свои ладони.

– Он утверждает, – продолжил Верди тем же тоном, – что ты будешь достаточно сильна для путешествия уже через четыре недели, ты могла бы присоединиться ко мне…

Джузеппина покачала головой.

– Нет? – уточнил Джузеппе.

Она покачала головой снова.

– Нет… – озадачено пробормотал он.

Верди внимательно изучал ее лицо, силясь понять, что у Джузеппины на уме. Ее глаза по-прежнему следили за бусинами браслета.

– Так… – выдохнул Джузеппе и крепче сжал ее руку, – Я отложу отъезд на неделю, и мы…

И снова безмолвное «нет».

– О боги мои! – не выдержав, вскричал Джузеппе, вскочил на ноги и сделал круг по комнате, прежде чем Джузеппина подняла глаза. Их взгляды встретились. На ее лице безошибочно читалось прощание.

– О… – практически прорычал маэстро, – какое суровое дежавю!

Он сделал еще несколько кругов по комнате, затем снова сел на край кровати и взял ее за руку.

– Я хочу, чтобы ты была со мной, – произнес он медленно, почти по слогам.

Грустная улыбка коснулась ее губ.

– Ставя шесть опер за три года в театрах по всей Италии? – спросила она еле слышным слабым голосом и добавила, – Либо я не выживу рядом с тобой, либо ты потерпишь фиаско, заботясь обо мне.

Ощущение у Джузеппе было такое, как будто его окатили ушатом ледяной воды.

– Ты же знаешь, я не могу сейчас позволить себе нарушить данное слово, – несколько сконфужено проговорил он.

Джузеппина положила ладонь ему на щеку и нежно провела пальцами по колючей густой бороде.

– А я не могу позволить себе еще одну историю с заведомо печальным концом.

Они молча смотрели друг на друга. Джузеппина ждала, пока маэстро примет неизбежность, которую она поняла еще вчера, увидев пятна крови на своей перчатке.

Маэстро вздохнул. Она была права. Разочарование давило комом в горле и мешало дышать. Сейчас придется признать эту правоту, и он снова останется один. Джузеппе знал, что следующая его реплика обречена убить уже успевшую расцвести надежду на простое, тихое, уютное человеческое счастье. Что за злой рок висит над ним, и всеми, кто становится ему дорог?

– Я, честно говоря, и сам сыт по горло такими историями, – грустно пробормотал он наконец.

– Вот именно, – кивнула она.

Какое-то время они опять молчали. Оба пытались принять происходящее.

– Что ты собираешься делать? – спросил он.

– Ты нашел свое место, Джузеппе. Мне нужно найти покой.

– Что бы это ни значило…

Она улыбнулась и не ответила. Ему и не нужен был ответ.

– Я могу обеспечить… – не мог не попытаться маэстро, но Джузеппина резко его перебила:

– Я достойно обеспечена.

Она не хотела ни его денег, ни его жалости.

– Я мог бы пригласить тебя на свидание через три года.

– Тебе ни к чему обременяющие обещания, мне – призрачные надежды… – улыбнулась она.

Он усмехнулся. Опять повисло молчание.

– Как ни крути, а конец уже печальный, ты не находишь? – с грустной иронией спросил он.

– По крайней мере, теперь мы расстаемся, унося лишь прекрасные воспоминания.

– И сюжет, достойный оперы, которую я когда-нибудь напишу.

Она улыбнулась, смотря на него глазами полными слез, словно пытаясь запомнить каждую черточку его лица.

– У меня еще пара часов до приезда экипажа, – промолвил он, лег на кровать рядом с ней и обнял, стараясь прижаться всем телом.

Они лежали молча, обняв друг друга, почти два часа, а потом Джузеппина уснула. Маэстро нежно поцеловал ее в волосы, тихо вышел из комнаты, сел в уже ждавший у апартаментов экипаж и отправился в Венецию.

Джузеппине по настоянию врачей нужно было провести минимум четыре недели наедине с как будто осиротевшим домом. Так жестоко и скоро обернувшийся лишь бездушными декорациями рай любой мелочью напоминал о потерянном счастье. Ватное удушье апатии с каждым днем слой за слоем все плотнее укутывало ее как покрывалом.

Ей оставалась всего пара дней до отъезда домой, когда Саверио вошел в гостиную и протянул конверт. Выражение его лица было странное, как будто виноватое.

– Синьор Мерелли, – промямлил секретарь.

Она знала, что в письме приговор, еще до того, как взяла его в руки. Саверио коротко поклонился и вышел, а Джузеппина еще долго сидела, не сводя глаз с закрытого конверта в руке.

Теперь нужно было ехать в Милан унижаться, взывать к жалости и изворачиваться в попытках сохранить в своем никчемном мире все на местах. Не так давно подобная задачка воспринималась бы Джузеппиной как вызов. Она бы разыграла славный гамбит, прежде чем перейти в наступление и обеспечить себе достойные шансы на победу. Но сейчас что-то надломилось. Что-то до тошноты отторгало все мысли о плане действий и отрепетированных речах.

На встречу с бывшим любовником Джузеппина поехала даже не удосужившись толком привести себя в порядок. Волосы – в тугом пучке, никакой косметики, простенькое дорожное платье из темно-зеленого штофа.

Импресарио заставил ее прождать в коридоре больше часа, после чего соблаговолил-таки принять.

– Я считаю себя человеком, который редко прощает предательство, – с холодным спокойствием и едва читаемым удовольствием на лице произнес Мерелли, – Тем не менее, я был готов позаботиться о тебе…

– Я больше не собираюсь видеться с ним, – перебила его Джузеппина.

– Это уже не имеет значения, дорогая. Наша маленькая сделка завершена.

Джузеппина смотрела в его полные напускного хладнокровия и презрения глаза и вдруг поняла, насколько сильно недооценивала обиду, которую нанесла этому мужчине. Поставленное год назад условие не имело ничего общего с творчеством маэстро. Оно было не больше чем жалким до низости стремлением досадить предавшей женщине. И сейчас, когда весь свет судачил о вспыхнувшем в Парме романе Стреппони и Верди, самолюбивое эго импресарио кипело желанием ее уничтожить. Любые уговоры тут были бессильны.

– Мы говорим о твоих детях, Бартоломео, – все же попыталась она.

– Ни один мужчина не может быть до конца уверен в своем отцовстве, – ответил импресарио настолько непринужденно, как будто вел разговор с приятелем за карточным столом.

Джузеппина не знала, что более унизительно: сам этот разговор или то, что ей приходилось его продолжать, надеясь на мизерный шанс сохранить благополучие.

– Ты обрекаешь нас на нищенство, – тихим ровным голосом произнесла она. Как будто прочитав ее мысли импресарио слегка улыбнулся и ответил:

– Не унижай себя, моя дорогая, продолжением этой беседы.

Не выдержав, она попыталась дать ему пощечину, но Мерелли ловко схватил ее за запястье. Смотря бывшей подруге прямо в глаза, он медленно до боли сжимал ее руку.

– Элио! – крикнул Мерелли.

В дверном проеме тотчас показалась голова помощника великого импресарио.

– Пожалуйста, предоставьте синьорине Стреппони мою карету. Велите кучеру отвезти ее туда, куда она пожелает.

***

На полях лежал серый туман. Весенняя прохлада дня была полна сырости. Джузеппина вышла из кареты напротив обвитой вьюнами кованой калитки. Саверио помогал извозчику с багажом. Вылетевшие из дома Камилло и Пеппина с радостными криками повисли на матери обнимая ее за ноги, но казалось она этого даже не чувствовала. Джузеппина застыла неподвижно, глядя в глаза синьоре Стреппони, которая стояла перед входом в дом и молча смотрела на дочь.

Несколько мгновений Джузеппина боролась за то, чтобы сохранить достоинство, несмотря на подкатывающий к горлу ком. Сегодня, впервые за долгие годы, этот бой она проиграла и разревелась. Громко и безудержно. Рыдания были абсолютно вне ее контроля.

Синьора Стреппони медленно подошла к Джузеппине, но не обняла дочь, а лишь молча забрала отцепившихся от нее испуганных детей в дом. Немало смутившись, Саверио предложил руку своей захлебывающейся в слезах госпоже и повел ее по тропинке из поросших сорняками камней к дому.

Вечером Джузеппина сидела в кресле, мерно покачиваясь в такт потрескиванию поленьев в камине и глядела на спину своей матери, которая стояла у окна и задумчиво смотрела в темнеющее небо.

– Я все потеряла, мама, – почти шепотом пробормотала Джузеппина, – у меня не осталось ничего, ничего больше нет. У нас у всех ничего больше нет.

– Разве ты не можешь связаться с маэстро Верди по этому вопросу?

– Это исключено.

Все еще вглядываясь в вечерний пейзаж, синьора Стреппони одобрительно улыбнулась.

– Ты, моя дорогая, потеряла голос, молодость и частично здоровье, – медленно проговорила она, – Но ты по-прежнему сильна, талантлива и умна. Так, наконец, создай что-то, и перестань продавать себя за монету, защиту или даже любовь, как ты всегда предпочитала делать.

По щекам Джузеппины опять покатились слезы. Услышав ее всхлипы, синьора Стреппони повернулась и на ее обычно непроницаемом лице появилось легкое раздражение.

– Перестань реветь, ради Бога, – строго произнесла она, – жалость к себе сейчас непозволительная роскошь.

– Как будто хоть когда-то я могла себе ее позволить… – огрызнулась Джузеппина, тем не менее пытаясь успокоиться.

Синьорина Стреппони грустно улыбнулась и покачала головой.

– Приводи себя в порядок и приходи. Мне нужна твоя помощь на кухне, – тихо произнесла она и вышла из комнаты.

На следующий день Джузеппина ждала Саверио на скамейке в саду. Разговор предстоял неприятный. В своей, некогда избалованной достатком жизни, к деньгам она привыкла относиться совершенно легкомысленно. Имеющихся накоплений у Джузеппины оставалось на то, чтобы продержаться всего несколько месяцев, а это означало, что секретарю после долгих лет службы достойного выходного пособия предложить она не сможет, и это казалось ей несправедливым.

Кроме того, только сейчас, когда Джузеппине пришлось принять решение об увольнении своего верного помощника, она вдруг впервые поняла, насколько искренне привязалась к нему. Мысль о том, что Саверио больше не будет рядом, отзывалась в ее сердце грустью.

– Вы просили меня, синьорина, – послышался голос секретаря.

Джузеппина обернулась. Саверио, стоявший у входа в сад, почтительно поклонился.

– Да. Пожалуйста, присядете? – улыбнулась она.

Как бы ни был Саверио удивлен такому приглашению, он его принял. Сев на край скамейки, он поежился и с явным смущением уставился на жука, принимавшего пыльную ванну под кустом роз.

– Саверио, я… – начала было Джузеппина, но он прервал ее негромким, очень взволнованным тоном.

– Не отсылайте меня, синьорина.

– Это никак не зависит от моего желания, – вздохнула она.

– Мне не нужно платить, – это было последнее, что ожидала услышать Джузеппина, – Синьор Мерелли был очень щедр. Я сумел накопить солидные сбережения.

От стеснения шея и лицо Саверио пошли красными пятнами. С трогательной неловкостью он просунул руку во внутренний карман своего камзола, выудил оттуда толстый бумажник и положил его на скамейку между ними. Джузеппина в полном замешательстве взглянула на бумажник, а затем на Саверио. Тот тепло и застенчиво улыбнулся.

– Как оказалось, мне некуда потратить эти сокровища, – совсем просто сказал он, – Теперь они могут сделать что-то хорошее.

Саверио пожал плечами, не зная, что еще добавить.

– Я не уверена, что я… – начала было все еще совершенно сбитая с толку Джузеппина, но запнулась, и секретарь тут же поспешно вставил.

– Я все рассчитал. Этого хватит примерно на два месяца ваших обычных расходов. Я понимаю, немного, но…

Глубокий вздох Джузеппины прервал его и без того не очень уверенную речь. Она посмотрела в выцветшие, наполненные искренней добротой, голубые глаза старого слуги.

– Это самый благородный жест, который когда-либо встречался на моем пути, – призналась она.

– Я уже в том возрасте, когда верность куда важнее оплаты, – будто извиняясь, улыбнулся Саверио.

Джузеппине захотелось обнять милого старика, однако это было бы уже чересчур.

– Спасибо, – только и ответила она.

Он кивнул, явно не понимая, что делать дальше, еще раз улыбнулся и уже было встал, но Джузеппина легким движением тронула рукав его камзола.

– Посидите со мной еще немного? – попросила она, – мне хотелось бы продлить ощущение верного дружеского плеча рядом.

Он сел обратно на скамейку. Они задумчиво любовались садом и оба удивлялись тому, какое тихое, мягкое, но несказанное удовольствие доставляет минута простой человеческой искренности и доброты. Каким источником внутренней силы становится необусловленное потребностями чувство собственной нужности кому-то рядом.

Осмотревший на следующий день Джузеппину доктор вновь уложил ее в постель на несколько недель, позволив, словно заключенному, лишь две прогулки в день на заднем дворе и запретив любые физические нагрузки. Дни опять наполнились вонючим запахом прелых трав, горячими компрессами и дыхательными процедурами. Долгие два месяца лечения все происходящее вокруг было как будто за стеклом. Даже звуки голосов, стоявших у ее постели людей, доносились откуда-то издалека. Джузеппине приходилось проводить множество часов в одиночестве, но, когда кто-то появлялся рядом, ничего, кроме желания вновь остаться наедине с собой, не возникало.

Однако, апатии не было. Что-то поменялось в бывшей оперной диве раз и навсегда. Внутри Джузеппины зарождалось доселе не известное ей состояние. Сила, дарующая ощущение, что в ее судьбе все должно поменяться не по прихоти сложившихся обстоятельств, но по ее собственной воле. На пепелище разрушенного внешнего мира всходили, словно ростки огненной лилии, новые законы отношения к себе и к жизни. Чтобы дать им расцвести и окрепнуть, нужно было время и одиночество. Джузеппина терпеливо ждала, не испытывая ни боли, ни раздражения, когда ее тело выпустят из заточения.

Деньги у Саверио она так и не взяла. Окрепнув достаточно, чтобы заняться делами, синьорина Стреппони первым делом продала охотничий домик отца. Тайное убежище, которое осталось в ее распоряжении после его смерти, благодаря виртуозным ухищрениям и паре не совсем честных маневров. Это был ее храм, ее место силы.

Отец часто приезжал сюда с ней вдвоем на несколько дней. Сидя у камина под умиротворяющий треск поленьев раскладывал он перед дочерью партитуры Бетховена или Моцарта и учил ее петь. Потом они вместе готовили ужин, болтая обо всем на свете. А вечером, уложив Джузеппину в единственной спальне домика, отец укрывал ее шерстяным одеялом и читал истории из «Трехсот новелл» Франко Саккетти.

Став звездой лучших подмостков Италии, синьорина Стреппони периодически под предлогом поездок к матери убегала сюда. Запахи возвращали ее в детство. Сев у камина и закрыв глаза, она купалась в драгоценной тишине и воспоминаниях, дарующих чувство собственной безусловной ценности и защищенности от любых мыслимых бед.

