Алексей Бобриков, Иван Саблин, Андрей Фоменко, Дарина Поликарпова

Советские двадцатые. Искусство, архитектура, фотография, кино

УДК 7(091)(47+57)«192»

ББК 85.03(2)613

С56

Редактор серии Г. Ельшевская

Редактор-составитель А. Фоменко

Советские двадцатые: Искусство, архитектура, фотография, кино / Алексей Бобриков, Иван Саблин, Андрей Фоменко, Дарина Поликарпова. — М.: Новое литературное обозрение, 2023. — (Серия «Очерки визуальности»).

Советское искусство 1920‐х годов, о котором написано немало научных и научно-популярных работ, часто воспринимается как единое эстетическое направление, воодушевляемое идеей построения новой социалистической культуры. Однако культурный ландшафт эпохи формировали не только радикальные и новаторские проекты художественного авангарда. Книга «Советские двадцатые» — это своеобразное введение в визуальные практики десятилетия. Первая глава представляет собой обзор основных течений в изобразительном искусстве 1920‐х, вторая рассказывает об архитектуре из перспективы нью-йоркской выставки 1932 года, третья посвящена фотографическим практикам авангарда, а четвертая — разным подходам к «монтажно-фактурному кино», связанными с именами Льва Кулешова, Сергея Эйзенштейна, Дзиги Вертова и Эсфирь Шуб. Авторы предлагают взглянуть на советские двадцатые как на период, в котором нашлось место и консерватизму, и ностальгии, и прагматическим компромиссам, и разногласиям среди представителей левого искусства, и противоречиям между декларациями и художественной практикой.

ISBN 978-5-4448-2328-4

© А. Бобриков, И. Саблин, А. Фоменко, Д. Поликарпова, 2023

© А. Фоменко, составление, 2023

© Д. Черногаев, дизайн серии, 2023

© ООО «Новое литературное обозрение», 2023

От составителя

О советском искусстве 1920‐х годов написано немало: этот период представляет собой один из самых ярких эпизодов в истории отечественной культуры и уж точно самый известный и влиятельный. Тем не менее авторы взяли на себя смелость представить что-то вроде краткого введения в это искусство или, если быть точным, в визуальные практики десятилетия.

В первой главе (написанной Алексеем Бобриковым) представлен обзор основных направлений в изобразительном искусстве двадцатых годов — как передовых, радикальных, ориентированных на Будущее (о них мы чаще всего и вспоминаем, когда речь заходит об этом периоде), так и консервативных, обращенных к Прошлому, а также прагматичных, компромиссных, державшихся Настоящего. Именно последние, как показывает автор, возобладали к концу десятилетия, заложив основу официальной культуры следующего десятилетия.

Автор второй главы (Иван Саблин), посвященной архитектуре, рассматривает ее с некоторой пространственно-временной дистанции, а именно из перспективы нью-йоркской выставки 1932 года, демонстрировавшей достижения новейшей архитектуры, среди которых удивительным образом почти не оказалось советских образцов. Разбираясь в причинах этого недоразумения, автор одновременно пытается представить, кто из советских архитекторов более других подходил на роль полномочного представителя Страны Советов.

Третья глава сосредоточена на фотографических практиках советского авангарда. Говоря о причинах, по которым фотография оказалась в глазах авангардистов одним из главных инструментов культурной революции, ее автор (Андрей Фоменко) показывает связь между опытами в области фотографии и идеологией производственного искусства и в то же время проблематичный статус фотографической техники в контексте модернизма, подталкивавший авангардистов к «исправлению» этой техники.

Автор четвертой главы (Дарина Поликарпова) выделяет в передовом советском кинематографе двадцатых годов, который сделал своим краеугольным камнем монтаж, понимаемый как основное средство производства смыслов, эстетических эффектов и психологических воздействий на зрителя, несколько разных подходов, связанных с именами ведущих теоретиков и практиков «монтажно-фактурного» кино — Льва Кулешова, Сергея Эйзенштейна, Дзиги Вертова и Эсфирь Шуб.

Разумеется, эта книга не претендует на исчерпывающее или даже сколько-нибудь полное рассмотрение темы; в ней множество лакун. Чтобы восполнить их, читатель может воспользоваться краткими списками рекомендуемой литературы, которые он найдет в конце каждой главы.

Александр Дейнека. На стройке новых цехов. 1926. Х., м. 213 × 201 см. ГТГ, Москва

Алексей Бобриков

Из будущего в настоящее, минуя прошлое

Искусство 1920‐х годов

Эпоха двадцатых годов в СССР может быть метафорически описана как эпоха Реставрации, если понимать под этим не только полтора десятилетия французской истории XIX века, но вообще любой постреволюционный период, характеризующийся отказом от радикализма революционной эпохи и частичным возвращением к Старому режиму — только в сфере культуры, коль скоро это не связано со сменой власти и политической реакцией.

В отличие от Революции, которая стремится жить только будущим, Реставрация актуализирует отношение к прошлому и к настоящему. И общая панорама культурных и художественных тенденций этого периода может быть определена именно фактором времени, направленностью и обращенностью в будущее, пусть утопическое, как у прямых наследников революционных идей, авангардистов; в прошлое, пусть иллюзорное, как у ностальгирующих эстетов, наиболее полно воплощающих саму идею Реставрации как возращения, восстановления; наконец, в настоящее, пусть по-разному понимаемое, как у деятелей массовой культуры, часто в союзе с прагматиками из власти.

Искусство будущего: конструктивизм и его наследие

Конструктивисты — это, конечно, не наивные мечтатели и создатели проектов «голубых городов» из рассказа Алексея Толстого, а радикальные мыслители, оказавшиеся неприемлемыми даже для революционной власти эпохи военного коммунизма и с трудом нашедшие себе место в системе культурных компромиссов нэпа.

Хотя революционно-романтическая тенденция с ее эйфорическим образом будущего здесь тоже есть, она связана с предшествующим периодом «бури и натиска», эпохой «мировой революции» 1919–1920 годов. Кое-где — например, в проектах Живскульптарха, посвященных «храмам будущего» и похожим на взлетающие ракеты домам-коммунам[1], — этот романтизм кажется наивным переложением песен Максима Горького о Соколе и Буревестнике на язык кубофутуризма. Главный шедевр этой тенденции — «Башня» («Памятник Третьего Интернационала», 1920; рис. 1) Владимира Татлина — значительно сложнее и интереснее. Это, несомненно, порождение логики конструктивизма: предшествующие «Башне» материальные подборы, контррельефы и особенно угловые контррельефы Татлина обозначают главное — выход за пределы кубизма французской художественной традиции и, соответственно, за пределы мира живописных или скульптурных форм, созданных волей художника, и переход в пространство культуры материалов (дерева, железа, стекла), если и не существующей автономно от автора, то подчиняющейся другим законам, другой логике[2]. Извлеченный Татлиным из этой логики язык оказывается идеальным средством для выражения не только напряжений и сопротивлений, скрытых внутри материалов, но и сил и энергий нематериального, сверхчеловеческого, почти космического масштаба. Все это сконцентрировано в проекте «Башни» — вкручивающейся в небо по диагональной оси спирали как воплощения силы и энергии поступательного движения, преодолевающего любое сопротивление. Ее предназначение — служить символом Коминтерна, визуальной метафорой неограниченной революционной экспансии, мировой революции. Ощутимый и, очевидно, необходимый оттенок литературности, без которого этот проект остался бы чисто методологическим экспериментом, еще одним контррельефом, превращает его в идеальную — всем понятную — формулу героического энтузиазма эпохи 1919–1920 годов, в воплощение мечты о завоевании Вселенной.

Конструктивистский радикализм после 1921 года воплощен в утопическом технократизме, который видит свою задачу в тотальном переформатировании, пересборке человека и общества. Несмотря на общность языка лозунгов конструктивистов и идеологов большевизма, авангардистский экстремизм порожден футуристическими манифестами (наследником которых выступает конструктивизм), а не партийными программами, и потому он не знает границ, чем, вероятно, внушает страх функционерам, особенно партийным либералам вроде Луначарского, поставленным руководить сферой культуры.

Этот технократический проект, сформулированный около 1921 года в дискуссиях Инхука (Института художественной культуры) и представленный на нескольких выставках этого времени, имеет методологическую природу и связан с выходом за границы живописи и скульптуры, их материалов и техник, их правил и ценностей. Первоначально он, как и проекты дада, близкие к нему по степени разрушительного максимализма, содержит в себе принципиально новые идеи, связанные с характером изображения (лишенного художественной природы), типом артефакта (редимейда), статусом автора (анонима); затем он — в манифестах 1921–1922 годов — эволюционирует в сторону производственного искусства, «от мольберта к машине» (Николай Тарабукин). В центре этого проекта — не героический энтузиазм и романтический прорыв в бесконечность, а производство, конвейер, индустриальная и социальная дисциплина трудового коллектива.

В постсупрематических проектах Эль Лисицкого еще можно найти следы татлиновского романтизма (в проекте Ленинской трибуны, 1920; рис. 2); но проуны начала 1920‐х годов, представляющие собой модели пространственного развертывания элементарных форм Малевича, уже предполагают превращение утопии переустройства мира на новых основаниях — в дизайн рациональной организации пространства (рис. 3). Если модульная система Лисицкого сложно организована, красива и даже изящна по пропорциям, то пафос проектов Александра Родченко, начиная с показанного в 1921 году на выставке «5 × 5 = 25» в Москве триптиха «Красный, синий, желтый», — программная простота и скука; сборка-разборка квадратных секций из фанеры, окрашенных дешевой малярной краской (рис. 4).

Постфутуристические проекты молодежи из ОБМОХУ, представленные в 1921 году на «Второй выставке» с участием Родченко[3], связаны или с чисто инженерными идеями, продолжающими споры о конструкции и композиции, или с дадаистскими апроприациями технических чертежей в духе Франсиса Пикабиа, только без его иронии, вроде «Электрической цепи» (1922) Карла Иогансона (последние скорее иллюстрируют тезис о «смерти искусства» и рождении редимейда). Однако в целом все эти артефакты не выходят за пределы конструктивистского проекта с его поклонением фабричному производству, конвейеру, электричеству, технике в целом (рис. 5).

Еще один источник конструктивистских идей — мусорный коллаж берлинского дада. Начавшись с таких проектов, как «Глы-Глы» (1919) Варвары Степановой — композиций из мусорных фрагментов, где место дадаистского хаоса занимает полный конструктивистский контроль над движением элементов, подчинение мусора законам железной необходимости и логики, — этот тип конструктивизма порождает последующий коллаж и фотомонтаж Родченко и в целом один из вариантов практики «монтажа аттракционов».

Уже в 1922 году можно говорить о начале конструктивистского компромисса. Сложно сказать, насколько он связан с началом нэпа и вообще с внешними причинами — или же с внутренними, например, исчерпанием методологического радикализма, или утратой иллюзий по поводу универсального характера нового искусства, возможности его обращения к народу, нации как единому целому. Так или иначе, с этого времени в рамках конструктивистского и в целом авангардистского проекта различимы два направления развития: с одной стороны, исследовательская деятельность в рамках Инхука, Гинхука (Государственного института художественной культуры), Музея живописной культуры, учебных курсов ВХУТЕМАСа (Высшие художественно-технические мастерские) — почти научное, лабораторное исследование механизмов формообразования в искусстве; с другой — дизайн, который можно рассматривать как практическое и потому отчасти компромиссное приложение идей программного искусства, вышедшего за пределы живописи и скульптуры в нулевой точке формирования и потому не допускающего возвращения «от машины к мольберту».

Дизайнерские проекты эпохи 1922–1925 годов сохраняют «проекционный» и, в сущности, утопический характер; коммерческий дизайн немецкого образца невозможен при неработающей промышленности, отсутствии развитого частного сектора и конкуренции. Если в нем и имеется практический смысл, то и он носит идеологический и пропагандистский характер: это дизайн, ориентированный на экспорт, предназначенный для Запада, превращенный в оружие Коминтерна; то, что не удалось армии Тухачевского, в каком-то смысле удалось Лисицкому — коммунистическому эмиссару в Европе: дизайнерская «мировая революция», выражающаяся не столько в медалях международных выставок, сколько во влиянии на продвинутых западных художников, в изменении художественного сознания, может быть признана состоявшейся.

Сами эти проекты, несмотря на практическое назначение, были направлены на создание не отдельных вещей (товаров), а пространств, интерьеров, образцов новой среды. И эти пространства претендовали на то, чтобы стать моделями будущего, организованными в соответствии с новыми принципами, подчиненными единой логике, пусть без вселенского размаха 1920 года. Соединение утопического и камерного, замкнутого в интерьере, а не вынесенного на площадь к стотысячной толпе, — результат компромисса нэпа и конструктивизма, по крайней мере в смысле масштаба (тогда как в смысле стиля минималистская чистота «среды сплошного дизайна» противостоит нэпманскому «плохому вкусу», эклектике и китчу).

Сферы утопического проектирования меняются. Это, например, театральная сцена, предоставляющая идеальную возможность для создания модели будущего. Здесь и в начале нэпа сохраняется — благодаря самой природе театрального представления — героический энтузиазм предыдущей эпохи, и театральные машины (например, Любови Поповой для «Великодушного рогоносца» в театре Мейерхольда 1922 года) кажутся наследниками Башни Татлина. Рабочий клуб (проект Родченко 1925 года; рис. 6) — еще один анклав будущего в настоящем, аналог театральной машины по своей сценической функции, при этом полностью лишенный романтического пафоса. Это мир организованного и дисциплинированного массового общества, в котором пролетарий (идеальный пролетарий, конечно, а не реальный рабочий Путиловского завода) понимается как модуль, стандартный элемент, стоящая на своем месте деталь новой социальной машины; именно поэтому рабочий клуб — образцовая среда существования, точно так же как сам пролетарий — модель современного, то есть индустриального человека, которому принадлежит будущее. Здесь Родченко прикладывает к заданному интерьеру идеи 1921 года: пространство структурировано секциями (стеллажами, столами, стендами), в простоте и дешевизне которых заложена возможность массового производства, то есть бесконечного тиражирования (пролетариев — сотни миллионов); все складывается и раскладывается, задвигается и выдвигается, легко заменяется — все действия могут быть описаны в логике завода, конвейера, организованного по законам Форда и Тейлора трудового процесса. Хотя клуб — вроде бы место для отдыха, правильно организованные отдых, учеба, просвещение пролетария ничем не отличаются от труда.

Выставочное пространство, предназначенное, конечно, для современного искусства, — еще одна утопия. В исполнении Лисицкого («Абстрактный кабинет» для Ганновера, 1927; рис. 7) стиль интерьера, построенный вроде бы на тех же принципах, что и клуб Родченко, полностью лишается пролетарского пафоса стандартизации и дешевизны. Лисицкий — не только посол Коминтерна в мире современного искусства Запада, но и советский европеец с хорошим вкусом, — предлагает предельно эстетизированный, «буржуазный» вариант этой минималистской эстетики; его стиль трудно прямо назвать дорогим, модным или элегантным, но очевидно, что эти понятия в новом обществе не исчезают, а просто приобретают другой облик. Ведь и буржуа в этом контексте — не вульгарный нувориш, лавочник, рантье, а эволюционировавший тип пролетария, инженер, технократ, левый интеллектуал, эстет с чисто конструктивистским вкусом.

В расширяющемся контексте нэпа конструктивизм создает что-то вроде развлекательной, коммерческой массовой культуры. Это не противоречит общей идеологии массового общества, лежащей в основе конструктивизма, наоборот. В статье «Организованное упрощение культуры» (1923), опубликованной в журнале «Красная новь», Михаил Левидов противопоставляет низовые жанры из мира дешевых развлечений прежней высокой (высоколобой и высокомерной) академической культурной традиции, полностью отвергаемой авангардом[4]. Помимо демократизации вкуса, конструктивистское понимание массовой культуры — производимой на конвейере и потому подчиненной законам индустриального производства, в первую очередь стандартизации, — включает в себя новое понимание «американизма» (Америка — образцовая страна массового производства), фордизма и тейлоризма.

Этот программный выход к широкой публике, в первую очередь с печатной продукцией (книгами, журналами, плакатами), как и дизайнерское конструирование пространств нового быта, вряд ли обращен к мещанской публике нэпа или даже к реальному, а не умозрительному пролетариату; потребители этой массовой культуры — те же эстеты-конструктивисты. Шрифтовые плакаты Родченко — «Рабочий клуб» (1925; рис. 8), афиша «Инги» в Театре революции (1929), — в которых нет ничего, кроме текста, слишком минималистичны и просты, чтобы служить рекламой в прямом значении двигателя торговли, а не эстетской игры. А изображения, рожденные коллажными практиками дадаизма (соединением фрагментов заимствованных из разных источников изображений и текстов), наоборот, слишком сложны и парадоксальны; причем это относится как к пропагандистским плакатам (политическому конструктивизму Густава Клуциса), так и к коммерческим журнальным и книжным иллюстрациям: «Про это» (1923; рис. 9) Родченко — шедевр и композиционно-пластической изобретательности, и специфического дадаистского юмора, который вряд ли могла оценить публика за пределами конструктивистского круга. Может быть, лишь в специально сделанных для Моссельпрома и Резинотреста рекламных модулях Родченко достигает целей, заложенных в самой природе рекламы; но здесь он ближе к ар-деко, чем к конструктивизму.

Выход из конструктивизма — проблема другого типа, нежели компромиссы внутри самого проекта; в частности, он предполагает возвращение к традиционным медиа, в первую очередь к живописи, со «смерти» которой началось программное искусство.

Возвращение к живописи Казимира Малевича во второй половине 1920‐х годов ставит важную проблему о «жизни после смерти», о возможности существования живописи в мире, созданном «Черным квадратом» (1915). Это часть более общего вопроса о пересоздании мира на новых основаниях после «Победы над Солнцем», триумфа цивилизации над природой; «Черный квадрат» здесь становится первоосновой, базовым элементом нового творения. В целом это означает движение от квадрата как формы (чистой геометрической абстракции) или знака в сторону технического конструирования и дизайна; в этом мире — мире Лисицкого и Родченко — живопись невозможна в принципе. Но Малевич понимает изображение черного квадрата на белом фоне как картину, обладающую живописной плотью; его пересечение границы — неокончательно, оно допускает возможность возвращения, хотя и довольно проблематичного. «Вторая крестьянская серия» (1928–1932; рис. 10) может быть описана как последняя попытка живописи — не вполне умершей — сопротивляться окончательной победе дизайна. Эти картины с мучительно неясными формами (на переходе от механического к биоморфному) и выморочными цветовыми гаммами (одновременно яркими и мертвыми, как будто с примесью могильной земли), пытающиеся вернуться к жизни, как тела в состоянии клинической смерти, через которые пропущен электрический ток, или зомби, поднимаемые заклинаниями, — свидетельство честности Малевича. Возвращение назад, к традиционным формам и ценностям уже невозможно.

На рубеже 1921–1922 годов, в эпоху господства самых радикальных конструктивистских идей, среди студентов ВХУТЕМАСа, связанных с Музеем живописной культуры как лабораторией научного изучения художественных языков, возникает один из самых любопытных феноменов искусства 1920‐х годов — проекционизм группы «Метод». Он представляет собой парадоксальную попытку соединения схем программного искусства с традиционными медиа; в частности, использование живописи как пространства концептуального проектирования. В основе это замысла лежит универсальная организационная наука Александра Богданова, тектология; единые принципы организации искусства и общества превращают художника (по крайней мере в перспективе) в создателя моделей этой организации — «проекций метода», чего-то похожего на дизайн, но при этом погруженного в живописную среду. Соломон Никритин — создатель и идеолог проекционизма, автор деклараций, демонстрируемых на выставках в качестве произведений искусства вместе с чертежами и расчетами, графическими и цветовыми схемами, стадиями разработки картин в духе производственного искусства, — один из самых радикальных художников этого времени (уже в 1922 году он оставит живопись — правда, не навсегда — и сделает пространством проектирования театр).

Назвать картинами эти методологические разработки довольно сложно. Но последователи Никритина делают следующий один шаг в этом направлении. У Сергея Лучишкина за чистой схемой разметки «Координат живописной плоскости» (1924; круг в квадрате, разделенном линиями — центральными осями и диагоналями) следуют «Координаты соотношения живописных масс. Анормаль. Работа аналитическая» (1924; рис. 11): красный овал «естественной», «органической» формы, обладающий живописной и, кажется, не только живописной «плотью», на черном, как бы «лабораторном», фоне; это уже картина, хотя и сконструированная «научными» методами.

В живописи проекционизма после 1922 года, пока еще полностью абстрактной, можно увидеть разные тенденции развития. Одна из них связана с работой со статичными абстрактными формами или механическими элементами (Клемент Редько «Анализ треугольника», 1922; «Муж и жена» 1922); другая с изображением энергии — точнее, с воплощениями идеи нематериального, энергетического, динамического (Александр Тышлер «Цветоформальное построение красного цвета», 1922). Эти линии ведут в разных направлениях. Из первой тенденции возникает вполне предсказуемое модульное конструирование, конвейерная сборка человеческой фигуры из стандартных геометрических элементов (она уже намечена в «Муже и жене») — как, например, в «Милиционере» (1923; рис. 12) Константина Вялова из группы конкретивистов, отделившейся от проекционистов с целью движения в сторону фигуративности. Здесь любопытен и характерен выбор персонажа: это не просто милиционер, воплощение власти (порядка и закона), но регулировщик («организатор быта»), обладающий властью над организацией движения, указывающий направления, проектирующий траектории — художник-проекционист. Если говорить о стиле, определяющем характер образа — статичном, жестком, несколько монструозном (напоминающем «Вторую крестьянскую серию» Малевича), — очевидно, что эта традиция не в состоянии выйти в пространство живописи как таковой, «живой» и «естественной». Это — тупик.

Вторая линия — именно по причине своей «энергетической» природы — эволюционирует в сторону своеобразного экспрессионизма, быстро утрачивающего связь с породившим его технократическим проектом. Здесь тоже важную роль играет Редько, который такими вещами, как «Динамит» (1922), намечает путь к поиску способов презентации сначала «промышленных» форм энергии (электричества и радио), а затем и света — в его понимании чистой энергии как высшей формы материального («искусство сегодня — это миросозерцание субстанции радио, из которой возникает потенция — энергия разновидной формы. Высшее выявление материи есть свет»[5]). Попытки передачи света — пульсации, сияния, излучения — и приводят Редько к живописи за пределами конструктивистской традиции в таких работах, как «Полуночное солнце (Северное сияние)» (1925). За этим следует, как и у Вялова, переход к фигуративности. Самая знаменитая вещь Редько — «Восстание» (1925; рис. 13): чрезвычайно странная, собранная из частей картина, похожая на икону, соединяющая образ Ленина как регулировщика исторического движения на символическом перекрестке (художника-проекциониста) с Лениным как источником излучения нематериальной революционной энергии, представленной в виде расходящегося от него света — довольно мрачного красного (хочется сказать инфракрасного) излучения.

Проекционизм и эстетику Оста (Общества станковистов) обычно рассматривают как единое целое. Сходство здесь действительно есть: и в том и другом случае это выпускники ВХУТЕМАСа, унаследовавшие в тех или иных формах идеи конструктивизма; художники, устремленные в будущее, а не в прошлое, и, что важно в данном случае, пытающиеся заново переосмыслить практики (техники, жанры, формы) изобразительного искусства. При этом проекционизм завершился скорее тупиком, в то время как проект Оста стал местом рождения новой живописи и графики. Круг Александра Дейнеки — это первое поколение по-настоящему советских художников (не скрывающихся от реальности социалистического строительства, а ощущающих себя ее частью) и одновременно больших художников ХX века, имеющих значение в том числе и за пределами иерархии социалистического реализма.

Причина этого, очевидно, заключается в радикализме проекционизма, все-таки слишком близкого к конструктивизму, чтобы можно было вернуться к живописи. Ост более компромиссен, и в конструктивизме — воспринятом в поздних, пропагандистских, плакатных формах — его интересует в первую очередь иконография: общая эстетика современности, пафос индустриальной революции, коллективного труда и войны.

Кроме того, если проекционисты были идеологами и методологами, пытавшимися пересматривать основы изображения и в этом смысле находившимися под влиянием теоретиков Инхука, то у основания Оста стояли чистые художники, равнодушные к философии, — люди с профессиональным мышлением, понимавшие конструктивизм как художественный стиль. В их эстетике при желании можно усмотреть радикальные методологические идеи: производство реальности, монтаж аттракционов, управление сознанием зрителя, общий технократический пафос художника-инженера. Но на самом деле в наследии конструктивизма (конструктивистского плаката в первую очередь) эти художники видят скорее формальные приемы, а именно фрагменты вместо целостных форм, резкие монтажные стыки, пространственные паузы, ритм и, главное, композиционную динамику, которая воплощает дух современности и, подобно наркотику, вызывает своеобразный эффект эйфории. Эта динамика, построенная на диагональных направлениях движения и контрастах масштабов, более всего отличала Ост от проекционистских картин, чрезвычайно статичных — вертикально-горизонтальных и симметричных по композиционным схемам — даже в попытках изображения энергии. Впрочем, эта формализация авангардной эстетики и превращение конструктивизма в набор аттракционов[6] были осуществлены уже Родченко середины 1920‐х годов; остовцам оставалось только перевести язык родченковского коллажа и фотомонтажа в графику, а затем в живопись.

Дейнека начинает как график, и именно в графических работах середины 1920‐х годов, сделанных тушью, в полностью залитых силуэтах, в резких контрастах черного пятна и белого фона бумаги, во фрагментарных композициях (рисунки для журнала «Безбожник у станка» [рис. 14] и «У станка», 1924) рождается его живопись — почти до самого конца сохраняющая графическую природу («Перед спуском в шахту», 1925 — журнальный рисунок, превращенный в картину; рис. 15). И не просто графическую; сложность и изобретательность его композиций заставляет предположить, что он продолжал пользоваться коллажной комбинаторикой с ее случайными, непредсказуемыми сочетаниями фрагментов как источником идей до конца десятилетия.

Дейнека создает вариант официального большого стиля («Оборона Петрограда», 1928; рис. 16), отказываясь от аттракционной диагональной динамики более ранних вещей ради фронтальности и вертикально-горизонтальной статичности, вызывающей ощущение монументальности и эпической отстраненности; ради размеренного ритма движений и композиционной схемы, построенной на метафоре круговорота — тоже вполне эпической. С одной стороны, эта специфика движений и композиционных направлений порождает чисто конструктивистский образ войны, существующий в пространстве механического, воспроизводящий ритм движения конвейера и внушающий зрителю (зрителю-конструктивисту с правильно настроенными оптикой и этикой) восхищение войной как невидимым заводом переработки человеческого материала. С другой стороны, сюжет может быть прочитан и иначе, вне конструктивистского контекста, идеологически и литературно — как формула революционного героизма и аскетизма. Но и в этом случае это тоже скорее формальный эксперимент, направленный на достижение определенного результата, чем компромисс. Пропаганда воспринимается как техническое задание для профессионального дизайнера, имеющая результатом конструирование новой «формулы пафоса».