Когда Джузеппина стояла в уютной каменной гостиной в ожидании покупателя дома, вернуть ее в волшебство детства не могли уже ни запахи, ни резная деревянная лестница, ни камин. Все они упрямо твердили лишь о маэстро. Угли в очаге напоминали о нежности его пальцев в ее волосах. Посуда на кухне звенела его смехом, пролившимся когда-то над чашкой с вонючей лекарственной жижей. У входной двери настойчиво проявлялся образ Джузеппе с дорожным саквояжем в руках.

– Как ни странно, мне совершенно не к чему придраться, – сиплым булькающим голосом пробормотал престарелый клерк, который сидя за столом проверял договор купли-продажи, – Все оформлено согласно букве закона. Можете смело подписывать, синьорина.

Джузеппина подошла к столу и послушно поставила подписи в местах, куда услужливо указал клерк. Он встал, заботливо сложил документы в папку и сунул в карман лежавшие рядом с бумагами ключи от дома. Едкий привкус утраты поднялся горечью к горлу Джузеппины.

– Соблаговолите подождать у кареты. Мне нужно еще несколько минут, – тихо попросила она.

Клерк учтиво поклонился и вышел. Джузеппина сделала глубокий вдох, пытаясь вновь хоть на секунду вернуться в магию детства, услышать голос отца, представить себе его лицо. Ничего не получалось. Раньше каждый уголок здесь, казалось, был живым, теперь ее окружали лишь мертвые каменные стены.

Она медленно поднялась по лестнице и зашла в спальню. Волнение легким ознобом спустилось от плечей к животу. Медленно она сделала несколько шагов, села на кровать, прикоснулась к подушке и моментально оказалась в объятьях видения своего первого утра рядом с Джузеппе. Желание, влюбленность, страдание и боль потоком лавы ворвались в ее грудь. В этот момент она окончательно поняла, что продажа дома – правильное решение.

Джузеппина будет безжалостно истреблять, как сорняки в саду, все напоминания о прошлой жизни. Особенно те, что грозились вернуть ее к прежним ошибкам. В том, что попытки связать свою судьбу с гениальным, отдающим всего себя без остатка музыке маэстро, были немногим умней романа с женатым, властным импресарио, Джузеппина уже не сомневалась. С нее хватит мужских амбиций и театральных страстей. Хватит игр тщеславия и громких целей. Ей пора начинать жить свою, не принадлежащую никому и ничему другому, кроме нее самой, жизнь.

Время шло. В саду дома Стреппони трепетная весенняя зелень сменилась пышным летним буйством, потом наполнилась желто-огненными красками осени, опала на землю и исчезла под тяжелыми хлопьями снега. Каждый день в загородной тишине и покое был полон предвкушения перемен и планов на будущее.

***

9-го марта 1844 года, почти через девять месяцев после отъезда маэстро из Пармы, в венецианском театре Ла Фениче с успехом прошла премьера новой оперы Джузеппе Верди «Эрнани».

Компенсировав опоздание готовностью без остатка отдаться делу, маэстро закончил работу над оперой в срок. Правда, со всеми прилагающимися к чрезмерной спешке огрехами и накладками. Рассказывали, что костюмы главных героев дошивали в ночь перед премьерой, а декорации были полностью готовы лишь в день представления.

Франческо Мария Пьяве, то самое талантливое зеленое перо, преуспевший в стихотворном жанре, но не имевший опыта в качестве либреттиста, все-таки сработался с Джузеппе. Верди подкупала готовность молодого поэта беспрекословно, а главное старательно и дотошно, чего никогда нельзя было сказать о Теми, выполнять каждую рекомендацию маэстро.

Конечно, Джузеппе самому пришлось составить план оперы, список действующих лиц и даже разработать основные сцены, но тексты, которые приносил после каждой правки Пьяве, нравились ему всё больше и больше.

Поначалу, работа на износ казалась Джузеппе лучшим, а вернее сказать, единственным лекарством от горьких мыслей, но довольно скоро он понял, что она была просто побегом. Таким же, как для иных становится алкоголь, бесчисленные любовные связи или даже религия. Неутомимое заполнение жизненного пространства, лишь бы не оставлять времени истерзанной решениями разума душе проснуться и посмотреть в глаза истине. Той самой истине, что способна со смертоносной силой тропического циклона разметать весь драгоценный, но такой никчемный скарб, накопленный долгими годами.

Игра в прятки с самим собой изнуряли больше, чем работа. За пару месяцев до премьеры Верди начал болеть. Боли в животе, изжога, отсутствие аппетита. Как следствие, раздражительность и постоянное пребывание в дурном расположении духа. Дело дошло до того, что маэстро грозился порвать контракт с Ла Фениче, несмотря на катастрофические для собственной репутации последствия, по причине «неспособности театра найти во всей Венеции тенора достойного главной партии разбойника». Маэстро утихомирили, а предложенный изначально певец остался в актерском составе. Само собой, дружелюбия в атмосферу репетиций это не прибавило.

И все же, после премьеры еще над одной крепостью реял победный флаг Джузеппе. Теперь «Вива, Верди!» скандировала и публика города воды. Из уст в уста передавали венецианцы мелодии и песни из «Эрнани», а газеты наперебой пели «новому итальянскому Моцарту» дифирамбы. Однако, чем больше восторга и эмоций было вокруг него, тем глуше и бездонней становилась пустота внутри. Тем меньше хотелось есть и тем больше донимали рези в желудке.

Через пару недель после премьеры Верди, в качестве особо важного гостя, ехал в богато украшенной гондоле на прием к самому эрцгерцогу Райнер Иосифу Габсбургу, вице-королю Ломбардо-Венецианского королевства. Видами, что как сирены влюбляют любого, кто осмелится проплыть в их владении, Джузеппе не наслаждался. Стеклянными глазами он смотрел в никуда.

Гондола причалила к великолепному дворцу, сквозь светящиеся широкие французские окна которого просматривались картина шикарного бала. Верди неохотно встал и направился ко входу. Завидев маэстро, швейцар распахнул двери, и нежный лейтмотив хора еврейских рабов «Набукко» в исполнении скрипок струящимся потоком полетел над каналом. Джузеппе усмехнулся и вошел в здание.

Стоило маэстро появиться на пороге, его тут же окружили важные аристократы и изысканные дамы, желающие выразить ему свой восторг и почтение. Формально и с небольшим энтузиазмом приветствуя поклонников, Джузеппе оглядел зал.

В противоположном углу, кокетливо помахивая пушистым веером, ему лучезарно улыбалась графиня Аппиани. Едва заметно вздернув бровь, она как бы говорила ему взглядом: «Держу пари, ты не ожидал меня здесь встретить». Верди улыбнулся в ответ. Он искренне был рад ее видеть. Юная графиня являла собой островок легкости и беззаботности в его успешной, но лишенной всякой радости жизни.

Украсив своим очарованием всего несколько недель пребывания Джузеппе в Венеции, графиня вернулась обратно в Милан. Маэстро отправился в Рим, где от него уже осенью ждали новой премьеры, на этот раз, по пьесе Байрона «Двое Фоскари».

Предложенное Верди театру Арджентина произведение прямо критиковало именитые семьи города каналов. Однако, в разрозненной Италии пьеса с совершенно неприемлемым с политической точки зрения для венецианской земли содержанием была с готовностью принята в римском театре. Ирония эта казалась Джузеппе скорее удручающей, чем забавной.

Верди планировал не только написать для римских зрителей новую оперу, но и представить на их суд своего «Эрнани». Работы предстояло много. Однако по дороге в «вечный город» нужно было заехать в Буссето. Пришло время уладить пару личных вопросов.

Идеальный летний день лился сквозь открытые окна уютной ухоженной гостиной дома Барецци. Оставленный в одиночестве Джузеппе, одетый в простой черный дорожный камзол, смотрел на портрет Маргариты, повешенный над камином любящим, скорбящим отцом. Художник искусно поймал все мельчайшие изгибы, что передавали характер и манеру держаться, тогда еще юной синьорины, только собиравшейся выйти замуж за нищего, но подающего большие надежды протеже своего отца. Наивный, но не лишенный глубины взгляд. Застывшие в легкой улыбке губы. Воздушная сероватая шаль из тончайшей органзы. Маргарите нравилась эта ткань, она любила носить из нее шарфы. А Джузеппе обожал миндальный парфюм, которым она их душила. Смотря в казавшиеся живыми глаза своей первой любви, маэстро почти ощущал сладкий ореховый аромат, сводивший когда-то его с ума. Как же хорошо тогда было! Почему он в те дни не понимал, что ему было хорошо?! Маэстро горько усмехнулся.

– Простишь ли ты когда-нибудь меня, Герита? – тихо пробормотал он себе под нос.

Синьор Антонио вошел в комнату, дочитывая документы, что нес в руках.

– Все сделано! – с победоносным восторгом воскликнул Барецци, не отрываясь от чтения, – Один автограф, маэстро, и славное поместьице в Ле Ронколе – ваша собственность!

– Вот и замечательно, – задумчиво проговорил Верди, все еще глядя на портрет, – Я слышал Сант-Агата тоже выставлена на продажу?

– Ох! За этот дворец просят королевскую цену!

Барецци поднял голову от бумаг, увидел взгляд Джузеппе, и его лицо наполнилось теплой грустью и пониманием.

– Садись, подпиши документы, сынок, – позвал он к столу Джузеппе, и когда тот сел, указывая ему где ставить подпись, спросил, – ты можешь себе позволить купить и Агату тоже?

– Требуемая сумма будет у меня не позже, чем через год, – пробормотал маэстро просматривая только что подписанный документ, – Вы сможете придержать продажу?

Барецци кивнул.

– Неужели ты и сам подумываешь перебраться в наше захолустье? – недоверчиво улыбнулся он.

– Эта вилла еще в детстве казалась мне пределом мечтаний, – пожал плечами Джузеппе.

– Я счастлив, что ты будешь моим соседом! – искренне воскликнул синьор Антонио.

В этот момент залп духовых и ударных инструментов, ворвавшийся в гостиную заставил обоих мужчин чуть-ли не подскочить на месте. Любительский уличный оркестр, слегка фальшивя, начал исполнять под открытыми окнами увертюру «Набукко».

– Во имя всего святого! – с несколько неадекватным возмущением вскричал маэстро, кинув перо на стол.

– Муцио! – бросив тревожный взгляд на Джузеппе, синьор Антонио позвал своего слугу.

В комнате мгновенно появился юноша, явно крайне смущавшийся присутствия своего знаменитого земляка. Переминаясь с ноги на ногу, он был готов броситься исполнять любые приказания.

– Извинитесь за маэстро перед горожанами, – попросил синьор Антонио, – Их приветствие глубоко его тронуло. Однако он сильно устал с дороги и нуждается в тишине.

Муцио кивнул и поспешно удалился.

– Вокруг меня непрестанно царит непроходящая истерия… – угрюмо протянул Джузеппе.

– Буссето кипит новостями о твоем прибытии, – примирительно заметил синьор Антонио, – Ты же не ожидал, что тебя оставят в покое, не так ли?

– Я питал слабую надежду.

– Ритм, что ты выбрал, не только убивает твою страсть к тому, что для тебя важнее всего, – вздохнул Барецци закрывая окна, за которыми все еще надрывались четыре скрипки, флейта и духовые, – Он иссушает твою страсть к самой жизни.

– Это ненадолго.

– Что ты имеешь в виду?

– Я подумываю уйти в отставку через пару лет, – Джузеппе услышал, как в его голосе прозвучал вызов, хотя сказать эту новость он собирался совершенно спокойно.

Инструменты снаружи, будто потрясенные словами маэстро, замолкли, прервав на середине музыкальную фразу. Пока ошеломленный Барецци пытался сообразить, как ему реагировать, тишину гостиной нарушали крики Муцио, уговаривавшего людей за окном разойтись по домам.

– И делать что? – нахмурившись, коротко спросил синьор Антонио.

– Быть вашим соседом, – снова пожал плечами Джузеппе, пытаясь за улыбкой скрыть раздражение.

– Наслаждаясь двенадцатью акрами и тремя этажами одиночества и праздности? – голос Барецци звучал так, как будто он отчитывал подростка за проступок в школе.

Верди понадобились все признательность и уважение к своему бывшему покровителю, чтобы удержаться от грубости. Он открыл рот, но запнулся. Барецци молча смотрел на него в ожидании ответа. Что сказать, Джузеппе толком не знал.

– Не говори мне ничего, пока не определишься с ответом для себя самого, сынок, – с родительской горечью вздохнул синьор Антонио, – Ты можешь рассчитывать на мою поддержку независимо от того, каким он будет. Когда ты к ним едешь? – добавил он.

– Завтра по утру, – буркнул Джузеппе, с детской досадой понимая, что его провокация не заслужила даже обсуждения.

Под «ними» Барецци имел в виду Карло и Луиджу Верди. Поместье в Ле Ронколе композитор купил своим родителям, с которыми не виделся уже почти три долгих года.

Писать родители не любили. Все новости Джузеппе узнавал от синьора Антонио, который в свою очередь частенько заезжал в трактир к Карло Верди на обед, рассказывал об успехах композитора и передавал по просьбе маэстро денежные суммы на развитие отцовского бизнеса.

Лишь только успело рассвести, Джузеппе, словно скрывающийся от правосудия преступник, вышел из задней калитки поместья Барецци и двинулся за угол, опасливо озираясь по сторонам. У главного входа поклонники дежурили и днем, и ночью. В соседнем переулке ждала карета, заблаговременно загруженная заботливым Барецци подарками отцу и матери композитора. Верди запрыгнул в экипаж и тот понес по дороге, хранившей одни из самых теплых воспоминания из детства маэстро.

Снаружи великолепный пейзаж пшеничных полей под ослепительно голубым небом сменялся полосами зеленых крон леса, которые вновь уступали раскинувшимся по долине полям. Когда-то, трясясь в больно бьющей по спине на каждой кочке полуразваленной телеге отца, Джузеппе наслаждался мелодиями, что пел каждый клочок этой земли. Теперь мягкий вельвет обивки салона и последняя модель рессор комфортабельной кареты тушили все звуки, и тишина рождала пустоту. Маэстро стало грустно.

Предупрежденные о его визите родители уже стояли у трактира. Как всегда, чрезвычайно эмоциональный отец бросился расцеловывать сына. Сдержанная во всем мать лишь сжала его ладонь, перекрестила и поцеловала в лоб.

Джузеппе сидел на помнящем еще его детство деревянном стуле и недоуменно осматривал крохотную кухоньку. Ничего в обстановке за время отсутствия композитора не изменилось. Разве что помещение теперь было как будто раза в три меньше, чем раньше. Он казался себе Гулливером в стране лилипутов. Утварь и безделушки, которые когда-то были ему симпатичны, теперь отталкивали взор потрепанным и обветшалым видом, хотя и выглядели точно такими же, какими он их помнил. Выцветшие потертые шторы, треснувшие ставни с отколотым хохолком у резного петуха. Склеенная рама картины на стене, которую Джузеппе разбил еще подростком. Отец громыхал в погребе в поисках, достойной случая, бутылки вина. Мать суетливыми, несколько раздраженными движениями накрывала стол.