Но в целом все ценности советской идеологии 1920–1930‐х годов — промышленный труд, спорт, война — ощущаются Дейнекой как часть общей эстетики современности и потому принимаются и даже вызывают искренний восторг. Неразрешимого для многих, даже для большинства серьезных художников 1920‐х годов противоречия между официальным, публичным, с одной стороны, и индивидуальным, с другой, здесь нет в принципе. Поэтому Дейнека естественным образом входит в искусство социалистического реализма 1930‐х годов и на какое-то время становится главным советским художником. В отличие от Владимира Лебедева, художника с похожей идентичностью — и противоположной судьбой.

Лебедев, центральная фигура новой, авангардной и поставангардной ленинградской сцены 1920‐х годов, отличается от Дейнеки происхождением: он — карикатурист не просто по месту работы, но по типу личности, характеру мировоззрения; он наделен способностью к иронической рефлексии и вообще взглядом «постороннего» и чужд энтузиазма. Несмотря на предельную современность стиля, он совершенно лишен чувства современности в некоем антропологическом смысле, идеи «нового человека» (даже как проекта далекого будущего). Парадоксальным образом ультрасовременный язык описывает у него мир вечного мещанства.

Язык, метод, стиль, техника у Лебедева отделены от объектов изображения; он — профессионал par excellence, в каком-то химически чистом виде; виртуоз — и в академическом рисунке, и в построении сложных моделей синтетического кубизма или материальных подборов татлинской традиции. Это многие чувствуют, причем не с восхищением, а с неприязнью, как, например, Николай Радлов: «Творчество Лебедева безупречно мертво. Ни единое дыхание жизни не пронеслось над его невиданной в России виртуозностью»[7]. Однако оценка может быть и прямо противоположной: именно это качество («только глаз», «только рука») и делает вещи Лебедева исключительно живыми — может быть, самыми живыми в искусстве 1920‐х годов.

В отличие от Дейнеки, выпускника ВХУТЕМАСа, Лебедев словно сам создает свой язык, а не получает его в готовом виде от учителей. В экспериментальных листах (бесконечных рисунках, демонстрирующих сборочный конвейер фигур из геометрических блоков), «Окнах РОСТА» и плакатах 1920–1921 годов он проходит весь путь к фигуративности от нулевой точки. Затем, в эпоху раннего нэпа, он создает из этой минималистской инфографики — в которой уже в самом начале, в РОСТА, присутствует оттенок инфантильности, — язык детской книги («Мороженое», 1925, «Багаж», 1926, «Цирк», 1925), свой вариант ар-деко, превращая сборку в цирковое представление, набор фокусов. Параллельно с этим (в серии «Новый быт», 1924; рис. 17) у Лебедева формируется язык новой вещественности, скорее дадаистского, чем минималистского происхождения — и по характеру персонажей и сюжетов, и по технологии монтажных склеек. Однако по сравнению с немецкими вариантами этой эстетики видно, что Лебедев не столь радикален. При сопоставлении с Джорджем Гроссом и Отто Диксом становится ясно, что дадаистская злоба сменяется у него любопытством: перед нами — энциклопедия русской жизни эпохи нэпа, типы Зощенко, нэпманы, совслужащие и пролетарии, на этот раз настоящие, с Треугольника, а не воображаемые элементы социальной машины коммунистического фордизма; а коллаж — помимо динамики фрагментированной композиции, как у Дейнеки, — привлекает его фактурными возможностями (в качестве «наклеек» он использует в том числе куски ткани), а не специальной мизантропической «философией мусора». Лебедев и здесь — профессиональный художник-экспериментатор, а не мыслитель, не демиург, не демон-разрушитель.

Эволюция жанровых серий 1926–1927 годов — таких, как «Нэп» — показывает и смягчение трактовок (ирония почти исчезает), и изменение материалов, а затем и стиля: место графических имитаций дадаистских и конструктивистских техник — с подчеркиванием их механической, коллажной природы — занимает черная акварель (ламповая копоть), дающая мягкость переходов, влажность, живописность — через естественное движение краски на листе (рис. 18). Заканчивается это развитие балеринами, набросками кистью 1926–1927 годов — шедеврами, завершающими эволюцию постконструктивистского проекта 1920‐х годов чем-то вроде неоклассицизма, в котором сохраняется и наследие инфографики (в геометрической природе элементов), и почти незаметная коллажная фрагментарность, и инженерная логика композиционных структур (в общем ритме пятен), и новая красота естественного движения акварели по сырой бумаге.

Казалось бы, ничто не мешало Лебедеву занять место рядом с Дейнекой, став столпом искусства 1930‐х годов. Однако логика его развития в сторону живописного, уже понятная в конце двадцатых годов, стала очевидной для всех в первой половине тридцатых, дав совершенно противоположный результат. Экспрессивная живопись маслом (натюрморты с лимонами и гитарами) и главным образом экспрессивная графика (поздние иллюстрации к Маршаку, сделанные кистью) были осуждены в 1936 году. Статья в «Правде» «О художниках-пачкунах»[8], направленная лично против Лебедева, превратила его в главного формалиста — антипод Дейнеки.

Если бы Лебедев был только чистым профессионалом, пусть и равнодушным к строительству нового мира, вряд ли он удостоился бы таких почестей: формалистов клеймили за безыдейность, но передовых статей в «Правде» им не посвящали. Очевидно, в живописной экспрессии Лебедева — казалось бы, чисто стилистической — проступило карикатурное начало, принявшее совершенно другие формы; и это не осталось незамеченным. Лебедев не верил в новый мир, презирал идеализм и действительно сумел превратить мир экспрессивных ударов кисти в пространство комического и пародийного.

Таким образом, при внешнем сходстве стилей Лебедева и Дейнеки середины 1920‐х годов, при общности предшествующего авангардного опыта, уровня таланта и остроте чувства «современности», в том, что касается стиля, они в итоге оказались непохожими — как наивный провинциальный комсомолец и циничный репортер столичной газеты; и это различие сыграло решающую роль.

Искусство прошлого: эстеты, новые реалисты и символисты

Главную специфику эпохе нэпа как периоду «возвращения назад» придает искусство, культивирующее ушедшие, устаревшие с точки зрения современного искусства художественные формы, стили и идеи. При всем разнообразии проявлений в центре этой традиции находится общая ностальгия по исчезнувшему миру и особенно исчезнувшему или исчезающему на глазах искусству (даже по самой фигуре художника, артиста — невозможной в мире конструктивистского нигилизма и большевистского прагматизма); попытки вернуть его к жизни или хотя бы сохранить память о нем.

Ностальгическое искусство, живущее прошлым, может быть принципиально по-разному ценностно ориентировано и обращено к миру природы, миру истории, наконец, миру чистого духа, воображения, мечты — причем во всех случаях реальности не первого, а второго порядка, уже эстетически осмысленной и стилистически оформленной. Отсюда — общий для всех традиций эстетизм, иногда явный, иногда более скрытый. Поскольку речь идет о преемственности с уже существующими традициями XIX и начала ХX века, авторы 1920‐х годов — наследники, а иногда и непосредственные участники художественных групп предреволюционной эпохи, таких как Союз русских художников, «Мир искусства», «Голубая роза», следуют — хранят верность — сформировавшимся там образцам. Наследие или влияние этих групп не просто заметно в послереволюционную эпоху, но, по мнению некоторых исследователей[9], и составляет главный сюжет искусства 1920‐х годов.

Эстеты — наследники «Мира искусства» демонстрируют наиболее очевидный вариант ностальгии, связанный с ощущением конца двухсотлетней культурной эпохи. Это искусство, последовательно противостоящее идее современности и не желающее участвовать в строительстве нового общества, существует, с одной стороны, в пространстве приватного, а с другой — становится пространством защиты и сохранения ценностей прошлого. Эстетизм культивируется в замкнутых сообществах, напоминающих монастыри эпохи начала Темных веков, пытающиеся сохранить остатки погибшей цивилизации.

Кружковый характер этой традиции задан с самого начала: она ориентирована не на музей и вообще не на публичное пространство, а на кабинет, частную библиотеку или небольшую коллекцию (скорее папки с рисунками и эстампами, чем залы с картинами; поэтому графика становится естественной формой существования русского эстетизма); журнал с маленьким тиражом; издания книг с нумерованными экземплярами. Однако «Мир искусства» как проект вышел за границы этого замкнутого пространства уже после 1902 года — и одноименным журналом (имевшим не такой уж маленький тираж), и открытками «Общины святой Евгении» с городскими видами Бенуа, Добужинского, Остроумовой-Лебедевой, и в целом идеологией популярного пассеизма, обращенной не к знатокам и скучающим коллекционерам курьезов, а к довольной широкой публике. Это ощущение значимости, важности, универсальной ценности классической культуры, воплощенной в старом Петербурге и окончательно утратившей черты скурильности, которые еще присутствовали в ранней мирискуснической эстетике, приобретает новый смысл после Революции.

Эстеты-просветители во главе с Александром Бенуа как идеологом всего культурного проекта после окончания Гражданской войны пытаются продолжить эту деятельность. Комитет популяризации художественных изданий при Российской академии материальной культуры и издательство «Аквилон» издают и переиздают книги, посвященные Петербургу, выпускают открытки и листы литографий (это всегда тиражная графика) с петербургскими видами: в самом начале 1920‐х годов выходят «Медный всадник» (1923) Бенуа с новым вариантом иллюстраций, «Белые ночи» (1923) в оформлении Мстислава Добужинского (рис. 19), «Петербург» (1922) Анны Остроумовой-Лебедевой (автолитографии к «Душе Петербурга» Николая Анциферова). Именно в них образ Петербурга приобретает окончательную завершенность — как Рим конца античности, разграбленный варварами и оставленный жителями; своеобразную мрачную красоту последних времен или, наоборот, свой первоначальный — тоже пустынный и потому особенно величественный — вид.

Пронесся чудовищный ураган… самое существование города поставил под знак вопроса (моментами даже кажется, что суждено осуществиться пророческому проклятию его исконных врагов — быть Петербургу пусту): за то в эти самые страшные дни испытания — то, что казалось утраченным двухсотлетним городом навсегда — его естественная молодость, вернулось Петербургскому пейзажу[10].

«Новый реализм» — продолжение традиции Союза русских художников, который объединил живописцев (большей частью пейзажистов), сформировавшихся в 1890‐е годы, — иногда считают частью позднего передвижничества, что отчасти справедливо. В «новом реализме» несомненно присутствует наследие искусства второй половины XIX века: в более камерных и лирических (левитановских) или более сложных тональных, колористических и фактурных (серовских) формах, уже за пределами передвижнической эстетики.

В 1920‐е годы наследники этой традиции занимали скромное место на художественной сцене. Организационно они чаще всего были членами АХРР (Ассоциация художников революционной России), позже, в 1927 году, создали ОХР (Объединение художников-реалистов), группу не очень влиятельную и потому не всеми упоминаемую. Смысл этого объединения и всей деятельности художников заключался в сохранении традиции «подлинного», то есть «правдивого, честного и искреннего» (а не выполненного на заказ) реалистического искусства, а также стандартов «хорошей живописи», воплощенных в первую очередь в этюдной традиции, в принципиальном отказе от законченной картины, развернутой пейзажной программы, пафоса большого стиля. В этой камерности, скромности, незаметности состоял практический смысл стратегии выживания: очевидно, только так можно было сохранить «подлинное искусство» в новых условиях. Кроме того, этот масштаб бидермайера, как и некоторый оттенок мизерабилизма, своеобразной «поэзии бедности», были заложены в эстетике «нового реализма» с самого начала (в домоткановских этюдах Валентина Серова). В советскую эпоху, во времена великих планов и преобразовательных проектов, в этом культе «маленького человека» и «незаметного существования» заключался скрытый вызов: эти вещи, по словам одного из тогдашних критиков, «окрашены были обывательской психологией, пафосом тихой и мирной жизни с ее маленькими печалями и радостями»[11].

Главные художники ОХР — «старики», продолжающие развивать или просто повторять уже найденные сюжетные и стилистические мотивы. Левитановские темы (скорее сюжетные) представлены в 1920‐х годах такими художниками, как Василий Бакшеев и Витольд Бялыницкий-Бируля, варьировавший свои почти монохромные этюды зимы и ранней весны. Серовские (скорее стилистические, то есть колористические и фактурные) преобладают у Петра Петровичева и Леонарда Туржанского. Пожалуй, именно Туржанский представляет эстетику «нового реализма» наиболее полно (рис. 20). Реализм его пейзажных этюдов — заборы, канавы, покосившиеся сараи, тощие лошади, щиплющие траву, — выглядит искренним и привычным, а потому безопасным. В нем несомненно есть тютчевская поэзия русской жизни («эти бедные селенья, эта скудная природа»), но — и это намного важнее — есть и поэзия самой живописи; субстанция краски, фактура красочного слоя выступает в роли первичной реальности, земли, первоматерии. Она-то и является здесь объектом культивирования и подлинной ценностью; мотив изображения — лишь повод.

Наследие московского Союза русских художников на первый взгляд полностью противоположно традиции петербургского «Мира искусства». Позиция художника типа Туржанского выглядит как возвращение, даже бегство к природе как пространству истинного, подлинного, свободного — от культуры (в пейзажном контексте — от архитектуры, особенно ампира Петербурга как насильственной организации пространства). Так же понимается и бегство к живописи, понятой в ценностях телесности красочного слоя: живописное, фактурное, бесформенное противопоставлено графическому, линейному, композиционному, стилистически оформленному и потому искусственному; сама идея стиля, формы, структурированного замысла (disegno) ощущается как воплощение лжи.

Но эта оппозиция, имевшая смысл в 1903 году, выглядит иначе, если посмотреть на нее из 1922 года. С этой дистанции образ природы с его честностью и искренностью предстает как культурный продукт, состоящий из цитат и ссылок на Серова-пейзажиста и его традицию, как реальность почти той же степени вымышленности, что и мирискусническая архитектурная декорация; правда жизни (природы) и правда живописи — как объекты такого же ностальгического культивирования. В мире конструктивистской машинерии, в идеологическом пространстве советской власти, преодолевающей и упраздняющей природу в ее первоначальном смысле и подчиняющей ее преобразовательной воле, реальность этой природы находится на грани исчезновения, уходит в пространство прошлого и становится в итоге достоянием сферы искусства, воспоминанием мечтателя и эстета.

Еще одну традицию ностальгического искусства, обращенного не столько к прошлому — к истории, воплощенной в культурных формах, как у мирискусников, — сколько к пространству мечты, виде́ния, сна, то есть чему-то за пределами прошлого, настоящего и будущего, вне времени вообще, — представляют символисты, наследники «Голубой розы». В 1920‐х годах большинство из них входит в группу «Четыре искусства».

Символизм здесь не носит программного характера и принимает другие, более скрытые формы; принцип «жизнь есть сон» на уровне манифестов вряд ли возможен в советскую эпоху. Но дело не только в запретах и цензуре. Первоначальное бегство в мир мечты — в том числе в мир сочиненной природы (в киргизскую степь, увиденную как мираж), в мир воображаемой истории (ампирной усадьбы как сновидения) — дополняется искренними попытками быть современными. Можно считать это формой компромисса; но можно увидеть здесь и стремление к синтезу, к поиску вечных образов и форм, включающих и новый опыт эпохи.

К тому же этот компромисс (если считать его таковым) ограничен властью художественных законов. Не менее важным — и вполне программным, заявленным на уровне манифеста — принципом «Четырех искусств» (куда входят не только голуборозовцы) является профессиональный культ искусства: художественной формы («сюжет является лишь предлогом к творческому превращению материала в художественную форму»), качества («художник показывает зрителю прежде всего художественное качество своей работы») и французской живописи как образца («самой для себя ценной считаем французскую школу, как наиболее полно и всесторонне развивающую основные свойства искусства живописи»[12]). В этой довольно смелой позиции ощутимо противостояние современности (в большей степени конструктивистской, чем советской); прошлое здесь — не пространство расслабленных воспоминаний, а мир хорошей живописи, понятой, конечно, совершенно противоположным образом, чем у Туржанского: лишенной выраженной фактуры, субстанции, но не лишенной эстетического и артистического начала.

В обращении наследников «Голубой розы» к советской официальной традиции интересно увидеть не компромиссы, а модели идеализации нового опыта — и символической, и эстетической. Первый вариант заключается в создании иконографии нового символизма путем введения новых символов и атрибутов. У Павла Кузнецова (лидера «Голубой розы» и одного из создателей «Четырех искусств») после периодов «фонтанов» и «степных миражей» появляются более соответствующие духу эпохи сцены полевых работ, сбора винограда, стрижки овец; но они возникают в том же контексте. Труд женщин с серпами («Крестьянки», 1926; рис. 21) не нарушает мечтательную гармонию человека и природы, поскольку он, с одной стороны, включен в природный цикл (это всегда земледельцы и пастухи, более актуальных пролетариев у Кузнецова нет в принципе), с другой стороны, осмыслен как ритуал, набор скорее символических, чем реальных действий, ну и, наконец, уведен как сон. Трудящиеся освобожденного Востока пребывают в том же условном пространстве, что и «нерожденные младенцы» раннего Кузнецова; оно воспринимается и как пространство вечности, каковым, собственно, является и весь этот придуманный Восток, тысячелетиями пребывающий в состоянии сна.

Главное имя «Четырех искусств» — воплощение нового понимания символического, соединяющего прошлое, настоящее и будущее в пространстве вечного, — Кузьма Петров-Водкин. Его универсальная система, построенная на новой оптике (сферической перспективе) и, в сущности, на новых механизмах восприятия реальности, практиках «созерцания», неизбежно порождающих новые формы возвышенного и символического, была разработана еще до революции. В 1920‐е годы он приложил ее к советскому опыту — к памяти о Революции и Гражданской войне. Для Петрова-Водкина, как и для многих других, это не было компромиссом. Модель нового зрения соответствовала созданной им самим общечеловеческой системе ценностей, своего рода моральной религии, в которой праведники, герои и мученики, жертвующие собой во имя высокой цели вне зависимости от характера их веры, существуют в универсальном пространстве подвига, гибели и последующей вечной жизни: в человеческой памяти и в искусстве, то есть в мире символического. Мистериальная гибель комиссара — главный сюжет Петрова-Водкина середины 1920‐х годов. В картине «После боя» (1923) погибший комиссар показан в памяти бойцов простым введением условно-символического второго плана. «Смерть комиссара» (1928; рис. 22) более радикальна: в ней дан вращающийся мир, уплывающая реальность, как бы увиденная глазами умирающего человека, точнее, его возносящейся, отлетающей души; и эффект достигнут именно с помощью сферической перспективы. Этот новый вариант эстетики возвышенного — символизм для диктатуры пролетариата, превращающий радикально материалистическое мировоззрение в новую религию, — интереснее всего созданного наследниками «Голубой розы».

Еще одним вариантом взаимодействия прошлого и настоящего — в виде символизации и эстетизации опыта современности — можно считать попытку создания большого стиля, «нового ампира» с использованием языческих (легко переводимых в атеистические) формул героизма, принципиально отличающихся от христианизированной эстетики Петрова-Водкина.

В амплуа нового Мартоса выступает Александр Матвеев — мечтатель с типичными сюжетами «Голубой розы» (спящими и видящими прекрасные сны обнаженными мальчиками) и типичными пластическими мотивами «перетекания» не до конца оформленной субстанции, — совершенно чуждый ампирной эстетике. Тем не менее в своем варианте Минина и Пожарского — созданной к юбилею революции скульптурной группе «Октябрь» (1927; рис. 23) — он пытается перевести на язык аллегорий теорию движущих сил истории и революции. Вечному характеру аллегорий, придающих официальной политической доктрине характер универсальной истины, должна соответствовать вечность античных форм — эстетизированной наготы мужских тел, героического характера поз, почти фронтонной пирамидальной композиции. Однако искренность намерений, исключающих мысль о компромиссе, не в состоянии преодолеть изначального противоречия. Вместо отлитого в бронзе пластического эквивалента «триумфа воли» ранняя пластика Матвеева демонстрирует мечтательную неопределенность и слабость скульптурной формы. Стремление указать на принадлежность рабочего, солдата и крестьянина почти натуралистически трактованными аксессуарами (молотом и наковальней, винтовкой и буденовкой, окладистой деревенской бородой) в сочетании с наготой греческих куросов вызывает комический эффект.

Искусство настоящего: «красное передвижничество» и «красный академизм»

В отличие от относительно сложных и новых форм искусства рубежа XIX–XX веков, ностальгически культивируемых эстетами разного рода, искусство, открыто поддерживаемое властью в эпоху нэпа (официально, на уровне лозунгов, с 1923 года, с призыва «назад к передвижникам» Луначарского), обращено к художественным традициям второй половины XIX века — казалось бы, более ранним. Но никакой или почти никакой ностальгии в этом нет в принципе; это искусство вечного настоящего. Как и в позиции власти нет никакого противоречия: режим, сколь бы радикальным и модернистским он ни был на уровне экономических, социальных и политических практик, на уровне культуры — особенно ее публичных, массовых форм — демонстрирует все бо́льшую и бо́льшую степень традиционализма, гарантирующую ему понимание и поддержку большинства населения.

В самом искусстве, практикующем конвенциональные методы изображения (то, что можно условно назвать «реализмом второй половины XIX века», но лишь условно, поскольку этот «реализм» лишен художественной или по крайней мере стилистической природы и воспринимается широкой публикой не как искусство, а как «изображение реальности»), легко различимы две модели, воспроизводящие знакомую из отечественной истории ситуацию — наследников Академии художеств и наследников ТПХВ, «перекрасившихся в красный цвет» в соответствии с требованиями эпохи. «Красный академизм», как и его предшественник, ориентирован на власть, на казенные заказы, чаще всего монументальные, масштабные, статусные. «Красное передвижничество» — на рынок, на широкую публику; оно связано с определенными вкусами этой публики, с популярными жанровыми темами и их популистскими трактовками.

И в том и другом случае речь идет о моделях безыдейного и стилистически нейтрального профессионализма, прямо или косвенно обслуживающего вкусы заказчика и потребителя, существующего «здесь и сейчас»; в этом и заключается ориентация на мир настоящего, а не прошлого или будущего. И нейтральность, и уровень технического мастерства в данном случае одинаково важны для новой власти, которая все больше, особенно в эпоху нэпа, привлекает «буржуазных специалистов». Именно эти художники, ремесленники высокого класса — а не пламенные романтики, устремленные в светлое будущее, не концептуалисты-технократы, поклоняющиеся машине или трудовому коллективу, не жрецы высокого искусства, связанного с его великим прошлым, — побеждают в борьбе за статус представителей искусства власти.

Красные передвижники, или АХРР (1922) — явление довольно сложное. Они могут быть описаны по-разному, в зависимости от способа определения специфики поведения в социальном пространстве. С точки зрения первой модели (не зафиксированной в манифестах) АХРР — это коммерческая организация, наследующая традиции раннего передвижничества своей ориентацией на вкусы широкой публики, на гастролирующие по провинции передвижные выставки. Правда, с ориентацией на рынок первого года нэпа (существующий в зачаточных формах), художники АХРР потерпели вполне понятную неудачу и в поисках заказов обратились к институциям системы власти, в первую очередь армейским и профсоюзным. Но и отношения с ними со стороны художников носили вполне коммерческий характер, и со стороны заказчиков преобладали скорее практические ведомственные интересы, чем высокий идеологический контекст.

Вторая модель описывает АХРР как приводной ремень машины власти. Она формулируется в учредительных документах и начинается с программного отказа от стиля и метода, от проблематики художественного, с провозглашения абсолютной власти сюжета: «содержание в искусстве мы считаем признаком истинности художественного произведения»[13]. В каком-то смысле это тоже можно считать наследием ТПХВ, которое начинало с отречения от брюлловского романтизма, эстетизма и артистизма. Но программа АХРР значительно более радикальна и имеет открыто политический характер: провозглашается не просто власть содержания над формой; сам контроль над содержанием передается партийным инстанциям — решением «обратиться в ЦК партии и заявить, что мы предоставляем себя в распоряжение революции и пусть ЦК РКП(б) укажет нам, художникам, как надо работать»[14]; устанавливается — волей самих художников (которые, очевидно, понимали в современности больше, чем теоретики производственного искусства) — внешний локус контроля. Это важно как модель отношений художника и власти, которая в полной мере будет взята на вооружение позже, после 1932 года; но важно и как модель монополизированной системой интерпретации сюжетов — усмотрения второго плана, подлинного значения, скрытого смысла.

Эстетика АХРР первых двух лет существования (1922–1924) близка раннему передвижничеству. Там можно найти бытовые сюжеты, знакомые и по типу описания ситуации, и по стилю изображения. Это «знакомое» позволяет предположить элемент ностальгии — тоски по дореволюционной мирной жизни, — но не у художников, а скорее у зрителей. В мотивации художников АХРР различимо и любопытство жанристов XIX века, истинных наследников передвижников — наблюдателей типов, характеров, нравов, костюмов, даже своего рода фланеров, искателей «поэзии городской жизни», в мире которых место специфической красоты «галстуков и лакированных ботинок» заняла красота буденовок и шинелей, гимнастерок и ремней портупеи, толстовок, кепок и чиновничьих портфелей. От этого этнографического элемента жанровой живописи в русском контексте неотделим сюжетный анекдотизм и определенный, вполне популистский, тип юмора, восходящий к Шпицвегу и его философии «маленького человека» с «забавными маленькими заботами» и заставляющий помнить о коммерческой направленности передвижничества как русского, так и советского. Этот тип юмора лишен карикатурно-сатирического, обличительного начала: он является частью поэзии мирной обывательской жизни и, кажется, неотделим от этнографии.

По сюжету, по философии жизни и пониманию искусства «Заседание сельской ячейки» (1924; рис. 24) Ефима Чепцова мало чем отличается от «Земство обедает» (1872) Григория Мясоедова, одного из манифестов раннего передвижничества: это курьез, анекдот из жизни нового советского мещанства с ее забавными ритуалами. Но она может быть описана и иначе. Включенность повествования в идеологический контекст, в работу механизма по производству нового сознания (той самой машины власти), переносит изображенное действие из мира профанного в мир сакрального, превращает незамысловатый бытовой сюжет с заседанием в ритуальное действо — участие трудящихся в отправлении власти, обсуждении/принятии/одобрении решений Партии/Церкви, — изображенное с абсолютной серьезностью и даже торжественностью. Специфика официального искусства нэпа заключена в программной близости этих двух контекстов. И бытовой, сниженный, почти комический характер изображения вовсе не исключает второго смысла — наоборот, предполагает его. Через механизмы партийной демократии и советской власти смешной человек, обыватель, герой Зощенко приобщается к миру подлинного и вечного.

Следующий период эволюции АХРР, воплощенный в фигуре Исаака Бродского, несомненного лидера АХРР, связан со смертью Ленина в 1924 году и созданием посмертного ленинского культа. Прямой заказ и контроль власти — уже на уровне проекта, а не последующей интерпретации — здесь очевиден, и художник в заказе такого рода превращается в технического исполнителя (хотя к Бродскому это не относится; он — часть машины, а не наемный специалист). Несмотря на это, общий передвижнический — жанровый, близкий к анекдотическому — контекст остается тем же, как и его взаимоотношения с сакральным.