Маэстро уже и забыл, какой бывает бедность.

– Синьор Антонио должен был передавать вам некоторые суммы… – с неуверенностью в голосе решил уточнить Джузеппе.

– Я все откладывал! – с неподдельной гордостью перебил его отец, который уже заходил на кухню с пыльной бутылкой, – Нам пока ничего не нужно. Уж поверь мне, сынок, если Карло Верди в чем и знает толк, так это в том, как управлять деньгами!

– Мы справляемся пока, так пусть останутся на черный день, – пробормотала Луиджа, расставляя на столе тарелки, – Отец и я не молодеем, держать хозяйство с каждым днем все трудней, а мы совсем одни.

Джузеппе вдруг отчетливо понял, что в мире этой кухоньки, как и во всем окружающем ее доме, ничего не менялось десятилетиями не от того, что костлявые лапы нищеты отказывались выпускать ее обитателей. Сами хозяева по какой-то немыслимой причине охраняли убогость каждого своего дня.

Мать машинально вытерла ладони о фартук. Картинка из детства. Только в кистях появился тремор. Никогда раньше Джузеппе не видел дрожи в ее руках.

– Ох, прекрати, старуха! – без всякой злости осадил ее отец, пытаясь справиться с винной пробкой. – Имя твоего сына не сходит с газетных заголовков, а ты все про хозяйство!

– Жизнь вольного артиста полна непостоянства. Сегодня ты король, завтра нищий, – спокойно ответила та, все еще занимаясь сервировкой стола. – Таких примеров пруд пруди.

– У меня достаточно средств, чтобы обеспечить вам достойную старость, даже если я выйду на пенсию завтра, – задумчиво подал голос маэстро.

– И тем не менее… – проговорила Луиджа и, поставив перед Джузеппе стакан, потрепала его по волосам. Заканчивать фразу она явно не собиралась.

Джузеппе нахмурился и посмотрел на лицо матери, на ее зажатые, как будто все время ожидающие удара плечи, на не по-женски сильные грубые руки. Плотно сжатые губы, сосредоточенный взгляд, отточенная четкость каждого движения хозяйки, служащей этой кухне всю свою жизнь. Вот только тремор… Откуда же взялась эта чертова трясучка!

В тишине, нарушаемой лишь знакомым с детства позвякиваем готовящейся трапезы, отец и мать расставляли на стол перед Джузеппе все самое лучшее, чем мог угостить их скудный быт. Большая глиняная супница с риболлитой, ржаные лепешки, вяленое мясо, паста из чечевицы. Кружившие по комнате запахи окрыляли вернувшимися ощущениями юных надежд и детской решимости.

Маэстро рассматривал черты усаживающихся за стол родителей, и вдруг ясно осознал то, что никогда раньше не приходило ему на ум. Бедность вскормила их, дала им защиту и ощущение нужности. Именно она приносила смысл в бытие каждого их дня, врачевала их чувством собственной значимости. Служа своему хозяйству, они всю жизнь учились верности друг другу и трудолюбию. Привычный уклад никогда не ранил их трагедиями падений и болью предательств. И сколь не были бы велики тяготы быта придорожного трактира, они будут защищать его с постоянством и преданностью, которых он достоин. Милые, простые, настоящие.

Отец разлил вино, поднял бокал и уже открыл рот, чтобы произнести тост, но маэстро его перебил.

– Я купил вам дом.

Впервые в жизни на лице матери Джузеппе увидел изумление.

Организовав все, что нужно для переезда родителей, и изрядно утомившись от невозможности выйти из дома без эскорта из нескольких десятков восторженных поклонников, Джузеппе отправился покорять Рим.

Тот сдался ему без боя. Фурора «Двое Фоскари» не произвели. Однако, позволить себе игнорировать новую оперу самого модного композитора, обыватели были не в силах, а потому коммерческий успех оказался вполне на уровне ожиданий. Все остались довольны.

Не проведя после премьеры в «вечном городе» и двух недель, маэстро отправился в Милан. Пришло время платить по счетам импресарио Мерелли.

***

– Шесть недель! – в который раз воскликнул Теми.

Верди сосредоточенно и несколько раздраженно разбирал горы корреспонденции у себя на столе. Ворвавшийся к нему пятнадцать минут назад без предупреждения Солера нервно шагал по комнате и размахивал руками.

– Нам хорошо платят, – угрюмо пробормотал Верди, не отрывая от бумаг глаз.

– Нам действительно хорошо платят, – развел руками Солера, всем своим видом показывая, что это к делу не относится.

– Новый сюжет по прекрасно известному рецепту, – все еще увлеченный бумагами, а не разговором, пробормотал маэстро, – Никто не просит большего.

– Тебе нужен ремесленник, а не художник! – все больше распалялся Теми.

Верди просто пропустил это мимо ушей, пытаясь понять, что от него хотели в запросе от Лондонского королевского театра.

– Ты был отчаянно влюблен в искусство оперы, – Солера бродил по комнате, как запертый в клетку хищник, – Что случилось? Вы не сошлись характерами?

– К чему все принимать так близко к сердцу? – все еще монотонно и невозмутимо проговорил Джузеппе, – У нас есть работа. Это вопрос навыков, а не любви.

– Но к чему такая спешка, во имя всего святого? – взвыл Солера.

Терпение Верди лопнуло. Он бросил перо и смерил друга сердитым взглядом. И тут Темистокле осенило:

– Мерелли, не так ли? Ты не хочешь… О, да! Это вопрос любви, друг мой! Это вопрос любви! Сколько лет прошло! Ты все еще держишь обиду?

Верди молча и несколько предостерегающе посмотрел на Солеру. Тот намек понял.

– Ты хотя бы нанес ему визит по приезду в Милан? – спросил он уже спокойным голосом.

– А должен был? – буркнул маэстро и вернулся к бумагам.

– Так нанес? – не желал угомониться Теми.

– Не нанес.

Солера насмешливо хмыкнул, плюхнулся в кресло и задумчиво устремил взгляд в окно.

– Когда приступим к составлению рецепта, маэстро? – не без сарказма поинтересовался он.

– Судя по всему, тебе уже отчаянно нечего делать, – ответил Верди, продолжая свою работу, – я освобожусь минут через пятнадцать, и начнем.

Темистокле закатил глаза, достал из кармана сигару и закурил в ожидании, когда Джузеппе освободится.

Так началась работа над оперой «Жанна д'Арк» по одноименной пьесе Фридриха Шиллера. Оперой, которую Джузеппе в последствии не хотел даже вспоминать. Той самой, что импресарио Мерелли выторговал у композитора в обмен на участие синьорины Стреппони в пармском сезоне «Набукко».

Встретиться с синьором Мерелли маэстро Верди, естественно, все же пришлось. Слегка располневший за пару лет, а в остальном совершенно не изменившийся импресарио сидел за столом своего кабинета, курил трубку и с едва заметной улыбкой сверлил глазами устроившегося напротив него Джузеппе. Маэстро с непроницаемым лицом изучал предлагаемый Ла Скала состав исполнителей для своей новой оперы.

– Полагаю, вы бы предпочли, чтобы снова дирижировал синьор Каваллини? – с формальной учтивостью произнес импресарио.

– Он не занят в других постановках?

– Я все для этого устроил.

– Маркони не в состоянии спеть ни одного отрывка нота в ноту, – проговорил Верди, все еще глядя на список имен.

– Не судите слишком строго, – улыбнулся Мерелли, – Он, можно сказать, на сегодняшний день самый многообещающий тенор.

Верди пожал плечами и положил список на стол.

– Пусть будет Маркони, – на грани бестактной безразличности произнес он.

В разговоре повисла пауза, они молча смотрели друг на друга. В глазах Джузеппе сверкал тот ледяной холод, которым мужчины выказывают презрение в обертке хороших манер. Мерелли, слегка нахмурив брови, какое-то время решал, принимать ли ему вызов, а потом уже без тени улыбки, но совершенно спокойно спросил:

– Могу ли я считать, что мы по-прежнему друзья, маэстро?

– Не меньше, чем мы когда-либо были, – последовал недвусмысленный ответ.

Мерелли рассмеялся, не выказав ни малейшего признака злости или обиды.

– Пожалуй, я не смог бы упрекнуть вас в несправедливости, если бы вы обеспечивали ее сейчас лучше, чем когда-то это делал я.

Стрела попала в цель. Безусловная доля правды в отпущенном импресарио комментарии не могла не задеть Джузеппе, и он скрыл это недостаточно быстро. В глазах Мерелли мелькнула искорка высокомерного удовлетворения.

– Мне необходимо не более пяти недель репетиций, – холодно заметил Джузеппе, решивший не доставлять оппоненту удовольствия продолжением темы.

– Что ж, тогда обсуждать больше нечего, – с искренним дружелюбием в голосе заключил синьор Мерелли, – Вы знаете, где меня найти, если я понадоблюсь.

На этом участие великого импресарио в триумфальном возвращении маэстро Верди в Ла Скала закончилось. Через две недели на фасаде Миланского театра оперы красовалась афиша:

«15 февраля 1845 года. Премьера – «Жанна д'Арк», опера Джузеппе Верди».

Еще через три Эрминия Фреццолини, блистая в костюме Жанны д'Арк, под восторженными взглядами публики наполняла зал своим мощным заливистым сопрано.

Написанная без какого-либо старания, не говоря уже о творческом воодушевлении, очередная опера Джузеппе Верди сорвала бурные овации публики. Зрители рукоплескали стоя, вновь и вновь вызывая композитора на поклон.

Верди надменно наблюдал за рядами утопающих в экзальтации людей. Кларина Маффеи и супруг, Мерелли и его жена, графиня Аппиани и ее муж, другие значительные представители аристократии – все с восторгом аплодировали из своих лож.

Джузеппе кланялся и улыбался, но высокомерие в его взгляде было на грани презрения. Теми Солера, как всегда в первом ряду, окруженный гулом возгласов и аплодисментов, с грустным разочарованием вглядывался в лицо Верди. Он силился угадать, какие жернова перемололи одержимого музыкой творца в угождающего публике согласно формуле бесчувственного предпринимателя.

Через пару дней Темистокле заехал за Джузеппе. Друзья хотели позавтракать вместе перед отъездом маэстро в Неаполь, где уже меньше чем через полгода должна была состояться премьера следующей оперы. На этот раз по «Альзире» Вольтера.

– Я бы никогда не назвал мадемуазель д'Арк жемчужиной, выросшей на крупице идеи, и тем не менее это еще один триумф Ла Скала, – с легкой иронией заметил Темистокле в попытке вывести маэстро на разговор. Джузеппе презрительно прыснул.

– И последний. Со следующего сезона ни одна из моих опер никогда больше не прозвучит в Ла Скала.

– Не то чтобы я не предвидел этих слов, – без какой-либо радости ответил Солера. Он хотел еще что-то сказать, но карета неожиданно остановилась под фырканье лошадей и крики извозчика.

Экипаж, выезжая из переулка на площадь, был заблокирован потоком людей. Уличный орган, сопровождаемый внушительной толпой горожан наигрывал мелодию из «Жанны д'Арк». Мужчина лет пятидесяти, с виду простой работяга, шел рядом с органом держа кипу листовок в руках. Раздавать бумаги ему помогали двое парнишек, лет тринадцати–пятнадцати на вид. По лицам мальчиков практически с первого взгляда можно было понять, что это его сыновья.

– «Жанна д'Арк»! Новый шедевр маэстро Верди! – басил на всю площадь трудяга.

– Прочтите слова всех арий и хоров! – надрывались наперебой подростки, – Жанна д'Арк – девушка, пожертвовавшая своей жизнью, чтобы освободить родину от ненавистных захватчиков!

Из окна кареты Джузеппе и Теми видели, как толпа горожан вокруг органа стремительно росла. Однако, не прошло и пары минут, как на площади показался отряд австрийской полиции. Два офицера потребовали немедленно остановить орган, несколько других направились проверять содержание листовок и документы раздающих их граждан.

Музыка растворилась в шуме суетливо расходящихся людей. Проверка документов ожидаемо заканчивалась арестом, но тут, в пылу патриотического порыва, один из подростков плюнул полицейскому на ботинок. Задержание мгновенно обернулось избиением.

Верди и Солера с тихой беспомощной яростью наблюдали за сценой. Вдруг что-то привлекло внимание маэстро на другой стороне площади, и на его лице сгустились еще более темные тучи. Заметив это, Темистокле проследил за взглядом Джузеппе и увидел в широких окнах модного ресторана метрах в пятидесяти от разыгравшейся трагедии ничего не подозревающую о происходящем на подъезде к площади Кларину Маффеи. Графиня мирно наслаждалась беседой и пончиками в компании достойных ее общества светских дам.

– Насколько далеки наши родовитые ценители искусства от нации, которую они так жаждали им вдохновить, – скорее с горечью, чем со злостью произнес маэстро.

Теми отстранился от окна, откинулся на спинку сиденья, его лицо перекосила язвительная ухмылка.

– Настолько же, насколько они далеки от того, чтобы отличить шедевр от профессионально выструганной посредственности, – промолвил он.

Верди не обиделся. Маэстро лишь мрачно понимающе кивнул и усмехнулся. Взгляд его все еще был прикован к сцене за окном.

Глава 10

До отъезда в Париж оставалось несколько минут. Джузеппина, полная энтузиазма, складывала последние вещи в дорожную сумку, стоявшую на столе в ее спальне. Рядом с саквояжем лежал конверт из бежевой верже, украшенный изысканным узором по краю и величественным гербом с именем «Джоаккино Антонио Россини» в центре.

– Кучер говорит, нужно поторопиться, чтобы выехать на грунтовую дорогу, пока снова не пошел дождь! – послышался из гостиной голос синьоры Стреппони.

– Минута!.. – крикнула Джузеппина матери в ответ. Застегнув сумку, она любовалась лежащим на столе документом.

Убрав бумагу в карман саквояжа, она уже повернулась, чтобы выйти из комнаты, когда туда вбежал Камилло и изо всех сил обнял ноги матери. В ладошке он крепко сжимал свой очередной рисунок. Джузеппина присела, обняла сына в ответ, и, кивнув на листок в его руке, спросила:

– Новое произведение искусства предназначено для меня?

Камилло кивнул. Губы мальчишки трогательно подрагивали, выдавая попытки сдержать слезу. Джузеппина взяла рисунок и внимательно рассмотрела его. На коричневатом плотном листе бумаги детской, но очевидно талантливой рукой был старательно, до линий каждого кирпича и вымышленного герба флага на донжоне, выведен рыцарский замок.

– Как красиво, в самом деле! Я заберу этот шедевр с собой! – промолвила она и ласково погладила сына по щеке, – Другие твои замки тоже путешествуют со мной, между прочим. Я не смогла придумать лучшего декора для украшения моей новой спальни.

В дверях появилась Пеппина. Девочка стояла, переминаясь с ноги на ногу, в глазах ее блестели слезы.

– Подойди, – позвала Джузеппина, – Подойди, моя дорогая.

Пеппина бросилась к матери. Теперь Джузеппина обнимала обоих своих детей, а те смотрели на нее с подавленной болью в глазах, и эта боль звоном отражалась у нее в душе.

– На этот раз всё иначе, – попыталась успокоить их Джузеппина, прижав покрепче к себе, – Вы очень скоро приедете ко мне.

В комнату вошла синьора Стреппони, с решительным видом намереваясь отчитать дочь за промедление, но при виде трогательной картины сразу передумала. Джузеппина сняла свой жемчужный браслет с руки.

– Это подарок вашего деда на мой первый день учебы в консерватории, – проговорила она, протянув браслет детям, – Дедушка рассказал мне секрет. Жемчужины волшебные. Они спасают того, кто оденет их на руку, от любого зла.

Дети заворожено смотрели на перламутровые переливы неровных камешков. Браслет, с которым мама никогда не расставалась, уже давно интуитивно считался ими чем-то, обладающим сакральным смыслом, но чтобы жемчужины были волшебные… да еще и оберегающие от любого зла… Джузеппина не была щедра на сказки и небылицы, так что сейчас Камилло и Пеппина даже не думали ставить под сомнение слова матери.

– Мама, – обратилась Джузеппина к синьоре Стреппони, – не могла бы ты разделить жемчуг на три браслета для меня и моих милых детей?

Та, улыбнувшись, кивнула, а Джузеппина вновь повернулась к детям и спросила с напускной строгостью:

– Могу ли я доверить вам доставку моей волшебной драгоценности в Париж?

Камилло и Пеппина закивали с искренним энтузиазмом. На их радостных личиках не осталось и тени от омрачавшей их еще пару минут назад грусти. Но вдруг девочка нахмурилась.

– А браслет для бабушки? – озабочено спросила она.

Синьора Стреппони, как показалось Джузеппине, впервые за много лет, посмотрела на нее с искренней гордостью.

– У меня уже есть подарок от вашего дедушки, который защищает от любого зла, – ответила она глядя в глаза дочери и, не выдержав ровным счетом никакой паузы, добавила, переключившись на детей, – А теперь, негодники, отпускайте уже свою мать. Чем быстрее она уедет, тем быстрее мы с вами отправимся в большое путешествие!

Через четверть часа Джузеппина сидела напротив Саверио в экипаже, который, натужно скрипя и хлюпая по лужам, силился добраться до грунтовой дороги под успевшим все-таки начаться проливным дождем. Она взглянула на секретаря, он ответил ей едва заметной ободряющей улыбкой, и каждый повернулся к своему окну.

За разбивающимися вдребезги о стекло окна тяжелыми каплями дождя виднелись лишь размытые угрюмые пятна, а на душе у Джузеппины было хорошо. Качаясь в отзвуках стучащих о камни колес, она подумала, что все ее прошлое – лишь погоня за тем, что всегда оставалось рядом, и только сейчас жизнь начинает обретать истинный смысл.

***

«Опять мое письмо к тебе, на которое я никогда не получу ответа… Я понимаю. Ты права, не отвечая на мои послания. Играть в дружбу с потерянным возлюбленным, все равно, что играть на пианино с переломанными пальцами. Но если бы ты только знала, как сильно я устал. Кем я стал за эти два года! Я больше не человек, я – персонаж. Все дергаю, дергаю, дергаю себя и других за нужные ниточки, чтобы продвигать вперед свои цели. И это все, чем заняты мои дни. Я очень долго предпочитал думать, что у меня нет выбора. Правда же в том, что я верил, будто цель того стоит. Теперь… я просто чувствую себя в ловушке».

Джузеппе отложил перо и откинулся в кресле. Моргание отказывающейся гореть ровно свечи, мерный стук метронома на столе и тишина. Тишина, которая давила на виски. От нее звенело в ушах. Верди потер уставшие глаза, встал, потянулся, подошел к окну. Улица была пуста, небо затянуто густыми низкими тучами. Какое-то время он мрачно, задумчиво смотрел в окно. Потом вздохнул, подошел обратно к столу, разорвал только что написанное им письмо, швырнул его в мусор, выключил метроном, задул свечу и отправился спать.

Джузеппина действительно со дня их последней встречи ни разу не ответила Верди. Добросовестный и преданный Саверио еще в Парме получил четкое указание о письмах от маэстро даже не уведомлять. Уничтожать послания великого композитора рука у него не поднималась, и секретарь аккуратно складывал их в специально отведенный ящик своего стола. На всякий случай. Но случай не представлялся. Поначалу молчание Джузеппины было лишь нежеланием бередить сердечную рану. Потом бывшая оперная дива поняла, что несмотря на все тепло, с которым она вспоминала маэстро, ни малейшего стремления возвращаться в кишащий интригами, погоней за выгодой и славой мир итальянской оперы она не имела. Даже если она будет в этом мире рядом с Джузеппе.

Первые месяцы Верди писал часто, потом все реже. Сегодня маэстро и вовсе решил больше своей бывшей возлюбленной ничего не отсылать. Сколько можно перечитывать одну и ту же главу!? Пришло время двигаться дальше.

Джузеппе вошел в темную спальню, разделся, сел на кровать. Мучительная усталость чугуном давила на лоб и сковывала болью поясницу, но забраться под одеяло означало бы начало очередного многочасового мытарства в безуспешных попытках уснуть. Эту ночную возню на простыне маэстро ненавидел всей душой. Она изнуряла куда больше, чем непрестанная дневная суета. Опершись ладонями о край матраса, он смотрел на мутно-серый квадрат окна, что тускло светился на черной стене.

Париж и Вена рукоплескали «Эрнани». В неаполитанском Сан-Карло успела отгреметь литаврами и отгудеть тромбонами «Альзира» Вольтера. Ликующие зрители вызывали маэстро Верди на сцену больше тридцати раз. Джузеппе вернулся из Неаполя в Милан несколько дней назад. До выполнения обязательств по соглашению с Мадзини оставались еще «Аттила», с которой предстояло снова отправиться в венецианский Ла Фениче, и запланированный на весну будущего года во флорентийском Театро делла Пергола шекспировский «Макбет».

К тому же, Джузеппе зачем-то согласился на новую оперу для Лондонского королевского театра. Гонорар был баснословный, но на решение скорее повлияло желание поднять свое знамя над каждым бастионом, взятым когда-то маэстро Россини. Многие уже утверждали, что слава Верди затмила несравненного любителя кулинарии. Мысль эту идею постулировать была чересчур приятной, чтобы ее отвергать. Теперь до конца месяца предстояло согласовать сюжет и либреттиста еще одной постановки. Даже приблизительных представлений ни по первому, ни по второму пункту пока не было.

Предприимчивые, но недалекие энтузиасты Буссето загорелись идеей построить в родном городе театр имени Джузеппе Верди, водрузив бюст композитора у входа в заведение. В расчете на солидную финансовую поддержку муниципалитета и привлечение внимания высшего света, они обратились к маэстро с предложением создать оперу для открытия театра. В письме без лишних изысков была также просьба организовать для спектакля участие выдающихся певцов. Бесстыдность мещанства во плоти… Поутру нужно будет отправить инструкции Барецци, чтобы тот хоть как-то охладил страсти. Возможно, Верди и был тщеславцем, однако прослыть таковым, водрузив себе памятник и организовав его торжественное открытие, в планы маэстро не входило.

Шествия с уличными органами под напевы из опер Верди уже походили на массовые митинги. Вмешательства австрийской полиции мгновенно приводили к потасовкам, в которых зачастую было не ясно, кто победит. Воодушевленных музыкой маэстро людей ломали прикладами и избивали сапогами. Джузеппе долго успокаивал себя размышлениями о благородстве цели, однако и эта цель оказалась бутафорией.

Вчера выйдя из дома и уже почти сев в карету, маэстро увидел очередную, в последнее время их было множество, листовку движения сопротивления. На застрявшем меж камней мостовой трепетно подрагивающем листе бумаги красовался отпечатанный жирными черными буквами призыв:

«Да здравствует соединенное Королевство Италия! Освободим нашу землю от захватчиков!»

Королевство Италии. Мадзини и союзники передумали бороться за свободу нации и объединение земель под республиканским правлением. Теперь итальянцам продавали лишь идею смены правителя под соусом воссоединения страны и народа. В сердцах Верди вмял каблуком ни в чем не повинную бумагу в брусчатку и, сев в ждавший его экипаж, с такой силой захлопнул за собой дверь, что кучер подскочил на козлах словно испуганный кот.

Воспоминание об этом опять отозвалось резью в желудке. Джузеппе сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, пытаясь вместе с воздухом избавиться и от разъедавшей его изнутри изжоги.

«Как же все надоело…» – подумал он. Еще и тело упрямо отказывалось исправно служить. Поочередно или сразу вместе мучали боли в горле, мигрень, гастрит, прострелы в пояснице и несварение желудка. Два курса кровопусканий, хитроумные травяные настои, снадобья, пилюли. Ничего не помогало. Молодость маэстро провел в боях с душевной болью, в зрелости его побеждала боль физическая.

Джузеппе еще долго неподвижно сидел на кровати, слушая поток безрадостных мыслей и пытаясь, ничего не упуская, составить график дел на ближайшие дни. Молчание ночи нарушили мерзкие пронзительные вопли кошачьей схватки. Вздрогнув от неожиданности и моментально поплатившись за это очередным приступом в спине, Джузеппе громко чертыхнулся и схватился за поясницу. Он медленно встал, подошел к окну, выглянул на улицу.

Ритмичная трескотня сверчка, мерный звон падающих из водосточной трубы в лужу капель, стук борющихся с ветром ветвей ясеня о крышу соседнего дома, еле слышный женский голос, поющий колыбельную своему малышу и удаляющиеся вопли котов-воителей… Нет, музыки в этом не было совсем.

Похоже, заснуть, все равно не выйдет. Значит, имеет смысл пойти поработать. Если повезет, то в таком дурном настроении может получиться пара-тройка конструкций как раз в духе «Макбета».

Джузеппе вздохнул, потер больную спину и отправился обратно в кабинет. В ту ночь три шекспировские ведьмы были заменены целым хором представительниц нечистой силы, расписанным на три партии в разных тонах.

На следующий день, заглянувшая после обеда на огонек, согласно предварительной договоренности, графиня Аппиани застала Верди беспробудно спящим поверх одеял в ночном халате. Вид у Джузеппе был совершенно нездоровым.

– Маэстро Верди принял чуть больше, чем следовало, сонного порошка, – извиняющимся тоном пробормотал слуга.

Аппиани кивнула, давая слуге понять, что ему пора исчезнуть, и тот незамедлительно повиновался. Стоя в дверном проеме спальни великого композитора она задумчиво смотрела на его застывшее в чудаковатой позе тело, на груду лекарственных склянок у кровати, на разбросанные по всей комнате нотные листы.

Воспитанная в атмосфере дворцовой строгости как предмет будущей успешной сделки, но не объект любви, графиня получила великолепное образование, однако о чувствах узнавала лишь из книг. Для грезящего о наследниках отца она была не больше, чем досадная оплошность матери. Не проявлявший никакого интереса к дочери, высокий, статный, строгий граф всегда был для девочки объектом благоговейного обожания. Безразличие отца воспринималось ею как мужественность, а смиренное повиновение запуганной матери – как проявление женственности.

Пятнадцатилетней, впервые выйдя в свет под руку с престарелым, годящимся ей в деды, супругом, прелестная графиня оказалась моментально окружена мужским вниманием. Незаурядный ум и прекрасное чувство юмора, прилагающиеся к цветущей юностью внешности белокурого ангела влюбляли в Аппиани каждого второго синьора, имевшего честь быть ей представленным. Свобода, которую простодушно давал ей супруг, очень скоро позволила молодой синьоре познать все грани романтических приключений. Однако наскучить каждый новый кавалер успевал тем быстрей, чем искренней была его готовность бросить мир к ее ногам. Играть с мужчинами оказалось куда занимательней, чем отвечать на их пылкие чувства. Упиваясь властью над поклонниками она делала свою жизнь хоть чуточку похожей на книжные сюжеты, что волновали ее сердце в детстве. Счастья, правда, это не приносило.

Молчаливый, харизматичный, с суровой складкой между бровей композитор, пожалуй, был единственным, к кому ее действительно когда-либо тянуло. Однако, именно его нежные чувства графини привлекали, прямо скажем, умеренно. Аппинани вздохнула, грустно улыбнулась и тихо вышла из комнаты.

Проснувшийся в пятом часу вечера Джузеппе и не вспомнил, что он проспал назначенное им самим же свидание. Зато мысли о так и не написанном письме Барецци по поводу горе-театра в Буссето заголосили в голове раньше, чем он успел открыть глаза. Маэстро посмотрел на часы, выругался и поспешно отправился исправлять это упущение. Меньше чем через две четверти часа у него в гостиной уже должен был появиться Солера.

Дотошный, старательный и немного медлительный Пьяве изо всех сил пытался успеть за безумным графиком маэстро. Однако одновременная работа над переводом с немецкого патриотического повествования о короле гуннов и над трагедией властолюбивого шотландского короля давалась ему с большим трудом. Выходящая же последнее время из под контроля беспричинная раздражительность и хроническое состояние спешки у композитора совершенно выводили венецианского поэта из строя.

Особо не церемонясь, Джузеппе забрал у синьора Пьяве либретто «Аттилы» на середине работы, посоветовав ему полностью направить свои усилия на «Макбета», который по мнению Верди давался либреттисту куда лучше. Все материалы по опере для Ла Фениче были отосланы Темистокле, дабы, как значилось в сопроводительном письме, «спасти не только тонущего друга, но и великую идею, что несет сегодня оперное искусство». С точки зрения творческой этики, поступок весьма неоднозначный. Однако, Солера, возможно, из банального желания утереть нос венецианскому выскочке, согласился.

Когда Джузеппе спустился в гостиную, Темистокле уже ждал его и, уютно устроившись в кресле, просматривал газету за чашечкой кофе.

– С сегодняшнего дня полиция запретила уличные органы под предлогом того, что они мешают движению транспорта, – вместо приветствия с едкой издевкой в голосе не поднимая головы проинформировал Теми.

– С каких это пор новая монархия продвигается под видом освобождения? – в свою очередь без реверансов глухо проговорил Джузеппе, сев напротив друга.

– Движение сопротивления столкнулось с несколькими непредвиденными обстоятельствами, обсуждать детали которых я не могу, – Солера вздохнул, усмехнулся, отложил газету, – Если вкратце, объединить земли без поддержки Савойского королевского дома не представляется возможным.

– Я ставлю «Макбет» в марте и прощаюсь со всем.

Теми откинулся на кресле, еле сдержав улыбку. Фраза маэстро отдавала детским демаршем.

– Чтобы поприветствовать что, Джузеппе? – спросил он.

– Ферму!

Глаза Теми округлились, а Верди кивнул в подтверждение сказанного и продолжил:

– Ферму, на которой можно счастливо работать не менее двенадцати часов каждый день, не видя и не слыша суеты людской. Возделывать виноградники и огороды, бродить по полям и орошаемым лугам…

– Я слышал, после «Макбета» ты обещал оперу подданным юной Виктории?