Хотя, если вспомнить о нетленном теле в мавзолее и ритуалах массового поклонения ему, об иконах здесь можно говорить в почти буквальном смысле, в этом раннем варианте культа важно сохранение образа Ленина как «обычного», «простого» и даже «маленького» человека: отсюда у Бродского — простота композиций, банальность фонов, обыденность выражений лица и поз, вообще полное отсутствие экспрессии, динамики и пафоса, которые появятся в изображениях Ленина с началом сталинской эпохи — например, в датированном 1930 годом «Ленине» Александра Герасимова. Это человек эпохи нэпа, скорее чиновник и обыватель, чем герой или вождь, тем более демиург, творец новой политической вселенной[15]. В «Ленине в Смольном» (1930; рис. 25) — вероятно, самой известной картине Бродского — он сидит в кресле перед столом с разложенными газетами и что-то пишет на листке бумаги.

Оттенок этнографического натурализма и пафос бытого жанра — мирный юмор бидермайера — присутствует и в других сакральных сюжетах. Так, в «Заседании Реввоенсовета» (1928; рис. 26) Бродского — картине, изображающей героев Гражданской войны, — показано рядовое мероприятие в советском учреждении: бюрократический порядок, чернильные приборы на столе с зеленым сукном, спокойно сидящие люди (по-видимому, чиновники военного ведомства), докладчик, выступающий за пюпитром.

Здесь работает та же, что и в картине Чепцова, логика двух уровней реальности — профанного и сакрального; двух интерпретаций, только прочитанных в обратном порядке. И жанровая, передвижническая эстетика раннего официального искусства, заключенная в намеренном, дополнительном снижении контекста в изображении культового объекта, имеет целью не дегероизацию, демифологизацию, десакрализацию как таковую, а создание вырастающего прямо из повседневности культа нового типа — позитивистского, натуралистического, документального по языку и потому вызывающего абсолютное доверие.

Академизм как стилистическая альтернатива передвижническому натурализму лучше всего виден в скульптуре, располагающей наибольшим опытом конструирования героического пафоса, необходимого памятникам любого режима. Академические формулы скрытой идеализации середины XIX века, то есть допередвижнических времен, устраняющие избыточный натурализм передвижнической традиции, но не отказывающиеся от него совсем, предлагают эстетику настоящего большого стиля. Это финальный этап эволюции советского официального искусства эпохи нэпа — и начало сталинского искусства.

Точкой перехода здесь можно считать юбилей 1927 года — десятилетие Октябрьской революции: ощущение триумфального завершения драматической эпохи требовало подведения итогов, создания мифов и соответствующих формул пафоса, связанных с категориями возвышенного и прекрасного, а не исторически точного, документального, протокольно-описательного, востребованного в эпоху раннего нэпа в эстетике «красного передвижничества». К этой дате были сделаны главные монументальные проекты эпохи, включая «Октябрь» Матвеева. Машина власти производит другие мифы — и требует другого стиля.

Идеальным образцом «красного академизма», не обязательно связанного с Академией и полученными там медалями[16], а скорее следующего академическим традициям, служит знаменитая статуя Ивана Шадра «Булыжник — оружие пролетариата» (1927; рис. 27). Изображение пролетария пронизано явным мифологическим пафосом. Это момент сотворения мира: герой начинает новый цикл истории, пробуждение классового сознания и первый жест классовой борьбы (выломанный из мостовой камень). Стилистически проект отсылает к скульптурным программам на большую золотую медаль — статуям «косцов» и «сеятелей» времен позднего Николая I и раннего Александра II, соединяющим идеальные античные торсы со стриженными в скобку волосами русских крестьянских парней, наделенным грацией движений, стирающей границу между академизмом и салоном. Проект Шадра был воспринят как образец нового искусства власти; он получил одобрение наркома Луначарского:

В скульптуре Шадра есть что-то от некоторой салонности, от той изящной, тщательной отделки, которой гордились французские скульпторы прошлого поколения <…> Разумеется, когда в эту изощренную форму зрелой буржуазной скульптуры, немножко отразившей на себе потребность элегантной вещи для элегантной обстановки <…> вливается новое содержание, то дело <…> вовсе не так плохо[17].

Луначарский прекрасно понимает, что для выражения пафоса Революции советскому государству, как и государству Николая I, нужны уже не абстрактные, пусть и титанические напряжения стальных конструкций «Башни» Татлина, а идеальные мышцы атлета-натурщика и балетные позы.

Принято считать, что в борьбе между искусством будущего, прошлого и настоящего победу одержал АХРР. Пожалуй, будет правильнее сказать — исходя из ситуации 1927 года, — что победил красный академизм. И дело не только в образцовой статуе Шадра и других аналогичных проектах. Сама модель академизма — абсолютно нейтрального профессионализма, на фоне которого даже художники АХРР выглядели слишком идейными, была принята за основу постановлением 1932 года, превратившим всех членов созданного Союза художников в анонимных технических исполнителей заказов власти. Точно так же был принят за основу и академический стиль, соединявший в нужных пропорциях натуралистическую точность деталей, необходимых для минимальной достоверности, и скрытую идеализацию формы и мифологизацию содержания. Продолжением академической школы была и созданная система подготовки художников. Даже «борьба с формализмом», начавшаяся после 1932 года, может быть описана не только как работа тоталитарной машины (машины власти, занятой интерпретацией сюжетов), но и как обычная академическая цензура, отвергающая всё, что не соответствует стандартам стиля и качества и спровоцировавшая в 1863 году одновременно «бунт 14‐ти» в России и Салон отверженных во Франции. Таким образом, для характеристики советского искусства после 1927 года академизм как модель описания стиля и эстетики в целом — вполне достаточный инструмент, делающий социалистический реализм продолжением исторической традиции XIX века[18].

«Искусство будущего» — это проект революции, описанный на языке философии радикального Просвещения и воплощенный в образах авангардного, футуристического, конструктивистского искусства; проект, не совпадающий с культурной политикой большевистского руководства даже в эпоху военного коммунизма, не говоря уже о ситуации нэпа. Именно нэп определил культурное лицо власти — в первую очередь традиционализм ее культурных приоритетов, продиктованных как личными вкусами лидеров, воспитанных на искусстве XIX века, так и демократическим прагматизмом, учетом интересов массовой аудитории, совершенно чуждой современному искусству. Ставка была сделана на «искусство настоящего», популистский натурализм, ориентированный на вкусы публики, а затем на академизм, профессиональное искусство, опирающееся на традицию большого стиля, и полностью подчиненное контролю власти. «Искусству прошлого» было разрешено существовать на обочине — в качестве утешения оставшегося в стране образованного класса, культурной элиты старого режима.

Рекомендуемая литература

АХРР: Сборник воспоминаний, статей и документов. М.: Изобразительное искусство, 1973.

Борьба за реализм в изобразительном искусстве 20‐х годов: Материалы, документы, воспоминания / Под ред. П. Лебедева и В. Перельмана. М.: Сов. художник, 1962.

Буа И.‐А. 1921b; 1925a // Фостер Х., Краусс Р., Буа И.‐А., Джослит Д. Искусство с 1900 года / Пер. с англ. под ред. А. Фоменко и А. Шестакова. М.: Ад маргинем, 2019. С. 198–203, 220–225.

Великая утопия: Русский и советский авангард 1915–1932: Каталог выставки. Берн: Бентелли; М.: Галерея Галарт, 1993.

На путях искусства: Сборник статей / Под ред. В. Блюменфельда, В. Плетнева и Н. Чужака. М.: Пролеткульт, 1926.

Гройс Б. Русский авангард по обе стороны «Черного квадрата» // Вопросы философии. 1990. № 11. С. 67–73.

Дёготь Е. Русское искусство XX века. М.: Трилистник, 2000.

Дейнека: В 3‐х т. / Ред. — сост. И. Остаркова. М.: Интерроса, 2009–2012.

Лисицкий Л. М., 1890–1941. Выставка произведений к столетию со дня рождения. Государственная Третьяковская галерея: Каталог. М.: 1990.

Пунин Н. Владимир Васильевич Лебедев. Л.: Комитет популяризации художественных изданий, 1928.

Пунин Н. О Татлине. М.: RA, 2001.

Костин В. ОСТ (Общество станковистов). Л.: Художник РСФСР, 1976.

Тарабукин Н. От мольберта к машине. М.: Работник просвещения, 1923.

Тугендхольд Я. Искусство Октябрьской эпохи. Л.: Academia, 1930.

Хан-Магомедов С. Пионеры советского дизайна. М.: Галарт, 1995.

Эфрос А. Профили: очерки о русских художниках. СПб.: Азбука-Классика, 2007.

Lodder Christina. Russian constructivism. New Haven: Yale University Press, 1983.

Kachurin Pamela Jill. Making modernism Soviet: the Russian avant-garde in the early Soviet era, 1918–1928. Evanston, Ill: Northwestern University Press, 2013.

Kiaer Christina. Imagine No Possessions: The Socialist Objects of Russian Constructivism. Cambridge, Mass: MIT Press, 2005.

Новый корпус Всероссийского научно-исследовательского геологического института им. А. П. Карпинского (ВСЕГЕИ), Санкт-Петербург. Архитектор Рихард Китнер. 1929–1934. Фото Андрея Фоменко

Иван Саблин

Архитектура Советской России в эпоху нэпа и после него

Когда весной 1932 года в Нью-Йоркском музее современного искусства открылась выставка, посвященная новейшим достижениям архитектуры — тому, что кураторы ее, Джон-Расселл Хичкок и Филипп Джонсон (этот последний сам станет в дальнейшем архитектором) назвали «интернациональным стилем» (рис. 28)[19], — не только в СССР уже закончился эксперимент нэпа, вместе с порожденными им художественными формами, но и в Западной Европе дни новаторов были сочтены. К власти рвались нацисты, спровоцировавшие исход представителей авангарда в Новый свет. Работа энтузиастов МоМА отчасти и была направлена на подготовку почвы для европейских беженцев, в частности на формирование клиентской базы архитекторам-модернистам. Следовало объяснить состоятельным гражданам, что новый стиль — далеко не всегда порождение экономического упадка, архитектура бедности и убожества; совершенно не обязательно связан он и с политическим радикализмом — тем, что ультраправые называли «культурбольшевизм».

Этой тактикой, равно как и последовательным антикоммунизмом, исповедуемым по крайней мере одним из инициаторов выставки, Джонсоном, можно было бы объяснить парадоксальное (на первый взгляд) отсутствие советских мастеров, в том числе в опубликованном по такому случаю весьма серьезном исследовании новой архитектуры[20]. С одной стороны, это не может не удивлять, если вспомнить о происходившем как раз в те годы сближении двух наших стран, отчасти вследствие Великой депрессии, — сближении, которое породило тамошний «нэп» — Новый курс Рузвельта, с последующим признанием американцами советского правительства и союзническими отношениями в годы войны. С другой стороны, это игнорирование советских архитекторов противоречит распространенным представлениям о чуть ли не лидерстве нашей страны в архитектуре тех лет — чем гордятся даже те, кто категорически не симпатизирует модернизму. Нет, достижения советских зодчих в каталоге упоминаются, и, судя по нему, один объект из Москвы на выставке все же был представлен. Но и только. Притом что в количественном отношении строительство в Стране Советов (избежавшей постигшего Запад экономического кризиса конца 1920‐х годов и, более того, успешно проводившей тогда беспрецедентную по масштабам индустриализацию — при участии иностранных специалистов) превосходило другие страны Европы, возможно, даже вместе взятые. Однако устроителей выставки менее всего привлекал количественный фактор; они и зрителей готовили к мысли, что скромные и незаметные на первый взгляд белые домики из стекла и бетона обладают исключительной эстетической ценностью, оттого-то за ними будущее.

Эти виллы, лишенные каких-либо украшений, согласно Джонсону — Хичкоку, менее всего походили на бараки, куда коммунисты собирались загнать весь мир (иное дело многоквартирные дома, но их на выставке было меньше). Новые материалы, отдельно оговаривали кураторы, могут быть довольно дорогими, так что не следует бояться вкладывать в них средства[21]. Призыв был услышан, и спустя несколько лет в Америке появился знаменитый дом «Падающей воды», спроектированный, правда, не европейцем, а американцем, причем уже довольно пожилым — Фрэнком Ллойдом Райтом, впрочем, не в пример советским коллегам, на выставке изрядно представленным[22]. Семейство Кауфманов получило в итоге дом мечты, иконическое порождение американской культуры, воплощенный идеал индивидуализма. И одновременно необычайно дорогой в строительстве и эксплуатации объект, от которого заказчики вскоре отказались, так что он стал тем, на что, пожалуй, был более всего похож — музеем.

* * *

Много лет спустя, в 1960‐е годы, на столь же сенсационной выставке «Архитектура США», проходившей в Москве и Ленинграде, именно этому дому Райта выпало открывать собой и экспозицию, и каталог[23]. Тут-то и становилось очевидным решительное различие между зодчеством двух стран — оно в невозможности чего-либо подобного в России после 1917 года. Ведь нэп не стал, да и не мог стать полным отказом от социализма (то есть государственного капитализма), вот и в архитектуре заказчиком неизменно выступало государство. Что же до частных вилл или особняков, то они, как думали тогда, отошли навеки в прошлое. Впрочем, за одним исключением. Это дом Константина Мельникова (1927–1929), история появления которого в самом сердце Москвы — внутри Садового кольца — по-настоящему, пожалуй, еще не написана, ведь надо же объяснить, как стало в принципе возможно, что единственным обладателем собственного дома с участком в столице оказался некий, пусть и на редкость талантливый, архитектор (рис. 29, 30). Профессия хозяина, конечно, облегчала подготовку проекта и гарантировала творческую свободу (как всегда, когда заказчик и создатель — одно лицо); известно, что и стройматериалы автору было несложно доставать — пусть не самые качественные, сэкономленные на прочих объектах. Но земля, на которой дом стоит, даже не золотая, а прямо-таки бриллиантовая, что объясняет изнурительные тяжбы наследников, не лучшим образом сказавшиеся на судьбе дома уже в наши дни.

Можно объявить этот дом единственным образцом архитектуры нэпа в подлинном смысле слова, и, зная, что один пример из советской архитектуры на выставке таки был, хочется, чтобы исключение сделали для него, учитывая также в известном смысле экспортный характер творчества Мельникова. Ведь именно ему доверили создать первый и вообще один из немногих образцов советского строительства за рубежом, павильон СССР на выставке Декоративного искусства 1925 года в Париже (рис. 31). Рассказывают, что 12 лет спустя, в ходе подготовки к новой выставке в том же месте, Константин Сергеевич был настолько уверен, что представлять страну опять назначат его, что посоветовал жене получше подготовиться к новому визиту в главный город мира[24]. Каково же было его разочарование, когда оказалось, что и в роли парадной вывески для западного зрителя творчество Мельникова более не котируется. Впрочем, особняка в Москве у него никто не отнял, архитектора лишь мягко оттеснили на периферию культурной жизни, не подвергая каким-либо репрессиям.

Бесспорное достоинство проектов Мельникова, как ни банально это прозвучит, в их оригинальности. В эпоху интернационального стиля добиться такого качества было непросто, индивидуализм оказался не в чести не только в нашей стране: отличить итальянский модернизм от бельгийского (на той самой выставке) мало кому было бы под силу. Но Мельникова ни с кем не спутаешь. В его манере есть что-то от ар-нуво, что-то от ар-деко; можно отыскать даже предчувствие постмодернизма — как иначе интерпретировать падающих атлантов в проекте гаража для Парижа? Найдутся и национальные (древнерусские) мотивы — к примеру, открытые галереи-гульбища клубов, заменивших собой закрываемые и сносимые повсеместно церкви. Еще и по этой причине версия, что именно Мельников представлял СССР на нью-йоркской выставке 1932 года (выбор, к которому советское правительство в любом случае было бы непричастно), крайне сомнительна. Наверняка это был не он.

Тогда кто же? Быть может, визионер Иван Леонидов (рис. 32)? Но визионерство, как ни парадоксально, слабо интересовало кураторов выставки; в фокусе их внимания находилось реально построенное, а вовсе не придуманное, сфантазированное, несбыточное. В этом они оказались мало похожи на других исследователей архитектуры минувшего века, не исключая отечественных авторов — в первую очередь стоящего у истоков изучения (и мифологизации) советского архитектурного авангарда Селима Хан-Магомедова, основным делом жизни которого стало, как кажется, освоение архивов зодчих, сохранивших теоретические выступления, программы, проекты. Вследствие предпринятых им усилий сложилось представление, конечно, не о том, что в 1920‐е годы у нас вообще ничего не строили, а лишь предавались бесплодным мечтаниям, а что построенное заведомо менее ценно, нежели только задуманное — то, для чего этот мир оказался недостаточно хорош или, по крайней мере, не готов воспринять слишком дерзкие для него формы.

* * *

С этой точки зрения главным архитектором советского модернизма — той самой архитектуры, что совпала со сворачиванием нэпа и упадком радикальных течений в иных областях искусства, когда для архитектуры сделали исключение, — был отнюдь не Мельников, а как раз Леонидов. Складывается впечатление, что он даже не пытался что-либо строить, ибо его поистине космические (или космистские?) видения имели мало общего с довольно скудной ситуацией в строительстве, где для появления, скажем, небоскребов банально не доставало ни кранов, ни лифтов. Трагизм его судьбы не в отсутствии реализованных замыслов (они есть — скажем, лестницы санатория в Кисловодске [рис. 33] или же Дома пионеров в Твери, — но несоразмерны задуманному), а в той жестокой критике, которой подвергли его работы в самый разгар конструктивизма, при, казалось бы, безупречной биографии — рабоче-крестьянском происхождении, опыте работы на заводе, молодости, наконец. Кому-то казалось, что будущее — за такими мастерами, однако многие приняли графическую футурологию Леонидова в штыки. Из среды этих последних прозвучал пугающий лозунг: «отрубите крылья мечте»[25], ведь реальность и без того прекрасна! И если некоторые проекты 1920‐х годов, и не только Леонидова, определенно принадлежат сфере научной фантастики — например, летающие города Георгия Крутикова (рис. 34), по которым с таким удовольствием проходились борцы с леонидовщиной, — то по несчастливой судьбе первопроходца советского научно-фантастического романа, Александра Беляева, можно легко увидеть противоречивость отношения власть предержащих к самодеятельным потугам мастеров культуры заглядывать в будущее: с точки зрения партийных идеологов, то была однозначно ересь. Отрубите крылья мечте…

Мельников же во всем Леонидову противоположен. Хотя и пострадал в одно с ним время, да так, что в ходе погромных кампаний мог лишь высказывать искреннее недоумение: отчего его тоже выставляют далеким от реальных потребностей фантазером, ведь он немало и успешно строит, не чураясь и такой прозы жизни, как рынок или гараж? Да, была экспериментальная автостоянка над Сеною в Париже, как и ряд неосуществленных конкурсных проектов, но у кого их нет? В остальном же его творчество вполне практично, даже в чем-то приземленно. Конечно, Мельников с конструктивистами не полемизировал, напротив, считал их своими ближайшими единомышленниками и всячески поддерживал, но, по сути, оставался одинокой, самобытной фигурой.

А вот особое положение Леонидова — в его крайнем радикализме. Все тогда фантазировали, но он делал это с какой-то особой дерзостью, почему и был выбран мишенью для нападок. Мог ли этот архитектор прийтись по вкусу американским кураторам (и заказчикам)? Едва ли. Это в общем и целом архитектура для коммунистического будущего, столь же невозможная, как сам коммунизм. Нет, обе эти крайности и оба самых значительных явления в советской архитектуре 1920‐х годов на выставке закономерно отсутствовали. Представлял же в Нью-Йорке нашу страну почти случайно выбранный снимок здания Электрофизической лаборатории в Лефортове (1927–1929; рис. 35) — приписанный в каталоге почему-то Ивану Николаеву и Анатолию Фиссенко[26], тогда как основным автором этого здания был представитель старшего поколения, Александр Кузнецов. Николаев, его ученик и помощник, более всего известен как автор экспериментального студенческого общежития у Донского монастыря (1929; рис. 36), которое, наверное, тоже лучше подошло бы на роль посланца далекой страны на нью-йоркской выставке — когда б задачей было акцентировать особую роль советского зодчества, да и советской культуры в целом. Но нет, проиллюстрировать следовало нечто совершенно иное — не то чтобы заурядность советской архитектуры, скорее ее обычность, то обстоятельство, что и в СССР, оказывается, водится пресловутый «интернациональный стиль». Как, скажем, и в Швейцарии, и в Швеции (наши алфавитные соседи в каталоге).

Кузнецов, при всем к нему уважении, был простым и скромным тружеником русской советской архитектуры, который, подобно Николаеву или, скажем, Александру Гринбергу или Якову Корнфельду, в определенный момент обратился к конструктивизму, ставшему на время почти официальным стилем страны, и создал в нем немало выдающихся построек. А затем отошел от него — в пору, когда убежденные новаторы, не готовые к каким бы то ни было компромиссам, предпочли уйти в тень, оставив активное строительство. Вот и Константин Мельников дожил в своем удивительном доме до 1974 года, ничего после 1936 года не построив! Этот факт столь же удивителен, как и то, что Татлин пережил пик своей славы и актуальности лет на 30, покинув этот мир в один год со Сталиным.

Другой вопрос, как относиться к этим компромиссам: видеть в них только оппортунизм или же некое более достойное уважения качество — скажем, гибкость, готовность в любых условиях создавать достойные и полезные сооружения? Компромиссом ведь можно посчитать уже само участие в реальном строительстве — по отношению к футурологии, экспериментам, прожектерству. Поистине, искусство возможного — строить что-либо в этом несовершенном мире, от которого порой так хочется скрыться в бумажную утопию.

* * *

В Ленинграде одним из лидеров сначала конструктивистского, а затем раннесталинского жилищного строительства оказался относительно мало изученный Григорий Симонов[27], которого в глазах исследователей вроде Хан-Магомедова напрочь затмил идейный конструктивист Александр Никольский, загнанный в 1930‐е годы на Крестовский остров творить свой утопический парк, однако и в 1920‐е годы построивший немного[28]. Кто из них более архитектор? Работы Симонова впечатляют не одним только количеством; это высокохудожественные творения, определившие облик целых районов (рис. 37). То же можно сказать о многих скромных московских работниках, бок о бок с которыми трудились кабинетные новаторы (скажем, почти все архитекторы-рационалисты: Ладовский, Кринский, Балихин), более всего безразличные как раз к жилищному строительству и, стало быть, к созданию новых уникальных ансамблей — жилмассивов. Потому и остались от них в лучшем случае отдельные шедевры (по большей части клубы, эти храмы новой религии), в худшем — лишь ворох бумаг, которые Хан-Магомедов успел — по собственному признанию[29] — спасти от помойного ведра (или не успел: наследники все выбросили накануне).

Не только благодарная Европа ничего не знала об этих мечтателях из ВХУТЕМАСа (несмотря на активную, но одинокую пропаганду Эль Лисицкого[30]). В родной стране, в столице, об их бурных спорах осведомлены были лишь немногие, коль скоро рационалистам, к примеру, так и не удалось наладить выпуск собственного печатного органа, каковой у конструктивистов все же был (журнал «Современная архитектура»). Многие проекты повторили, по сути, судьбу французской революционной архитектуры 1790‐х годов — проектов Этьена-Луи Булле, Клода-Николя Леду и Жан-Жака Леке, открытых лишь много лет спустя[31].

Допустимо ли считать этих советских визионеров истинными представителями эпохи нэпа, которые потому ничего и не построили или построили мало, что не нашлось заказчиков на их смелые планы? Едва ли. Говоря языком той эпохи, их идеология — левый уклон, их клиент — государство/общество светлого коммунистического завтра, так и не наступившего, — уж никак не американские миллиардеры! И соответственно, возрождение интереса к их творчеству совпало с «возвращением к ленинским идеалам» в годы оттепели, когда и начинал свою деятельность антисталинист, но отнюдь не антикоммунист Хан-Магомедов.

В контексте американской выставки упомянутый выше проект Кузнецова — Николаева, вероятно, был призван продемонстрировать нечто для своей эпохи типичное, дабы отпали вопросы о возможном лидерстве или хотя бы радикализме советских мастеров, пускай и представлявших государство с поистине экспериментальным строем. В отличие от проектов Леонидова или построек Мельникова, здание института похоже на все что угодно. Так, ленточные окна в сочетании с ассиметричным закругленным ризалитом более всего напоминают Эрика Мендельсона[32] (скажем, его универмаг «Шокен» в Штутгарте, 1926; рис. 38), а сколько еще подобных закруглений в Советском Союзе появилось в те годы!

Все тот же Кузнецов (правда, не без участия Александра Веснина) выстроит затем очень похожее здание института ЦАГИ на ул. Радио (завершен в 1934), а изрядно позабытый Борис Ефимович — куда как более заметный корпус института Кожевенной промышленности у Б. Устинского моста на Москве — реке (1930). В Ленинграде похожий вид приняла другая цитадель науки — новый корпус ВСЕГЕИ Рихарда Китнера (рис. 39). Ну и конечно, этот город удостоил своим появлением сам Мендельсон, хотя его проект фабрики «Красное знамя» претерпел настолько драматичные трансформации в ходе осуществления, что он даже отказался считать эту фабрику своей постройкой (рис. 40). Еще сильнее, наверное, задели автора высказывания здешних коллег, не довольных тем, что весьма солидный гонорар, да еще в валюте, уплыл куда-то за границу, тогда как на местах полно талантливых мастеров, которым прежде всего и следует давать работу[33].

Приглашение иностранных архитекторов, трудившихся в СССР на рубеже 1920‐х и 1930‐х годов с переменным успехом — кто-то ничего не построил, кто-то построил много, а Ле Корбюзье, к примеру, именно в Москве смог возвести первое действительно, крупное здание, — тоже примета нэпа. Причем иностранным специалистам лишь в 1937 году предложили выбор: принять советское подданство (со всеми вытекающими) или же убраться восвояси (а к этому моменту не всем уже было куда). Показательно, что после 1955 года не только Мельникову не нашлось отчего-то работы в условиях возврата к модернизму, но и архитекторов-иностранцев вплоть до недавнего времени к нам тоже не пускали, разве что на выставку или с лекциями.

Кстати, Мендельсону большого места в экспозиции MOMA тоже не досталось (всего две работы[34]); вероятно, его манеру посчитали для начала 1930‐х годов более не актуальной. И в наши дни течение, к которому принадлежал этот архитектор — экспрессионизм — имеет спорный статус, рассматривается в целом как компромисс с традицией (готика!), предполагавший временами даже небезопасное сближение с реакционными силами. Впрочем, Мендельсона от подобных обвинений освобождают, ведь он сам стал беженцем и тоже закончил свои дни на чужбине, в Нью-Йорке. Его манера, от интернационального стиля отличная и даже в чем-то ему противоположная, в итоге смотрится достойной частью того подспудного течения в модернизме, которое Чарльз Дженкс в рамках своей концепции стилевого плюрализма («современные движения в архитектуре») назовет интуитивизмом[35]. Сложно сказать, кто стоял у его истоков, но вслед за Мендельсоном миру явились столь разноплановые дарования, как Ганс Шарун, Йорн Утцон, Алвар Аалто, Фрэнк Гери, наконец. Всем, кто устал от однообразия прямых линий и углов, добро пожаловать в искривленный мир экспрессионизма-интуитивизма-деконструктивизма! И Мельникову, смею полагать, нашлось бы там место. Но, как видно, у канонических конструктивистов тоже нет-нет да и проскакивали разного рода неправильности.