– Значит, лондонская премьера и прощай все!

Солера все же рассмеялся.

– Ты не сможешь не слышать музыки полей и орошаемых лугов, и она уговорит тебя вернуться в оперу! – воскликнул он.

– Ты когда-нибудь задумывался о том, сколько людей были покалечены и изуродованы под звуки моей музыки? – тихо прорычал Верди в ответ.

– Джузеппе… – от веселья Солеры не осталось и следа, он запнулся в несвойственной для себя невозможности найти слова.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга, пока Джузеппе не фыркнул с презрением и не отвел взгляд в сторону.

– Прошу прощения синьоры. На кухне просили уточнить, соизволит ли синьор Солера остаться на ужин, – раздался услужливый голос от дверей гостиной.

– Идите прочь! – рявкнул Джузеппе.

Явно привыкший к крикам хозяина слуга пожал плечами и послушно исчез.

Темистокле молча ждал, когда его друг вновь заговорит. Джузеппе встал, подошел к барному столику, налил себе бокал самого модного в те времена монтальчинского вина, сделал большой глоток.

– Будешь? – спросил он, не поворачиваясь.

– Пожалуй, – протянул Теми.

– Я не слышу музыку уж скоро два года, – размеренно проговорил Джузеппе, наливая второй бокал, – Я просто укладываю аккорды, как кровельщик укладывает черепицу, не имея никакого желания творить волшебство звуков. Теперь все это еще и не ради свободного народа, а для того, чтобы сменить одного царственного тирана на другого.

– Это по-прежнему единая Италия, Джузеппе, и итальянский монарх, – Темистокле встал, чтобы принять бокал, явно настроившись на длинный монолог, – Твои оперы вдохновляют…

– Мои оперы?! – Джузеппе с такой силой приземлил винный графин на стеклянную поверхность столика, что после оглушительного звона по ней поползли белые лучики трещин.

Солера замер, стоя за его спиной. Джузеппе, облокотился ладонями на столик, сделал несколько вдохов, как будто перед прыжком, потом выпрямился, взял бокал и выпил еще глоток вина.

– Мои оперы… – продолжил он с пугающим спокойствием и безразличием в голосе, – Я фактически отправил на тот свет всю свою семью во имя моих опер. Затем, во имя моих опер, я оставил женщину, которую любил, когда она больше всего во мне нуждалась. Теперь людей убивают со строками из моих опер на устах. С меня хватит… моих опер…

Необычная серьезность проявилась на лице весельчака Солеры. Он подошел к Джузеппе, взял предназначавшийся ему бокал.

– Ты смешиваешь результаты своих опер и своих амбиций в одну большую кучу, друг мой, – промолвил Темистокле, вернулся к креслу и, усевшись в него, добавил, – Давай, возьмемся за дело. Я выслал тебе дюжину исписанных листов в придачу к исправлениям речитативов твоего пухлощекого венецианского подмастерья. Какие будут замечания?

– Я пришлю тебе инструкции до конца недели, – выпалил все еще стоявший спиной к Теми Джузеппе и вышел из комнаты, швырнув по дороге на пол бокал с вином.

Верди мерил шагами дубовый паркет коридора обиженный и разъяренный. Неужели в мире нет ни одного человека, способного его понять? Способного смотреть на него, Джузеппе Верди, безотносительно арий, хоров, ансамблей и, чтоб они были прокляты, опер!

– К черту, к черту, к черту, к черту все… – истерично бормотал он себе под нос, почему-то задыхаясь.

Джузеппе вошел в кабинет, захлопнул за собой дверь. Сердце бешено колотилось, каждый его удар гулким звоном отдавался в висках. Пол под ногами пошатнулся, живот пронзила резкая боль. Издав сдавленный крик, Джузеппе рухнул на пол.

***

Отдых на водах в Рекоаро-Терме могли позволить себе лишь избранные. Респектабельные дамы и господа, в основном почтенного возраста, насыщали свои потрепанные временем тела минералами в мраморных ваннах, очищали организмы диетами, принимали воды источников внутрь. Все это, разумеется, согласно предписаниям лучших врачевателей Апеннинского полуострова. Безупречная роскошь обстановки. Умиротворение горных просторов.

Граф Джованни Андреа Маффеи скучал в оздоровительном отеле уже почти три недели, но возвращаться в родной Милан совсем не хотелось. Чуть меньше месяца назад его супруга Кларина все же произнесла слова, которых он с ужасом ждал уже пару лет. Предложение расстаться по обоюдному согласию граф поддержал, не выказав ровным счетом никакого расстройства. Он давно понимал, что жизнь рядом с ним не доставляла супруге никакой радости. Держать ее подле против воли он смысла не видел. И все же было грустно.

Два графских дома, Спинелли и Маффеи, подумывали породниться еще до наполеоновских времен. По природе своей мягкий, тихий, тонко чувствующий мир, граф Маффеи с юности проявлял куда больше интереса к поэзии и литературе, чем к светским раутам и беседам с дамами. Бывшая врожденной особенностью или осознанным выбором простоватая прямота и безыскусственность общения и вовсе сводили шанс успеха с женщинами на нет. Когда добравшись до возраста Христа, он так и не нашел себе жены, матушка, а матушку Андреа слушался всегда, сосватала ему семнадцатилетнюю Елену Клару Антонию Каррару Спинелли. Для друзей, Кларину.

Несмотря на внушительную разницу в возрасте, граф довольно скоро впал в полное подчинение своей жены. В хрупкой, маленькой, миловидной синьоре Маффеи жили невероятная сила, энергия и харизма. Родись Кларина мужчиной, из нее вышел бы именитый политик или общественный деятель. Андреа искренне восхищался своей избранницей, но, положа руку на сердце, ее побаивался. Ему было куда спокойнее поддерживать решения супруги и оставаться в ее тени, чем активно участвовать в ее прожектах.

Через несколько лет брака графиня Маффеи была уже влиятельнейшей дамой миланского света. Чем популярней и престижней становился ее салон, чем более видные и знаменитые синьоры почитали за честь его посетить и провести время в беседе с хозяйкой, тем отчетливей Андреа понимал, что его общество в жизни графини очень скоро станет лишним. Однако подготовиться к ее уходу он так и не смог. Образовавшаяся пустота угнетала. Кларина ему нравилась, он к ней привык.

Решив сбежать на воды от стучавшейся в душу затяжной депрессии, граф оказался в Рекоаро. Собравшаяся тут публика, правда, одним своим видом провоцировала меланхолию, зато писалось в тишине гор и полей несказанно легко и быстро. Сочинительство Андреа Маффеи любил превыше всего.

Очень довольный результатами нескольких часов, проведенных с листам и карандашом среди кузнечиков и ромашек, граф Маффеи вошел в просторный, чересчур светлый зал ресторана. Первый, кого он увидел был бледный, угрюмый маэстро Верди.

Джузеппе с обреченным видом сидел за столиком и цедил из изящного медного бокала мутноватую воду с противным металлическим привкусом. Стеклянными глазами он смотрел сквозь открытые окна на захватывающий дух пейзаж, который судя по всему совершенно не производил на него впечатления.

– Маэстро Верди! – воскликнул Маффеи, бросившись к столику.

Джузеппе вздрогнул, поморщился и повернулся графу.

– А, граф Маффеи, приветствую, – без особой радости пробормотал маэстро и встал пожать подошедшему графу руку.

– Какая приятная неожиданность! Не возражаете, если я присяду?

– Извольте.

– Надумали подлечиться? – простодушно осведомился граф, расположившись на стуле напротив композитора.

– Скорее, это удумали за меня, – всем своим видом Джузеппе показывал, что не очень расположен к беседе.

– Я слышал, что вас мучает гастрит?

– Среди прочего.

– А мы, знаете ли, решили расстаться с Клариной. И я загрустил.

Джузеппе поднял голову и удивленно посмотрел на Маффеи. Поворот в разговоре, конечно, неожиданный, но граф часто говорил невпопад. Другое дело, что тихий, простоватый, стареющий Андреа Маффеи, всегда безропотно следовавший за супругой, уже давно воспринимался как обязательная часть ее выходного туалета. Представить Кларину без сопровождения графа было также сложно, как без ее вечной спутницы – диковиной шляпки со страусиным пером. Ни один никогда не был замечен в любовных интрижках, да и о каком-либо разладе пересудов не было.

– Я сожалею, – Джузеппе все же решил воздержаться от расспросов.

– Не стоит. Не отпустив привычного, в новую дверь не зайдешь.

– Неплохо сказано, – улыбнулся Джузеппе.

– Я увидел в нашей встрече знак! – продолжил Маффеи, откинувшись на спинку стула и приняв заговорщический вид, – Видите ли, не больше чем двадцать минут назад я закончил одно либретто… так, забавы ради… Но мне оно кажется более чем удачным!

Утомленно вздохнув, Джузеппе хотел что-то сказать. Однако граф перебил его, предвосхищая ответ композитора:

– Сколь ни были бы вы намерены отдохнуть от дел рабочих, смертельная скука настигнет вас в этих стенах не позже завтрашнего обеда. Я просто предлагаю вам развлечь себя чтением в надежде, что оно придется вам по душе.

За несколько секунд, что Джузеппе обдумывал, как бы сформулировать отказ, чтобы не обидеть графа, к ним подошел служитель здравницы.

– Прошу прощения, синьоры. Маэстро Верди, доктор Баньяти ожидает вас на осмотр, – прозвучал спасительный призыв.

– Вам придется меня извинить, синьор Маффеи. Был рад встрече, – Джузеппе встал и направился к выходу.

– Я мог бы попросить передать рукопись в ваши апартаменты! Вдруг все же найдется минута! – прокричал вслед граф.

После врачебных процедур и осмотров Джузеппе вернулся в предоставленные в его распоряжение комнаты, чтобы переодеться к ужину. Злой он был как только что вымытый хозяевами кот. Три часа к ряду, его полураздетого, словно цирковую зверюшку, заставляли выполнять нелепые движения, задерживать дыхание, открывать рот и издавать звуки. В него тыкали палочками, вливали сущую мерзость и с очень серьезным видом задавали сотни бесполезных вопросов.

Ничего из происходящего не обещало принести облегчение.

Скинув сюртук и швырнув его на пол в угол комнаты, Джузеппе заметил на столе аккуратно сложенную связку бумаг. На титульном листе в центре изобилующим завитушками почерком было выведено:

«Разбойники», либретто по роману Фридриха Шиллера»

«Кто бы мог предположить, что наш милашка-граф умеет проявлять настойчивость» – подумал маэстро. Он подошел к столу, сел, раскрыл рукопись и начал читать скорее от безделья, чем любопытства ради.

На ужин в тот вечер композитор не попал, а либретто он отложил, лишь дочитав последнюю страницу. Остаток пребывания в Рекоаро-Терме Джузеппе проводил в беседах с графом Маффеи, которые с каждым днем находил всё более интересными.

В его простоте маэстро начинал видеть свободу. Граф был чудаковатым, потому что при всей искренней мягкости характера обладал мужеством позволить себе быть собой. Андреа Маффеи не имел ни малейшего стремления доказывать что бы то ни было ни о себе, ни о своих суждениях. Это и восхищало, и вызывало зависть одновременно.

Настроение и самочувствие мало-помалу начали улучшаться. Маэстро вернулся в Милан в прекрасном расположении духа. Предстояло изучить, что там «довел до ума» Солера за последние несколько недель в «Аттиле», проверить правки, которые Пьяве должен был внести во вторую и третью сцену четвертого акта «Макбета», и согласовать с Лондонским королевским театром «Разбойников» Шиллера в качестве сюжета для премьеры. Продержаться нужно было чуть больше года. Чуть больше года, и Джузеппе наконец полностью и безраздельно свободен от любых контрактов и обязательств.

Однако по возвращении с вод, маэстро ждал неприятный сюрприз. Темистокле в городе не оказалось. Работу он закончил чуть больше чем наполовину. Оставив все материалы аккуратно сложенными в папку на столе Джузеппе, но не удостоив композитора запиской хоть в пару строк, Солера отбыл в Барселону. Мнения всезнающих сплетников салона Маффеи разделились. Кто-то говорил, что на Темистокле готовилась облава австрийцев, так как выяснилось, что он связан с движением освобождения. Другие уверяли, что либреттист полностью разочаровался в музыкальном мире Милана и решил принять предложение какого-то испанского толстосума стать импресарио только собирающегося открыться театра Лисео. В любом случае, то, что ждать Солеру на родной земле в ближайшие годы не приходилось, понимали все.

Началась чехарда. До премьеры «Аттилы» оставалось опасно мало времени. Джузеппе в срочном порядке передал все бумаги обратно Пьяве, чтобы тот, бросив работу над «Макбетом» полностью посвятил себя подготовке ближайшей премьеры. Поскольку до «Разбойников» было еще много времени (Лондонский театр с готовностью и без лишних уточнений сюжет утвердил), а совсем остановив работу над шекспировской трагедией, маэстро рисковал не вписаться в сроки, он доверил доработку либретто Андреа Маффеи.

Казалось бы, путаница должна была царить страшная, но все на удивление самого композитора выходило довольно складно. Вызубривший до запятых историю правителя гуннов Пьява с наслаждением кромсал уже без какого-либо старания исписанные Солерой листы. Имеющий время вникнуть в нюансы требований к «Макбету» Маффеи оказался на редкость одаренным поэтом. Джузеппе без особого воодушевления, но ответственно и старательно укладывал ноты на полученные от обоих слова.

17 марта 1846 года в венецианском Ла Фениче зал разрывался от аплодисментов и возгласов восторга, чуть ли не перешедших в импровизированный митинг, после призыва римского военачальника Аттиле: «Возьми себе целый мир, но лишь Италию оставь мне!» Публика приняла премьеру на ура. Однако, эта опера стала первой после «Набукко», в шедевральности которой позволили себе усомниться критики. Пожалуй, самый меткий комментарий напечатал на своих страницах знаменитый «Гондольер»: «В «Аттиле», за исключением некоторых моментов, вместо подлинного вдохновения было лишь благородное усилие».

Джузеппе снова начал болеть. Во Флоренцию он вместо себя отправил медицинское заключение. В поисках недостающего глотка силы маэстро опять поехал в Рекоаро. Компанию ему составил граф Маффеи. Гуляя по лугам и горным тропам обсуждали они ориетты и каватины, арии и речитативы «Макбета», но поющие на сотни ладов окружавшие их звуки природы даже не думали сливаться хотя бы в коротенький куплет.

И все же, уже приспособившийся побеждать трудолюбием нехватку вдохновения маэстро, пусть и с сильной задержкой от изначально запланированных дат, почти через год после «Аттилы» представил на суд флорентийской публики свою интерпретацию бессмертной драмы шотландского короля. Прославление хором мятежников победы над тираном под занавес в финале, и зал рукоплещет. Как, впрочем, и всегда.

В своем решении закончить карьеру Джузеппе оставался непреклонен. Он был достаточно обеспечен, чтобы прожить достойно до глубокой старости, и грезил лишь свободой и тишиной. Триумфом, признанием и восхищением публики он был сыт по горло.

Вернувшись в Милан после флорентийской премьеры и закрыв все дела, Верди поручил верному издателю Рикорди, тому самому, что когда-то купил для печати партитуру его дебютного «Оберто», сообщить на своих страницах об уходе маэстро на покой после лондонской премьеры. Однако эта громкая эксклюзивная новость должна была увидеть свет не раньше чем спустя две недели с отъезда композитора из города. А покинуть Милан, которому столь жарко в юности он присягал на вечную верность, Джузеппе собирался со дня на день.

Когда графиня Аппиани с газетой к руке вошла в гостиную маэстро, Верди сидел за роялем и смотрел на свои пальцы, машинально выстукивавшие по закрытому инструменту какие-то аккорды. Она подошла к пианино, присела на его край и положила на крышку рояля газету. С минуту графиня молча изучала лицо маэстро, а потом тихо проговорила с несвойственной их общению серьезностью:

– Идея твоего ухода на пенсию все еще немного выше моего понимания.

Джузеппе лишь улыбнулся в ответ.

– Я понимаю, ты сделал уже достаточно, чтобы жить так, как ты хочешь. Но чего же ты хочешь? – спокойно и ласково произнесла она.

– Почему все задают мне один и тот же вопрос, – усмехнулся он, но, посмотрев в ее глаза, серьезно добавил, пожав плечами, – Я хочу найти покой. Наверное.

– Звучит как поиски длинною в жизнь… – вздохнула она, – Или просто погоня за призраком.

– Останешься со мной на ужин?

– Не сегодня, любовь моя.

Какое-то время она молча изучала его лицо. Он смотрел ей в глаза, понимал, чего она ждет, и понимал, что ему будет не хватать прекрасной графини. И все же не настолько, чтобы сейчас оправдать ее ожидания. Аппиани улыбнулась, как будто мысли Джузеппе были ей слышны и понятны.

– По тебе будут скучать, – тихо, скорее по-дружески, чем с романтическим чувством произнесла она.

– Я буду присылать тебе путевые заметки, – улыбнулся он.

– Это лишнее.

Еще мгновение молчания, прежде чем она кивнула на газету.

– Пятая страница должна тебя заинтересовать, – сказал она, поцеловала его в лоб и добавила, – Я думаю, тебе стоит найти свой покой, практикуя французский язык.

Пару мгновений она еще смотрела на него, а потом развернулась и направилась к двери. Лишь бросила, уходя, у порога:

– Прощайте, маэстро.

Джузеппе смотрел на закрывшуюся за графиней дверь.

– Прощайте, графиня, – пробормотал он.

Маэстро слышал звук ее удаляющихся шагов, в комнате еще стоял ее лавандовый аромат. Прекрасная, мудрая, очаровательная… Однако, останавливать ее уход не было желания вовсе.

Он взглянул на газету La France Musical. Открыв пятую страницу, Джузеппе увидел множество частных объявлений. Одно из них гласило:

«Курсы пения Джузеппины Стреппони. Четыре раза в неделю в квартире певицы…». Далее следовали адрес, расписание и стоимость занятий.

Маэстро покачал головой и угрюмо улыбнулся. Что хотела сказать этим намеком Аппиани, его не интересовало совсем. Композитор прекрасно знал, что Джузеппина обосновалась в Париже и стала одним из популярнейших в городе преподавателей вокала, что парижская богема от нее без ума, но бывшая дива предпочитает уединенный образ жизни. Правда, поговаривали, будто ее часто видели в обществе Адольфа Адана, композитора, подарившего ценителям прекрасного балет «Жизель». Мир Милана, как и всегда, полнился слухами.

Джузеппе откинул газету и взглянул на часы. Пора было собираться. Через три четверти часа его ждут в гостях у Кларины Маффеи, которая «найдет себя не в силах простить маэстро до конца своих дней, если тот покинет Милан, не попрощавшись». О том, что ему возможно организуют новую встречу с лидером движения сопротивления, Верди догадывался, и когда графиня повела его знакомыми коридорами в дальний кабинет, сильно не удивился.

В камине кабинета горел огонь, играя танцующими отблесками по книгам на стеллажах из красного дерева. Маэстро Верди и синьор Мадзини сидели в креслах друг напротив друга. На изящном кофейном столике между ними красовался конверт, декорированный ажурным тиснением.

Джузеппе курил предложенную ему сигару, наслаждался бокалом вина и вел неспешную беседу ни о чем, которая явно была лишь прелюдией к основному разговору. Он не мог перестать удивляться тому, насколько уверенно и спокойно чувствует себя в обществе Мадзини. Еще каких-то три года назад сидевший напротив него человек казался Верди полубогом. Ангелом, которому небеса поручили вершить справедливость на истерзанной итальянской земле. Сейчас перед маэстро сидел равный ему собеседник, искусно плетущий кружево диалога прежде, чем приступить разговору о главном.

– Я слышал, вы бросаете свою преданную публику с разбитым сердцем, – по этой фразе Мадзини Джузеппе понял, что они переходят к делу.

– Публика не умеет быть преданной, синьор Мадзини, – улыбнулся маэстро, – Словно избалованный ребенок, не ценящий прошлых усилий, она будет биться в истерике и кидаться яблоками в недавнего кумира, стоит хоть раз не исполнить ее каприз.

– Тут сложно спорить, – согласился Мадзини и сразу же спросил, – Есть ли какие-нибудь конкретные планы на пенсию, если я могу позволить себе поинтересоваться?

– Мне нужен отдых, – попытался отмахнуться Джузеппе, – Полагаю, момент идеально подходит для путешествий?

Три года с момента их первого разговора прошло, а значит, революционные восстания по всему полуострову должны были начаться со дня на день.

– Это правда, – Мадзини улыбнулся и кивнул. То, что маэстро в курсе приближающихся волнений, не было для него сюрпризом, – Италия не будет безопасным местом в течение следующих нескольких месяцев. А что потом?

Джузеппе чувствовал, что рано или поздно разговор должен был повернуться в сторону уговоров оставить мысли о пенсии, но все же неприятно щекочущее раздражение заставило его поежиться.

– Правильно ли я понимаю, что у вашего любопытства, синьор Мадзини, есть вполне конкретные цели? – ответил вопросом маэстро, – Я выполнил все свои обязательства перед вами, не правда ли?

– С лихвой! – воскликнул политик, – И теперь вы слишком ценная фигура, чтобы Италия вас отпустила!

Мадзини открыто смотрел на Верди с лицом, выражавшим искреннее дружелюбие, но отблески огня в его глазах казались маэстро дьявольски зловещими. Тщеславие – любимая приманка на крючке у сатаны. Джузеппе вдруг поменялся в лице. Он понял, насколько чужда и безразлична ему стала эта приманка.

– В политике человек либо крупица в толпе, либо ценная фигура на шахматной доске. В любом случае, сам человек важности не имеет, – глухо произнес он.

– Свобода нации не может измеряться благополучием одного человека, маэстро, – лишь снова улыбнулся Мадзини.

– Создание единого итальянского королевства – благороднейшее дело, но оно не имеет ничего общего со свободой нации, – вздохнул Джузеппе. У него не было ни малейшего желания исполнять реверансы и облекать свои мысли в почтительные формы.

– Это всецело зависит от качеств будущего суверена, – не было и тени того, что слова маэстро хоть сколько-то смутили синьора Мадзини, – Который, как вы можете убедиться, довольно высоко ценит преданность.

Мадзини перевел взгляд на конверт, лежавший на кофейном столике и продолжил:

– Вексель Савойского королевского дома. На ваше имя. Полюбопытствуете?

Верди нехотя взял и открыл конверт. В следующее несколько секунд тишины маэстро, смотрел на документ с лицом человека, который искренне не верит своим глазам, а Мадзини наблюдал за ним, расплывшись в довольной улыбке.

– При приблизительном подсчете указанная сумма утраивает прибыли, полученные вами за период нашего небольшого соглашения. Похоже, «три» – ваше счастливое число, маэстро, – продолжил он, – Доступно для обналичивания через год вместе с титулом графа, что будет дарован лично его величеством. При условии, разумеется, что вы продолжите радовать нас своим искусством.

Джузеппе оторвался от документа и поднял голову. Выглядел он до глупого обескураженно.

– Иногда положение ценной фигуры на шахматной доске неплохо окупается, – закончил политик многозначительным тоном.

– Я… – поднявшийся в голове маэстро вихрь трещащих на невероятной скорости умозаключений, похоже, лишил его дара речи.

– У вас есть год, чтобы подумать и дать ответ, – доброжелательно отмахнулся Мадзини.

Когда Джузеппе ехал в карете обратно домой, держа в руке предложенный вексель, ему казалось, что ладонь горит. Разорвать конверт хотелось так же сильно, как и прижать его к сердцу. Такого статуса, такого состояния и титула никогда даже близко не было ни у одного композитора, что знала итальянская земля. Когда-то парнишка, трущий засаленными тряпками столы придорожного трактира, теперь мог стать купающимся в роскоши графом Верди…

Всю ночь маэстро провел за столом кабинета. В ритме стука своего вечного спутника-метронома он барабанил пальцами по подлокотнику кресла и стеклянными глазами смотрел на вексель Савойского королевского дома, лежавший перед ним. Сидел он так, пока глаза не закрылись и его не забрал сон.

Наутро богато убранная карета, кряхтя под тяжестью дорожных сундуков, унесла маэстро Верди прочь с итальянской земли.

Уже через несколько дней и еще много недель после Джузеппе часами гулял по не знакомому с ним городу, не торопя свой отъезд в Лондон. Даже на самой людной улице он был один. Его не узнавали, не пытались с ним заговорить или поприветствовать. Маэстро Верди был никем и чувствовал себя цепным псом, выпущенным на волю. Он наслаждался улицами, скверами и людными кафе, познавая заново звуки бытия и мало-помалу возвращая себе дар слышать их песни.

***

Июнь 1847 года в Париже выдался на редкость жарким. Желтые лучи летнего солнца наполняли просторную благоустроенную гостиную теплым светом. День был выходной, семья наслаждалась заслуженной праздностью.

Мари Стреппони в нарядном голубом сарафанчике играла на полу посреди комнаты с Камилло и Пеппиной. Уютно устроившись на резной кушетке в углу вышивала синьора Стреппони. Саверио за столом напротив сортировал корреспонденцию.

Джузеппина наигрывала на фортепиано мажорный вальс. Ее щеки были полны здорового румянца, глаза – искреннего умиротворения.

– Графиня де Трико категорически настаивает на двух уроках в неделю, выражая готовность удвоить почасовую оплату, – пробормотал Саверио, читая одно из писем.

– Я слышала, она вхожа в дом к самому герцогу Орлеанскому, – многозначительно заметила синьора Стреппони.

Джузеппина усмехнулась, наслаждаясь каждым звуком, что рождали струны, повиновавшиеся движениям ее пальцев.

– Но синьорина, график полностью расписан на три месяца вперед, – Саверио говорил с настойчивой вкрадчивостью врача, – и вам никак нельзя нагружать себя…

– Я найду для нее один час в неделю, – перебила Джузеппина, с улыбкой продолжая перебирать клавиши, – И цена будет та же цена, что и для любого студента.

Саверио уже открыл рот, чтобы что-то возразить, но Джузеппина вновь его прервала:

– Позже. Я посмотрю расписание вместе с вами.

Саверио взглянул на синьору Стреппони, прося поддержки, но та лишь улыбнулась ему и опустила голову к пяльцам.

Убедившись, что ни одна из дам этого не заметит, Саверио многозначительно закатил в осуждении глаза и продолжил работу с письмами.

Через пару часов Джузеппина вышла на порог своего дома и вдохнула обжигающую знойную смесь запахов конского навоза, цветущей магнолии и ароматных булочек из пекарни напротив. Она любила Париж, и город, казалось, отвечал ей взаимностью. Она давно уже не чувствовала себя так свободно и счастливо.

Джузеппина обвела взглядом людную улицу, ставшую родной всего за два года, и вдруг замерла. У витрины пекарни взад-вперед прохаживался мужчина в черном дорожном сюртуке. Глядя себе под ноги и что-то бормоча под нос, он настукивал пальцами по лбу какую-то слышимую только ему мелодию. Словно почувствовав ее взгляд синьор поднял голову и посмотрел на Джузеппину. Это был Верди.

Эпилог

Тучи, уныло, как будто нехотя, плывшие над Лондоном, преломляли лучи света в странный зелено-желтый оттенок. Душным августовским днем 1855 года скромно одетый статный мужчина расположился на скамейке в сквере неподалеку от Тауэра и читал «Таймс». Седые волосы, почти военная выправка, строгие глаза, расчерченное трещинками морщин серьезное лицо.

Мимо по аллее прогуливалась дама лет сорока. Надменно подняв подбородок, она с вышколенной грацией, в экстравагантном наряде, увенчанном шляпой с огромным страусиным пером, мерила шагами гравийную дорожку. Увидев сидевшего за чтением джентльмена дама, не веря своим глазам, замедлила шаг, а потом решила подойти к скамейке.

– Синьор Мерелли? – несколько неуверенно произнесла она, приблизившись.

Мужчина поднял глаза, удивленно улыбнулся и встал, чтобы поприветствовать даму.

– Синьора Маффеи, какая встреча! – спокойно, но в то же время с искренним теплом произнес он и поцеловал графине руку.

– Вы в Лондоне? Поверить не могу! Шесть лет молчания! – воскликнула Кларина в ответ, – злые языки судачили, что вас уже нет в живых!

– Они, как всегда, сгустили краски, – усмехнулся Мерелли, а потом серьезно и с благодарностью добавил, – спасло мне жизнь ваше послание, синьора.

Кларина улыбнулась.

– Я очень рада видеть вас, друг мой.

Однако в ее голосе звучала грусть. Стоявший перед ней великий импресарио теперь был похож на угрюмого почтового клерка, из которого безрадостная рутина вымыла все краски личности.

Запоздавшая почти на год, так страстно ожидаемая итальянской землей революция прогремела увертюрой к основному действию семь лет назад в Палермо, где в январе 1848-го началось военное восстание. Вслед за Сицилией на площади Сан-Марко в Венеции вооруженная толпа горожан направилась ко Дворцу Дожей. А вскоре уже и Милан пылал огнем, содрогаясь от воинственных криков на Пьяцца-дель-Дуомо. Рассказывали, что лозунги огромной толпе предводители волнений выкрикивали, взобравшись на козлы передвижной шарманки, которая аккомпанировала им мелодиями хора рабов «Набукко». Не прошло и пары недель, а разбушевавшаяся толпа уже штурмовала здание правительства в Риме.

Италия покрылась баррикадами. Борьба с переменным успехом длилась около года, но в результате Мадзини и его союзники потерпели сокрушительное поражение. Австрийское господство было восстановлено.

Сразу после подавления беспорядков миланское отделение австрийской полиции заподозрило владыку Ла Скала в шпионаже. Получив благодаря обширным связям графини Маффеи уже упомянутое послание с предупреждением, великий импресарио в крайней поспешности собрал все, что можно было унести и сбежал буквально за десять минут до того, как стражи порядка ворвались в его поместье. Сбежал, оставив супругу и единственного законнорожденного сына, с которыми за все проведенные на чужбине годы не обменялся ни одним письмом. Что уж говорить о друзьях, любовницах и знакомых.