* * *

Наставник Дженкса, искусствовед Рейнер Бэнем, первым оспоривший право интернационального стиля единолично выражать дух эпохи, критиковавший этот стиль с более радикальных позиций и провокационным образом отождествивший самого Ле Корбюзье с академизмом, вынужден был признать за экспрессионистами 1920‐х годов право считаться некоей альтернативой — правда, по мнению ученого, малоуспешной, выродившейся в набор эстетских приемов (те самые закругления к месту и не к месту). Готика едва ли могла в «первую машинную эпоху» служить противоядием от классики, мимикрировавшей под модернизм. Позиция Бэнема уязвима — как можно не видеть тонких градаций в отношении к классическому наследию в диапазоне от по-своему бескомпромиссного Ивана Жолтовского до столь разнообразного, охотно противоречившего самому себе Ле Корбюзье или же таких фигур, как Асплунд, Мис, Иофан? Все они связаны с классицизмом, но каждый по-своему, а вот не столь и гениальный Ганс Шарун не связан вовсе.

Основной заслугой Бэнема представляется открытие другой составляющей модернизма, в полной мере автором, пожалуй, и не осмысленной; впрочем, путь был указан верно[36]. Речь о загадочной популярности в Европе главного архитектора Америки, Фрэнка-Ллойда Райта, не любившего Старый свет и строить здесь избегавшего, однако собравшего целый сонм эпигонов, особенно многочисленный в Нидерландах. Кажется, самый решительный разрыв с традициями (в смысле хоть готики, хоть классики) неизбежно бросал всякого зодчего тех лет в объятья Райта, вернее, его все же европейского предшественника — не архитектора, а педагога Фридриха Фрёбеля[37]. Суть деятельности последнего в визуальной сфере можно охарактеризовать предельно кратко: он отнял у ребенка куклу (подобие человека), вручив ему взамен кубик. Игра в детстве в кубики Фрёбеля многое определила в работах Райта, что он сам охотно признавал (рис. 41). Однако при всей мифологизированности его творчества или, как это часто бывает, именно вследствие нее, непроясненными остаются истинные причины успеха подобных идей, равно как и содержание отнюдь не всеобъемлющей манеры американца, в чем-то однако обнаруживавшей исключительную силу притяжения.

Яркий пример влияния Фрёбеля/Райта — Малевич, в своих архитектонах каких-либо закруглений избегавший, как и его последователи, коих особенно много было в Ленинграде, начиная с Никольского (рис. 42)[38]. При кажущейся абсолютной независимости этого мастера, приходится признать: оказавшись на новой для себя территории архитектурных моделей, которые можно, конечно, трактовать еще и как абстрактные скульптуры, он продемонстрировал поразительную зависимость от образного ряда конкретного зодчего, а именно Райта, ничего, по сути, к формальным экспериментам того не добавив. Но и популярные в те годы солярии на крышах советских домов (учитывая климат большей части нашей страны, совершенно утопические) — вернее, нависающие над ними массивные козырьки — также порождены увлечением американца горизонтальным измерением в архитектуре, которое он сумел навязать многим своим современникам.

Выходит так, что выбор по всему миру был в то время невелик: академизм (скрытый или явный), «интуитивистская» готика или же кубики Фрёбеля. Всего этого в советской архитектуре в разных комбинациях было предостаточно — разве что готики, чужой и излишне спиритуальной, поменьше. Восхищаясь теперь достижениями конструктивистов, едва ли верно не замечать тот поистине интернациональный обмен идей, что приводил к самым неожиданным пересечениям. И подражаниям. Дело еще и в том, что пока самые ярые новаторы предавались своим мечтаниям, зодчие попроще строили, демонстрируя как эклектизм, так и поверхностное понимание стиля. Вот и вышло так, что многие ценные постройки той эпохи, оказывается, выполнены малоизвестными архитекторами, или же имена их авторов и вовсе забыты — но тут уже дело в скудной документированности, в сведениях, отчасти утерянных, а отчасти ожидающих под спудом своих архивистов, которых — в отличие от Хан-Магомедова и иже с ним — более интересовала бы реальность, а не несбыточные грезы.

* * *

Рейнер Бэнем советскому зодчеству уделяет беспрецедентно много внимания (примем во внимание категорическую ограниченность информации, доступной в ситуации холодной войны) — в частности, он исследует деятельность Эль Лисицкого в Германии[39], способствовавшего как раз преодолению экспрессионизма, что, можно сказать, получило визуальное воплощение в «победе белых над красными». Дело в том, что бетон тогда без покраски использовать стеснялись, а красили сплошь и рядом в белое, тогда как красный был цветом неоштукатуренных кирпичных стен, отсылающих к давним традициям стран балтийского региона.

Желая показать нечто из советской архитектуры, английский ученый допускает досадный прокол, превознося такое масштабное, но весьма небесспорное достижение 1920‐х годов как здание Госпрома в Харькове (архитектор Сергей Серафимов, при участии Самуила Кравца и Марка Фельгера, 1925–1928; рис. 43)[40], вернее, не состоявшийся Дом правительства республики, столицей которой после нэпа стал Киев. Сопоставляя этот памятник с ни много ни мало Баухаусом в Дессау, Бэнем скорее принижает значение немецкой постройки, нежели возвеличивает советский объект. Его забавляют висячие переходы между корпусов, в том плане, что практической необходимости в них не было, так как улицы, которые они перешагивают, появились позднее[41]. Он видит в этом мотиве влияние Америки как реальной, так и вымышленной (ведь лишь немногим в ту пору довелось увидеть Нью-Йорк своими глазами) — с утрированно плотной застройкой, порождающей движение в разных уровнях — как это блестяще воплощено в декорациях к фильму «Метрополис».

Советские архитекторы действительно любили такие переходы; скажем, Ной Троцкий заполнил ими двор своего Дома советов Нарвского района в Ленинграде (1931–1934; рис. 44) — без какой-то функциональной причины. Харьковский гигант тоже был задуман в северной столице, где жил и умер Сергей Серафимов (и это здание изображено на его могильной плите), которого назвать конструктивистом не поворачивается язык. Ведь помимо упомянутых переходов этот памятник сближает с новейшими течениями разве что отсутствующий декор; стены голые, верно, но все остальное — явный, отнюдь не зашифрованный академизм. Сказать, что у Гропиуса в Дессау вышло так же, означало бы сильно упростить картину. Бэнему в 1960‐е годы это сближение было нужно из полемических соображений, тогда как в наши дни Госпром впечатляет размерами, и только. А причудливая фигура автора (ничем иным не прославившегося) лишний раз напоминает о противоречиях той эпохи. Впрочем, похоже, что в «искусстве возможного» так было всегда. Крупнейшее здание своего времени и, как ни крути, один из символов эпохи нэпа в СССР создал почти совершенно не заметный архитектор старой выучки. Кстати, другому соседу РСФСР, Казахстану, Дом Правительства (Алма-Ата, 1929–1931; рис. 45) подарил уже Моисей Гинзбург, один из лидеров конструктивизма, тоже построивший мало, впрочем, по иным причинам.

Мог ли Серафимов, точнее, его главное творение, попасть на выставку в Нью-Йорк? Что ж, помимо Райта, американский ответ современному движению был представлен там еще и Раймондом Худом[42] (при всей спорности обращения к столь откровенному ар-деко рядом с более радикальными работами европейцев), в те годы как раз возводившим неподалеку от MOMA Рокфеллер-центр (рис. 46), стилистически харьковскому ансамблю близкий, только — по меткому наблюдению Колхаса (а Худ — один из главных героев его книги[43]) — выдавленный сеткой улиц Манхэттена ввысь. Старый свет в ту пору небоскребами похвастаться не мог, так что о соревновании по высоте речи не шло, а вот в отношении ансамблевых качеств Серафимов американца даже превосходит. Может быть, поэтому его и не взяли. Замечу в скобках, что точно так же и послевоенные высотки Москвы примечательны отнюдь не своей высотой, а шириной.

* * *

Экспозиция в Нью-Йорке не стала дебютом советского зодчества в стране, которая в дальнейшем станет флагманом модернизма. Возможно, это не первое и при этом очень робкое появление советской архитектуры на американской сцене. Однако, учитывая важность выставки и концептуальный характер опубликованного тогда же анализа «интернационального» стиля — анализа, выполненного Хичкоком и Джонсоном в формалистском ключе, почти по Вельфлину, — нельзя не пожалеть, что в одном ряду с европейскими и американскими знаменитостями не встали крупнейшие русские мастера 1920‐х годов. Неужели при взгляде с другой стороны земного шара то, что кажется таким значительным нам, должно было превратиться в жалкий пример экспрессионистского эпигонства (как институт в Лефортове)? Или взгляд этот все же искажен враждебным отношением кураторов ко всему советскому? Отчего не разглядели они ни левый уклон Леонидова, ни правый Мельникова, ни центр Серафимова? Как и многих других талантливых архитекторов, работавших в эпоху нэпа и сразу после него, когда еще столь многое было возможно?

Идея отыскать в наследии 1920‐х годов некий особый стиль нэпа, пожалуй, обречена. Речь о другом. Не обладая пространственной дистанцией исследователей из Нового света, мы можем, однако, воспользоваться дистанцией временной: за давностью описываемых событий детали уже почти стерты, отнесены на помойку нерадивыми родственниками, разрушены или скверно отремонтированы современными пользователями, напрочь лишенными понимания и вкуса. Зато появился простор для обобщений, возможность сравнивать и проводить параллели. Миф о безоговорочном лидерстве советского зодчества 1920‐х годов нуждается в пересмотре, ради достижения более тонкого понимания того, что же происходило тогда в архитектурной жизни русских советских городов как в части бумажного проектирования, так и на земле.

Рекомендуемая литература

Лисицкий Эль. Россия. Реконструкция архитектуры в Советском Союзе / Пер. с нем. О. Б. Мичковского. СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Санкт-Петербурге, 2019.

Михайлов А. Группировки советской архитектуры. М.; Л.: Огиз-Изогиз, 1932.

Против формализма и натурализма в искусстве: Сборник статей. [М.]: Изогиз, 1937.

Хан-Магомедов С. Архитектура советского авангарда. В 2 кн. Кн. 1: Проблемы формообразования. Мастера и течения. М.: Стройиздат, 1996; Кн. 2: Социальные проблемы. М.: Стройиздат, 2001.

Хан-Магомедов С. Константин Мельников. М.: Архитектура-С, 2007.

Хан-Магомедов С. Иван Леонидов. М.: Фонд «Русский авангард», 2009.

Das große Moskau, das es niemals gab: Bauten der sowjetischen Avantgarde im zeitgenössischen Moskau. Wien: Schlebrügge Editor, 2008.

Banham R. Theory and Design in the First Machine Age. N. Y.: Praeger, [1960].

Hitchcock H.‐R., Johnson Ph. The International Style: Architecture since 1922. N. Y.: W. W. Norton & co., inc., 1932.

Jencks Ch. Modern Movements in Architecture. Garden City: Anchor Press, 1973.

Modern Architecture. (International Exhibition.) N. Y.: the Museum of Modern Art, 1932.

Густав Клуцис. Динамический город. 1919. Бумага, серебряно-желатиновая печать. 16,1 × 11,6 см. Музей современного искусства, Нью-Йорк (оригинал — Латвийский национальный художественный музей, Рига)

Андрей Фоменко

Советский фотоавангард

Между абстракцией и фактографией

«Динамический город»

В 1919 году молодой художник Густав Клуцис, по совместительству — пулеметчик сводной роты латышских стрелков, создал работу под названием «Динамический город» (рис. 47). Ее композиция более или менее повторяет композицию одноименной картины Клуциса, предположительно созданной чуть ранее: черный круг и пересекающая, как бы пронизывающая его по диагонали комбинация прямоугольных и трапециевидных элементов — абстрактных и вместе с тем вызывающих ассоциации с миром архитектуры и инженерии[44]. Первый их этих компонентов можно определить как мир Природы, второй — как выстраиваемый на ее основе (или встраиваемый в нее) мир Цивилизации и Техники. Последний помимо привычной графики включает также элементы коллажа, в частности небольшие фотографические вставки: фасад высотного дома и фигуры рабочих, балансирующих под разными углами среди замысловатой супрематической конструкции.

Впоследствии автор называл эту, казалось бы, довольно скромную по замыслу вещь первым произведением в технике фотомонтажа. Так это или нет, сказать сложно (пальму первенства в открытии новой техники у Клуциса оспаривают немецкие художники-дадаисты)[45]. В любом случае «Динамический город» предсказывает скорый взлет советской авангардной фотографии и, в более широком плане, то значение, которое через несколько лет приобретет фотографическая техника для представителей модернистского искусства, еще не так давно настроенных к ней довольно враждебно.

Предубеждение против фотографии, вернее — против притязаний фотографии на полноправное место в мире искусства имеет давнюю традицию; с небольшими коррективами оно дожило до наших дней. Конечно, по большей части это предубеждение стало достоянием обыденного сознания и вкуса, но не всегда. В качестве более авторитетной атаки на фотографию можно сослаться на Жиля Делеза, по словам которого фотографическая техника производит на свет «клише» — то есть некие застылые, инертные сущности, не способные выразить динамику Жизни, ее становление, ее неустойчивые состояния, уловить которые под силу лишь живописи — или кинематографу[46]. Нетрудно заметить, что эта критика в значительной степени повторяет аргументы хулителей фотографии второй половины XIX века и даже исходит из аналогичных предпосылок.

Вот, например, суждение Достоевского, сформулированное устами одного из персонажей романа «Подросток» (1875):

Заметь, — сказал он, — фотографические снимки чрезвычайно редко выходят похожими, и это понятно: сам оригинал, то есть каждый из нас, чрезвычайно редко бывает похож на себя. В редкие только мгновения человеческое лицо выражает главную черту свою, свою самую характерную мысль. Художник изучает лицо и угадывает эту главную мысль лица, хотя бы в тот момент, в который он списывает, и не было ее вовсе в лице. Фотография же застает человека как есть, и весьма возможно, что Наполеон, в иную минуту, вышел бы глупым, а Бисмарк — нежным».

Справедливости ради стоит добавить, что эта реплика подводит читателя к положительной оценке конкретного снимка, которому удалось то, что удается «чрезвычайно редко» — выразить внутреннюю сущность модели. Однако ключевой концептуальный аспект этой критики состоит в том, что фотография не способна к синтезу: она, в силу своей механистичности, фиксирует лишь некоторый частный момент и не в состоянии соотнести его с другими моментами. Между тем именно в таком сравнении, если угодно — в неуловимых переходах между моментами — проявляет себя сущность человека или любого другого явления.

Достоевский описывает эту сущность в психологических понятиях, сформированных романом XIX века. Возможны и другие подходы. Приведу другой пример, чуть более близкий к интересующему нас времени. Ван Гог в одном из писем брату Теодору говорит, что главная задача современного художника — показать жизнь простого человека, человека труда и, что важнее всего, сам этот труд. Например, труд землекопа, изображая который, современный художник стремится выразить динамику этого процесса — «рисовать не руку, а жест, не математически правильную голову, а общую экспрессию. Например, уметь показать, как землекоп подымает голову, когда переводит дух или разговаривает. Короче говоря, показать жизнь». И тут Ван Гог в качестве контрпримера вспоминает фотографию, потому что «в момент, когда землекопа фотографируют, он, конечно, не копает»[47]. Фраза несколько двусмысленная: то ли имеется в виду, что для получения достаточно качественного, резкого снимка землекопу требуется на некоторое время остановиться и попозировать фотографу (письмо датировано 1886 годом, когда моментальная фотография была относительно недавним изобретением); то ли процитированные слова имеют более глубокий смысл, согласно которому фотография сама по себе приостанавливает движение, замораживает его, сводя к единичному статичному моменту. Уместно вспомнить слова другого прославленного художника рубежа веков, Огюста Родена, который особую динамику своих работ объяснял тем, что он совмещает в одной фигуре разные фазы одного движения, то есть грешит против буквального правдоподобия ради более глубокой правды — ускользающей от фотографии правды Жизни как динамического процесса, перехода и становления[48]. Точно так же и Ван Гог настаивает на необходимости искажения реальных форм и пропорций фигуры для достижения нужного эффекта.

После этих кратких экскурсов в историю вернемся к тому, с чего начали, — к работе Клуциса. Можно заметить, что она отнюдь не оставляет в прошлом все сомнения насчет фотографии и критику в ее адрес (как мы увидим далее, такая критика станет неотъемлемой, хотя порой и отрицаемой на словах чертой фотоавангарда). Потому что и на уровне формы, и на уровне содержания эта работа словно стремится преодолеть «инертность» фотографического изображения. Даже ее сюжет не так уж далек от пожеланий Ван Гога: перед нами тот самый трудовой человек, а лучше сказать — процесс труда, правда не ручного, крестьянского, а индустриального, пролетарского. И цель этого труда — построение нового мира, метафорой которого и служит название работы — «Динамический город».

Присмотримся к ней внимательнее. Фигуры четырех рабочих показаны в разной пространственной ориентировке. Подчеркивая важность этого приема, Клуцис написал на обратной стороне листа: «Смотреть со всех сторон». Имеется в виду, что у работы нет фиксированных верха и низа, левого и правого, ориентированных на воображаемую линию горизонта; что ее можно поворачивать как угодно; что, следовательно, «динамизм» конструкции распространяется на процесс ее восприятия. Этим дело не ограничивается. Абстрактная композиция, положенная в основу работы, содержит указания на третье измерение, особенно отчетливые в изображении белой «плиты» в центральной части композиции и в фотографии дома. На это намекают и фигуры рабочих: различие в масштабе наводит на мысль о том, что они располагаются в разных пространственных планах, на разном расстоянии от зрителя. Однако отношения между отдельными элементами работы настолько двусмысленны, что локализовать их в воображаемом пространстве оказывается невозможно: нельзя сказать, что та или иная часть структуры «ближе» или «дальше» другой. Само пространство фотомонтажа лишается стабильности линейной перспективы и побуждает нас постоянно пересматривать и переопределять пространственные отношения.

Франко-американский историк и критик современного искусства Ив-Ален Буа называет это «радикальной обратимостью» — обратимостью близкого и далекого, верха и низа, левого и правого[49]. Этот прием (равно как и техника коллажа) восходит к французскому кубизму: в картинах и рисунках Жоржа Брака и Пабло Пикассо мы часто сталкиваемся с подобной двусмысленностью. Но непосредственным источником для Клуциса послужили картины Эль Лисицкого (на их материале Буа и вывел принцип «радикальной обратимости») — так называемые проуны (проекты утверждения нового). Взяв за основу язык супрематизма, созданный Казимиром Малевичем в картинах середины 1910‐х годов, Лисицкий существенно его переработал. В частности, он привнес в него элементы аксонометрии — способа передачи трехмерного пространства, который используется в инженерной и архитектурной графике и отличается от линейной перспективы тем, что линии глубины не устремляются к единой точке схода, а изображаются параллельными; таким образом, пространство не сокращается по мере удаления от идеального зрителя, что позволяет придать ему описанную выше неопределенность. В итоге Лисицкий уподобляет свои работы техническим чертежам или проектам конструкций, которые могут быть воплощены в реальном, трехмерном пространстве из реальных строительных материалов — скажем, стекла, бетона и стальной арматуры, — и вместе с тем в корне подрывает такую возможность, делая эти «чертежи» неудобочитаемыми. Отсюда можно сделать следующий вывод: в работах, подобных проунам Лисицкого и «Динамическому» городу Клуциса, формулируется идея бесконечной трансформации. Собственно, в этом и заключается центральная идея авангарда: мир не завершен, и искусство, преодолев свою изоляцию, должно заняться его переустройством, задействовав для этого средства современной техники. Фотография оказалась одним из этих средств.

Но как получилось, что в 1920‐е годы фотография, до этого занимавшая маргинальное положение в мире визуальных искусств, переместилась с периферии художественного процесса в самый его центр? Чтобы ответить на этот вопрос, следует коротко рассмотреть общий контекст ее переоценки.

От формотворчества к жизнестроению

К концу 1910‐х годов ведущие представители модернизма в России пришли к идее отказа от традиционных форм искусства и прежде всего от живописи. «О живописи в супрематизме не может быть речи, живопись давно изжита, и художник предрассудок прошлого», — заявил в 1920 году Малевич[50]. А его главный оппонент/конкурент Владимир Татлин от создания абстрактных «контррельефов» перешел к моделированию «Памятника Третьего интернационала» — монументального мультимедийного сооружения, внутри которого должны были помещаться органы Коминтерна. Впрочем, уже в татлинских контррельефах, представлявших собой трехмерные коллажи из различных «технических» материалов вроде древесины, листового металла и тросов, критик Николай Пунин усмотрел шаг в сторону «монистической, коллективной, материальной и действенной культуры»[51] — то есть такой культуры, в которой искусство не отделено от повседневности и, в частности, от материального производства.

Вскоре идея жизнестроения получила поддержку как среди молодых художников-конструктивистов, так и среди теоретиков. Итогом стала программа производственного, или производственно-утилитарного искусства, сформулированная в текстах и выступлениях Бориса Арватова, Осипа Брика, Николая Тарабукина, Сергея Третьякова, Николая Чужака. Свою основную задачу производственники видели в ликвидации институтов автономного (в терминологии 1920‐х годов — станкового) искусства, рассчитанного на незаинтересованное созерцание и эстетическое удовольствие. Эти институты, по их мысли, представляли собой продукт буржуазного общества, в котором искусство выполняет определенную «квазиутилитарную» функцию: компенсирует невозможность широких и планомерных преобразований предметной среды, осуществляя такие преобразования на иллюзорном уровне, то есть в рамках произведений искусства. Одним из последствий этого разделения сфер эстетического и материального производства стал технический разрыв: искусство увековечило технологии Средневековья и Ренессанса. В то время как материальное производство, основанное на разделении труда, перешло на машинные технологии, художник по-прежнему работает «по старинке», используя синтетические формы ручного труда. Ликвидация этих двух разрывов — институционального и технологического, возвращение искусства в основное русло общественного производства и является задачей новой, пролетарской культуры. Иначе говоря, искусство должно стать целесообразным — перейти от «организации идей к организации вещей» — и одновременно освоить новые, машинные технологии. В социалистическом обществе художник будет своего рода инженером, проектирующим материальную среду и работающим в тесном сотрудничестве с производственным коллективом, а создаваемое им искусство станет неотделимо от повседневной жизни[52].

Такова была программа производственников, в той или иной степени поддержанная представителями радикального искусства — художественного авангарда, проделавшего путь от абстрактных конструкций к дизайну. Однако на практике реализация этой программы была сопряжена с объективными и часто неразрешимыми трудностями, прежде всего экономического характера. В условиях восстановления хозяйства после революции и гражданской войны услуги художника-инженера, переизобретающего предметный мир, были не нужны. Это была скорее программа-максимум, и ее воплощение пришлось отложить на будущее. А в настоящем — ограничиться такими художественными формами, которые не предполагали фундаментальных институциональных преобразований и интеграции художника в производственные коллективы фабрик и заводов. Не будучи востребован в качестве полноценного производственника, изобретателя нового мира, художник был востребован в качестве пропагандиста и оформителя. В этой сфере он мог хотя бы частично реализовать программу производственно-утилитарного искусства.

Эта первая причина, по которой такие художники, как Александр Родченко, Лисицкий, Клуцис и братья Стенберги (все они начинали как беспредметники, создатели абстрактных картин и трехмерных конструкций) открывают для себя фотографическую технику. Фотография была эффективной альтернативой живописи — машинной технологией, рассчитанной на массовое производство и дистрибуцию изображений. Кроме того, фотография лишена присущей живописи ауры (буржуазной) субъективности: вместо авторской интерпретации фактов объективной реальности она дает ее достоверное отражение — во всяком случае, такой она виделась производственникам. Иными словами, фотография — «фактографический» медиум, и в этом качестве она родственна другим практикам передового искусства 1920‐х годов — «литературе факта», призванной заменить литературу вымысла (приверженцами этой идеи были Сергей Третьяков, Борис Кушнер и Николай Чужак)[53], и кинодокументалистике (Дзига Вертов, Эсфирь Шуб). Наконец, фотография обладает другой, по сравнению с живописью, временно́й экономикой — способностью моментально реагировать на события и информировать об этих событиях аудиторию. Причем, как подчеркивают представители движения, цель такого информирования — строго утилитарная: факт изображается не ради его эстетизации (такой подход производственники презрительно именовали «фетишистским», обвиняя в нем представителей новой вещественности), а ради воздействия на референт. Как выразится позднее Сергей Третьяков, «для нас, фактовиков, не может быть фактов как таковых. Есть факт-эффект и факт-дефект. Факт, усиливающий социалистические позиции, и факт, их ослабляющий. Факт-друг и факт-враг»[54]. Словом, фотография во всех смыслах сокращает дистанцию между искусством и жизнью, будто предсказывая их грядущий синтез — торжество «монистической, коллективной, материальной и действенной культуры».

Однако, говоря о фотоавангарде 1920‐х годов и его тесной связи с идеями производственного искусства, не следует забывать, что сколь бы сильным ни было влияние этих идей на художественный процесс, оно должно пониматься скорее в терминах интерпретации и перевода, нежели прямого следования. Косвенным образом на это указывают нередкие случаи расхождения между идеологами и практиками в оценке тех или иных художественных произведений или приемов[55]. Именно с такой адаптацией мы сталкиваемся в случае освоения авангардистами фотографической техники, которая в их глазах была синонимом пассивного копирования натуры — не преобразования, а воспроизведения. В сущности, Родченко и Клуцис оставались наследниками модернистской традиции: искусство для них определялось принципиальным расхождением с референтом или, как сказал Юрий Тынянов (еще один критик фотографии), его «деформацией», обнаруживающей внутренние параметры медиума — основу всякой поэтики (собственного языка искусства). По словам Тынянова, фотография тоже осуществляет подобную деформацию, состоящую прежде всего в процедуре «кадрирования», то есть выделения некоторого фрагмента реальности. Такое выделение принципиально перестраивает отношения между попавшими в кадр объектами: «Выделение материала на фото ведет к единству каждого фото, к особой тесноте соотношения всех предметов или элементов одного предмета внутри фото»[56]. Но проблема в том, что проделывая эту деформирующую работу, фотография одновременно ее маскирует, делает почти невидимой. Это происходит в силу того, что главной «установкой» фотографии является сходство с предметом изображения. Глядя на фотоснимок, мы видим не столько изображение, сколько сам изображенный объект; сходство заслоняет формальные качества медиума — рамку кадра и его плоскостный характер.

Еще в XIX столетии сложилась традиция эстетической адаптации или, если угодно, исправления фотографической техники — ее приспособления к требованиям искусства. С разными проявлениями этого подхода мы сталкиваемся сначала в художественной фотографии середины XIX века, прибегавшей к технике комбинированной печати, к синтезу отдельных кадров или моментов, затем — в пикториализме конца того же столетия, который подчеркивал материальные и рукотворные качества фотоотпечатка, а также избирательный подход художника к сюжету. Существует мнение, что авангардная фотография порвала с этой «эстетизирующей» традицией, противопоставив ей медиальную истину прямой, моментальной фотографии — истину фотографического факта. Но это не совсем так. Во-первых, для открытия этой истины потребовались некие опосредующие механизмы — эстетические модели, позволяющие перебросить мост от абстрактных и полуабстрактных форм искусства к новому, фотографическому реализму и привести фотографию в соответствие с представлением о художественном произведении как самостоятельной конструкции. Во-вторых, даже на более поздних стадиях развития фотоавангарда он постоянно обнаруживает стремление «исправить» фотографию (да и сами вещи), подчеркнуть ее деформирующий аспект.

Поэтика монтажа

Основной эстетической моделью, с помощью которой осуществлялось освоение фотографической техники художниками-авангардистами, стал фотомонтаж — техника, суть которой состоит в буквальном разрушении первоначальной целостности и однородности снимка. Фотомонтаж, выражаясь языком формалистов, «обнажает прием»: фрагменты фотографии переносятся в искусственно сконструированный контекст, где они сопоставляются с нефотографическими и подчеркнуто плоскостными элементами — ровно окрашенными фонами, абстрактной графикой и текстами, — а также друг с другом. Таким образом, фотомонтаж обнаруживает те самые элементы фотографической «деформации» материала, о которых пишет Тынянов и которые в обычной фотографии маскируются ее установкой на сходство, — а именно процедуру фрагментации, или кадрирования, и уплощение, или перевод в двумерную систему координат. Эта техника распространяет на фотографию принципы модернистской эстетики, выявляющей базовые параметры медиума.

Однако этим ее роль не исчерпывается. Ведь фотомонтаж служит частным случаем более широкой, трансмедиальной стратегии монтажа — понимания произведения как сложносоставного целого, собранного из относительно автономных элементов, заимствованных из других, часто не созданных самим художником и вообще далеких от искусства контекстов и при этом сохраняющих с этими контекстами генетическую связь. Эта связь препятствует полной интеграции элемента в новую конструкцию — последняя приобретает тем самым искусственный, произвольный, неорганический характер[57].

В таком подходе можно выделить три принципиальных момента. Во-первых, как мы уже видели, монтаж, следуя модернистским установкам, подрывает миметическую модель искусства: произведение понимается не как отражение своего предмета, а как конструкция, обладающая собственными качествами. Во-вторых (и как бы в диалектическом напряжении по отношению к первому моменту), монтаж позволяет интегрировать в искусство чужеродный, неэстетизированный материал. Следовательно, связь между искусством и реальностью не обрывается, а перестраивается: отражение включается в общую концепцию преобразования, (ре)конструкции. И в-третьих, монтаж предполагает переоценку художественного творчества и его отношений с индустриальным трудом. Со времен романтизма эти две сферы противопоставлялись друг другу как царство свободы и реализации человеческих способностей, с одной стороны, и сфера отчуждения — с другой. Традиционно художник мыслился как демиург, который создает свои произведения из нейтрального, неоформленного и неозначенного материала — например, красок, наносимых на холст (так Бог создает Адама из глины — аморфной и пластичной субстанции, способной принять любую форму). В отличие от этого промышленное производство предполагает разделение труда: конечный продукт являлся результатом коллективных усилий людей, выполняющих ту или иную узкоспециализированную процедуру в рамках общего процесса производства. Монтаж словно намекает на преодоление этого различия: художник теперь работает с предварительно оформленным материалом культуры. Вместо того чтобы творить с нуля, он скорее пере- или дорабатывает сделанное другими. При этом характер связи между элементами монтажа таков, что она предполагает возможность их рекомбинации — пусть не буквальной, а умозрительной. Всегда сохраняется ощущение, что целое может быть снова разобрано и пересобрано в другом порядке и с другим набором «запчастей» (что на самом деле иногда и происходит, когда, например, одна и та же фотография сопровождается разными текстами). Тем самым произведение лишается ауры уникальности и органичности; теперь это — изделие.

В авангарде 1920‐х годов монтаж приобрел значение своего рода универсального стиля художественного мышления; его примеры можно найти не только в изобразительном искусстве, но и в литературе, и в театре, и в кинематографе. Всюду обнажение швов между элементами, сопряжение разнородного материала противопоставляются произведению, понятому как органическое целое, где части обнаруживают внутреннее единство. Одну из самых ясных формулировок этой новой поэтики (Виктор Шкловский называл ее также новым барокко — искусством «интенсивной детали»[58]) мы находим в статье Сергея Эйзенштейна «Монтаж аттракционов» (1923). В ней Эйзенштейн излагает программу конструктивистского, жизнестроительного театра. Стремясь подчеркнуть принципиальную новизну этого театра по сравнению с театром традиционным, жизнеописательным, и, следуя общему для авангарда стремлению «учиться у низких жанров», Эйзенштейн заимствует оба ключевых термина своего эссе из других искусств (с одной стороны, это кино, а с другой — мюзик-холл и цирк). При этом отношение, устанавливаемое между этими терминами, следует диалектике элемента и свободной конструкции, в роли которых выступают, соответственно, «аттракцион» и «монтаж». «Аттракцион» служит здесь специфически театральным материалом, используемым как средство шокового воздействия на зрителя (последний объявляется «основным материалом» театра), устранения психологической дистанции между зрелищем и зрителем, искусством и жизнью. Характеризуя свой метод, Эйзенштейн пишет:

Настоящий подход коренным образом меняет возможности в принципах конструкции «воздействующего построения» (спектакля в целом): вместо статического «отражения» данного, по теме потребного события и возможности его разрешения единственно через воздействия, логически с таким событием сопряженные, выдвигается новый прием — свободный монтаж произвольно выбранных, самостоятельных (также и вне данной композиции и сюжетной сценки действующих) воздействий (аттракционов), но с точной установкой на определенный конечный тематический эффект — монтаж аттракционов[59].

Можно перенести это рассуждение на фотомонтаж, тем более что сам Эйзенштейн проводит параллель между театральным «аттракционом» и фотографическим элементом у Родченко и Джорджа Гросса. Сравним также процитированные выше слова Эйзенштейна с фрагментом из заметки о фотомонтаже, опубликованной в 1924 году в журнале «Леф»:

Комбинация фотоснимков заменяет композицию графических изображений. Смысл этой замены в том, что фотоснимок не есть зарисовка зрительного факта, а точная его фиксация. Эта точность и документальность придают фотоснимку такую силу воздействия на зрителя, какую графическое изображение дать не может[60].

Фотографический элемент также выступает здесь как своеобразный аттракцион, «агрессивный момент» изображения. Он является не только средством более адекватной передачи реального факта, но и средством более сильного воздействия на зрителя: подобно аттракциону, фото в фотомонтаже — это нацеленный образ. Он не разворачивается в глубину листа, а скорее проецируется в пространство зрителя «с точной установкой на определенный конечный тематический эффект». Репрезентативная функция подчиняется функции перформативной.

Возможно, неспроста в ряде работ, выполненных в этой технике, включая рассмотренный выше «Динамический город», возникают более или менее прозрачные отсылки к искусству эквилибристики, не всегда мотивированные сюжетно: рабочие у Клуциса балансируют на элементах супрематической конструкции, как акробаты на трапециях. Похожим образом балансируют похожий на канатоходца «Футболист» (1922) Лисицкого, Маяковский на колокольне Петра Великого у Родченко («Про это», 1923; рис. 48), матросы, использующие в качестве цирковых снарядов артиллерийские орудия, на киноплакате Владимира и Георгия Стейнбергов «Броненосец „Потемкин“» (1929; рис. 49). Даже в своих прямых фотографиях Родченко добивается схожего эффекта — например, «заваливая» линию горизонта. «Акробатические» мотивы подчеркивают структурный принцип фотомонтажа: фрагмент реальности лишается устойчивой опоры — связи с исходным контекстом, а его положение в сконструированном пространстве монтажа оказывается принципиально нестабильным.

Конструктивистский Гомункулус

Первые опыты с использованием фотографического материала в советском авангарде относятся к 1919–1923 годам. В этот период в фотомонтаже выделяются две основные стратегии. С некоторой долей условности можно сказать, что одна из них делает основной акцент на геометрической конструкции, в которую экономно имплантированы отдельные фотографические элементы, тогда как в другой конструкция складывается как «побочный результат» сопоставления разнородных фотографических фрагментов, и на первый план выдвигается именно сырьевой элемент.

Первый подход, хронологически более ранний, обнаруживается в первых фотомонтажах Клуциса (рис. 50), отмеченных, как мы уже видели, влиянием абстрактной живописи Лисицкого. Лисицкий и сам в начале 1920‐х годов обращается к технике фотомонтажа. Эти его ранние работы по сути представляют собой проуны с фотографическими дополнениями. К их числу принадлежит цикл иллюстраций к книге «Шесть повестей о легких концах», выпущенной берлинским издательством «Геликон» в 1922 году. Вместе с ее автором, Ильей Эренбургом, Лисицкий в это время издавал конструктивистский журнал «Вещь». Понятие вещи — вообще важное для «материалистической» авангардной культуры 1920‐х годов — играет ключевую роль в первой повести цикла, «Витрион», иллюстрация к которой, «Татлин и работа» (или «Татлин за работой»; рис. 51), принадлежит к числу наиболее известных фотомонтажей Лисицкого.

Действие повести разворачивается в Москве в годы военного коммунизма. Ее герой — художник-конструктивист, прототипом которого очевидно послужил Владимир Татлин, создает «вещь» под названием — или скорее по имени — Витрион (от лат. in vitro — «в стекле», или «в пробирке»). Эренбург не дает сколько-нибудь подробного описания Витриона, но складывается впечатление, что это неантропоморфная механическая конструкция, обладающая способностью к самостоятельному передвижению: «Новая форма. Абстракция. Тяжесть цилиндра и шар. Треугольников зубья рвутся вперед, хватают, берут. Вращается. Ходит. Памятник новой эры»[61]. Дальнейшие события, как догадывается читатель, разворачиваются скорее в воспаленном сознании художника, нежели в реальности. Витрион не только оживает, но и обнаруживает сексуальные побуждения. Он выступает как успешный соперник художника, отбивая у него возлюбленную — последняя и сама поначалу характеризуется как «вещь», безуспешно конкурирующая с Витрионом за внимание художника, — и доводя его до самоубийства.

В этом трагическом сценарии Эренбург следует романтической традиции: отдаленным предшественником «Витриона» служит гофмановский «Песочный человек», а среди более поздних реинкарнаций это традиции вспоминается прежде всего фильм «Метрополис» (1927) Фрица Ланга, героиня которого, механическая Лжемария, играет роль роковой соблазнительницы и провокаторши, сеющей разрушение[62]. Однако от романтических и неоромантических «автоматов» Витрион отличается, во-первых, своей неантропоморфностью, «вещностью», а во-вторых, полом: он — мужчина; романтические автоматы чаще были женщинами, о чем напоминает аналогия между двумя «вещами» — Витрионом и возлюбленной главного героя. Складывается впечатление, что Эренбург объединил несколько романтических и постромантических мифов — о женственной эротической машине, о вышедшем из-под контроля искусственном человеке (Големе) и о герое, потерявшем свою тень (вроде «Повести о Петере Шлемиле» Адальберта фон Шамиссо)[63], — предложив свою, так сказать дистопическую, версию модернистской «холостяцкой машины» — фантазии о порождении без участия женщины. Либидинальная энергия художника передается его созданию, вампирически опустошающему создателя.

В своей графической интерпретации повести Лисицкий довольно точно следует первоисточнику. Он делает явной отсылку к Татлину с его знаменитым мультимедийным проектом: в работе использована фотография русского художника, конструирующего модель «Памятника». Его фигура расположена в левой части листа, а напротив нее возвышается довольно сложная геометрическая конструкция, изображающая Витриона. Текстом Эренбурга навеяна и сюрреалистическая деталь фотомонтажа: циркуль, шарнир которого помещен на место глаза конструктора, а ножки расходятся, словно обозначая границы поля зрения. У Эренбурга циркуль выступает как инструмент, обеспечивающий доступ к миру абстракций — альтернативе приземленному и неблагополучному быту, в котором художник вынужден влачить жалкое существование. Это абстрактное измерение, где «нет ни ошибки, ни страсти, ни скверной, чужой суеты», служит полем конструирования абсолютно новой реальности — Вещи, которую «можно построить — законы притяжения блюдя — чтоб одна, вне земли, вертелась — новое тело средь тел» (здесь угадывается намек уже не только на Татлина, но и на Малевича с его идей супрематической природы, заменяющей природу «естественную»). Парадокс состоит в том, что способность проникать в сферу абстрактных отношений делает конструктора слепым к вещам в обычном, «поверхностном» понимании. Циркуль оказывается знаком искусственного зрения, которое предполагает одновременно ослепление, то есть отключение зрения природного. Его можно сравнить с техническим протезом или «внешним расширением» организма в понимании Маршалла Маклюэна — устройством, усиливающим способности того или иного органа чувств (в данном случае глаза), но и, в качестве предварительного условия, отключающим («ампутирующим») этот орган[64]. Эту интерпретацию подтверждает другая деталь фотомонтажа: женское лицо в верхней его части, произвольно срезанное красной супрематической формой, геометрия которой отвечает абстрактной логике построения. Другой прямоугольник, меньшего размера, занимает место рта героини. Это форма-негатив: она представляет собой прорезь, обнажающую основу работы — чистый белый лист. В паре с циркулем-вместо-глаза прямоугольник-вместо-рта может быть прочитан как знак обнуления не только визуального, но и вербального поля, «ампутации» не только зрения, но и языка, неизбежным итогом чего оказываются дискоммуникация и погружение в состояние аутизма. Таким образом, работа Лисицкого, если рассматривать ее вместе с текстом повести, обнаруживает весьма неоднозначный посыл — не только авангардистский энтузиазм по поводу конструирования гармонической технической Вещи (нового человечества), призванной заменить хаос вещей, но и романтическую тревогу относительно возможных разрушительных последствий такого конструирования.

Дада в конструктивизме

Несколько другой подход к фотомонтажу демонстрируют работы Александра Родченко, обратившегося к этой технике в те же годы. В 1919–1921 годах Родченко создал ряд картин, построенных на все более радикальном упрощении живописного языка, итогом чего стала серия их трех монохромных холстов — красного, желтого и синего. Смысл этого жеста состоял в определении картины как физического объекта, исключающего всякую иллюзию, и одновременно — в прощании с живописью, отжившей свой век. Более тесно, чем Лисицкий и Клуцис, Родченко был связан с теоретиками производственного искусства, программа которого, как мы уже видели, стимулировала интерес к новым, техническим формам выражения, включая фотографию.

Первыми образцами фотомонтажа в творчестве Родченко служат, по-видимому, две иллюстрации к статье Льва Кулешова о монтаже в кино, которая была напечатана в третьем номере журнала «Кино-фот» (1922)[65]. В ней кратко излагаются основные принципы кулешовской теории киномонтажа. Автор доказывает, что монтаж позволяет конструировать целостную реальность из разнородных элементов; что значение отдельного кадра определяется его соседством — тем, с какими кадрами он будет сопоставлен в монтажной строке. Однако, иллюстрируя текст Кулешова, Родченко невольно демонстрирует разницу между эффектом монтажа в кино, где кадры сменяют друг друга, и в изобразительном искусстве, где они даны одновременно. Его работы — а они называются «Психология» и «Детектив» (рис. 52) — в сущности представляют собой наборы жанровых масскультурных клише. Изображения сопровождаются соответствующими «титрами»: «кровавое воскресенье», «невидимое присутствие», «сумасшедший» и т. д., выражающими квинтэссенцию этого штампованного мира. Происходит своеобразное сгущение означающих, изобличающее их стереотипный и инструментальный характер. Если Кулешов стремится показать, как техника монтажа приводит к органическому результату, то Родченко достигает прямо противоположного результата: разрушает (псевдо)органический мир фильма (а также отдельной целостной фотографии), превращая его в совокупность искусственных знаков. Этот «деструктивный», разоблачительный подход к технике монтажа сближает «Психологию» и «Детектив» с пронизанными контркультурным пафосом работами берлинских дадаистов — Рауля Хаусманна и Ханны Хёх. И если в ранних работах Клуциса и Лисицкого фотография выступала как дополнение к геометрической абстракции, то у Родченко основной акцент делается именно на фотографический элемент.

Эта тенденция еще заметнее в самом известном фотомонтажном цикле Родченко — серии иллюстраций к поэме «Про это» Маяковского (1922). Само содержание поэмы с ее критикой в адрес мелкобуржуазной, «мещанской» нэповской культуры, равно как и рваная экспрессионистская стилистика, к этому располагают. Каждая иллюстрация представляет собой ряд образов, довольно точно воспроизводящий содержание соответствующего эпизода поэмы. Но это соответствие не должно сбить нас с толку: осуществляя перевод с языка поэзии на язык визуальных образов, Родченко должен был искать соответствующие формальные решения в рамках выбранного им медиума. А эти решения опять же обнаруживают близость дадаистской эстетике: Родченко инсценирует своего рода вавилонское смешение языков, заполняет пространство фрагментарными изображениями, словно бомбардируя ими зрителя.

Однако его самая сильная — и одновременно самая «прогрессивная» с точки зрения дальнейшего развития метода — пластическая находка максимально лаконична: это снятое строго в фас лицо Лилии Брик, вынесенное на первую страницу обложки (рис. 53), где оно сопоставлено с названием поэмы и фамилией ее автора (таким образом, оба главных героя встречаются уже на обложке книги: он в форме текста, она — в форме изображения). Этот снимок, сделанный Абрамом Штеренбергом в рамках фотосессии, организованной по заданию Родченко специально для этого издания, сильно отретуширован — в основном с целью высветлить левую (на фотографии — затененную) часть лица, подчеркнув его фронтальность. Такая фронтальность в сочетании со странно расширенными глазами модели, которая словно отвечает на взгляд зрителя и чуть ли не гипнотизирует его, явно рассчитана на шоковый — слегка пугающий и вместе с тем комический — эффект. В соответствии с эстетикой монтажа аттракционов Родченко ломает «четвертую стену», разделяющую фиктивное пространство искусства и реальное пространство зрителя. Этот слом, равно как и само использование фотографического материала, радикализуют автобиографический, почти документальный характер поэмы. «Еще немного — и этот гиперболический образ [поэта] высунет голову из стихов, прорвет их и станет на их место»[66], — написал о поэме Маяковского Тынянов — похоже, под впечатлением от фотомонтажа Родченко. Можно предположить также, что, акцентируя мотив взгляда, Родченко вступает в неявное соперничество с иллюстрируемым текстом, отстаивая приоритет визуального образа перед литературой и языком.

Дальнейшее развитие фотомонтажа в СССР шло по стилевому пути, намеченному обложкой «Про это»: и дадаистская избыточность визуального материала, и привязка к абстракции в духе ранних работ Клуциса и Лисицкого уступают место более экономным решениям, основанным на сопоставлении немногочисленных фотографических элементов, лаконичных текстов и простой плоскостной графики. Зритель моментально, с первого взгляда схватывает подобные образы — или, лучше сказать, они сами схватывают зрителя, делая его «основным материалом» монтажа аттракционов.

За моментальный снимок

Лидеры двух основных направлений в советском фотоавангарде — Густав Клуцис и Александр Родченко — свои первые снимки сделали в 1924 году в чисто прикладных целях: дабы восполнить нехватку подходящего материала для фотомонтажей. Однако Клуцис и в дальнейшем считал фотографию всего лишь сырьем, подлежащим последующей обработке (притом, что в его работах середины десятилетия доля фотографии по отношению к графике заметно возросла, а супрематизм ушел в «подтекст»), — элементом, получающим определенный политический и художественный смысл только в составе сложносоставной структуры (рис. 54). «Фото фиксирует статический момент, изолированный кадр, — утверждает он. — Фотомонтаж показывает диалектическое развертывание тематики данного сюжета. Показывает диалектическую связь политического лозунга с изображением»[67]. Фотомонтаж остается для Клуциса единственно полноценной формой политического искусства (не считая кино, которое с технической точки зрения является темпоральной формой фотомонтажа), и в своих пропагандистских плакатах периода первой пятилетки он доведет эту эстетику до совершенства (рис. 55). Напротив, для Родченко фотография вскоре приобретает самостоятельное значение и оказывается оптимальной заменой живописной картины. Осуществляя эту замену, Родченко не просто осваивает новую технологию создания изображений — он сам осваивается в новой для себя роли, обменивая независимость свободного художника на положение фоторепортера, работающего на заказ. Однако эта новая роль остается именно выбором свободного художника, радикальным решением вопроса «как быть художником» в социалистической культуре.

Начало теоретического осмысления роли фотографии в современном художественном процессе также относится к середине 1920‐х годов. Первоначально представители радикального авангарда исходят из принципа «разделения функций» между фотографией и живописью. Одну из первых формулировок этого принципа мы находим в статье Осипа Брика «Фото-кадр против картины»:

Отказ от передачи натуры провел резкую черту между фотографией и живописью. У них оказались разные задачи. Несоизмеримые. Каждая делает свое дело. Фотограф — фиксирует жизнь, живопись — делает картины[68].

Далее Брик обращает острие критики против живописцев-ахрровцев[69], пытающихся «отвоевать уступленные позиции и заняться, наряду с фотографией, передачей действительности». Но живопись оказывается неконкурентоспособной в данной области, ей нечего противопоставить тем преимуществам, на которых основывается фотодокументализм — «точности, быстроте и дешевизне».

Однако призыв к точной и достоверной фиксации факта оставлял открытым вопрос о методах такой фиксации. И на этом формальном, или риторическом, уровне работы Родченко, Бориса Игнатовича и Елизара Лангмана (ведущих представителей авангардной фотографии) демонстрируют связь с эстетикой модернизма, тематизирующей основные параметры каждого медиума или, как выразился Тынянов, «деформацию» материала.

В арсенале формальных стратегий фотоавангарда можно выделить несколько основных приемов. Это, во-первых, крупные и сверхкрупные планы — детали того или иного объекта, остальные части которого остались за рамкой кадра (рис. 56). Такая фрагментация подчеркивает принципиальную для фотографии процедуру кадрирования и в какой-то степени переносит на фотографию приемы фотомонтажа: вещи или их изображения режутся на части. Во-вторых, Родченко и его коллеги часто выбирают для съемки мотивы, включающие в себя множество одинаковых или почти одинаковых элементов (например, частей механизма или человеческих фигур в колонне Динамо [рис. 57]), для чего в случае необходимости прибегают к дальней точке зрения, нивелирующей различия. В данном случае акцент делается на репродукционном качестве фотографии, в которой изображение существует в виде тиража. В фотомонтаже схожий эффект достигается искусственно, путем сопоставления нескольких идентичных отпечатков; здесь же происходит частичная натурализация приема, которая, однако, отсылает к своему «искусственному» аналогу и прототипу. В-третьих, фотоавангардисты обычно предпочитают высококонтрастные мотивы с ясной геометрической структурой (например, ярко освещенные ступени лестницы или каркас башни Шухова на фоне неба). Это означает поляризацию тональной шкалы, которая сводится к своим полюсам, в то время как промежуточные тона редуцируются. Между тем именно тональные градации создают ощущение объема и иллюзию третьего измерения. Их нейтрализация ведет к уплощению пространства и привлекает внимание к двумерным отношениям (в фотомонтаже эту функцию выполняют плоскостные элементы фона и графики). Фотографическое изображение превращается в структуру, определяемую преимущественно в терминах плоскости: темное и светлое; линия и пятно; вертикаль, горизонталь, диагональ; центр и края. Объем и пространство, переписанные в этих терминах, лишаются силы, но не исключаются вовсе — напротив, именно присутствие рудиментов не до конца преодоленной глубины, оттеняющих плоскостную структуру снимка, и придает ему напряжение, которым отмечены лучшие работы Родченко. В этом напряжении различим пафос «преодоления материи», составляющий, по словам Николая Чужака, «скрыто-сюжетную героику» левого искусства[70].

Особого внимания заслуживает четвертый прием — знаменитый вертикальный ракурс, ставший визитной карточкой фотоавангарда и вызвавший столько споров и нареканий, в том числе и со стороны апологетов производственного искусства (рис. 58)[71]. На первый взгляд может показаться, что изображение вещей, расположенных параллельно оси взгляда, с сильными деформациями, традиционно корректируемыми классической живописью, и в отсутствии линии горизонта, акцентирует внимание на третьем измерении, на глубине кадра. Но фактически форсирование глубины приводит к ее устранению, поскольку мы лишаемся возможности соотнести снятый объект с другими объектами, расположенными на разной дистанции от точки съемки, то есть от воображаемой позиции зрителя. Снова мы видим связь с эстетикой (фото)монтажа аттракционов, лишающей вещи «почвы по ногами», а зрителя — привычных пространственных ориентиров. Эта связь может быть понята и шире: новый контекст выстраивается уже не на плоскости листа, а в более масштабном культурном и информационном поле; само общество начинает пониматься как своеобразный «фотомонтаж» — подобие «Динамического города», пребывающего в состоянии постоянной пересборки. Своего рода «средним» уровнем здесь служит контекст журнальной страницы или разворота, где сопоставлены разномасштабные изображения одного и того же сюжета, «обсматриваемого» с разных сторон. Сумма изображений, складывающаяся в результате такого «обсматривания» (например, папка с фотографиями Ленина), является подлинно современной и документально-достоверной формой искусства, по сравнению с которой любой синтетический портрет (того же Ленина) выглядит фальшиво, — таков центральный тезис Родченко, впервые высказанный им в статье «Против суммированного портрета за моментальный снимок»[72]. Отсюда — прямой путь к идее фотосерии, которая выйдет на первый план на рубеже 1920–1930‐х годов.

Монструозные тела

Характерно, что в своей художественной практике Родченко нередко идет вразрез с собственными декларациями, выдержанными в духе фактографического реализма. В программной статье «Пути современной фотографии» (1928), отстаивая преимущества «неожиданных» ракурсов, Родченко в качестве аргумента ссылается на то, что зачастую именно такие ракурсы соответствуют нашему действительному восприятию вещей. Напротив, стремление соблюсти «правильную» точку зрения ведет к инсценировке, к тому, что предмет выделяется из своего естественного окружения и переносится в некое нейтральное пространство, где он и может быть сфотографирован по всем правилам классической перспективы. «Не фотограф идет с аппаратом к объекту, а объект идет к аппарату, и фотограф устанавливает его в позу по живописным канонам», — пишет Родченко[73]. Однако в работах самого Родченко тот или иной прием, включая «ракурс», нередко используется без всякой «реалистической» мотивировки. Становится очевидной ее необязательность. Серия пионеров, снятых сверху вниз и снизу вверх, — лучший тому пример (рис. 58). Критики указывали на то, что эта серия демонстрирует пример почти насильственного использования приема, крайний случай осужденной самим же Родченко «инсценировки». Критик Леопольд Авербах, один из руководителей Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП), заметил по этому поводу:

…он снимал пионера, поставив аппарат углом, и вместо пионера получилось какое-то чудовище с одной громадной рукой, кривое и вообще с нарушением всякой симметрии тела[74].