Перебравшись в Лондон, к которому он не испытывал даже легкой симпатии, оставшись по воле судеб без того, чему он полностью отдавался последние двадцать лет, Мерелли забросил связанные с музыкой и политикой дела. Он вел более чем скромный, ничем не приметный образ жизни.

Что касается Кларины Маффеи, то она умудрилась не скомпрометировать себя и после поражения своих тайных союзников. Графиня продолжала оставаться одной из самых влиятельных светских львиц и руководить знаменитым на весь творческий мир литературным салоном.

– Шанхайский чай! – неожиданно прервал импресарио неловкую паузу и в ответ на вопросительный взгляд Кларины продолжил, пожав плечами, – жуткая гадость и наимоднейший напиток здешней знати. В кафе за углом навострились добавлять в него молоко. Получается довольно сносно. Позволите вас угостить?

– Звучит экзотично, но я осмелюсь, – улыбнулась графиня.

Мерелли предложил графине руку, и они вместе направились по аллее вдоль аккуратно постриженных кустов в сторону людной улицы.

– Что привело вас в царство великого зловония? – с иронией спросил Бартоломео.

– До чего же верное определение! – поморщилась графиня, – Могучая торговая Темза переродилась в огромную выгребную яму.

– Колонизировавшие половину мира британцы не в состоянии построить систему канализации в собственной столице, – усмехнулся Мерелли.

– Андреа выхлопотал для меня приглашение на ужин к Майклу Фарадею, – не без гордости ответила графиня на изначально заданный вопрос.

Бывший импресарио поднял брови. То ли в знак того, что впечатлен грядущей встречей графини с именитым ученым, то ли из-за упоминания организатором этой встречи ее бывшего мужа.

– Как поживает граф?

– Мы остаемся добрыми друзьями, – развеяла двусмысленность Кларина, – Андреа развлекает себя переводами Гёте и Байрона, увлеченно наполняет залы своего замка все новыми произведениями искусства и иногда бывает в моем салоне.

– Путь либреттиста он оставил?

Графиня кивнула.

– Андреа по душе свободные стихи. Неволить себя в творчестве графу претит.

Мерелли улыбнулся.

– А что же занимает нынче ваши дни?

– А я с той же страстью, что и раньше, плету паутину знакомств среди лучших из нас и, все еще не унывая, стараюсь делать, что могу на благо родной земли.

– Он уцелел?

Кларине не нужно было объяснять, что бывший импресарио имел в виду Мадзини, она кивнула.

– Неужели лишь салон всецело занял ваше сердце? – с легким кокетством спросил, явно не желающий говорить на патриотические темы, Мерелли.

– Похоже я тоже не хочу себя ни в чем неволить, – улыбнулась Кларина, – Однако довольно обо мне! Что держит вас в Туманном Альбионе?

Мерелли обошелся общими фразами. Он и сам не знал, что делал в этом, кичившемся статусом политической и финансовой столицы мира, муравейнике. Ему здесь не нравилось все: люди, еда, уклад. Еще и эта нескончаемая вонь. Наверное, он просто понимал, что вдали от Милана любая точка на карте не принесет ему радости бытия. Жить без Ла Скала он уже не умел, да, в общем-то, и не хотел тоже.

Графиня аккуратно пригубила странноватый на вкус напиток и слегка поморщилась, пытаясь понять, какой отзыв готова ему дать. Мерелли улыбнулся.

– Говорят, Санкт-Петербургу и Вене повезло куда больше. Туда чай доставляют по суше и он сохраняет первоначальный чарующий вкус. Так что тамошний свет сходит по нему с ума вполне заслуженно, – заметил бывший импресарио, – Сюда же, пока доезжают в трюмах, листья успевают наполовину сгнить. Но не может же прогрессивный Лондон игнорировать писк европейской моды. Вот, даже исхитрились и тут изобрести свой неповторимый стиль.

Маффеи рассмеялась. Она смотрела на этого красивого харизматичного мужчину с бесконечным уважением. Утратив желание жить и опустив руки, он не потерял при этом ни капли собственного достоинства. Редкий случай.

Графиня и бывший импресарио за дружеской беседой провели в кафе чуть больше часа. Чай Кларина так и не допила, как и не дождалась вопросов о делах в Милане, о том что происходит в Ла Скала, об опере или об общих знакомых.

Они тепло расстались. Синьор Мерелли проводил Кларину до экипажа и попрощался с ней так, как будто увидится с графиней через неделю. Не дожидаясь пока ее карета скроется за поворотом, он повернулся и медленно зашагал прочь по мостовой.

Некогда великий импресарио Бартоломео Мерелли вернется в Милан лишь спустя долгие шесть лет. Летом 1861 года. Сразу после того, как вырвавшись из ненавистного гнета, любимая им родина станет наконец Королевством Италия.

Синьор Мерелли вновь займет пост руководителя Ла Скала. Однако, то ли за годы проведенные на чужбине ослабла некогда знаменитая на весь музыкальный мир железная предпринимательская хватка, то ли сам музыкальный мир играл уже по совершенно новым, чуждым ему правилам, но всего через два года после возвращения, фактически обанкротившись, он покинет театр.

Остаток жизни великий импресарио, который подарил миру и дважды спас от забвения ярчайшего композитора Италии, проведет в аскезе и одиночестве. Умрет он старцем в возрасте восьмидесяти четырех лет. Поговаривали, что на похоронах бывшего владыки Ла Скала присутствовал только один человек – Евгенио Мерелли, известный к тому времени организатор музыкальных туров по всей Европе. Сын, никогда не знавший отца.

Салон Кларины Маффеи процветал до конца ее дней.

***

– И когда же вы уезжаете? – от неожиданности Джузеппина опустила руки на стол, раскрыв на всеобщее обозрение свой набор карт.

Пока август 1855-го изнурял лондонских жителей витавшими в воздухе миазмами, Флоренция буквально плавилась от жары. В тени пушистых деревьев на берегу живописного пруда поместья Джоаккино Россини, в которое маэстро перебрался во время революции 1848-го, три дамы наслаждались игрой в карты и обществом друг друга.

В центре круглого стола, накрытого безупречно белой кружевной скатертью, красовалась полная ягод ваза и большой кофейник. Около каждой женщины стояла чашечка с бодрящим напитком.

Серьезно прибавившая за последние десять лет вширь Олимпия Пелисье принимала у себя в гостях Джузеппину Стреппони и графиню Аппиани.

Графиня и бывшая оперная дива были представлены друг другу Клариной Маффеи, одной из немногих дам высшего света, которая все еще позволяла себе проявлять симпатию к Джузеппине.

Поначалу Аппиани руководствовалась лишь банальным любопытством. Женщина, всецело завоевавшая когда-то сердце, оставшееся черствым ко всем неотразимым чарам графини, вызывала неподдельный интерес. Однако со временем две умные, сильные, неординарно мыслящие синьоры прониклись друг к другу интересом безотносительным и были дружны уже несколько лет.

Овдовевшая к тридцати, сияющая красотой и унаследованной роскошью графиня Аппиани ценила свою свободу выше общественного мнения, а потому отказывать себе в визитах к одной из самых ярких, пусть и скандальных, пар современности, не собиралась. Что же касается Джузеппины, то ей, с точки зрения репутации, было мало что терять.

– В начале будущей недели, и не смейте вносить смуту в умы, уже принявшие решения! – раздался шагах в двадцати от столика громогласный ответ на вопрос Джузеппины.

Сияя улыбкой предвкушающего овации победителя, располневший до циклопических размеров маэстро Россини шагал к дамам с огромным серебряным блюдом, на котором аккуратными рядами были уложены разнообразные, крайне аппетитные на вид конфеты. За хозяином следовал слуга, с раскладным столиком подмышкой и десертным набором посуды в руках.

– Я лично подам сладости троим прекраснейшим особам, что знал мой скромный очаг! – воскликнул маэстро подойдя к столу.

Россини дал знак слуге. Тот одним четким движением развернул рядом с дамами столик. Серебряное блюдо с торжественным звоном было поставлено на него, туда же были пристроены изящные десертные блюдечки и стакан с блестящими на солнце кулинарными щипцами.

Недолго думая, полностью проигнорировав наличие приборов, великий композитор схватил пальцами одну из конфет, сунул ее в рот Аппиани и уставился на нее глазами химика, предвкушающего реакцию в пробирке. Уже привыкшая к подобным непозволительным с точки зрения хороших манер выходками графиня нисколько не оскорбилась.

– М-м-м… какая прелесть! – воскликнула она, искренне восхищенная вкусом.

– Если бы главная сладкоежка Милана Маффеи знала, что она теряет! – воскликнула Джузеппина, с которой Россини только что проделал тот же трюк.

– Дружба с тобой, моя дорогая, – засмеялась Олимпия, глядя на Джузеппину, – для графини пикантная нотка в рецепте ее безупречности. Общение со мной стало бы тараканом в супе слишком для многих гостей ее салона.

Джузеппина рассмеялась, а Аппиани, улыбнувшись, обратилась к маэстро:

– А мы, маэстро, обсуждали становящегося модным в Париже Рубинштейна, когда вдруг оказалось, что моду в городе любви намерены вскоре опять задавать вы?

– О! Такую музыку, как «Каменный остров» Рубинштейна нужно слушать не раз и не два! – воскликнул Россини, после чего, нагнувшись к Аппиани, тихо, как будто делясь секретом, добавил, – Но я больше одного раза не могу.

Все засмеялись. Джузеппина с нескрываемой грустью посмотрела на Олимпию, а потом перевела взгляд на маэстро.

– Но все же что заставило вас решить уехать? – спросил она.

– Пожалуй хватит с нас тиши полей, цикад и осуждений людей плуга, – проговорил Россини, накладывая сладкие произведения искусства по блюдцам для каждой синьоры и параллельно закидывая себе одну–другую конфету в рот, – Мне хочется на склоне лет парижского изысканного сумасбродства!

– Маэстро заскучал… – лишь улыбнулась в ответ на вопросительные взгляды подруг Олимпия.

После отъезда во Францию, на родину Россини так и не вернется. Олимпия и Джоаккино проведут свои последние тринадцать лет вместе, живя то в шикарной квартире в центре Парижа, то на вилле недалеко от французской столицы. Раскрепощенный город любви боготворил итальянского композитора.

После смерти великого маэстро Олимпия, прежде чем уйти вслед за возлюбленным, еще десять лет организовывала посвященные Россини «парижские музыкальные вечера», попасть на которые стремились самые видные музыканты от Вены до Калькутты.

В 1869 году лучшие композиторы Италии напишут совместный реквием памяти Джоаккино Россини, самая проникновенная его часть, Libera me, будет принадлежать руке Джузеппе Верди.

Графиня Аппиани так и не выйдет замуж. Как и ее подруге Кларине, хозяин ей был ни к чему. До конца своих дней она оставалась одной из самых знаменитых светских львиц главного города итальянской музыки.

***

Миланский август 1855-го был немногим милосерднее флорентийского. Осень согласно календарю должна была начаться всего через несколько дней, а раскаливший до предела стены домов зной и не думал отступать.

Темистокле Солера сидел за столиком кафе Cova и задумчиво наблюдал за суетливой беготней на людной улице за окном. Настроения было паршивое, да и предстоящая встреча не обещала ничего хорошего.

После того как Солера сбежал в Испанию, его сложившаяся на чужой земле судьба напоминала приключенческий роман. Перебравшись из Барселоны в Мадрид, Теми начал стремительно набирать очки в испанском мире музыки и в светском обществе. Через три года после побега из Милана он уже и занимал пост импресарио только что открывшегося Театра Реал и буквально купался в расположении королевы Изабеллы II.

С точки зрения напряженности политической обстановки Испания тех лет мало чем отличалась от итальянских земель. Непрекращающиеся заговоры сторонников претендующего на престол Карлоса Марии Исидро, или, как их называли, карлистов, изнуряли испанцев противостояниями и беспорядками.

Грамотно используя незаурядный талант быть в курсе всех кулуарных дел, и опыт шпионской работы в рядах миланского движения сопротивления, Темистокле заслужил положение главного информатора и поверенного ее величества.

Об отношениях предприимчивого итальянца и королевы ходили недвусмысленные слухи, и, похоже, это была единственная женщина, которая всецело покорила сердце бесшабашного поэта. Однако, как и с первой любовью юности, на «долго и счастливо», какими бы эти отношения ни были, надеяться не приходилось.

Через несколько лет дворцовых игр и интриг Темистокле был вынужден бежать из испанской земли. На этот раз: от карлистского заговора. Шептались, что Изабелла чуть ли не против воли отослала возлюбленного обратно в Италию, чтобы спасти от верной гибели.

И вот теперь снова в когда-то родном, а теперь совсем чужом ему Милане, измученный любовной тоской, как будто наконец повзрослевший Теми не знал, чем занять свои дни. Он терпеливо коротал время в ожидании, когда снова сможет вернуться к испанскому двору.

– Это кафе защищено каким-то могучим заклятием, – произнес вместо приветствия подошедший к столику и севший напротив Солеры Джузеппе, – говорят, это единственные витрины, которые остались целы на виа Монтенаполеоне во время беспорядков семь лет назад. Да и внутри, похоже, за прошедшие годы ничего не поменялось.

– Давно здесь не был? – спросил Теми.

Джузеппе кивнул. Они помолчали.

– Я слышал, ты приехал несколько месяцев назад, – нарушил молчание Джузеппе.

– В конце апреля, но я застрял в Милане и ждал, когда ты здесь появишься, чтобы отправить весточку.

Теми врал. Он вообще не имел особого желания связываться с Джузеппе. В итальянской столице музыки его уже успели забыть, а привыкший за время пребывания в Мадриде к высокому придворному статусу бывший либреттист не собирался никому ничего доказывать. Однако, живя по инерции на широкую ногу, Солера истратил все свои сбережения и был вынужден испробовать все возможности их пополнения.

– Рискну прозвучать обиженным поклонником, но у тебя было семь лет на то, чтобы написать мне весточку, – угрюмо заметил Верди.

– Любые письма для тебя могли бы кончится допросом, – не моргнул глазом ответил Теми.

И это тоже была ложь. Причины для побега в Испанию Темистокле практически сфабриковал. Продвигающие монархию освободители народа. Прикрывающаяся патриотическими идеями жажда славы. Творчество по заданному алгоритму. В какой-то момент Солера начал задыхаться.

Мысли о том, чтобы бросить все, и планы, как это сделать, крутились в голове Теми уже пару месяцев, когда последней каплей стал вождь гуннов «Аттила». Взяв в руки талантливое, изящное, полное буйства оригинальных красок либретто Пьяве, просмотрев правки, которые размашистым почерком были оставлены всюду маэстро, Солера понял, что ему предстоит совершить уродство. В угоду политике из прекрасного полотна в батальном жанре надлежало смастерить простоватую, зато понятную всем, карикатуру. И сделать это должен был он, Темистокле Солера, когда-то искренне и на всю жизнь присягнувший оперному искусству. Возможно, шпион-либреттист и хотел потешить самолюбие, утерев нос венецианскому поэту, но в том, что ему предлагалось сделать он усмотрел варварство.