Если отбросить обличительный пафос этих слов, то следует признать, что они содержат весьма точное описание работы Родченко.

Это далеко не единственный подобный пример: эффекты телесных деформаций, садистского расчленения целостного человеческого организма и конструирования из его частей каких-то новых, «сверхчеловеческих» структур — не редкость в советском фотоавангарде конца 1920‐х — середины 1930‐х годов. К ним также следует добавить стирание различия между органическим и неорганическим, человеком и машиной. Так, Клуцис в своих плакатах создает образ коллективного тела из телесных фрагментов, Лисицкий в эскизе плаката для «Советской выставки» в Цюрихе (1929; рис. 59) насильственно, методом двойной экспозиции объединяет мужское и женское лицо в одно, тем самым словно устраняя половое различие и восстанавливая первичное — сферическое, биполярное — единство в духе платоновских удвоенных «пралюдей», а Родченко превращает тело ныряльщицы в странный летающий аппарат, лишенный антропоморфных черт (рис. 60). По мнению Бориса Гройса, интерес к теме телесных метаморфоз стал закономерным продолжением авангардного проекта: тело полагало границу экспериментам, направленным на преобразование реальности. Сделать тело трансформируемым и пластичным — значило бы сломить сопротивление самой природы[75]. Однако источник сопротивления, с точки зрения авангардистов, следует искать не в природе вещей как таковой. Напротив, сущность этой природы — в бесконечной креативности, которая подобна всепорождающей и всепожирающей стихии огня, «мерно воспламеняющегося и мерно угасающего», у Гераклита Эфесского. Вещи представляют собой отчужденную форму существования огня: произведенные им, они заставляют его отступить, угаснуть. Задача авангарда — снова разжечь это пламя, возобновить процесс творения, необходимым условием которого является уничтожение уже сотворенного.

Одним из самых запоминающихся образов телесного де/конструирования служит фотомонтаж Лисицкого, использованный при оформлении советского павильона на международной выставке «Гигиена» в Дрездене и в дизайне буклета к ней (1930; рис. 61). И тематически, и даже композиционно эта работа близка «Динамическому городу» Клуциса. Ее сюжетом также является построение будущего мира, представленного в виде земного шара с решеткой параллелей и меридианов. Если у раннего Клуциса земная сфера еще остается непроницаемой, то здесь она полностью прозрачна: земной шар отождествляется с индустриальной конструкцией, которую создают двое рабочих, находящиеся внутри нее (для объединения различных деталей Лисицкий использует метод множественной экспозиции). Конструкцию венчает голова третьего рабочего значительно большего масштаба; она превращает мир-конструкцию в человеческое или сверхчеловеческое (классовое, социальное) тело — проницаемое, очищенное от бренной плоти и созидаемое на наших глазах. Эта тройная метафора мироздания, телесности и технологии служит также метафорой искусства как жизнестроения, в перспективе стирающего грань между природой и культурой.

Рождение коллективного тела пролетарского общества становится одной из основных тем советской авангардной фотографии, а метод монтажа выступает как его образ и подобие. Конструирование этого сверхтела осуществляется путем фрагментации, дробления и последующего сочленения — словом, насилия над целостностью фотоснимка и в конечном счете над запечатленными на этом фотоснимке телами. Десятки одинаковых рук, воздетых в едином жесте на фотомонтаже Клуциса («Выполним план великих работ», 1930; рис. 62) предполагают разрушение как ликвидацию границ отдельного организма (по сути эта работа также представляет собой обновленную, постсупрематическую версию «Динамического города»). Конструктивистские манипуляции с фотоизображением родственны процедурам, лежащим в основе всех ритуалов инициации: обретение нового, более совершенного, социального или сверхсоциального, тела достижимо лишь после умерщвления, принесения в жертву исходного индивидуального тела. Память об этом умерщвлении записана в виде шрамов, рубцов и татуировок, указывающих на отрицание первичной телесности. Конституирующая «монтаж фактов» негативность служит эквивалентом этих рубцов. Таким образом, можно предложить еще одну формулировку ответа на вопрос: «почему власть репрессировала авангард». Обнажение приема являлось одновременно обнажением насильственности — ритуальной татуировкой, которая напоминает о насилии и одновременно держит его под контролем.

Давно замечено, что искусство авангарда, прибегавшее к систематическому обезличиванию и уподоблению человека машине, было куда более тоталитарным по духу, чем искусство реального тоталитаризма, который не может быть таким же последовательным и откровенным и склонен маскировать работу своих механизмов. Он возвращает человеку то, что было стерто с лица земли политической революцией (и художественным авангардом) — быт, традицию, знакомые и надежные знаки человеческого, одновременно превращая их в собственные идеологемы. Недаром «пасторальные» мотивы занимают столь заметное место в культуре высокого сталинизма. Как раз на это «человеческое, слишком человеческое» покушались авангардисты, за что их искусство и было изъято из публичной сферы. Взамен разобранной на части и де-формированной телесности в сталинском искусстве, включая поздние работы Родченко и Клуциса, на первый план выходит образ органически целостного, «симметричного» тела, часто в сочетании с природными мотивами. Дегуманизированное общество нуждается в гуманистическом искусстве.

Рекомендуемая литература

Бюргер П. Теория авангарда / Пер. с нем. С. Ташкенова. М.: V-A-C press, 2014.

Великая утопия: Русский и советский авангард 1915–1932. Каталог выставки. Берн: Бентелли; М.: Галерея Галарт, 1993.

Клуцис Г. Фотомонтаж как средство агитации и пропаганды // За большевистский плакат. Задачи изоискусства в связи с решением ЦК ВКП(б) о плакатной литературе. М.; Л.: ОГИЗ — ИЗОГИЗ, 1932. С. 96–97.

Лисицкий Л. М., 1890–1941. Выставка произведений к столетию со дня рождения. Государственная Третьяковская галерея [Каталог]. М.: ГТГ, 1990.

Литература факта: Первый сборник материалов работников ЛЕФа [1929] / Под ред. Н. Чужака. М.: Захаров, 2000.

Огинская Л. Густав Клуцис. М.: Сов. художник, 1981.

Маяковский В. Про это: Факсимильное издание. Статьи. Комментарии / Сост. А. Россомахин. СПб.: Изд-во Европейского ун-та, 2014.

Родченко А. Статьи. Воспоминания. Автобиографические записки. Письма. М.: Сов. художник, 1982.

Родченко А., Степанова В. Будущее — единственная наша цель / Под ред. П. Невера. Вена: МАК; Мюнхен: Престель, 1991.

Ушакин С. Медиум для масс — сознание через глаз: Фотомонтаж и оптический поворот в раннесоветской России. М.: Музей современного искусства «Гараж», 2020.

Фоменко А. Монтаж, фактография, эпос: Производственное движение и фотография. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2007.

Фоменко А. Советский фотоавангард и концепция производственно-утилитарного искусства. СПб.: СПГУТД, 2011.

Хан-Магомедов С. Пионеры советского дизайна. М.: Галарт, 1995.

Buchloh В. From Factura to Factography // October. The First Decade, 1976–1986. Cambridge, Mass; London, England: The MIT Press, 1988. P. 76–113.

Die Konstruktion der Utopie. Ästhetische Avantgarde und politische Utopie in den 20er Jahren / Hrsg. H. Gaßner, K. Kopanski. Marburg: documenta Archiv, Jonas Verl., 1992.

Tupitsyn M. The Soviet Photograph, 1924–1937. New Haven and London: Yale University Press, 1996.

Кадр из фильма «Человек с киноаппаратом». Режиссер и автор сценария Д. Вертов, оператор М. Кауфман. 1929 г.

Дарина Поликарпова

Четыре авангарда

Советские кинопрактики 1920‐х годов

Характеризуя новый тип взаимоотношений между эстетикой и политикой, приходящий в мир с эпохой авангарда, Жак Раньсер пишет о двух тенденциях в рассуждениях об искусстве начала ХX века:

Первая отождествляет формы эстетического опыта с формами некоей другой жизни. В качестве конечной цели она полагает искусству построение новых форм общей жизни и, стало быть, его самоупразднение как отдельной реальности. Вторая, напротив, заточает политическое обещание эстетического опыта в отмежевание искусства, в сопротивление его формы любому преобразованию в жизненную форму[76].

На первый взгляд, две эти стратегии вступают в неразрешимое противоречие, однако кинематограф — изобретение, хотя и появившееся на исходе XIX века, но органичнее вписавшееся в век двадцатый, — в первые десятилетия своего существования примиряет их, становясь выражением авангарда par excellence.

Первой тенденции — лишающей искусство выгороженной территории и превращающей его в жизнестроительную практику — кино отвечает самим своим устройством, медиальным качеством, которое позднее назовут индексальностью. Существование кино основано на постоянном соприкосновении с реальным, бывшим «вот здесь», а еще — повседневным, случайным, «каким-угодно». Это, а также способность кино сообразовываться с изменчивостью мира рубежа веков позволило исследовательнице Мэри Энн Доан описать киноаппарат как наиболее точного регистратора (а в чем-то — и создателя) беспрецедентно разнообразных скоростей своего турбулентного времени: «Что регистрировалось фильмом — так это жизнь как таковая, во всей ее множественности, разнообразии и случайности»[77].

Как раз эта способность кино в первые десятилетия его существования осмыслялась как медиальная чистота, и это, то есть само стремление задаваться вопросом «что такое кино?», уже отвечает второму исканию авангардистской мысли об искусстве. Здесь для мирового кинематографа уникальной эпохой оказались 1920‐е годы, совпавшие с советским постреволюционным десятилетием: кино уже изобретено, но еще не кодифицировано, вопрос о его сущности задается, но отвечать на него можно по-разному.

Страны, где кинопроизводство развилось стремительно и быстро стало востребованным, — США, СССР, Германия, Франция, Швеция, Италия — предлагали зрителю плюрализм подходов к созданию фильмов, не обремененных еще представлением о единой, устоявшейся норме, отклонение от которой вменяло бы экспериментаторам маргинальный статус. Уникальность момента определялась еще и тем, что параллельно с практикой режиссеры 1920‐х годов активно занимались созданием теории, причем — с чистого листа, изобретая, а не заимствуя у других наук и искусств новые методы и понятия. Индивидуальные кинематографические подходы этого десятилетия принято объединять в традиции, чаще всего по принципу географической и/или национальной принадлежности. Лев Кулешов, например, уже тогда называл короткий монтаж «американским», противопоставляя его дореволюционному «русскому»[78], Лотте Айснер и Зигфрид Кракауэр после Второй мировой войны описали стиль «немецкого экспрессионизма»[79], Жиль Делез в 1980‐х годах делил монтажные концепции немого кино на четыре традиции: американскую, советскую, французскую и немецкую[80].

Как раз в рамках такого подхода советский кинематограф 1920‐х годов принято называть монтажным, указывая тем самым на его внутреннее единство. Разумеется, «монтажное основание» для определения этой традиции применяется не потому, что в других странах монтаж не использовали, а потому, что именно в практике и теории советских режиссеров тематизация монтажа оказалась наиболее последовательной, действительно обретя статус отличительного качества. И это справедливо. О краеугольности монтажа для понимания того, чем является кинематограф, в те годы писали все ключевые советские теоретики: Лев Кулешов, Сергей Эйзенштейн, Дзига Вертов, Всеволод Пудовкин. Иначе писал Александр Довженко, но потому он и вошел в историю как маркированное исключение — этакий антимонтажный нонконформист.

И все же столь всеобъемлющий подход отказывается принимать во внимание важную вещь: хотя советские режиссеры и ставили проблемы монтажа в центр своих теоретических рефлексий, его функции они понимали совершенно по-разному и столь же радикально отличались друг от друга в ответах на более общие вопросы: что такое кино и как оно воздействует на зрителя. Словом, внутри отдельной традиции (советской), построенной на общем основании (монтажном), мы столкнемся с ощутимой разницей режиссерских методов — акцентируем расхождение там, где, на первый взгляд, царило согласие.

Прежде, чем перейти к разговору об индивидуальном подходе каждого из них — Кулешова, Эйзенштейна, Вертова и Эсфирь Шуб, — нужно прояснить еще один важный для этой неявной полемики контекст: хотя именно 1920‐е годы стали для теории кино периодом открытых дискуссий, позиции, которые в них отстаивались, родились раньше и затронули не только советское кино, но и весь мировой кинематограф.

В 1978 году в Брайтоне проходила знаменитая впоследствии конференция, на которой гостям была представлена ретроспектива ранних фильмов, снятых с 1900 по 1906 год. На этом собрании встретились американский теоретик Том Ганнинг и канадский исследователь Андре Годро, после чего оба опубликовали серию текстов, отстаивающих необходимость пересмотра принятого в истории кино подхода к осмыслению развития мирового кинематографа[81]. В согласии с этим подходом кино первых десятилетий следует воспринимать как упрощенное или, как не слишком удачно назвал его Ноэль Берч, примитивное[82], а степень его усложнения ставить в зависимость от развитости нарратива. Ганнинг и Годро отвергают этот подход, утверждая другую логику: различие между ранним кино (1895–1900-е) и поздним кино следует понимать не как эволюцию (от простого к сложному), а как смену парадигмы — от одной логики устройства фильма к другой.

Исследователи придумали для берчевских примитивов другие, более корректные и точные термины: первый называет такое кино монстративным (противопоставляя более позднему, нарративному[83]), или аттрактографическим, второй вводит понятие кино аттракционов[84] (заимствуя его у Эйзенштейна, о чем еще пойдет речь) (видео 1).

Позднее в диалог с ними вступает Чарльз Муссье, предложивший для этой концепции ряд важнейших уточнений[85]. Прежде всего, монстрацию и наррацию, «кино аттракционов» и «кинематограф нарративной интеграции» он предлагает понимать не как два исключительных полюса, а как возможные стратегии создания фильма, к которым добавляет еще одну — созерцательное кино, не совпадающее ни с нарративным кино, ни с аттракционным. Второй тезис Муссье прямо соотносится с тем, как дальше эти идеи будут интегрированы в анализ советского киноавангарда: рассматривать все эти стратегии стоит не как сменяющие друг друга, а как альтернативы, существующие параллельно.

Действительно, приняв без уточнений идеи Ганнинга и Годро, придется признать, что после 1900‐х годов в кинематографе безапелляционно закрепилась нарративная норма. Но как в таком случае объяснить плюрализм подходов, присущий 1920‐м годам? Пожалуй, лишь с 1930‐х годов (отчасти в связи с переходом к звуковому кино) нарративно-ориентированный монтаж действительно стал основой для формирования общего стиля. Впрочем, даже этот тезис оспорил бы Ноэль Берч, приводивший в качестве примера «диссидентского кино», так и не покорившегося голливудскому влиянию, японский довоенный кинематограф[86].

Вернемся, однако, к вопросу, чем в таком случае, становится советское монтажное кино 1920‐х годов? Свой ответ на этот вопрос предлагал Берч, рассматривая все советское кино как скоординированную антитезу американскому[87]. Моя же гипотеза состоит в том, что несмотря на общее — монтажное — основание, советский киноавангард невозможно мыслить как гомогенное явление. Напротив, в нем, как и в истории кино в целом, сосуществовали все указанные стратегии построения фильма — нарративная, аттракционная и созерцательная. И для каждой из них в советском варианте монтаж становился ключевым инструментом. Этот список даже расширится — благодаря Эсфирь Шуб, еще одной героине этого текста, практиковавшей, пожалуй, наиболее актуальное на сегодняшний день применение монтажа.

Монтаж Кулешова и кино нарративной интеграции

Лев Кулешов, работавший в кино еще до начала советского периода (в дореволюционной России он некоторое время служил в ателье Александра Ханжонкова) вошел в новый теоретический дискурс 1920‐х годов как последовательный апологет монтажа, а точнее — американского монтажного стиля. Сформулировать, в чем состоит последний, он взялся в тексте «Искусство кино. Мой опыт»; там Кулешов рассказывает, как еще в 1916 году вместе со своей творческой группой отправился в кинотеатры, чтобы, внимательно наблюдая за зрительской реакцией, отыскать «средство кинематографической впечатляемости»[88] и ответить на занимавший его вопрос: что, вне зависимости от содержания конкретных кадров, способно вовлечь зрителя в просмотр, произвести на него наибольшее впечатление? Почему одни фильмы привлекают большее количество зрителей, а другие — меньшее, даже если сюжеты их схожи?

Мы взяли две картины, скажем — американскую картину и противоположную ей русскую картину, и увидели, что разница между ними чрезвычайно большая. Оказалось, что русская картина состоит из очень небольшого количества длинных кусков, снятых с одного места. Американская же картина состояла из очень большого количества коротких кусков, снятых с разных мест[89].

Поясняя свое наблюдение, Кулешов говорит, что американские фильмы создаются в согласии с пожеланиями американского зрителя, а последний требует от кинематографистов в первую очередь зрелища, интенсифицирующего опыт просмотра многообразием ярких и увлекательных действий, которые часто сменяют друг друга, не позволяя зрителю утомиться и заскучать. Следовательно, определяющим для зрительской вовлеченности становится интерес — не яркая и сиюминутная его вспышка, но последовательное желание пребывать в суггестивном мире фильма.

Добиться эффективности в решении этой задачи, объясняет Кулешов, можно только в том случае, если все эти «короткие куски» будут находиться в выверенных отношениях: «Это не просто показ содержания данных кусков, а организация этих кусков между собой, их комбинация, конструкция, то есть соотношение кусков, их последовательность, сменяемость одного куска другим»[90]. Само это наблюдение уже говорит о чрезвычайной важности монтажа. Разумеется, и «русские картины» были монтажными: даже длинные кадры необходимо подклеивать друг к другу. Но Кулешов заостряет внимание на частоте склеек: чем их больше, чем короче кадры, тем более монтажным становится кино, тем больше в нем изменений и тем сильнее, согласно его наблюдениям, оно удерживает внимание зрителя. Такой стиль монтирования — короткий — Кулешов называет американским. Но это не единственная его характеристика.

В американском кино, продолжает Кулешов, также проработано содержание кусков, а именно — умение оставлять в коротком кадре только то, что важно для показанного события. «Каждый отдельный момент они снимали таким образом, чтобы в нем видно было только то, что определяет действие, что категорически необходимо»[91]. Он перечисляет типичные для американского фильма кадры, снятые крупным планом и соединенные в цельный нарративный ряд: страдающее лицо сменяется рукой, сжимающей пистолет.

«Американский монтаж», таким образом, это монтаж коротких кадров, снятых крупным планом, где акцентированы только те детали внутрикадрового наполнения, которые играют роль в понимании конкретного нарративного события. Кулешов справедливо наделяет такой метод географической пропиской, опираясь именно на фильмы американских авторов — например, Дэвида Уорка Гриффита и Лоис Веббер, в чьих лентах уже на заре 1910‐х годов можно было найти подобный подход. Именно такое кино теоретики второй половины ХX века (уже упомянутые Берч, Ганнинг и Годро) назовут «кинематографом нарративной интеграции», Жиль Делез — «органическим монтажом»[92], а Жан-Франсуа Лиотар — подходом к кино, при котором «создание фильма достигается ценой исключений»[93]. Общая идея такого монтажа — собрать из фрагментов фильм, где каждый элемент интегрирован в цельную структуру, направленную на поддержание жизни нарративного организма.

Заокеанские коллеги Кулешова не писали текстов, поэтому именно ему — хотя он и ссылался поначалу на чужие практики — было суждено войти в историю кино в качестве ключевого теоретика нарративно-ориентированного монтажа. Однако более авторской заслугой Кулешова стало то, что диегетический мир фильма он не ставил в зависимость от мира предкамерного — и в этом усматривал креативную силу монтажа, который не просто восстанавливает в кино определенную последовательность событий, лишь подбирая самый удобный и выразительный ракурс для их демонстрации, а создает новые образы, внушая зрителю эффект достоверности от по сути иллюзорных пространства и времени.

На это были направлены все известные эксперименты Кулешова: «новый человек»[94], «географический эксперимент»[95], знаменитый эффект Кулешова (вошедший во все учебники по кинематографической практике; видео 2). В каждом случае режиссер демонстрировал, как монтаж создает то, чего нет — несуществующее в реальности пространство; тело, собранное из фрагментов, принадлежащих разным людям; отношения между смотрящим и рассматриваемым, рождающиеся только в монтажном стыке.

Пояснять, на кого методы Кулешова повлияли — бессмысленно (легче перечислить тех, кто сумел этого влияния избежать). В теории кино 1980‐х годов Дэвид Бордуэлл, Ноэль Кэрролл, Кристин Томпсон, Дэвид Бранинган будут использовать наработки Кулешова, чтобы анализировать популярные фильмы (Хичкока, Скорсезе, Финчера, Линча) с точки зрения виртуозности в использовании приемов визуальной наррации: искать, насколько успешно с точки зрения артикуляции сюжета реализуются в кино те или иные монтажные практики. Успешность в данном случае во многом зависит от реакции зрителя: насколько внятным для него оказывается фильм и в какой степени он готов поддаваться движению выверенных монтажных конструкций, задействуя в первую очередь механизм понимания, интеллектуальную вовлеченность в просмотр, подкрепленную интересом к динамике развития действия.

Монтаж Эйзенштейна и кино аттракционов

Сергей Эйзенштейн также рассматривал монтаж как средство для производства нового. Эту операцию он связывал с «рождением образов», которые никогда не даны в отдельных кадрах, но создаются в монтажном столкновении и обретают жизнь в умах и чувствах зрителей[96]. Яркий пример из его же практики — крупные планы настенных часов из «Октября» (1927) с надписями «Лондон», «Париж», «Нью-Йорк», «Берлин» как предвестие скорой мировой революции. У такого образа отсутствует предкамерный референт, но трудами режиссера в сознании зрителя он возникает не менее отчетливо, чем каждый отдельный циферблат.

Даже сегодня Эйзенштейн остается одним из самых скрупулезных теоретиков монтажа, подробно описавшим множество его типов: метрический (учитывающий длину кадра), ритмический (учитывающий внутрикадровое движение), тональный (учитывающий светотеневые элементы кадра и направление линий)[97]. Однако уже в ранних монтажных концепциях, несмотря на подробную проработку элементарного уровня, важен переход к более общему разговору: Эйзенштейн не просто описывает, что и как лучше монтировать, но отвечает на вопрос о телеологии такой операции. В той же статье к указанным типам монтажа сразу добавляются обертонный и интеллектуальный, делающие элементарный уровень лишь материалом для достижения главного — зрительского ангажемента. И вопреки использованию термина «интеллектуальный», Эйзенштейн последовательно укреплялся в мысли, что основой для внушения любой идеи является аффективная расположенность аудитории.

В одном из его ранних текстов, «Монтаже аттракционов», еще условно посвященном театру, уже прозвучало все необходимое для такого вывода:

Аттракцион (в разрезе театра) — всякий агрессивный момент театра, то есть всякий элемент его, подвергающий зрителя чувственному или психологическому воздействию, опытно выверенному и математически рассчитанному на определенные эмоциональные потрясения воспринимающего, в свою очередь в совокупности единственно обусловливающие возможность восприятия идейной стороны демонстрируемого — конечного идеологического вывода[98].

Эйзенштейн отличал «аттракцион» от «трюка» — последний не устраивал его как прием-в-себе, тогда как аттракцион существует только ради реакции зрителя, на которого направлен его эффект. Хотя впоследствии Эйзенштейн и не часто употреблял изобретенный им термин, представление о действенной силе кино как силе аттракционной, сохранялось и в дальнейших его разработках. В «Четвертом измерении в кино» его синонимом как раз выступает «обертонный монтаж», который определяется как комплекс раздражителей, учитывающий все перечисленные формальные составляющие (метрические, ритмические, тональные) — то есть буквально каждый элемент кадра. Эйзенштейна справедливо можно назвать режиссером с предельно жесткой рукой — автором, стремящимся полностью проконтролировать процесс создания фильма и четко рассчитывающим каждый его эффект. Для него буйство форм не разбегается, а подчиняется заранее определенной цели: обертоны вызывают не просто абстрактный аффективный отклик, а просчитанную эмоцию — ровно ту, что необходима.

По сути, именно Эйзенштейн подарил ключевой концепт Тому Ганнингу, но в обработке поздней теории из него все-таки вычистилось несколько ключевых моментов. Безусловно, базовый тезис сохранился: сила кино не в нарративной связности, не в увлекательной истории и не в достоверности актерского поведения, а в способности оказывать на зрителя такое воздействие, которое минует герменевтические операции — показывает себя (как скажет потом Ганнинг, становится эксгибиционистским) в расчете не на рефлексивный, а на рефлекторный ответ. На шок, смех, вскрик, возбуждение, желание сжать кулаки. Именно так смонтирован, пожалуй, самый знаменитый эйзенштейновский эпизод — «потемкинская лестница» в «Броненосце „Потемкин“» (1925; видео 3), аттракцион, растянутый на десять минут, не столько помогающий понять происходящее, сколько возбуждающий зрителя крупными планами солдатских ног, распахнутых в ужасе женских глаз, заплаканных детских личиков и встрепенувшихся каменных львов.

Но для Эйзенштейна, в отличие от создателей первых фильмов, эта эффектность не является самодостаточной. Недаром обертонный монтаж — не финальная точка, а подготовка к монтажу интеллектуальному. Именно с ним связан тот целостный образ, который зритель должен усвоить со всей определенностью. И вопрос об аффекте в этом случае — вопрос о средстве, которое послужит такому усвоению. Если Эйзенштейну нужно внушить зрителю представление о жестокости императорской армии, наиболее успешно это реализуется не нарративными средствами — в сюжетных хитросплетениях легко запутаться, — а акцентом на детской коляске, которая вот-вот соскользнет со ступеней. Монтируя, Эйзенштейн избегает всякой случайности, предпочитая отбирать и комбинировать только то, что спланировано, предполагая заранее, какое воздействие этот выверенно организованный материал окажет на зрителя. «Нам нужно не созерцать, а действовать. Не киноглаз нам нужен, а кинокулак!»[99]

Хотя кино и обладает специфическими средствами выражения (своим элементарным уровнем), за любым таким выражением стоит авторская воля, для которой кино становится средством достижения четко поставленных целей. Смысл кино в том, чтобы вызывать в зрителе эмоциональную реакцию, а с ее помощью убедить и доказать — принудить к усвоению заданной автором идеи. В этом смысле влияние, которое подход Эйзенштейна оказал на последующие кинематографические практики, двойственно. С одной стороны, чистая аттракционная природа кино, способная впечатлять и возбуждать, оказалось востребованной в (суб)жанрах, направленных на производство аффекта, — слэпстик-комедиях, джалло, блокбастерах, порнографии. С другой же — если учитывать не невинность, а ангажированность такой режиссерской стратегии, — методы Эйзенштейна как нельзя лучше работают там, где от монтажа визуальных образов требуют открытой манипуляции — например, в рекламе и пропаганде. Недаром до сих пор, будто буквально повторяя эйзенштейновские находки, создатели пропагандистских материалов (вне зависимости от политических позиций) регулярно задействуют образ несчастного ребенка, без всяких расшифровок срабатывающий как триггер, блокирующий для зрителя возможность прибегать к аналитическим процедурам.

Монтаж Вертова и созерцательное кино

Манифесты и практика Дзиги Вертова оказались печально недопонятыми одновременно и его современниками, и его потомками. Несмотря на общность монтажного метода, первым он казался слишком полемичным (у него не было ни учителей, ни учеников — только малый круг киноков-единомышленников), а вторым — лишь ярким последователем доминирующих нарративов своей эпохи[100]. Однако при близком рассмотрении выясняется, что все привычные для советской кинотеории тезисы в его интерпретации сильно отклоняются от общего курса. В числе прочего и монтаж оказывается не художественным средством для создания иллюзий или воздействующих на зрителя образов, а составляющей киноглаза — аппарата, способного увидеть мир недоступным человеку способом.

Вертов в принципе оппонировал Кулешову и Эйзенштейну в самых общих вопросах. Например, отказывался считать себя художником и дискутировать о принадлежности кино к области искусств[101]. Новое изобретение он предпочитал сравнивать с микроскопом, телескопом, рентгеном, а не с литературой и живописью, а режиссера лишал привилегированного положения «творца» и превращал в элемент большого машинного ассамбляжа. Недаром в первых же строчках своего главного манифеста Вертов отказывается зваться «кинематографистом»: он не собирается писать движениями, он лишь сможет их увидеть, если вверится киноглазу и станет ему хорошим партнером[102].

Киноглаз — ключевой концепт теории Вертова — мыслится им как автономная перцептивная сущность, неподконтрольный человеку аппарат, который видит (а позднее и слышит) сам и по-своему; и этот тезис не является ни метафорой, ни метонимией.

Видите ли вы схему человеческого движения людского потока, когда смотрите человеческим глазом? Нет, не видите, потому что только кинематографическим глазом это можно видеть. Это есть в действительности, но мы этого так не видим — это видит только кинематографический аппарат[103].

Несколько упрощая, можно сказать, что практика Вертова-кинематографиста была направлена на подчеркивание этой перцептивной специфики кино. Раз органы чувств киноаппарата развиты куда лучше человеческих, кинок должен не редуцировать их особенности, подстраивая кадр под привычки зрительского восприятия, а, напротив, сохранять в каждом кадре следы кинематографического преломления даже в ущерб нарративной внятности и прямоте воздействия. Например, рапид и таймлапс — приемы, часто встречающиеся в разных фильмах Вертова:

Видим ли мы в жизни, чтобы так люди прыгали через веревку. Нет, это видит только кинематографический глаз, и он нам это показывает. С точки зрения человеческого глаза люди так не прыгают через веревку, но здесь время взято другое — не то, которое мы воспринимаем, и с точки зрения кинематографического аппарата это — жизнь, как она есть[104].

Речь идет о кадрах из «Человека с киноаппаратом» (1929) — замедленном, нечеловечески увиденном движении тренирующихся спортсменов (видео 4), а в «Трех песнях о Ленине» (1934) те же рапидные кадры с движениями монтируются с ускоренным высыханием межей.

Помимо съемки, конститутивным для существования киноглаза процессом Вертов считал монтаж. Все-таки кино не только воспринимает чувственные факты, но и обладает силой их трансформировать, устанавливать между ними новые связи. Эта способность формулируется в теории интервалов — промежутков между движениями, двумя объектами, их взаимными «токами»[105]. С помощью монтажа киноглаз не просто репродуцирует отношения между чувственными явлениями, расположенными перед камерой, — он прерывает один поток движения и запускает другой, устанавливая новые взаимодействия между чувственными фактами, разнесенными в пространстве и времени. Монтаж, таким образом, есть не только связывание, но и сгиб и прерывание. Смысл интервала не в том, чтобы породить с помощью склейки что-то третье — будь то идея или аффект, — а в том, чтобы перераспределять чувственные данные, придавать текучесть и нестабильность их отношениям.

Монтаж помогает Вертову мыслить кино как стихию, рассеянную по миру, но все равно удерживающую горизонт потенциальных отношений. Режиссер структурного кино Холлис Фрэмптон позднее сформулирует определение такого «тела кино», которое не может сводиться ни к конкретной камере, ни к рукам одного монтажера, ни тем более к одномоментной экранной проекции. Таким может быть «тело фильма», но «тело кино» не обнимается ни руками, ни взглядом и лишь едва схватывается мыслью. Эта странная сборка включает в себя все, что может быть запечатлено, все существующие камеры, проекторы и куски пленки — произведенные и использованные, а также те, которые еще только предстоит произвести[106]. Ее элементы неисчислимы и организовать их, хотя бы потенциально, способен только монтаж.

Делез, комментируя, в числе прочего, метод Вертова, именно в монтаже усматривал настоящее отличие кинематографической перцепции от человеческой — она приходит с утратой центра:

Монтаж, несомненно, с точки зрения человеческого глаза представляет собой конструкцию; он перестает быть точкой зрения какого-то «иного» глаза и становится чистым видением глаза нечеловеческого, глаза, который можно расположить в вещах[107].

Делез называет этот глаз «газообразной перцепцией зернистой материи», которая не ведает человеческих масштабов для оценки расстояний между объектами, не ведает самих объектов, соотнося между собой по-новому их сколько угодно маленькие части, даруя каждой «свободную траекторию»[108].

Элементы, приемы и техники, благодаря которым Вертов делает заметной для зрителя особость кинематографической перцепции, не новы и придуманы не им, но осмыслены иначе: для теории киноглаза это не составляющие «киноязыка», с помощью которых автор обращается к зрителю, и не элементы формалистского декора. Вертов видит свою роль кинока в том, чтобы помогать киноглазу себя проявлять:

Самое тщательное наблюдение не обнаруживает ни одной картины, ни одного искания, правильно устремленного к раскрепощению киноаппарата, пребывающего в жалком рабстве, в подчинении у несовершенного, недалекого человеческого глаза. <…> До сегодняшнего дня мы насиловали киноаппарат и заставляли его копировать работу нашего глаза. И чем лучше было скопировано, тем лучше считалась съемка. Мы сегодня раскрепощаем аппарат и заставляем работать в противоположном направлении[109].

Концепция Вертова повлияла на кинематографические практики неожиданным образом. Прямых последователей — не просто называющих его своим вдохновителем, но действительно аналогично понимающих кино, — оказалось совсем немного. Можно вспомнить разве что эксперименты режиссеров и теоретиков структурного кино (например, нечеловеческое движение камеры в фильмах Майкла Сноу и Эрни Гера), редкие опыты децентрированной съемки в документалистике (например, в «Левиафане» [2012] Люсьена Кастен-Тейлора и Вирины Паравел), коллективные репортажи, созданные группой Александра Расторгуева. Вместе с тем наиболее буквально жизнь киноглаза продолжилась в практиках, остающихся за пределами канона истории кино[110]: в вездесущих камерах видеонаблюдения, тепловизорах (оказывается, кино не только видит и слышит, но и ощущает тепло!), баллистической съемке. Человек и вправду оказался для них рудиментом: в качестве «штатива» для камер арендуются другие тела — голубя, вертолета, ракеты. Явления мира становятся видимыми с огромных расстояний и невообразимых ракурсов, их движения замедляются, ускоряются, останавливаются и воспроизводятся. Взгляд — теперь уже — действительно всюду проникшего киноглаза становится по-настоящему вездесущим.

На самом деле, нет ничего удивительного, что на практике концепция Вертова воплотилась в таком кино, которое не предполагает зрителя. В каком-то смысле оно изначально было таким: в отличие от Кулешова и Эйзенштейна, измерявших успешность своих фильмов произведенным эффектом, Вертов мало писал о зрителе, концентрируясь на том, как кино существует само по себе, в процессе становления, а не в ситуации просмотра. Воспринимать подобные фильмы и вправду было сложно. Именно про такой тип кино писал упомянутый выше Чарльз Муссье, утверждая, что уже в первые годы существовало кино ненарративное и неаттракционное, а просто кино — ввергающее зрителя в состояние завороженного созерцания самим фактом своего присутствия. Но для того, кто оказался перед обнаженной кинематографической данностью, единственный способ сосуществовать с ней, это тоже просто смотреть и слушать, что для зрителя, стремящегося за любым созерцанием разглядеть направляющее целеполагание, оказывается непереносимо трудным.

Монтаж Шуб: начало киноэссеистики

В 1927 году Советский Союз готовился к празднованию десятилетних юбилеев революционных событий. Прославление самой громкой годовщины — октябрьской — доверили Сергею Эйзенштейну, а место создателя фильма о февральской революции долгое время оставалось вакантным. Не хватало главным образом концепции: от этого события не осталось ни узнаваемых образов, в отличие, например, от осеннего штурма Зимнего, ни героических нарративов. Неожиданно для всех с предложением сделать юбилейный фильм выступила Эсфирь Шуб — советская монтажерка без режиссерского опыта, до того преимущественно занимавшаяся переделкой заграничных фильмов для советского проката.

Она отстаивала оригинальный ход: привлечь для создания фильма о закате императорского режима придворные хроники. В отечественном контексте кино в принципе всегда было тесно связано с властью: первым фильмом, снятым на территории России, считается «Коронация Николая II» (1896), запечатленная французским оператором Камиллом Серфом. В дальнейшем иностранные хроникеры часто обращались к придворной жизни в поисках фактуры для фильмов, так что материала с тех времен сохранилось много, а вот вопрос, как использовать его при новой власти, оставался открытым.

Мысль об использовании старой хроники, высказанная ею [Э. Ш.] в 1926 году, показалась тогда некоторым товарищам просто кощунственной. Они считали, что хроника, снятая придворными операторами, никогда не сможет оказаться полезной для советского искусства[111].

Однако Шуб видела, что символическая контрреволюционность этих материалов наталкивалась на их реальную смысловую пустотность: кадры дворцов, лошадей, карет, чиновников и императорской семьи снимались ради самой фиксации и не наделялись при этом никаким различимым посланием. На эти смысловые лакуны и обратила внимание Шуб, которая придумала, как можно использовать их в реализации актуального правительственного заказа.

В течение года она собирала материал по архивам — московскому и ленинградскому; отправляла заявки на получение нужных кадров за границу. Всего, вспоминает Шуб, в подготовительный период ей пришлось просмотреть 60 тысяч метров материала — хроник, отснятых с 1913 по 1917 год, а потом смонтировать из них фильм «Падение династии Романовых» (1927) продолжительностью полтора часа[112]. Лента в результате понравилась и заказчикам, и публике; ничего идейно антиреволюционного в ней замечено не было, так что опасения цензоров не подтвердились. Но почему так произошло и какую концепцию монтажа в этом случае отстояла Шуб?

«Падение династии Романовых» не было первым компилятивным фильмом (то есть собранным из found footage, который режиссер не снимал, а только собирал и монтировал в новой последовательности) даже в истории советского кино. Точно так за десять лет до этого был сделан, например, первый фильм, режиссером которого значился Вертов, — «Годовщина революции» (1918). Так что новаторство Шуб было связано не с использованием готовых пленок, а с тем, что при помощи монтажа они реконтекстуализировались. Кадр с придворными танцами совмещался с хроникой убирающих урожай крестьян; тот и другой дополнялись интертитром «До поту» — так между двумя нейтральными, чисто указательными изображениями (вот — дворяне, вот — крестьяне), сделанными в эпоху, когда танцующие дворяне и работающие крестьяне воспринимались как простой факт, рождалось нужное новому времени политическое напряжение (видео 5). Емкие комментарии Шуб переворачивали восприятие документальных изображений, а монтаж вынуждал их теперь возвещать о том, что раньше оставалось в зоне умолчания.

В теории Шуб была сторонницей «кинематографа фактов», находясь в тесной связи с аналогичными исканиями Лефа в области литературы и солидаризируясь с Дзигой Вертовым в манифестах, отстаивающих стратегическое превосходство документального кино перед игровым, но при этом расходясь с последним в формулировании метода съемок:

Необходимо понять, что каждый кусок снимаемой теперь хроники должен рассматриваться как документ для будущих дней. Это сознание должно определить смысл и содержание снимаемых событий и происшествий, форму, монтаж, и планы, датировку снимаемых кусков. Без материалов наших дней будущее не сможет понимать и осмысливать свое настоящее[113].

Агитируя документалистов постоянно пополнять архив съемок настоящего времени (то, что в теории документалистики будет затем названо actualities[114]), Шуб желала видеть эти кадры нейтральными и простыми, потому эксперименты киноков и были ей не близки. Вместе с тем эта простота требовалась ей как раз потому, что невинность так устроенных кадров позволила бы «будущему» перемонтировать прошлое так, как ему удобно. Это и сделала сама Шуб в «Падении»: «Потому что нет силы более воздействующей, чем сила факта, поданного изобретательно и с ясной целевой установкой»[115].

Режиссера можно было бы обвинить в циничности: уговаривать хроникеров не оставлять следов собственной контекстуализации, отстаивать «чистоту факта», чтобы помочь сделать будущие манипуляции ими более убедительными, — звучит как буквальное описание пропагандистской машинерии, которая под видом «фактов» подает аудитории нужные интерпретации. Вместе с тем метод, разработанный Шуб (хотя ее авторство здесь успешно забылось историей кино), спровоцировал появление куда более многообразных кинематографических практик.

Если перенести акцент со способности монтажа внушать зрителю определенную интерпретацию материала — как это действительно практиковалось в пропагандистской документалистике времен Второй мировой войны, когда в компилятивном фильме Франка Капры «Прелюдия к войне» (1942) переворачивался смысл кадров, взятых из «Триумфа воли» (1935) Лени Рифеншталь, — на его способность разбивать уже собранные в цепочки кадры и взламывать их устоявшееся значение, мы получим работу, чья задача состоит не в убеждении, а в критике. Чем, скажем, манипуляции из «Падения», предлагающие увидеть в невинных съемках бала знак социального неравенства, отличаются от метода Жан-Люка Годара и Жан-Пьера Горена в «Письме к Джейн» (1972), критикующем снимок Джейн Фонды во Вьетнаме за укрепление империалистических идей?

Удивительным образом получается, что у пропаганды и критики (сегодня мы бы назвали ее аудиовизуальное воплощение кино- или видеоэссеистикой) одни и те же корни. Идея о том, что с помощью монтажа образы можно не соединять, а разъединять, диссоциировать, взламывая однажды определенное им значение, может приводить к противоположным результатам в зависимости от того, насколько обнажен в фильме такой диалектический монтаж и какое обращение к зрителю предполагает. Для последнего он (как, в общем-то, и происходит в фильме Шуб) может оставаться невидимым, и тогда этот монтаж всего лишь внушает зрителю новый идеологический нарратив. Но режиссер может, напротив, действовать открыто, обнажая процесс своего анализа, как это происходит в фильмах знаменитых эссеистов ХX века: Годара, Маркера, Фароки. Тогда зритель может учиться у такого монтажа противостоять воздействию образов, перманентно ставить их под вопрос, искать разрывы, несходства, несовпадения и противоречия за гладким потоком. Выходит, что благодаря Шуб советский авангард все-таки подготовил почту для рождения такого типа зрителя, которого не знало раннее кино: зрителя, который не увлекается нарративом, не аффицируется аттракционом, не созерцает следы киноглазной чувственности, а критикует и рефлексирует, тем самым сопротивляясь видимому.

Рекомендуемая литература

Вертов Д. Из наследия / Сост. Д. Кружкова. Т. 2: Статьи и выступления. М.: Эйзенштейн-центр, 2008.

Делез Ж. Кино / Пер. с франц. Б. Скуратова. М.: Ad Marginem Press, 2013.

Кулешов Л. Искусство кино. Мой опыт // Кулешов Л. Собрание сочинений. Т. 1. М.: Искусство, 1987. С. 163–173.

Поликарпова Д. Стратегия «Кино-глаза»: к вопросу о перцептивной автономии кино // Кинема. 2021. № 1. С. 128–139.

Чубаров И. Коллективная чувственность: Теории и практики левого авангарда. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2016.

Шуб Э. Жизнь моя — кинематограф. М.: Искусство, 1972.

Эйзенштейн С. Монтаж аттракционов [1923]; Четвертое измерение в кино [1929] // Эйзенштейн С. Избранные произведения: В 6 т. Т. 2. М.: Искусство, 1964. С. 269–273; 45–59.

Burch N. Film’s Institutional Mode of Representation and the Soviet Response // Burch N. In and out of Synch. The Awakening of a Cine-Dreamer. London: Scolar Press, 1991. P. 114–137.

The Cinema of Attractions. Reloaded / Ed. W. Strauven. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2006.

Иллюстрации

Алексей Бобриков. Из будущего в настоящее, минуя прошлое: искусство 1920‐х годов

1. Владимир Татлин. Памятник III Интернационалу. 1919. Проект восточного фасада. Репродукция из книги: Николай Пунин. Памятник III Интернационала (Пг., 1920). https://smarthistory.org/wp-content/uploads/2019/09/Tatlin-drawing-870x1130.jpg

2. Эль Лисицкий. Проект Ленинской трибуны. 1920. 63,9 × 48 см. Картон, гуашь, тушь, фотомонтаж, кисть, перо. ГТГ, Москва. https://cdn.tretyakov.ru/mytretyakov/43/7c4a146408d69baee10c8fb953b8474f/thumb/781a5b9b1037727527423ddb406a47a7_x1.jpg

3. Эль Лисицкий. Проун GBA4. 1923. Х., м. 82,9 × 84,9 см. Художественный музей Гааги, Нидерланды. https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/9/9a/El_lissitzky%2C_proun_G.B.A.%2C_1923_ca_%28cropped%29.jpg/645px-El_lissitzky%2C_proun_G.B.A.%2C_1923_ca_%28cropped%29.jpg?20170320094225

4. Александр Родченко. Гладкий цвет (триптих). 1921. Х., м. (Чистый красный цвет. 62, 5 × 52,7 см; Чистый желтый цвет. 62, 5 × 52,5 см; Чистый синий цвет. 62, 5 × 52 см). Частное собрание, Москва. https://vkhutemas.academy/img/755dc212-0198-4f15-b62e-31488aac9841/artboard-43.jpg?q=90&fit=crop&crop=1920%2C1080%2C0%2C0&w=1500& fm=webp

5. Вторая выставка Обмоху. Москва, 1921. Общий вид экспозиции. На переднем плане — «Самонапряженные конструкции» Карла Иогансона (не сохранились). https://www.togdazine.ru/upload/images/65/1c/651ced76dfdccf568cd3211b91b07516.jpg

6. Александр Родченко. Проект рабочего клуба. Советский павильон на Международной выставке декоративных искусств и художественной промышленности в Париже, 1925. Фото. https://i0.wp.com/thecharnelhouse.org/wp-content/uploads/2014/05/international_exhibition_of_modern_decorative_and_inudstrial_art1335908254148.jpg

7. Эль Лисицкий. Абстрактный кабинет: демонстрационная комната. Земельная художественная галерея, Ганновер. 1927–1928 (фото — 1935). https://socks-studio.com/img/blog/cabinet-of-abstraction-02.jpg

8. Александр Родченко. Заголовок для входа. 1925. Из серии проектов оборудования для советского раздела Международной выставки декоративных искусств и художественной промышленности в Париже (1925). ГМИИ им. А. С. Пушкина, Москва. http://cultobzor.ru/wp-content/uploads/2014/11/146.jpg

9. Александр Родченко. И она — она зверей любила. Иллюстрация к поэме В. Маяковского Про это. 1923. Фотомонтаж на бумаге, наклейка, черная и красная тушь, розовая бумага. 42,5 × 32,5 см. Музей В. Маяковского, Москва. https://www.togdazine.ru/upload/images/1d/bc/1dbc130be7dd40b1e2a16655cfbd0186.jpg

10. Казимир Малевич. Сложное предчувствие (Торс в желтой рубашке). Х., м. 79 × 99 см. ГРМ, Санкт-Петербург. https://rusmuseumvrm.ru/data/collections/painting/19_20/malevich_k.s._slozhnoe_predchuvstvie_tors_v_zheltoy_rubashke._okolo_1932._zh-9477/14532_mainfoto_03.jpg

11. Сергей Лучишкин. Координаты соотношения живописных масс. Анормаль. Работа аналитическая. 1924. Фанера, масло. ГТГ, Москва. https://www.theartnewspaper.ru/media/images/0a3bbd69-3d9f-4c49-9c07-6e3349d4a7de.height-1290.jpg

12. Константин Вялов. Милиционер. 1923. Х., м. 107 × 89 см. ГТГ, Москва. https://arthive.net/res/media/img/oy1000/work/d91/397918.webp

13. Клемент Редько. Восстание. 1925. Х., м. 170,5 × 212 см. ГТГ, Москва. https://arthive.net/res/media/img/oy1400/work/ff0/23443.webp

14. Александр Дейнека. Наша взяла. Поднимаем производство. Иллюстрация из журнала «Безбожник у станка», 1924 (№ 10). https://art.liim.ru/images/galleries/05dg/d16/d16_060.jpg

15. Александр Дейнека. Перед спуском в шахту. 1925. Х., м. 248 × 210 см. ГТГ, Москва. https://artcyclopedia.ru/img/big/002400099.jpg

16. Александр Дейнека. Оборона Петрограда. 1928. Х., м. 210 × 238 см. Государственный музей Советской Армии. https://ussr.totalarch.com/sites/default/files/gallery/ussr_art_064.jpg

17. Александр Лебедев. Двое (из серии «Новый быт»). 1924. Бумага, акварель, свинцовый карандаш, наклейки. 34 × 26 см. Собрание семьи художника. https://ic.pics.livejournal.com/ba_zi_li_ka/16781092/798/798_original.jpg

18. Александр Лебедев. В типографии. 1927. В типографии (№ 1). Бумага, ламповая копоть. 31,2 × 27,7 см. ГРМ, Санкт-Петербург. https://rusmuseumvrm.ru/data/collections/drawings/rs-18380/31299_mainfoto_03.jpg

19. Мстислав Добужинский. Иллюстрация к роману Достоевского «Белые ночи». (Крюков канал). 1923. Бумага, тушь. https://arthive.net/res/media/img/oy1000/work/d03/213935.webp

20. Леонид Туржанский. Поздний вечер. 1920. Картон, м. 9 × 19 см. http://www.artpanorama.su/images/paint/mid/midl_a19_p4563.jpeg

21. Павел Кузнецов. Крестьянки. 1926. Х., темпера. 180 × 141 см. ГРМ. http://cultobzor.ru/wp-content/uploads/2015/07/pkuznetsov-119.jpg

22. Кузьма Петров-Водкин. Смерть комиссара. 1928. Х., м. 196 × 248 см. ГРМ, Санкт-Петербург. https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/7/71/Death_of_Commissar_%28Kuzma_Petrov-Vodkin%29.jpg/800px-Death_of_Commissar_%28Kuzma_Petrov-Vodkin%29.jpg

23. Александр Матвеев. Октябрь. 1927. Гипс. ГРМ, Санкт-Петербург (бронзовый отлив — 1958). https://ussr.totalarch.com/sites/default/files/gallery/sculpture_ussr_107.jpg

24. Ефим Чепцов. Заседание сельской ячейки. 1924. Х., м. 59 × 77 см. ГТГ, Москва. https://ussr.totalarch.com/sites/default/files/gallery/ussr_art_056_1.jpg

25. Исаак Бродский. Ленин в Смольном. 1930. Х., м. 190 × 287 см. ГТГ, Москва. https://cdn.tretyakov.ru/mytretyakov/2f/98f57663e08018a067ef2a75464f9709/thumb/c80630cfcff22be6c109bc51f7a5ed19_x1.jpg

26. Исаак Бродский. Заседание Реввоенсовета. 1928. Х., м. 95,5 × 125,5 см. Частное собрание. https://arthive.net/res/media/img/oy1200/work/36f/600639.webp

27. Иван Шадр. Булыжник — оружие пролетариата. 1927. Бронза (отлив 1947). 125 × 122 × 150 см. ГТГ, Москва. https://cdn.tretyakov.ru/mytretyakov/3c/1d618e7ae783f5030482788013537655/thumb/e9f624c899b502f1df4b5bb97736d0e9_x1.jpg

Иван Саблин. Архитектура советской России в эпоху нэпа и после него

28. Выставка «Интернациональный стиль» в Музее современного искусства в Нью-Йорке. 1932. Общий вид экспозиции. https://www.moma.org/calendar/exhibitions/2044?installation_image_index=0

29. Константин Мельников с женой возле стройки собственного дома, Москва. 1927. https://www.theartnewspaper.ru/media/images/4_QFKX8cQ.width-1290.jpg

30. Дом-мастерская Константина Мельникова. Москва. Архитектор Константин Мельников 1930. https://probauhaus.ru/wp-content/uploads/2015/06/Dom-Mel-nikova.-Gorodskaya-legenda_17.jpg

31. Павильон СССР на выставке Декоративного искусства в Париже. Архитектор Константин Мельников. 1925 (демонтирован). https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/9/90/Pavillon_de_l%27URSS_Paris_%281925%29.jpg

32. Иван Леонидов. Проект Дворца культуры. 1930. https://i0.wp.com/thecharnelhouse.org/wp-content/uploads/2013/02/1930-22.jpg?fit=1200%2C694&ssl=1

33. Лестница санатория Наркомтяжпрома, Кисловодск. Архитектор Иван Леонидов. 1935–1937. Фото. https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/3/3a/Леонидовская_лестница. JPG

34. Георгий Крутиков. Проект летающего города. 1928. https://www.architime.ru/specarch/krutikov/1.jpg

35. Здание Всесоюзного электротехнического института, Москва. Архитекторы Александр Кузнецов, Иван Николаев и др. 1924–1930. https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/b/b0/Moscow_Krasnokazarmennaya13_6634.jpg

36. Студенческое общежитие Текстильного института, Москва. Архитектор Иван Николаев. 1929–1930. https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/a/ae/Moscow_Ordzhonikidze8_Y26.jpg

37. Щемиловский жилмассив, Санкт-Петербург. Архитектор Григорий Симонов. 1928–1932. https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/d/d5/Щемиловский_жилмассив_(дом-«колбаса»).JPG

38. Универмаг «Шокен» в Штутгарте. Архитектор Эрих Мендельсон. 1926–1928. https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/9/9b/ Kaufhaus_Schocken%2C_Stuttgart_1.jpg

39. Новый корпус Всероссийского научно-исследовательского геологического института им. А. П. Карпинского (ВСЕГЕИ), Санкт-Петербург. Архитектор Рихард Китнер. 1929–1934. https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/b/b2/Геологический_комитет%2C_конструктивистский_корпус. jpg

40. Подстанция фабрики «Красное знамя», Санкт-Петербург. Архитектор Эрих Мендельсон. 1925–1926. https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/1/17/Санкт-Петербург%2C_Пионерская_53_Ф_сверху. jpg

41. Сравнение игрушек Фридриха Фрёбеля с проектами Фр.-Л. Райта. https://99percentinvisible.org/app/uploads/2019/04/Slide15-1.jpg

42. Казимир Малевич. Архитектон «Альфа». 1920. Гипс. 31, 5 × 80,5 × 34 см. ГРМ, Санкт-Петербург. https://rusmuseumvrm.ru/data/collections/sculpture/20/malevich_ks_arhitekton_alfa_1920_sk_2052/5952_mainfoto_03.jpg

43. Здание Госпрома в Харькове. Архитектор Сергей Серафимов. 1925–1928. Фрагмент. https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/2/23/Derzhprom.JPG

44. Кировский райсовет, Санкт-Петербург. Архитектор Ной Троцкий. 1930–1935. Вид со двора. https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/c/c7/Кировский_райсовет_со_двора_04.jpg

45. Проект Дома Совнаркома (первого Дома Правительства) в Алма-Ате, Казахстан. Архитектор Моисей Гинзбург (при участии Игнатия Милиниса). 1927 (реализован в 1929–1931 годах). Аксонометрия. https://vlast.kz/media/upload/longrid/23594b33d422cd8eab102321b374aca3.jpg

46. Здание Рокфеллер-центра, Нью — Йорк. Архитектор Раймонд Худ. 1933–1937. https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/0/05/Rockefeller_Center%2C_from_444_Madison_Avenue%2C_Manhattan_%28NYPL_b13668355-482746%29.jpg

Андрей Фоменко. Советский фотоавангард: между абстракцией и фактографией

47. Густав Клуцис. Динамический город. 1919. Бумага, смешанная техника. Латвийский национальный художественный музей, Рига. https://vkhutemas.academy/img/19cacbff-6da1-4d63-b4dc-a0773bf6d63f/-1919.jpg?q=90&fit=crop&crop=1668%2C2434%2C0%2C0&w=1500&fm=webp

48. Александр Родченко. Руки крестом, крестом на вершине, ловлю равновесие, страшно машу. Иллюстрация к поэме Маяковского «Про это». 1923. Картон, фотография, смешанная техника. Государственный музей В. В. Маяковского, Москва. https://express.adobe.com/page/amxGPGM8DpvHN/images/40740e4b-fdc9-4d2c-89fa-99321882a2e5.jpg?asset_id=8f62b4b0-153f-447b-b623-874c73d1dc83&img_etag=d2f370529bc9ea7bed6271442183a612&size=2560

49. Владимир и Георгий Стенберги. Плакат к фильму «Броненосец „Потемкин“». 1929. Бумага, цветная литография. 70 × 95 см. https://artinvestment.ru/content/download/news_2012/20121030_potemkin.jpg

50. Густав Клуцис. Эскиз плаката «Электрификация всей страны». 1920. Бумага, фотография (серебряно-желатиновая печать), гуашь, чернила, карандаш. 46,5 × 27,5 см. Государственный музей В. В. Маяковского, Москва. https://735606.selcdn.ru/thumbnails/photos/2019/10/09/linfzhfh8rhpi7fz_1024.jpg

51. Эль Лисицкий. Татлин за работой (иллюстрация к повести «Витрион» Ильи Эренбурга). 1922. Бумага, смешанная техника. https://wahooart.com/Art.nsf/O/8XXUMD/$File/El-Lissitzky-Tatlin-at-Work.jpg

52. Александр Родченко. Детектив. Иллюстрация к статье Льва Кулешова «Монтаж в кино» (Кинофот. 1922, № 3). 1922. Бумага, коллаж. https://www.togdazine.ru/upload/images/3d/b0/3db0ac5ef7f4b1aacbf3220042a1c524.jpg

53. Александр Родченко. Первая страница обложки книги Владимира Маяковского «Про это». 1923. Картон, фотография, смешанная техника. 23,8 × 15,7 см. Архив А. М. Родченко. https://express.adobe.com/page/amxGPGM8DpvHN/images/48ffc958-71da-4b1b-857c-de01584beaf9.jpg? asset_id=d4e0fd2b-d46b-450c-8a00-31f289e7510a&img_etag=e5df3f2d9262786b7bfdf55f18b31e9e&size=2560

54. Густав Клуцис. Обложка книги «Памяти погибших вождей» (М.: Молодой рабочий, 1927). 1927. 27 × 35 см. https://vkhutemas.academy/img/bd4e8430-f53f-4453-b206-9bbc901a41bf/-1927.jpeg?q=90&fit=crop&crop=2966%2C3705%2C0%2C0&w=1500&fm=webp; https://vkhutemas.academy/img/7f279dab-6aff-46c9-b05d-49f43abe81af/-1928.jpeg?q=90&fit=crop&crop=1482%2C1920%2C0%2C0&w=1500&fm=webp

55. Густав Клуцис. Развитие транспорта. 1929. Бумага, цветная литография. 73,3 × 50,5 м. Музей современного искусства, Нью-Йорк. https://www.moma.org/media/W1siZiIsIjIxMDQ1MyJdLFsicCIsImNvbnZlcnQiLCItcXVhbGl 0eSA5MCAtcmVzaXplIDIwMDB4MTQ0MFx1MDAzZSJdXQ.jpg?sha=8b36fcbeffad58e4

56. Александр Родченко. Первая страница обложки журнала «Новый Леф» (1928, № 1). 1928. Бумага, высокая печать. 23,2 × 15 см. https://ar.culture.ru/attachments/attachment/preview/5b45f5206ef0099e365289f2-preview.jpg

57. Александр Родченко. Колонна Динамо. 1930 (?). Бумага, серебряно-желатиновая печать. https://i0.wp.com/fotogora.ru/wp-content/uploads/2015/06/Rodchenko_kolonna.jpg

58. Александр Родченко. Пионер-горнист. 1930. Бумага, серебряно-желатиновая печать. 23,5 × 18 см. Музей современного искусства, Нью-Йорк. https://www.moma.org/media/W1siZiIsIjE5MDcwNCJdLFsicCIsImNvbnZlcnQiLCItcXVhbGl0eSA5MCAtcmVzaXplIDIwMDB4MTQ0MFx1MDAzZSJdXQ.jpg?sha=3fb997f84b97a492

59. Эль Лисицкий. Эскиз плаката для «Советской выставки» в Цюрихе. 1929. Бумага, серебряно-желатиновая печать. https://old.noorderlicht.com/assets/image-650-488/lissitskyyoungmangirl.jpg

60. Александр Родченко. Прыжок в воду. 1934–1936. Бумага, серебряно-желатиновая печать. 30,5 × 20,5 см. Собрание Алекса Лахмана, Кёльн. https://artfocusnow.com/media/images/russian_art_focus_Ale.width-2000.bgcolor-fff.format-jpeg_YYHswGT.jpg

61. Эль Лисицкий. Фотомонтаж для выставки «Гигиена» (Дрезден). 1930. Бумага, серебряно-желатиновая печать. 25,4 × 19,1 см. Собрание Алекса Лахмана, Кёльн. https://losko.ru/wp-content/uploads/2020/06/6._el_lisickiy._fotofriz_pavilona_mezhdunarodnoy_vystavki_v_drezdene_1930-scaled.jpg

62. Густав Клуцис. Выполним план великих работ. 1930. Литография. 120,5 × 86 см. http://www.raruss.ru/images/stories/photobooks/kluzhis/04.jpg

Дарина Поликарпова. Четыре авангарда: советские кинопрактики 1920‐х годов

видео 1. Бабушкина лупа. 1900. Режиссер Джордж Альберт Смит. https://www.youtube.com/watch?v=MwZ5euqMUo8

видео 2. Эффект Кулешова. Режиссер Лев Кулешов. https://www.youtube.com/watch?v=ZwMRtWNEQRo

видео 3. Броненосец «Потемкин». 1925. Режиссер Сергей Эйзенштейн (эпизод «Потемкинская лестница» — 43:30). https://www.youtube.com/watch?v=GmUef84ybXk

видео 5. Человек с киноаппаратом. 1929. Режиссер Дзига Вертов (эпизод «О спорте» — 45:27). https://www.youtube.com/watch?v=IkGPga9nyjg

видео 6. Падение династии Романовых. 1927. Режиссер Эсфирь Шуб (секвенция с интертитром «До поту» — 11:27). https://www.youtube.com/watch?v=HaZs2H1Viys

Об авторах

Алексей Бобриков — Кандидат искусствоведения, старший научный сотрудник Российского института истории искусств (Санкт-Петербург), преподаватель кафедры междисциплинарных исследований и практик в области искусств факультета свободных искусств и наук СПбГУ.

Дарина Поликарпова — Кандидат философских наук, старший преподаватель отделения дизайна и современного искусства НИУ ВШЭ (Санкт-Петербург), приглашенный преподаватель кафедры междисциплинарных исследований и практик в области искусств факультета свободных искусств и наук СПбГУ.

Иван Саблин — Кандидат искусствоведения, доцент кафедры междисциплинарных исследований и практик в области искусств факультета свободных искусств и наук СПбГУ, старший научный сотрудник Российского института истории искусств (Санкт-Петербург).

Андрей Фоменко — Доктор искусствоведения, главный научный сотрудник кафедры кино и современного искусства Российского государственного гуманитарного университета (Москва), преподаватель факультета свободных искусств и наук СПбГУ.

Примечания

1

Рисунки Николая Ладовского и Георгия Мапу.

2

См.: Пунин Н. О Татлине. М.: RA, 2001.

3

Другие участники: Карл Иогансон, Константин (Казимир) Медунецкий, Владимир Стенберг, Георгий Стенберг, Александр Замошкин, Николай Денисовский.

4

Левидов М. Организованное упрощение культуры // Красная новь. 1923. № 1.

5

Цит. по: Лебедева И. Лирика науки — электроорганизм и проекционизм // Великая утопия: Русский и советский авангард 1915–1932: Каталог выставки. Берн: Бентелли; М.: Галерея Галарт, 1993. С. 187.

6

Поскольку речь идет о варианте конструктивизма, имеющим дадаистское, а не минималистское происхождение, можно предположить, что это определяется с самого начала именно спецификой берлинского дадаизма. Если говорить о стиле, это заложенная в самом хаосе мусорного коллажа композиционная и пластическая динамика; если говорить о пафосе, он предопределен общей дадаистской эстетикой, обладающей — в отличие от серьезности минимализма (супрематизма) — потенциалом легкомыслия, безответственности и веселья, в свою очередь порождающим — через ряд превращений — своеобразную стилистическую витальность, которая представляет удивительный контраст с выморочностью предшествующих вариантов.

7

Радлов Н. О футуризме. Пб.: Аквилон, 1923. С. 11.

8

О художниках-пачкунах // Правда: Орган Центрального Комитета и МК ВКП(б). 1936. 1 марта. № 60 (6666). С. 3.

9

В диапазоне об Абрама Эфроса до Дмитрия Сарабьянова.

10

Бенуа А. Вступительная статья // Петербург: Автолитографии А. П. Остроумовой. Комитет популяризации художественных изданий, 1922 (http://www.raruss.ru/excellent/2699-ostroumova-lebedeva-spb.html. Дата обращения: 30.03.2023).

11

В. М. Лобанов (цит. по: https://tramvaiiskusstv.ru/all-articles/item/5578-4-11-2019-obshchestvo-khudozhnikov-realistov-okhr.html. Дата обращения: 30.03.2023).

12

Цит. по: Борьба за реализм в изобразительном искусстве 20‐х годов: Материалы, документы, воспоминания / Под ред. П. Лебедева и В. Перельмана. М.: Сов. художник, 1962. С. 230.

13

Цит. по: АХРР: Сборник воспоминаний, статей и документов. М.: Изобразительное искусство, 1973. С. 81.

14

Там же.

15

См. подробнее: Бобриков А. Маленький смешной помощник: образ Ленина в советской живописи // Вестник Санкт-Петербургского университета технологии и дизайна. Серия 2: Искусствоведение, филологические науки. 2010. № 4. С. 3–4.

16

Шадр не учился в Академии художеств. И он не связан с АХРР — он член Общества русских скульпторов.

17

Луначарский А. Итоги выставки государственных заказов к десятилетию Октября (Решение жюри). Известия. 1928. № 40. 16 февраля. (Цит. по: https://www.litmir.club/br/?b=134156&p=68. Дата обращения: 30.05.2023).

18

Прямо противоположная традиция интерпретации, связанная с именем Бориса Гройса, исходит из модели радикального разрыва преемственности с искусством XIX века, под которым Гройс подразумевает в первую очередь натуралистическое передвижничество, а не академизм середины XIX века, созданный по заказу власти и обладающий вполне «проектным» потенциалом — мифологизированным сюжетом и идеализированным формальным языком. См.: Гройс Б. Gesamtkunstwerk Сталин [1987]. М.: Ад маргинем, 2010, а также: Дёготь Е. Русское искусство XX века. М.: Трилистник, 2000.

19

Modern Architecture (International Exhibition). N. Y.: the Museum of Modern Art, 1932.

20

Hitchcock H.‐R., Johnson Ph. The International Style: Architecture since 1922. N. Y.: W. W. Norton & Co., inc., 1932.

21

Hitchcock H.‐R., Johnson Ph. The International Style. N. Y.: W. W. Norton & Co., inc., 1966. P. 51f.

22

Modern Architecture. P. 29–56.

23

Архитектура США. Б. в. д. [1965]. C. 15.

24

Udovicki-Selb D. Facing Hitler’s Pavilion: The Uses of Modernity in the Soviet Pavilion at the 1937 Paris International Exhibition // Journal of Contemporary History. 2012. № 47. P. 26. Fn. 34.

25

Хан-Магомедов С. Архитектура советского авангарда. Кн. 1: Проблемы формообразования. Мастера и течения. М.: Стройиздат, 1996. С. 622.

26

Modern Architecture. P. 27; Hitchcock H.‐R., Johnson Ph. The International Style. P. 234.

27

Саблин И. Григорий Симонов // Зодчие Санкт-Петербурга: XX в. СПб.: Лениздат, 2000. С. 21–29.

28

Козлов Д. Александр Никольский и архитектура стадионов. СПб.: Коло, 2019.

29

Хан-Магомедов С. Архитектура советского авангарда. Кн. 1. С. 17–18.

30

Лисицкий Эль. Россия. Реконструкция архитектуры в Советском Союзе / Пер. с нем. О. Мичковского. СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Санкт-Петербурге, 2019.

31

См.: Visionary Architects: Boullée. Ledoux. Lequeu [A Catalogue of the Exhibition]. Houston: Univ. of St. Thomas, 1968; Revolutions Architektur: Ein Aspekt der Europäischen Architektur um 1800. München: Hirmer Verlag, 1990.

32

Banham R. Theory and Design in the First Machine Age. N. Y.: Praeger, [1960]. P. 167–183.

33

Хан-Магомедов С. Архитектура советского авангарда. Кн. 1. С. 567.

34

Modern Architecture. P. 26.

35

Jencks Ch. Modern Movements in Architecture. Garden City: Anchor Press, 1973. P. 59ff.

36

Banham R. Theory and Design in the First Machine Age. P. 139f.

37

Jencks Ch. Modern Movements in Architecture. P. 125.

38

Хан-Магомедов С. Архитектура советского авангарда. Кн. 1. С. 93, 512, 533.

39

Banham R. Theory and Design in the First Machine Age. P. 187–189, 193–196.

40

Banham R. Theory and Design in the First Machine Age. P. 297.

41

Ibid. P. 287.

42

Modern Architecture. P. 129–142.

43

Колхас Р. Нью-Йорк вне себя: Ретроактивный манифест Манхэттена / Пер. с англ. А. Смирнова. М.: Strelka Press, 2013. С. 171ff.

44

В действительности «Динамический город» — это целая серия живописных и графических работ Клуциса, датированных 1919–1921 годами.

45

См.: Адес Д. Фотомонтаж / Пер. с англ. Н. Решетовой. М.: Ад Маргинем Пресс, 2023. С. 83–89.

46

Делез Ж. Фрэнсис Бэкон: Логика ощущения / Пер. с франц. А. Шестакова. СПб.: Machina, 2011. С. 29–30, 97–99.

47

Ван Гог В. Письма. СПб.: Азбука, 2000. С. 334, 342.

48

Роден О. Мысли об искусстве. Воспоминания современников. М.: Республика, 2000. С. 52–69. Роден говорит в частности: «Художник прав, а фотография лжет, потому что в действительности время не останавливается, и если художнику удастся передать впечатление жеста, длящегося несколько мгновений, его произведение, конечно, будет гораздо менее условно, чем фотография, в которой время внезапно прерывает свое течение» (с. 60).

49

Bois Y.‐A. El Lisitzky: Radikale Reversibilität // Gaßner H., Kopanski K. (Hrsg.) Die Konstruktion der Utopie. Ästhetische Avantgarde und politische Utopie in den 20er Jahren. Marburg: documenta Archiv, Jonas Verl., 1992.

50

Малевич К. Супрематизм. 34 рисунка // Малевич К. Собрание сочинений: В 5 т. Т. 1: Статьи, манифесты, теоретические сочинения и другие работы. 1913–1929. М.: Гилея, 1995. С. 189.

51

Пунин Н. О Татлине. М.: Русский авангард, 2001. С. 41.

52

См. подробнее: Фоменко А. Советский фотоавангард и концепция производственно-утилитарного искусства. СПб.: СПГУТД, 2011. С. 29–53.

53

См.: Литература факта: Первый сборник материалов работников ЛЕФа (1929) / Под ред. Н. Чужака. М.: Захаров, 2000.

54

Третьяков С. Продолжение следует // Литература факта. С. 282.

55

Как, например, в случае развернувшейся на страницах журнала «Новый Леф» дискуссии между Борисом Кушнером и Александром Родченко на тему приоритета формы и содержания в фотографических практиках авангарда. См.: Фоменко А. Советский фотоавангард и концепция производственно-утилитарного искусства. С. 106–110.

56

Тынянов Ю. Об основах кино // Тынянов Ю. Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1976. С. 335.

57

См.: Бюргер П. Теория авангарда / Пер. с нем. С. Ташкенова. М.: V-A-C press, 2014. С. 114–128. Для Бюргера монтаж служит главным и по сути единственным методом авангарда.

58

Шкловский В. Золотой край // Шкловский В. Гамбургский счет: Статьи — воспоминания — эссе (1914–1933). М.: Сов. писатель, 1990. С. 443. В 1925 году, в черновой версии статьи о Борисе Пильняке Шкловский писал: «Потерянное ощущение старых элементов художественной формы заменяется работой сопоставления умышленно данных как несводимых отрывков» (Гамбургский счет. С. 513).

59

Эйзенштейн С. Монтаж аттракционов // Эйзенштейн С. Избранные произведения: В 6 т. Т. 2. М.: Искусство, 1964. С. 271.

60

Фотомонтаж // Леф. 1924. № 4. С. 41.

61

Эренбург И. Необычайные похождения. М.: Кристалл, 2001. С. 464.

62

Об отождествлении женщины и машины см.: Huyssen A. The Vamp and the Machine: Fritz Lang’s Metropolis // Huyssen A. After the Great Devide: Modernism, Mass Culture, Postmodernism. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1986. P. 65–81; ФостерХ. Компульсивная красота / Пер. с англ. А. Фоменко. М.: Новое литературное обозрение, 2022. С. 148–174.

63

Все перечисленные сюжеты пользовались популярностью в немецком и австрийском искусстве, литературе и особенно кинематографе эпохи экспрессионизма. Достаточно назвать такие известные фильмы, как «Пражский студент» (1913), «Голем» (1915), «Гомункулус» (1916), «Голем, как он пришел в мир» (1920), «Руки Орлака» (1924) и «Метрополис» (1927).

64

Маклюэн М. Понимание медиа: Внешние расширения человека / Пер. с англ. В. Николаева. М.; Жуковский: КАНОН-пресс-Ц; Кучково поле, 2003. С. 51–54.

65

На рубеже 1910–1920‐х годов Родченко создал серию коллажей, в которых наряду с прочим материалом иногда используются найденные фотографии.

66

Тынянов Ю. Промежуток // Тынянов Ю. Поэтика. История литературы. Кино. С. 177.

67

См.: Клуцис Г. Фотомонтаж как средство агитации и пропаганды // За большевистский плакат. Задачи изоискусства в связи с решением ЦК ВКП(б) о плакатной литературе. М.; Л.: ОГИЗ — ИЗОГИЗ, 1932. С. 96–97.

68

Брик О. Фото-кадр против картины // Советское фото. 1926. № 2. С. 41.

69

АХРР — Ассоциация художников революционной России.

70

Чужак Н. Писательская памятка // Литература факта. С. 24.

71

Кушнер Б. Открытое письмо // Новый Леф. 1928. № 8. С. 38.

72

Родченко А. Против суммированного портрета за моментальный снимок // Новый Леф. 1928. № 4. С. 14–16.

73

Родченко А. Пути современной фотографии // Новый Леф. 1928. № 9. С. 38.

74

Цит. по: Лаврентьев А. Ракурсы Родченко. М.: Искусство, 1992. С. 72.

75

Groys B. Die Heiterkeit des Monströsen // Groys B. Logik der Sammlung. Am Ende des musealen Zeitalters. München, Wien: Carl Hanser Verl., 1997. S. 205f.

76

Раньсер Ж. Разделяя чувственное / Пер. с франц. В. Лапицкого. СПб.: Изд-во Европейского ун-та, 2007. С. 83.

77

Doane M. A. The Emergency of Cinematic Time. Cambridge, Mass.; London: Harvard University Press, 2002. P. 22.

78

Кулешов Л. Искусство кино. Мой опыт // Кулешов Л. Собрание сочинений. Т. 1. М.: Искусство, 1987. С. 163–173.

79

Айснер Л. Демонический экран. М.: Rosebud, 2010; Кракауэр З. От Калигари до Гитлера. Психологическая история немецкого кино. М.: Искусство, 1977.

80

Делез Ж. Кино. М.: Ad Marginem Press, 2013. С. 45–74.

81

Первая статья Ганнинга на эту тему была опубликована в 1986 году, первая совместная публикация Ганнинга и Годро выходит на французском языке в 1989 году. Все базовые для этого теоретического сюжета тексты (включая републикации написанных ранее статей) приводятся в сборнике: The Cinema of Attractions. Reloaded / Ed. W. Strauven. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2006.

82

Burch N. Preface // Burch N. In and out of Synch. The Awakening of a Cine-Dreamer. London: Scolar Press, 1991. P. vii. Здесь, впрочем, нужно отметить, что неудачным в подходе Берча был только выбранный им термин, в остальном его работы как раз предвосхищают отказ от линейно-эволюционистского и нарративно-ориентированного изложения истории кино, с которым он также не был согласен.

83

Gaudreault A. From «Primitive Cinema» to «Kine-Attractography» // The Cinema of Attractions. P. 85–104.

84

Gunning T. The Cinema of Attraction[s]: Early Film, Its Spectator and the Avant-Garde // The Cinema of Attractions. P. 381–388.

85

Musser С. A Cinema of Contemplation, A Cinema of Discernment: Spectatorship, Intertextuality and Attractions in the 1890s // The Cinema of Attractions. P. 159–180.

86

Burch N. To the Distant Observer. Form and Meaning in the Japanese Cinema. Berkeley: University of California Press, 1979.

87

Burch N. Film’s Institutional Mode of Representation and the Soviet Response // Burch N. In and out of Synch. The Awakening of a Cine-Dreamer. London: Scolar Press, 1991. P. 114–137.

88

Кулешов Л. Искусство кино. С. 165.

89

Там же. С. 166.

90

Кулешов Л. Искусство кино. С. 166.

91

Там же. С. 169.

92

Делез Ж. Кино. С. 45–48.

93

ЛиотарЖ.‐Ф. Acinema // Cineticle. № 26. URL: https://cineticle.com/lacinema-jean-francois-lyotard.

94

Кулешов Л. Искусство кино. С. 171–172.

95

Кулешов Л. Искусство кино. С. 171.

96

Эйзенштейн С. Монтаж 1938 // Эйзенштейн С. Избранные произведения: В 6 т. Т. 2. М.: Искусство, 1964. С. 163.

97

Эйзенштейн С. Четвертое измерение в кино // Эйзенштейн С. Избранные произведения: В 6 т. Т. 2. С. 45–59.

98

Эйзенштейн С. Монтаж аттракционов // Эйзенштейн С. Избранные произведения: В 6 т. Т. 2. С. 270 (курсив добавлен).

99

Эйзенштейн С. «Стачка», 1924. К вопросу о материалистическом подходе к форме // Эйзенштейн С. Избранные произведения: В 6 т. Т. 1. М.: Искусство, 1964. С. 115.

100

В контексте общих «машинных», конструктивистских и футуристических идей советского авангарда Вертова рассматривают, например, Михаил Ямпольский и Игорь Чубаров: Ямпольский М. Смысл приходит в мир. Заметки о семантике Дзиги Вертова // Киноведческие записки. 2008. № 87. С. 54–65; Чубаров И. Коллективная чувственность: теории и практики левого авангарда. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2016.

101

Вертов Д. Из наследия / Сост. Д. Кружкова. Т. 2: Статьи и выступления. М.: Эйзенштейн-центр, 2008. С. 48.

102

Там же. С. 15.

103

Вертов Д. Из наследия. С. 149.

104

Там же. С. 148–149.

105

Там же. С. 293.

106

Frampton H. On the Camera Arts and Consecutive Matters / Ed. B. Jenkins. Cambridge: The MIT Press, 2009. P. 134–137.

107

ДелезЖ. Кино. С. 103.

108

Там же. С. 107.

109

Вертов Д. Из наследия. Т. 2. С. 39.

110

Несмотря на то что подобные съемки действительно не рассматриваются как самодостаточные, они довольно часто выступают в качестве found footage для различных киноэссеистов: фигурируют в фильмах Харуна Фароки (с особенным постоянством), Элеонор Веббер, Тео Энтони и др.

111

Вайсфельд И. Эсфирь Шуб — режиссер-документалист // Шуб Э. Крупным планом. М.: Искусство, 1959. С. 5.

112

Шуб Э. Жизнь моя — кинематограф. М.: Искусство, 1972. С. 247.

113

Там же. С. 248.

114

См. об этом, например: Gunnung T. Before Documentary. Early Nonfiction Films and the “View” Aesthetic // The Documentary Film Reader / Ed. J. Kahana. Oxford: Oxford University Press, 2016. P. 52–63.

115

ШубЭ. Жизнь моя — кинематограф. С. 252.

Content

Алексей Бобриков, Иван Саблин, Андрей Фоменко, Дарина Поликарпова
Советские двадцатые. Искусство, архитектура, фотография, кино

От составителя

Алексей Бобриков Из будущего в настоящее, минуя прошлое Искусство 1920‐х годов

Искусство будущего: конструктивизм и его наследие

Искусство прошлого: эстеты, новые реалисты и символисты

Искусство настоящего: «красное передвижничество» и «красный академизм»

Рекомендуемая литература

Иван Саблин Архитектура Советской России в эпоху нэпа и после него

Андрей Фоменко Советский фотоавангард Между абстракцией и фактографией

«Динамический город»

От формотворчества к жизнестроению

Поэтика монтажа

Конструктивистский Гомункулус

Дада в конструктивизме

За моментальный снимок

Монструозные тела

Рекомендуемая литература

Дарина Поликарпова Четыре авангарда Советские кинопрактики 1920‐х годов

Монтаж Кулешова и кино нарративной интеграции

Монтаж Эйзенштейна и кино аттракционов

Монтаж Вертова и созерцательное кино

Монтаж Шуб: начало киноэссеистики

Рекомендуемая литература

Иллюстрации

Об авторах

Примечания