Додумав и претворив в жизнь затейливую многоходовую комбинацию, он оставил братьев по борьбе за свободу в полной уверенности, что в Италии ему грозит смертельная опасность и, изобразив крайнюю поспешность, отбыл в новую жизнь, чтобы начать все с нуля.

– Ты теперь в основном работаешь с Пьяве? – спросил Теми у Джузеппе, который постукивая ложечкой по чашке только что принесенного ему кофе, задумчиво смотрел в окно.

– Ему можно доверять.

– «Риголетто» вышло у него весьма симпатично, – попытался оживить разговор Темистокле, хотя, как и Джузеппе, уже прекрасно понимал, что из их беседы ничего путного не выйдет, – Я рад, что ты забросил идею с выходом на пенсию.

Джузеппе усмехнулся и кивнул.

– Газеты пестрят заголовками о бушующем в Испании всенародном восстании, – заметил маэстро все еще глядя на улицу.

– Карлисты окрестили происходящее «Четвертой революцией» – кивнул Теми.

– Ты бежал от итальянских революционеров, чтобы встать на сторону испанской монархии и вновь сбежать, как только в королевстве начались бунты, – теперь Верди смотрел Солере прямо в глаза, – Может быть, ты просто всегда бежишь с поля боя?

Яростный огонек блеснул в глаза Теми. Подошедший к ним с вопросом и было открывший рот официант, посмотрев на выражения лиц синьоров, предпочел испариться.

– Похоже на заготовленную фразу, – процедил Темистокле, – Но как-то мелко соглашаться на встречу со мной лишь из желания оскорбить…

– Мне было интересно, зачем ты объявился.

– Мне нужна твоя помощь.

– Семь лет назад мне нужна была твоя помощь, но ты предпочел исчезнуть, не удостоив меня и парой строк.

– Я тешился слабой надеждой, что ты не забыл предшествовавшие тому заслуги.

– Заслуги? Ты просто ставил на меня, словно на беговую лошадь.

– О нет, дружище, ты – не лошадь! – воскликнул Темистокле, – ты – колесничий, меняющий людей, как лошадей, в своей имперской гонке!

Он с искренней, не пытающейся унизить жалостью посмотрел на композитора, которого много лет считал лучшим другом. Тот ответил ему холодным, спокойным, бесчувственным взглядом.

– Величие маэстро Верди – творение не только твоих рук, Джузеппе, – промолвил Солера, поднялся и, кинув пару мятых банкнот на стол добавил, – похоже, ты никогда этого не поймешь.

Темистокле направился к выходу из кафе. Джузеппе не собирался ни отвечать, ни останавливать его. Это была их последняя встреча.

Солера вновь появится у ног королевы Изабеллы через три года, в 1858 году. Однако непостоянной правительнице на тот момент уже будут нужны его навыки, но не чувства. Женское коварство бывший некогда проницательным Теми распознает не сразу, и с готовностью отправится решить несколько дел ее величества в качестве посла в Лиссабоне. Будучи уже на берегах атлантического океана, он прознает о новом любовном увлечении королевы. Миссия будет провалена, а теперь уже бывший посол покинет Испанию и больше во владения предавшей его королевы не вернется.

Зализывая раны разгулом и пьянством, Солера будет прожигать свои дни, пока неожиданно для самого себя не получит предложение «сослужить службу Италии» от Наполеона III. С этого момента, Теми станет шпионом в играх австро-итало-французской войны, однако и они закончатся лишь сожалениями. Его таланты снова будут использованы для чужих целей. Целей, не вызывавших у него даже симпатии.

К сорока пяти годам искрометный весельчак и балагур Солера почувствует, что его жизнь сложилась в череду разочарований. Творческих, любовных, политических. Он будет менять страны и профессии, друзей и женщин, но счастья не найдет. Начальник полиции в Египте, продавец антиквариата в Париже, коневод в Вене. В какой-то момент авантюризм станет целью, а не стилем, что приведет к закономерному финалу.

Закончит свои дни бывший поэт, либреттист, импресарио, шпион и комиссар полиции в вонючей нищете миланской каморки спустя четыре месяца после того, как встретит свой шестьдесят третий год. Забытый всеми, автор слов гимна свободной Италии будет найден в своей постели лишь через несколько дней после смерти, забравшимися к нему в окно юными воришками.

***

Тусклые лучи еще не проснувшегося солнца лениво освещали пустую площадь Буссето. Сентябрьским утром 1855 года воздух был полон провинциальной свежести и осенней прохлады.

Отпраздновавшая две недели назад свой сороковой день рождения, Джузеппина шла через площадь, опустив вуаль и размышляя о том, было ли хоть что-то в последних пятнадцати годах ее жизни, что она рискнула бы изменить, представься ей такая фантастическая возможность.

Подойдя к церкви, она потянула массивную дубовую дверь на себя. Та неохотно поддалась, ее скрип отразился эхом от стен спавших домов. Джузеппина, словно крадучись, проскользнула внутрь.

На молитвы у бывшей оперной дивы ушло не больше тридцати минут, но этого было достаточно, чтобы городок успел проснуться и погрузиться в неспешную рутину ежедневных дел. Хозяева магазинчиков уже раскладывали товар по прилавкам, кареты и телеги сновали туда-сюда, развозя пассажиров и грузы, рабочие на стройке за поворотом колотили молотками на всю площадь.

Когда она вышла из церкви, солнце было высоко в небе. Опущенная вуаль не помогала. Завидев Джузеппину, провинциальные жители демонстративно выказывали недовольство ее появлением. Кто-то косо смотрел, другие шептались.

Сердце Джузеппины учащенно забилось, но тешить публику, выказывая признаки страха или волнения, она не собиралась. Высоко подняв подбородок, под бесконечными осуждающими взглядами окружающих она ровным шагом направилась через площадь и свернула в переулок.

Джузеппина шла по узким улицам Буссето быстрым шагом. Судя по реакции почти каждого, кто ей встречался, в городе она была знаменита, и слава ее была дурной. Враждебность и неодобрение висели над ней, словно грозовая туча.

Лишь выйдя на поселковую дорогу, она сбавила темп. Подняв вуаль, Джузеппина подставила красивое, пусть и немного уставшее лицо солнцу. Вокруг были поля, по которым еще не сдававшийся осени летний ветер гонял пшеничные волны. «Как хорошо, когда нет людей» – пролетело в голове бывшей оперной дивы.

Медленно она шла в душистой тишине, пока впереди не показался густо заросший глицинией красновато-розовый забор просторного поместья. Джузеппина открыла изящные кованые ворота и вошла. К ее ногам с радостным визгом бросилась бергамская овчарка.

– Бандит! – потрепала она пса за ушами и пошла к дому. В надежде на еще одну порцию ласки четвероногий вприпрыжку отправился за ней, то и дело подталкивая ладонь Джузеппины мокрым коричневым носом.

Обходя большую овальную клумбу, она улыбнулась многоцветию фиалок, которые огибал идеально ровно постриженный ободок густой травы. Изогнутая лебединой шеей кованая ручка стеклянной двери послушно поддалась и бывшая оперная дива вошла в дом. Полный разочарования Бандит побрел прочь, а Джузеппина сняла шляпку, бросила ее легким движением на эбеновую оттоманку, стоявшую у стены. Сладко потягиваясь, как человек, который наконец-то может расслабиться, она направилась через просторный залитый солнечными лучами холл к широкой лестнице на второй этаж.

Зайдя в гостиную, Джузеппина удивилась, что там никого не было. Она подошла к широкому панорамному окну, украшенному латунным кружевом и выглянула в сад.

Ухоженные клумбы, вымощенные дорожки, замысловато выстриженные формы кустов, миниатюрный пруд и обвитая диким виноградом беседка. Все здесь было наполнено заботой, трудом и хорошим вкусом хозяев. Несколько садовников сажали кусты роз неподалеку от пруда. Ими руководил статный мужчина в широкополой шляпе. Засучив рукава белой рубахи, он держал большой саженец в вырытой ямке и активно раздавал какие-то указания окружающим. Из-под его шляпы выбивались полуседые кудри густых волос. Он поднял голову и посмотрел в окно гостиной. Это был Джузеппе Верди.

Векселю Савойского королевского дома не пришлось ждать плачевных для итальянских патриотов результатов революции 1848 года. В ту минуту, когда на жаркой, людной парижской улице семь лет назад Джузеппе увидел у дверей здания через дорогу Джузеппину, все сомнения, терзавшие его несколько месяцев, растворились словно ночной кошмар в лучах утреннего солнца.

Маэстро совершенно отчетливо понял, что стоявшая от него в нескольких десятках шагов женщина была олицетворением того будущего, что может принести умиротворение и покой. Лежавший во внутреннем кармане камзола многообещающий документ, который он зачем-то всегда носил с собой, был якорем, в это будущее не пускавшим. Он вновь почувствовал себя путником в пустыне, который видит оазис, обещающий утолить измучившую до костей жажду. Видит и не смеет сделать шаг в смертельном ужасе, что это лишь мираж.

Какое-то время они молча заворожено смотрели друг на друга. Губы Джузеппины тронула такая же легкая улыбка, что и тогда, когда она стояла у горящего камина затерянного между полей домика в их первый вечер наедине. Словно, чтобы помочь маэстро решиться шагнуть вперед, она медленным движением открыла дверь, недавно захлопнувшуюся за ее спиной.

Джузеппе улыбнулся, сделал шаг на мостовую и та вдруг запела многоголосием сентиментальной и нежной симфонии. Маэстро медленно переходил улицу, растягивая мгновения сладкой пытки между первым шагом в желанное и необъяснимым стремлением длить этот момент вечно.

Вексель был порван в этот же вечер.

Джузеппина Стреппони и Джузеппе Верди больше уже не расставались. Он уговорил бывшую диву довериться настолько, чтобы полностью зависеть от него. Она убедила маэстро вернуться в оперу, позволив своему творчеству быть свободным.

Дождавшись, когда стихла буря мятежей на родной земле, Джузеппе и Джузеппина обосновались в имении Сант-Агата, недалеко от Буссето. Однако под венец они не пошли.

Кто-то утверждал, будто Джузеппе все еще верил, что ему нельзя связывать себя семейными узами, ибо узы эти прокляты. Другие полагали, что композитор так выражал бунт против нелепых постулатов общества. Возможно, его остававшейся всю жизнь немного детской натуре в какой-то мере все еще нравилось подражать маэстро Россини.

Как бы там ни было, а жизнь в гражданском браке общество трактовало как поведение скандальное. Не привычной, в отличие от бывшей парижской распутницы, к статусу падшей женщины Джузеппине приходилось нелегко. Маэстро Верди был слишком велик, чтобы даже пытаться высказывать ему какие-либо претензии по поводу пристойности поведения, а вот уколоть синьорину Стреппони норовила каждая уважающая себя дама.

То, что с осуждением воспринималось в просвещенном Милане, в провинциальном Буссето и его окрестностях было позором и смертным грехом. Обожавшие маэстро и гордившиеся им, словно собственным достижением, горожане разве что не плевали его подруге жизни под ноги.

Синьорина Стреппони практически перестала появляться в городке, а маэстро Верди полностью игнорировал общественную жизнь провинции.

Пусть строго порицаемая за сожительство, Джузеппина жила в изоляции и демонстративном неодобрении неотесанных односельчан, но она была любовью великого маэстро Верди. Ей не нужно было тратить свою драгоценную жизнь, проводя бесчисленное количество часов в бессмысленных беседах и удушливых корсетах.

Вместе они ухаживали за садом, украшали свой дом, вели переговоры с театрами, радовались окружавшему их волшебству музыки и обсуждали идеи новых опер. Это было благословение, что бы там кто не думал.

Лицо, увидевшего в окне Джузеппину, маэстро осветила радостная улыбка, он помахал ей рукой, и она ответила ему тем же. Один из помогавших мужчин, увидев реакцию Джузеппе обернулся. Совсем уже старенький синьор Антонио тоже обменялся с Джузеппиной улыбками и приветствиями.

Оставив Барецци за старшего, маэстро вскочил на ноги и направился к дому.

– Как прошла прогулка в церковь, любовь моя? – спросил он, едва появившись в дверях гостиной. Маэстро был в прекрасном настроении, практически вприпрыжку он быстро шел к Джузеппине.

– Как путь на Голгофу, – с иронией вздохнула она, предчувствуя реакцию Джузеппе.

Он ухмыльнулся, обняв, притянул ее к себе и покачал головой.

– Как можно кинуть камень в блаженного, что верит, будто душе нужна церковь для разговора с Богом!

Она закатила глаза. Он засмеялся, притянул ее ближе и поцеловал. Мгновение Джузеппе любовался лицом Джузеппины, а она пыталась угадать, что привело маэстро в столь чудесное настроение.

– Что-то услышал? – предположила она.

– Все утро умирал от желания показать тебе кое-что, что меня посетило на рассвете! – конец фразы Верди договаривал, уже быстро шагая к роялю из черного дерева, красовавшемуся в углу комнаты.

Он сел за инструмент, взметнул руки и начал играть. Повинуясь велению его пальцев, зазвучала любовная тема из «Травиаты». Мелодии, которой, как и хору рабов «Набукко», будет суждено стать всенародным гимном, но уже не борьбы за освобождение, а любви.

Тихо, как будто боясь вспугнуть красоту, Джузеппина медленно подошла к роялю. Комната тонула в нежнейших фортепианных переливах.

Джузеппина стояла рядом и, задумчиво глядя в окно, слушала своего чародея, который с закрытыми глазами вершил волшебство танца звуков. На стене у рояля в дубовой, тронутой патиной раме висел тот самый написанный углем портрет Верди, что она на прощанье положила маэстро в саквояж после первых дней, проведенных вместе. Рядом с портретом в таких же рамках коричневый вельвет стен украшали несколько зарисовок замков, выполненных детской, но очевидно талантливой рукой.

***

Вопреки прогнозам врачевателей Джузеппина прожила длинную жизнь. Смерть забрала ее в восемьдесят три года. Бывшая оперная дива мирно умерла в своей постели в поместье Сант-Агата дождливым ноябрьским вечером 1897 года. За руку ее держал маэстро Верди. Последнее, что она видела, было его лицо.

Джузеппе пережил Джузеппину на четыре года. Он умер в роскошном отеле в центре Милана, где у него случился инсульт, вызвавший паралич. Прикованный к постели маэстро, несмотря на все старания врачей, слабел с каждым днем и по глазам композитора хлопотавшие о нем понимали, что он уже принял неизбежность. Все эти дни в порыве сделать хоть что-то для вдохновителя итальянской земли жители Милана покрывали мостовую под окнами его комнаты соломой, чтобы стук проезжающих карет не беспокоил слух великого Маэстро. Джузеппе Верди умер глубокой ночью 27 января 1901 года, через шесть дней после удара.

Content

Наталья Венгерова
Маэстро

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог