Юрий Буйда

Дар речи

© Буйда Ю. В.

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

И вперемежку дышим мы

То затхлым воздухом свободы,

То вольным холодом тюрьмы.

Георгий Иванов

Бывают минуты в истории, когда неполнота правды превращается в лжесвидетельство на суде.

Корней Чуковский

Правая жизнь

2020

– Le presbytère n’a rien perdu de son charme, – сказала Шаша.

– Ni le jardin de son éclat, – ответил я.

«Дом священника всё так же очарователен, а сад всё так же свеж» – эта фраза служила чем-то вроде пароля в романе Гастона Леру «Тайна желтой комнаты».

Тридцать шесть лет назад мы договорились, что воспользуемся этим паролем, если одному из нас потребуется помощь в безвыходной ситуации.

За эти тридцать шесть лет и в ее, и в моей жизни случалось всякое, но ни она, ни я ни разу не прибегали к помощи мсье Леру.

– Ты где?

– У Дидима, – сказала Шаша. – На даче.

Очень хотелось спросить, что́ случилось, но я превозмог себя: наверняка разговор об этом занял бы слишком много времени, а мне не терпелось поскорее увидеть Шашу.

– Еду, – сказал я.

Она положила трубку.

Ночью я доехал бы до Новой Жизни максимум за час, но воскресным вечером тысячи машин возвращаются из торговых центров. Навигатор сообщил, что дорога займет у меня два часа двадцать минут.

Давно минули те времена, когда по МКАД можно было промчаться с ветерком: после десяти вечера на кольцевую выползают громадные фуры, которые везут в Москву мясо и собольи шубы, стальные трубы и бриллианты, леденцы и породистых лошадей, кирпич и пшеничную муку, компьютеры и коньяк. Фуры, тысячи фур с кубанскими, ростовскими, омскими, дагестанскими, польскими, немецкими, итальянскими, французскими номерами, груженные удовольствиями и развлечениями, преступлениями и наказаниями. Этот двадцатимиллионный город всё съест, переварит, рыгнет – и потребует еще, еще. Он никогда не спит, никогда не затихает, никогда не гаснет – на этот огонь летят тысячи самолетов со всего света, тысячи душ, тысячи огней, питающих великое московское пламя, пылающее на весь мир…

Миновав Рублевское шоссе, которое текло под мостом сплошной огненной рекой, я втиснулся в правый ряд и через несколько минут повернул направо, вниз, на проспект маршала Жукова, чтобы выехать на Новорижское шоссе. Не доезжая Истры, повернул на север и через полчаса остановился перед шлагбаумом.

Дачный поселок Новая Жизнь делился дорогой на две части: Правую Жизнь – если ехать из Москвы – занимали дачи профессоров, артистов, журналистов, которых жители Левой Жизни, обслуга этих дач, называли господами.

Дачный поселок стоял полупустым много лет; лишь изредка сюда наезжали покупатели, которые бродили по этим дворцам из красного кирпича, построенным в девяностых. Их владельцы давно переселились на тот свет – кто на кладбище, кто в Лондон, Тоскану или Флориду. Под давлением риелторов хозяева нехотя снижали цены с двадцати – тридцати миллионов долларов до пятнадцати, потом до пяти, но и это не помогало. Никого не привлекали все эти пошлые претензии на шик, все эти дорические колонны, бетонные львы у входа и флорентийские башенки.

Мир псевдо и квази, как русский капитализм.

Здания ветшали, причудливые бронзовые дверные ручки отваливались при малейшем прикосновении, в бассейнах селились лягушки, на балконах щегольских флигелей сторожа-таджики сушили свои халаты и трусы.

На въезде в поселок я нажал кнопку на брелоке – шлагбаум поднялся. Такие брелоки были у всех родственников и близких друзей Семьи.

Ворота усадьбы Шкуратовых были открыты.

Машина Дидима стояла вплотную к дому, свою я припарковал в углу, под каштаном, рядом с машиной Шаши и мемориальным джипом «Saab» – на таких в девяностых разъезжала продвинутая молодежь, презиравшая что пролетарские «шестерки», что бандитские «бумеры», что чиновничьи «мерины».

Над крыльцом горела яркая лампа, забранная в сетку; светилось и одно из окон кухни; второй этаж был темен.

Я сел на скамейку под навесом, закурил.

За черными ветками деревьев горело окно соседнего дома – шиферная двускатная крыша, причудливые башенки по углам.

В этом доме жила престарелая цирковая актриса Юлия Минакова, гимнастка, выступавшая под псевдонимом Джульетта Минелли. Когда-то она была любовницей Шкуратова-старшего, а потом соблазнила и младшего.

Теперь она спала с мужчиной, годившимся ей во внуки. По вечерам они ужинают при свечах, потом пьют коньяк в эркере. После второй рюмки мужчина начинает ее раздевать. Она слабо сопротивляется и жеманным жалобным голосом просит погасить свечи. Но он неумолим и настойчив, а она бессильна перед его натиском. Отвернувшись, она закидывает голову, закрывает глаза и томно стонет, когда он опускается перед ней на колени, а потом кричит – кричит с удовольствием, во всё горло, до крови из носу.

Обо всём этом любовник подробно пишет в своем блоге, выкладывает фото и видео их забав. Администрация соцсети то и дело его банит, тысячи людей его презирают, но это только прибавляет ему популярности. У него почти миллион подписчиков, за размещение рекламы в своем блоге он берет несусветные деньги.

Актриса, которая до сих пор пользуется только стационарным дисковым телефоном, ничего об этом не знает. Она обожает своего любовника, хотя часто говорит ему, что он – лжец: «Впрочем, наша ложь говорит о нас больше, чем что бы то ни было. Твоя ложь – это ты wie er ist[1], и я это принимаю с любовью».

Об этом он тоже пишет.

Что произойдет, если она узнает о его блоге?

– Привет.

Я погасил окурок в ржавой пепельнице, поднял голову – на крыльце стояла Шаша.

– Что случилось? Ты одна? А что Грушенька?

Грушенька была помощницей по хозяйству – так официально называлась ее должность.

Словно не расслышав моих вопросов, она поцеловала меня, дрожа то ли от холода, то ли от нетерпения, то ли от страха.

– Как ты? – Я посмотрел на ее живот. – Нормально?

Она улыбнулась.

В просторной прихожей на тумбочке под зеркалом стояла глубокая чаша, наполненная фасолью. Все знали, где искать пропавшие вдруг ключи от машины или монетки, а однажды я извлек из фасоли мраморный мизинец, который подарил Шаше влюбившийся в нее немецкий археолог.

– Сюда, – сказала она, толкая дверь, ведущую в подвал.

Подвал был огромным – здесь была устроена сауна, которой никто никогда не пользовался, бильярдная с баром, боксы для продуктов, большой холодильник и две морозильные камеры, забитые мясом и рыбой.

Миновав холодильники, мы оказались в пустом помещении, где было холодно, чисто и светло. Под потолком горел квадратный плафон, под ним на узком столе покоилось маленькое тело, укрытое грязной простыней.

– Господи, Шаша…

– Это не Дидим, – сказала она, сдергивая с тела простыню, – это она… костыль в машине…

– Какой костыль?

– Она инвалидка… что-то с ногой… был снегопад, мы сбили ее, привезли сюда, она уже не дышала, но потом он выстрелил в нее… два раза…

– Дидим?

Она кивнула.

– Зачем? Стрелять – зачем? Он был пьян?

– Который день напивается до стерильного состояния.

– Он хоть задумался о последствиях?

– Предложил избавиться от тела.

– Но он – в стороне?

Шаша пожала плечами.

– Допустим, он найдет человека, который согласится закопать тело. Но ведь ясно же, что этот человек должен быть в доску своим, тем, кто не станет шантажировать…

– Брат, – тихо сказала Шаша.

– Из его братьев только один в состоянии спрятать тело…

– И это не ты.

– Не я.

– Пойдем отсюда, замерзла как цуцик.

– Какая здесь температура? В моргах тела хранятся при температуре ниже десяти градусов…

– Поставила термостат на минус два.

– Пойдем.

Мы поднялись наверх.

Комната на втором этаже, выходившая окнами в сад, называлась материнской, но Евгения Лазаревна, мать Дидима, никогда не ночевала на даче: «Лучше мне не видеть того, на что я не смогу закрывать глаза».

Шаша с легким сердцем занимала материнскую, когда сюда приезжала, но, покидая дачу даже на день-два, забирала всё, что привозила с собой, – книги, белье, косметику, потом мыла полы, оконные рамы, ванную, чтобы не оставлять никаких следов. В этой комнате Шаша спала в ночной рубашке до пят, а не голой, как обычно, а еще никогда не занималась здесь сексом – и Дидиму пришлось с этим смириться. «А отпечатки своих пальцев ты тоже стираешь?» – спрашивал он. Шаша игнорировала его иронию. В этой безликой комнате она не принадлежала Дидиму.

– Так что произошло, Шаша?

Шаша села в маленькое кресло и стала рассказывать; голос ее звучал глухо.

Она не сказала ни слова, когда Дидим поднял ее среди ночи, чтобы съездить за выпивкой в круглосуточный супермаркет. Промолчала, когда перед выездом со стоянки супермаркета он глотнул из горлышка. Когда на повороте смутная фигурка возникла перед капотом, и Дидим попытался остановить двухтонную машину, которая проползла метров десять и встала, – Шаша лишь откинулась на спинку сиденья и замерла, глядя на струи желтого мокрого снега, сползавшие по лобовому стеклу. Дидим шепотом чертыхался, глядя на камеру дорожного наблюдения, которая висела на столбе под фонарем метрах в тридцати – сорока от машины. Шаша хотела сказать, что камеры здесь давно отключены, но промолчала. Прежде чем выйти из машины, он надел перчатки. Обошел машину спереди, пытаясь разглядеть следы на решетке радиатора и бампере, но ничего не обнаружил. По обочине, отводя левой рукой ветки кустов, дошел до тела – семнадцать шагов – и опустился на корточки. Это была девочка лет тринадцати-четырнадцати, одетая в куртку с капюшоном, рваные джинсы и ботинки на толстой подошве. Она лежала на боку, уткнувшись лицом в снег. Худенькая, невысокая, крашеные волосы с темными корнями. Он снял перчатку, взял ее руку, сжал – никакого отклика. Неподалеку на обочине валялась какая-то палка. Это был костыль. Они вернулись к машине, открыли багажник, сдвинули пакеты с продуктами вправо, вернулись к девочке, которая по-прежнему не подавала признаков жизни. Снегопад усиливался. Дидим вдруг передумал. Он поднял тело, шагнул к деревьям, оступился, съехал на заднице в канаву, с трудом встал, прижимая девочку к груди, и двинулся в глубину леса. Шаша шла сзади, ступая след в след. Шагов через пятьдесят он остановился, огляделся, опустил тело на снег, схватил девочку за руки и втащил в яму, оставленную вывороченной с корнем сосной. Они быстро закидали тело палой листвой и снегом и вернулись к машине. Запустив двигатель, Дидим вдруг вспомнил о костыле. Шаша сбегала за костылем, засунула его в багажник. Дидим достал из сумки початую бутылку, сделал глоток. Вдруг, не сказав ни слова, выпрыгнул из машины, сделал семнадцать шагов, повернул в лес, через пятьдесят шагов встал на колени – снег они разгребали в четыре руки, – поднял девочку, облепленную палой листвой, и зашагал к дороге. Тело уместилось на заднем сиденье, но на всякий случай он согнул ноги девочки в коленях, чтобы не прищемить дверью. Через десять минут они были в Правой Жизни. Во дворе Дидим развернулся, чтобы подъехать к дому вплотную боком, вытащил из машины тело, облепленное листьями, и они отнесли его в подвал. Шаша проверила пульс. Похоже, девочка была мертва. Дидим спросил: «Ну что?» Шаша пожала плечами, а он вдруг вытащил из кармана пистолет и дважды выстрелил в девочку. Тело ее содрогнулось и замерло. Заперев подвал, они поднялись в прихожую, Дидим бросил ключ в миску с фасолью и отчетливо проговорил: «Фа-соль». Занесли в кухню пакеты с продуктами, Дидим открыл бутылку и с жадностью глотнул. Шаша спросила: «Зачем?» Он не ответил. Взял бутылку и направился к лестнице. Шаша повторила вопрос. «Фасоль, – нараспев проговорил Дидим, поднимаясь по лестнице. – Фа-соль…»

– Вот такая фасоль, – сказала Шаша. – После этого он замолчал, и молчит уже третий день, а я вспомнила le presbytère…

– А ты считала шаги… значит, эта девочка там…

– Третий день там. Мозг умирает за десять минут. Будь в подвале теплее, на теле через час проступили бы трупные пятна. А потом глаза выпучиваются, язык разбухает и вылезает изо рта, кожа становится сначала зеленоватой, потом лиловой, наконец – черной…

– Шаша!

Она мотнула головой.

– Камеры на дороге действительно выключены?

– Муляжи. Одна была действующая, но в позапрошлом году ее отключили. Дорога-то не главная.

– А документы? При ней были какие-нибудь документы?

– Две мятые сторублевки, больше ничего.

– Плохо, что он был пьян, еще хуже – что продолжает пить. В общем, на первый взгляд – два-три года тюрьмы при хорошем адвокате, возможно досрочное освобождение… плюс надругательство над телом умершей – это денежный штраф по статье 244 УК… лицензия на пистолет, надеюсь, у него есть… не знаю, сумеет ли экспертиза установить, в мертвое тело он стрелял или в живое… если в живое, тогда дело усложняется…

– Почему он выстрелил?

– Чтобы не мучиться. Чтобы не думать, жива она или нет. Мертва – и точка. Он же никогда не любил слова «почти», и мы знаем, что душа его всегда была ниже его ума…

– Сколько весит пуля «беретты»? Шесть, семь граммов? Двенадцать граммов – и всё, не мучиться, не думать… точка, две точки…

Голос ее звучал всё тише – силы оставляли ее.

– Тебе надо поспать…

Я перенес Шашу на кровать, раздел ее, укрыл одеялом, выключил свет, лег рядом, как тридцать шесть лет назад, – лег рядом, взял ее левую руку, коснулся губами обожженной глянцевой кожи, и Шаша обняла меня правой, мне было шестнадцать, ей – пятнадцать…

Нежные лица

1984

25 декабря 1983 года мне исполнилось шестнадцать.

Мне подарили часы, авторучку и отца.

Часы были швейцарскими, но выпускались под именем русского купца Павла Буре. На серебряной крышечке были выгравированы скрещенные ружья и надпись «За отличную стрельбу». Этими часами в 1911 году был награжден мой прадед Иван Шрамм, зауряд-прапорщик 8-го гренадерского Московского Великого Герцога Мекленбург-Шверинского Фридриха-Франца IV полка, в Красной армии дослужившийся до командира бригады.

Кроме того, бабушка вручила мне китайскую ручку вишневого цвета с золотым пером, которое было украшено иероглифом.

Набрав в ручку чернил, я расписался на чистом листе бумаги – Илья Б. Шрамм. Подпись вышла незамысловатой, без шика и размаха: имя и фамилия слились в ряду островерхих букв, наклоненных вправо.

Бабушка кивнула.

Такой моя подпись остается и сегодня.

В тот день я впервые в жизни надел костюм-тройку – в жилетном кармане нашлось место для часов. Авторучку я убрал в нагрудный карман пиджака.

– Пора пить чай, – сказала бабушка.

Мать включила телевизор.

Бабушка принесла торт, разлила чай по праздничным чашкам.

– Сегодня, – сказала мать, – я готова рассказать о твоем отце.

Она пыталась скрыть волнение, но удавалось ей это плохо.

– Может, выключить телевизор? – предложил я.

– Не надо.

Было воскресенье, ровно в 18:00 начиналась передача «Международная панорама», пользовавшаяся тогда огромной популярностью.

После заставки на экране появился высокий мужчина в модных очках, с седыми висками и бровями. Надпись внизу сообщала, что передачу ведет обозреватель Борис Шкуратов. Он подался вперед, поправил очки, улыбнулся и поздоровался со зрителями, и тут мать сказала:

– Это твой отец.

Я замер.

– Борис Виссарионович Шкуратов – твой отец, – сказала мать. – Ты слышишь меня?

– Слышу, – сказал я, не отрывая взгляда от экрана.

– Он пригласил нас в гости, они празднуют Рождество по православному календарю, – сказала мать. – Поедем?

Я пожал плечами.

Бабушка вздохнула с облегчением.

Одним из первых декретов большевики уравняли в правах внебрачных детей и тех, что были рождены в браке, и вскоре слово «незаконнорожденный» опустилось на дно русского словаря, смешавшись с окаменелостями вроде «лядвий», «схиигумена» или «мидинетки».

Мое детство прошло на Благуше, где в общежитиях и съемных комнатах жили тысячи женщин, которые пришли на московские фабрики из деревень и нарожали детей от случайных мужчин. Из двадцати восьми учеников нашего класса семнадцать не знали своих отцов. Не помню, чтобы кто-то из них сильно переживал по этому поводу. В этом смысле мало что изменилось, когда мы переехали на Якиманку.

В нашей семье не было принято говорить о моем отце, да, честно говоря, я о нем до поры до времени и не задумывался, вполне довольствуясь тем, что было. А была у меня мать – красавица и умница, кандидат медицинских наук, занимавшаяся сексопатологией; была бабушка – веселая и язвительная гинекологиня, которая после смерти мужа меняла любовников одного за другим, приговаривая перед зеркалом, когда оставалась одна: «А ничего еще сучешенька, съедобна»; еще у меня были друзья и Моника Каплан, которую я хоть и не познал, боясь переступить через ее «не сейчас», но почти каждый день видел совершенно голой; наконец, у меня была тьма книг – от приключенческих романов до научных трудов о сексуальных девиациях…

Книги-то и помогли мне со временем понять, что у матери есть любовник, причем из года в год – один и тот же.

Бабушка наконец нашла своего мужчину и вышла замуж. Николай Генрихович служил в каком-то секретном заведении, был славным человеком, любил рыбалку, свою дачу, свой «жигуленок» и свою Анну, то есть мою бабушку. По выходным я гостил у них на даче, стоявшей на берегу Пахры, а летом и вовсе поселялся там.

Однажды, вернувшись после долгой отлучки на Якиманку, я взялся перебирать книги и вдруг наткнулся на новинку – это был «Journal de Voleur»[2] некоего Jean Genet, а рядом стоял толстый том под названием «Saint Genet, comédien et martyr»[3], написанный каким-то Jean-Paul Sartre. Мать владела французским, я, разумеется, нет – в школе мы изучали английский и пытались читать «Принца и нищего» в оригинале.

Но больше всего меня поразила дарственная надпись на книге Жене: «Do ut des[4], милая Лизанька, ангел и цыпленочек. Твой Бобоша». Эта надпись странным образом и тронула меня, и покоробила: взрослые люди как будто играли, используя сентиментальный словарь времен Карамзина, Жуковского и Достоевского. Так и видишь какого-нибудь старичка-помещика, гладящего по головке свою Лизаньку, которая обожает своего Бобошу. Похоже, пошлость сторожит все подступы к настоящим чувствам.

Новые книги на французском и английском (которым мать тоже владела свободно) появлялись в наших шкафах всякий раз, когда я долго отсутствовал, и каждая книга предварялась посвящением Лизаньке, Лизе, Лизавете, Лизетте или Елизавете Андреевне, «ангелу и цыпленочку», подписанным интимным псевдонимом Бобоша.

Можно было предположить, что этот Бобоша и был моим отцом, а можно было не предполагать – и я не предполагал.

Вечером 6 января 1984 года к нашему дому на Якиманке подъехала черная «Волга» с черными номерами «МОС», при виде которых милиционеры в те времена брали под козырек.

Шофер предупредительно открыл дверцу перед моей матерью – рослой красавицей в короткой шубке и туфлях на шпильках, одуряюще пахнущей «Лориганом», а я забрался в машину с другой стороны, втянув за собой запах коричневого обувного крема «Люкс».

Машин на улицах было немного, поэтому мы быстро домчались до площади Восстания, откуда по Краснопресненскому проспекту выехали на старую Волоколамскую дорогу, пролегающую через Красногорск и Дедовск. Не доезжая Истры, свернули на север и через полчаса въехали в Правую Жизнь.

Дом Шкуратовых не выделялся из ряда деревянных двухэтажных домиков, в которых, как сказала мать, жили «разные известные люди».

На крыльце нас встретил молодой худощавый мужчина в джинсах, замшевом пиджаке и белой рубашке без галстука. Он подал Елизавете Андреевне руку, помогая взойти по ступенькам, проводил ее задницу восхищенным взглядом и протянул руку мне.

– Здравствуй, брат мой Авель, – сказал он. – Свои зовут меня Дидимом. Дидим – это близнец. Так говорили об апостоле Фоме, у которого был брат-близнец. Фома Дидим, он же Фома Неверующий. Кажется, мы и впрямь похожи.

Рассмеялся, хлопнул меня по плечу и легонько подтолкнул к прихожей.

И я вошел в дом, который изменил мою жизнь.

В девяностых его перестроили, а фактически возвели на старом месте новый – с огромным подвалом, просторной гостиной, уютной библиотекой, гостевыми спальнями, газовым отоплением. Если что и напоминало о его прошлом, так это фотографии на стенах, часы с боем да чаша с фасолью в прихожей.

Впрочем, гостиная и в те годы была достаточно просторной, чтобы в ней с удобством разместилась большая компания, собиравшаяся здесь обычно на Рождество.

На пороге гостиной я было замешкался, но Дидим под локоть ввел меня в комнату.

– Наш новообретенный брат Илья, – объявил он, – прошу любить и жаловать. И его прекрасная мать Елизавета!

Мать была смущена, но поправила Дидима:

– Елизавета Андреевна, если не возражаете. Шрамм. С двумя «эм».

– А это наш патриарх Борис Виссарионыч! – Дидим с полупоклоном представил отца. – Шкуратов, а для своих – Папа Шкура, если не возражаете.

Папа Шкура, сидевший во главе стола, захохотал и ударил в ладоши, остальные подхватили аплодисменты – даже бледноватая сухопарая женщина с красиво уложенными волосами свела и развела ладони. Как вскоре выяснилось, это была Евгения Лазаревна, первая жена Шкуратова-старшего, мать Дидима.

По левую руку от Папы Шкуры сидела его мать – Маргарита Светлова, Марго, одетая в лиловое и серое, в шляпке-таблетке набекрень и с папиросой в пятнистой руке.

– Главное ее сокровище – ночной горшок с портретом Наполеона на дне, – громким шепотом сообщил мне Дидим, навалившись грудью на стол. – Столп, ограда и эффигия нашей семьи. Обожаю ее бешено.

Мы сели сбоку, напротив Дидима и его младшей сестры Алены, ослепительно красивой девушки с огромными раскосыми глазами. Она с улыбкой помахала нам рукой, а потом еще послала мне воздушный поцелуй.

Рядом с Дидимом, развалясь на стуле, как в кресле, и высоко задрав колено, сидел Конрад Арто – с выбритыми висками, в черном галифе и высоких сапогах, в черном френче и черной рубашке, застегнутой под острым кадыком, – он откликался на прозвище Штандартенциркуль.

Вся в черном, но празднично черном с серебряной вышивкой, была жена Дидима – имени ее не помню, больше я ее не видел, но между собой ее называли Княжной: она и впрямь принадлежала к какому-то грузинскому старинному княжескому роду.

Ее опекал Минц-Минковский – круглолицый пузатенький очкарик с трубкой в зубах, в сером костюме-тройке от лучшего портного Большого театра, он весь вечер ухаживал за Княжной, демонстративно комкавшей в руках платок. Все называли Минц-Минковского только по фамилии, имени его я так и не узнал.

Мужчина, занимавший место по правую руку от Шкуратова-старшего, чувствовал себя, похоже, не в своей тарелке. Справа на его офицерском мундире с погонами майора красовался ромбик какого-то военного училища, а слева – звезда Героя Советского Союза. Коротко стриженный, с костистым лицом, широкоплечий и длиннорукий, он смотрел прямо перед собой невидящими глазами.

А вот его сосед Роберт Скуратов чувствовал себя здесь как дома. Невысокий, плотный, без пиджака, но в жилете и с галстуком-бабочкой, он с улыбочкой курил сигару, высоко поднимая локоть, чтобы все могли разглядеть «Swatch» на его правом запястье, и лишь изредка на его холеном лице появлялось выражение, какое, наверное, бывает у дирижера, услышавшего фальшивую ноту. Его называли Бобом, а если хотели позлить-подразнить – Бобинькой.

Даже сейчас, когда я пытаюсь описать людей, собравшихся тем вечером в доме Шкуратовых, я медлю в нерешительности, потому что до сих пор не понимаю, как описать Шашу.

Она сидела справа от Дидима, но была сама по себе. Смотрела на меня с полуулыбкой, чуть приоткрыв рот, как красавицы Амарны, но взгляд ее был как будто усталым. За годы нашего знакомства я так привык к ее красоте, что уже почти и не замечаю ее. Привык и к ее покалеченной левой руке, которую в тот вечер она прятала от чужих глаз. Привычка не только спасает нас от бессмысленности жизни, но и хранит наши чувства. Наверное, так чувствует себя старик-смотритель Лувра, каждый день проходящий мимо «Джоконды», или афинский вор, промышляющий в толпе у подножия Парфенона. Плавно змеящиеся черты придавали ее образу завершенность, какая свойственна только умирающим и великим произведениям античности. У пятнадцатилетней девочки были взгляд и повадки искушенной женщины.

Когда Дидим макнул указательный палец в красное вино и попытался смочить ее губы, она взяла его палец в рот с таким видимым наслаждением, что у меня похолодел лоб. Но после этого она снова взглянула на меня и, кажется, чуть-чуть наклонила голову, и это движение осталось в моей памяти навсегда, превратившись в неоскорбляемую часть моей души.

Внезапно я понял, что́ объединяет всех собравшихся за столом: нежные лица. И ни возраст, ни пол, ни мужественность или женственность тут не имели никакого значения. У них у всех были нежные лица, словно никакая мировая грязь никогда не касалась их и никогда не коснется. Они были бы превыше любой грязи, даже если б состояли только из грязи. И это странное чувство не оставляет меня всю жизнь.

– Итак, – громким внушительным голосом произнес Шкуратов-старший, – с Рождеством!

Бобинька вдруг вскочил с бокалом в руке и заговорил нараспев:

– Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума: в нем бо звездам служащии, звездою учахуся, Тебе кланятися, Солнцу правды, и Тебе ведети с высоты Востока: Господи, слава Тебе!

В тон ему ответил Минц-Минковский:

– Дева днесь Пресущественнаго раждает, и земля вертеп Неприступному приносит: ангели с пастырьми славословят, волсви же со звездою путешествуют: нас бо ради родися Отроча младо, Превечный Бог!

– Ура, – сказал Дидим без улыбки и чокнулся с Шашей. – За победу сил добра над силами разума.

– Наш Виссарион, – сказал Папа Шкура, обращаясь к Елизавете Андреевне, – давний сторонник победы цивилизации над культурой, то есть Запада над Востоком, свободы над Россией…

Так я узнал имя новообретенного брата: Виссарион.

– Предпочел бы решать проблемы, а не разгадывать тайны, – ответил Дидим.

– Умеют же журналисты продемонстрировать, – ленивым тоном проговорил Конрад, – как письменность ослабляет силу речи.

– А вы знаете, – сказала Шаша, вертя в руках кусок хлеба, – когда моя бабушка видит в хлебе дырки, то крестится и говорит, что в них Христос ночевал…

Оказывается, она владела искусством подворовывания, как говорят актеры: второстепенный персонаж не может воровать у главного внимание зрителей – только подворовывать, играть в его тени, лишь изредка выходя на свет.

Все с облегчением рассмеялись, выпили и потянулись к закускам.

Княжна уронила вилку, нагнулась, но ее опередила молодая большеглазая женщина в облегающем платье, подхватившая вилку с пола.

– Вилка упала – это женщина придет, – объявила она, – а нож – мужчина. Не пора ли подавать горячее?

Через несколько минут большеглазая – ее называли Глазуньей, – красиво выгибая стан, торжественно внесла поднос с гусятницей. Проходя мимо Шкуратова-старшего, она легонько коснулась его плеча.

Евгения Лазаревна вспыхнула, попыталась взглядом призвать Глазунью к порядку, но та ответила презрительной ухмылкой, после чего экс-жена уставилась на мою мать, которая на мгновенье нахмурилась, соображая, что к чему, и вдруг покраснела. Она, возможно, и раньше догадывалась о любвеобильности Папы Шкуры, но теперь своими глазами увидела не только бывшую жену, но и еще одну любовницу, которая явно не собиралась уступать сопернице.

Этот стремительный обмен взглядами поразил меня не меньше, чем палец Дидима, который Шаша взяла в рот.

Шкуратов-старший постучал вилкой по стеклу, встал и заговорил:

– Поэт назвал Христа словом в слове. Понятно, что речь идет о том самом слове, которое останавливает битвы и наполняет сердца любовью. В память об этом слове всемогущий Господь даровал людям речь, чтобы они всю жизнь стремились выразить нечто такое, что их объединяло бы, вело к мечте, к идеалу. Дар вещего слова дан немногим. И мы принадлежим к этим немногим. Нет, мы не владеем самим драгоценным даром, но мы неустанно служим у алтаря, где он может родиться. С Рождеством Христовым, мои дорогие!

Все встали и выпили, но я слышал, как Дидим сказал себе под нос: «Вот бля…»

Девушка из Нагасаки

1984

– Ну что ж, – сказал Дидим, когда мы вышли во двор покурить, – ты избрал верную тактику: молчал, приценивался, взвешивал, а заодно влюбился в парочку красавиц…

– Ну уж, – возразил я, – у меня своих достаточно…

– Охотно верю! Но годятся ли они в подметки нашим?

Я хмыкнул.

Во дворе мы были вдвоем. Папа Шкура и Елизавета Андреевна уединились в кабинете, прихватив с собой бутылку виски, майор, так ни разу за вечер и не открывший рта, неловко откланялся, Евгения Лазаревна уехала на черной «Волге», Марго отвели во флигель – она рано ложилась спать, Глазунья на пару с миловидной толстушкой Шуреттой, призванной в помощь из Левой Жизни, убирала грязную посуду, остальные спустились в подвал, где предполагалось продолжение вечеринки.

– Не знаю, готов ли ты к встрече с отцом, – начал Дидим, – но не отвергай его с порога. Он, конечно, тот еще фрукт. Левые бабы, левые дети, снова бабы… а если начинает Ленина цитировать к месту и не к месту, так хоть святых выноси. «В трудные минуты я снимаю с полки любимый том Ленина…» – Дидим поморщился. – Добрый, умный, классный, но все его убеждения можно описать одной фразой: что-то должно измениться, чтобы всё оставалось по-прежнему. А еще любит цитировать Ратенау: «Если эпоха, в которую мы живем, сурова, мы тем более должны ее любить, пронизывать ее своей любовью до тех пор, пока не сдвинется тяжелая масса материи, скрывающей существующий с ее обратной стороны свет». Это, конечно, мысли неглупого человека об исторической природе власти и общества в Европе, но для Папы Шкуры – это оправдание существующего порядка вещей. Как видишь, в этом смысле он – типичный представитель дикого племени советской интеллигенции…

– А ты?

– Ага, – сказал Дидим, – зубы у тебя есть. А я… когда умер Брежнев, я бросал курить. Вот со дня на день отдаст концы Андропов – снова попытаюсь бросить. На смену ему придет очередной персонаж из очереди в морг, и снова буду бросать… так вся жизнь и пройдет, превратится в прах при трении о другие бессмысленные жизни… – Он вдруг подался ко мне. – А я хочу игры! Настоящей, без дураков. Не этой свирепой и безмозглой серьезности, а – игры! И чтобы результат игры зависел только от меня, а не от куклы, гниющей в Мавзолее! Я молод, умен, владею даром речи, любим, здоров, дерзок, как сатана, предусмотрителен, как ангел, я хочу игры, полета… не жвачки, «мальборо», «ливайса» и «роллс-ройса» – на это плевать, оно само придет, мой выигрыш – дело… – Он говорил почти бесстрастно, лишь иногда поигрывая интонацией. – Андропов растормошил народ, надежды какие-то появились, разговоры пошли, – но, думаю, ничего не будет. Здесь – нет. Здесь даже неандертальцы не жили, потому что жизнь здесь – невозможна…

Он вдруг легко рассмеялся и хлопнул меня по плечу.

– Ну и хватит для первого раза! Спустимся в наш любимый ад?

– Ад?

– В подвал. Девочки обещали сюрприз…

– А кто этот мужик со звездой Героя? Майор этот – кто он?

– Наш с тобой брат. Сегодня у нас братская ассамблея, как ты уже, наверное, догадался. Он – вояка, зовут Юрием Григорьевичем или просто – Юг, а фамилия, представь себе, – Сава, просто – Сава с ударением на последнем слоге. Comment ça va? Ça va.[5] – Заметив, что я не понимаю, о чем он, Дидим махнул рукой. – «Героя» отхватил в Афгане за какой-то подвиг, отец рассказывал, но я не запомнил. Герои – не мои герои. Да, на всякий случай ты должен знать, что Бобинька служит в Конторе. Он с нами – но не наш, у него другая ностратическая семья.

– В Конторе – это в смысле…

– В том самом смысле, – оборвал меня Дидим. – Пойдем?

И мы вернулись в дом.

Праздничный стол Шкуратовых поразил меня не едой, а напитками. Армянский коньяк соседствовал с французским, грузинское вино – с итальянским, водка – с виски. И пили здесь – неторопливо, без того азарта, который был присущ мужчинам из моего благушинского детства, предпочитавшим либо водку, либо бормотуху.

В среде красной аристократии встречались пьяницы, но это были скорее исключения. За весь вечер Папа Шкура выпил две рюмки коньяка, а его бывшая жена – полбокала красного вина. То есть вели они себя как герои иностранных фильмов.

Мать поначалу украдкой поглядывала на мой бокал, но вскоре успокоилась. Сама она лишь подносила рюмку к губам, а залпом выпила ее содержимое только после того, как поняла, что у ее любимого не счесть любимых.

Подвал был украшен новогодними мерцающими гирляндами, а столик в углу уставлен бутылками от края до края. Играла музыка.

Минц-Минковский и Конрад Арто со стаканами в руках болтали с Княжной, надевшей мини-юбку и туфли на высоченных каблуках. Кажется, она была пьяна. На стуле в углу Скуратов курил сигару, закинув ноги на барабанную установку.

– О чем судачите, господа? – спросил Дидим, проходя мимо жены, как будто ее тут и не было. – О судьбах многострадальной? И каков итог?

– Карамзин, – сказал Минц-Минковский.

– Шлёцер, – сказал Конрад.

Дидим налил себе виски, я последовал его примеру, мы выпили – я залпом.

– Иногда мне кажется, что мы живем в анекдоте о людях, которые годами рассказывают друг другу одни и те же анекдоты, поэтому, чтобы не утруждаться, пронумеровали их. Тридцать – и все смеются, одиннадцать – хохочут, семьдесят девять – всеобщее смущение: здесь же женщины и дети! Вот так и мы. – Он кивнул на друзей. – Минц вспоминал Карамзина: «История злопамятнее народа», Конрад – Шлёцера: «Лучше не знать, чем быть обманутым», а по мне, так оба описывают одно и то же – нашу злосчастную интеллигенцию…

– А ты?

– Папа Шкура сказал бы, что нас порождает любовь, но растят смертные грехи, а я – я о своем. Михайловский, говорю я. То есть: «Мы должны делать только то, что нам позволяют делать, потому что если мы позволим себе делать то, чего нам не позволяют, то нам ничего не позволят делать. Таково положение вещей».

– Я уже понял, что такое положение вещей тебя не устраивает…

– На самом деле оно никого не устраивает – ни власть, ни подвластных. И нет ничего пошлее конфликта отцов и детей – это обо мне, брат Илья, и уж только потом о нашем отце. А вот и сюрприз! – завершил он, не повышая голоса.

В подвал спускались Алена, Шаша и толстушка Шуретта – они оборвали фикус, стоявший в гостиной, и разъяли старый веер, чтобы прикрыть кое-где наготу и украсить прически.

Под аплодисменты, крики и свист они вышли на середину комнаты, Скуратов выбил дробь на барабанах, Шуретта выступила вперед и хрипловатым надрывным голосом певицы из кафе-шантана запела «Девушку из Нагасаки»:

Он капитан, и родина его – Марсель.

Он обожает споры, шумы, драки,

Он курит трубку, пьет крепчайший эль

И любит девушку из Нагасаки…

Княжна стала стягивать с себя юбку, чтобы присоединиться к трио, но Конрад крепко обнял ее, а Минц-Минковский поднес ей очередной бокал.

Следующий куплет девушки пели втроем:

У ней следы проказы на руках,

У ней татуированные знаки,

И вечерами джигу в кабаках

Танцует девушка из Нагасаки…

Последние куплеты были исполнены всем подвалом:

Вернулся капитан издалека,

И он узнал, что джентльмен во фраке,

Однажды накурившись гашиша,

Зарезал девушку из Нагасаки.

У ней такая маленькая грудь,

И губы, губы алые как маки.

Уходит капитан в далекий путь,

Не видев девушки из Нагасаки!..

– Ура! – закричал Конрад, широко раскинув руки.

Княжна упала на Минца-Минковского.

Погас свет.

– Это трансформатор, – сказал Скуратов. – Значит, света нет во всём поселке. Пошли отсюда.

Дидим щелкнул зажигалкой и двинулся вверх по лестнице, остальные потянулись за ним.

Одна из голых девушек взяла меня за руку, но в темноте я не мог разглядеть лица. Она потянула меня за собой, когда мы оказались в прихожей, потом мы поднялись на второй этаж, вошли в какую-то комнату, и только тут она подала голос:

– Обними меня, Шрамм.

Мое утро можно описать тремя словами: я был счастлив.

Я был переполнен ощущениями физического и душевного счастья и едва скрывал это, даже когда узнал о смерти толстушки Шуретты.

Ее тело нашли в заснеженном лесу. Голая, изнасилованная, задушенная, полузасыпанная снегом и старой листвой (видимо, ее пытались закопать).

Ее мать сказала, что дочь гостила у Шкуратовых, и через полчаса милиционеры постучали в ворота дачи.

Алена принесла вещи Шуретты, оставшиеся в ее комнате, когда они, Шуретта, Алена и Шаша, переодевались перед представлением в подвале.

– Значит, – сказал майор, – во рту у нее были трусы. А лифчик где? С такой грудью должен быть лифчик.

Но лифчика не нашли.

Милиция пыталась установить, кто где находился во время убийства.

Выяснилось, что Папа Шкура провел ночь с Елизаветой Андреевной Шрамм, Дидим – в гостиной на диване, Алена и Шаша – в спальне Алены, Конрад Арто, Скуратов и Минц-Минковский ночью по просьбе Дидима отвезли его жену в Москву, шофер черной «Волги» этот факт подтвердил. Глазунья была дома, в Левой Жизни.

– А вы? – спросил меня майор.

– В комнате наверху, – сказал я.

– Мы называем ее материнской, – пояснила Алена. – Это комната моей мамы.

Врали все, кроме Папы Шкуры и моей матери.

В материнской я был не один – с Шашей. Алена спала с Бобинькой. Конрад и Минц-Минковский делили комнату с пьянющей Княжной, чтобы у Дидима появился весомый аргумент для развода – супружеская измена (позднее я узнал, что Княжна была сестрой – или любовницей – одного из грузинских «золотых мальчиков», которые в ноябре 1983-го пытались угнать самолет из Тбилиси в Турцию, и ее состояние тогда было вызвано известием о расстреле брата / любовника). Дидим спал в гостиной с Глазуньей.

Но я ничего этого не знал тогда, поскольку всю ночь не выходил из материнской, не выпуская из объятий божественное тело Шаши.

Она сказала, что никогда не испытывала ничего подобного, хотя живет с Дидимом два года. Она сказала, что стала его любовницей, потому что он принял ее – целиком, с ее левой рукой: в одиннадцать лет Шаша получила страшный ожог от запястья до локтя, когда шуровала кочергой в печке, и стала отверженной, несортовой женщиной, никому не нужной уродкой, легкой добычей. Она сказала, что с Дидимом она стала другой: выучила английский, французский и итальянский, прочла Данте, Ницше и Достоевского от корки до корки, научилась пользоваться ножом и салфетками. Она сказала, что у Дидима перед ней – никаких обязательств, у нее перед ним – тоже. Она сказала, что он изменяет ей напропалую, никогда не считаясь с нею; таков существующий порядок вещей. Она сказала, что не ревнует его, а он не ревнует ее, потому что легкая добыча не нужна никому. Она сказала, что когда-нибудь будет принадлежать мне всецело, мне и больше никому, – но не сейчас. Она сказала, что мы среди этих людей – инородные тела, дети Марфы, и уже одно это нас объединяет. Она может на меня положиться, да. И если случится страшное, она позвонит мне и скажет: «Le presbytère n’a rien perdu de son charme», а я либо отвечу: «Ni le jardin de son éclat», либо не отвечу.

Она стала моей первой женщиной.

Она стала первой и последней женщиной, которой я сказал, что люблю ее.

А имя убийцы Шуретты так и осталось тайной.

В следующую субботу мать взяла меня с собой в Правую Жизнь.

Нетерпение мое было так велико, что дважды за неделю у меня от волнения текла кровь из носа.

Книги не отвлекали. Читая «Войну и мир», я танцевал с Наташей Ростовой, положив ладонь на ее нервную спину, а потом лежал на поле Аустерлица и слышал, как Шаша говорит голосом Наполеона: «Voilà une belle mort»[6], а потом Шаша поворачивала лошадь, чтобы ехать по своим делам, а у меня не хватало сил, чтобы крикнуть, остановить ее…

Однако, как пишут классики, действительность превзошла мои ожидания.

Ужинали вшестером – кроме нас были Дидим, Шаша, Папа Шкура и Глазунья, оказавшаяся матерью Шаши. Посиделки были посвящены отъезду Шкуратовых в Прагу, где старший получил важный пост в международном журнале «Проблемы мира и социализма». Шаша ехала с ними.

Тогда я, конечно, не мог знать, каких трудов Папе Шкуре и Дидиму стоила поездка пятнадцатилетней Шаши, которая не была членом семьи, и на какие ухищрения пускались друзья Шкуратова-старшего, чтобы в ЦК, КГБ и МИДе закрыли на это глаза.

Мы опоздали к началу ужина, поэтому было непонятно, почему Дидим с Шашей затеяли разговор об «Амфитрионе» Клейста.

– По прихоти Юпитера, – лениво говорил Дидим, поглядывая то на меня, то на Шашу, – на сердце любящей Алкмены претендуют два ее мужа, два Амфитриона сразу, причем один из них – многоликий шутник Юпитер-Зевс, принявший облик мужа Алкмены. Одураченная богом женщина изменяет настоящему мужу, однако, узнав об этом, вовсе не чувствует себя осчастливленной соитием с самим громовержцем. А тот охладевает к игре, потому что всё оказалось серьезнее, чем шутник предполагал: он влюбляется в земную женщину. Она же готова его лишь почитать, но любить – только мужа. Когда всё тайное в пьесе становится явным, а отношения героев – проясненными, Амфитрион зовет жену: «Алкмена!». Та отвечает: «Ах!». Занавес. Рильке назвал эту финальную реплику «одним из трогательнейших и чистейших мест во всей литературе». Но попробуйте произнести вслух это «Ах!» – и становится понятно, что это всего-навсего гениальная визуальная находка. Клейст не услышал ее, а увидел. Своей пустотой, даже абсурдностью она одинаково устраивает и Амфитриона, и Юпитера, и зрителей, потому что может означать – что угодно. Она ничего не меняет в пьесе, ничего же не убавляя и не прибавляя к образу Алкмены, оставаясь при этом, однако, верхом драматического остроумия… – Он повернулся к Шаше. – Что скажешь, остроумная наша?

– Ах, – сказала Шаша.

– Люди меняются, – сказала Глазунья, – даже дураки меняются…

– Меняются, – сказал Папа Шкура. – Всё меняется, черт возьми, и чтоб это понять, необязательно быть человеком, который чует кровь в воде…

– Кровь? – Глазунья покачала головой. – Бр-р…

– Любопытно, – продолжал старший Шкуратов, – что Гуссерль в своих «Логических исследованиях» упрямо сводил любые разговоры о психологическом происхождении чисел или основных понятий к универсальному, как ему казалось, примеру: понятие «красный» обладает непреходящим значением вне зависимости от эпохи, страны и того, кто о нем говорит. Но вспомните-ка реплику леди Макбет, когда она излагает свой план убийства Дункана: чтобы отвести подозрения от мужа, она предлагает выпачкать кровью лица слуг, охраняющих спальню короля. При этом она говорит не «выпачкать», а «вызолотить кровью»: «I’ll gild the faces of the grooms»[7] и так далее. И это не только в «Макбете» – в других пьесах тоже. А потом у Шекспира кровь вдруг становится красной. Что-то изменилось… смена эпох изменила зрение… Ночь всегда была черной и уродливой, пока романтики не покрасили ее в привлекательный синий и назвали тысячеокой. Сто лет назад в Британском музее попытались отшлифовать греческие статуи, чтобы вернуть им первоначальный цвет: многие тогда считали таким цветом белый – именно он, как казалось девятнадцатому веку, лучше всего соответствовал греческой простоте, красоте, совершенству. Всё придумано, и мы живем в придуманном мире…

– Попахивает шизофренией, – сказал Дидим.

– Нет, – сказала Елизавета Андреевна, – попахивает людьми.

Все засмеялись.

Мне постелили в материнской. Всю ночь я ждал, что Шаша вспомнит обо мне, хотя точно знал, что она в постели с Дидимом. Чтобы невзначай не уснуть, я перебирал в памяти новые слова и имена, которые надо было найти в словарях: Авель, Фома Неверующий, эффигия, волсви, Ратенау, Шлецер, Михайловский, Клейст, Гуссерль, дети Марфы. Коли уж я стал официально частью Шкуратовых, я должен был понимать их речи, даже если они и вызывали у меня сложные чувства – смесь восхищения с отторжением.

А еще я решил прочесть «Макбета» и выучить французский, чтобы соответствовать Шаше.

Шаша так и не пришла.

Это была самая ужасная ночь в моей жизни.

Вернувшись следующим утром в Москву, я позвонил Монике Каплан, через полчаса мы встретились у нее, через час я овладел ею, переступив через всё ее «не сейчас».

Прижавшись всем телом ко мне, Моника пробормотала:

– Ты стал другим…

– Voilà une belle mort, – сказал я.

Любовники из Будапешта

2019

Два года назад я полетел в Будапешт по делам: мне предстояло свидетельствовать завещание нашего клиента, а заодно передать рукописи Аготе Штиль, дочери старинного друга Папы Шкуры, известного в прошлом венгерского диссидента.

Папка с рукописями Штиля-старшего хранилась у Шкуратовых, после смерти Бориса Виссарионовича на нее не обратили внимания, наконец у Дидима и юристов дошли руки и до нее.

Наша юридическая фирма «Шехтель и Дейч» – одна из богатейших в Москве, но у нас не любили, когда сотрудники злоупотребляют роскошью, поэтому поселился я в отеле на острове Маргит. Поездка из аэропорта до острова стоила меньше двух тысяч форинтов – дешевле бутылки заурядного «бока». Утром следующего дня я выполнил поручение фирмы – оставалось подписать бумаги, вечером передал рукопись старушке Аготе, которая жила в Обуде, у моста Арпада. Там же, в Обуде, поужинал в «Чарде» – и понял, что не прочь провести несколько дней в этом городе, полном теплого вампирского обаяния.

Может быть, я не почувствовал Вену, может, не там и не с теми бывал, не так и не туда смотрел, – но мне кажется, что не Вена, а именно Будапешт воплотил и сохранил дух великой империи. Впрочем, в провинции – в Эстергоме, Шопроне, Сомбатхее – этот дух еще сильнее…

На следующий день, когда я допивал кофе за завтраком, позвонили из фирмы: мне нужно было встретить московский самолет, с которым передали последние бумаги, чтобы закрыть дело о завещании.

Я сел в такси на площади Фё, вскоре машина выехала на окружную дорогу и помчалась к аэропорту имени Листа Ференца. Меня забавляла речевая манера венгров, которые ставили фамилию на первое место и только потом называли имя, как в советских казенных бумагах. Таксиста звали Имре, он считал, что знает русский, и пытался вести светскую беседу: «Как поживает господин Путин, Isten óvja őt?[8]» «Hála Istennek[9], Имре, вашими молитвами».

Получив от стюардессы пакет с бумагами, я двинулся к выходу и… чуть не сбил с ног Шашу. Она обрадовалась, схватила меня за руку и подвела к полицейским, у ног которых лежала на боку обоссавшаяся Алена.

– Договорились встретиться в этом чертовом городе, она прилетела – и как видишь. Из самолета вышла на своих двоих, а тут рухнула. Извини, я тоже очень рада тебе, но надо же что-то делать с этой сукой…

К нашему счастью, один из полицейских сносно владел английским и близко к сердцу принял беду моей «несчастной жены, страдающей тяжелым алкоголизмом».

Пока Шаша сторожила бесчувственное тело, я сбегал в магазин, купил несколько больших полотенец и влажных салфеток, бутылку виски, бутылку воды и бутерброды, снял в банкомате евро, сунул полтинник таксисту, он застелил сиденье полотенцами, а потом еще за двадцатку помог поднять Алену на третий этаж моего отеля (Шаша забронировала номера в роскошной гостинице на набережной Дуная, но не отважилась везти туда невменяемую Алену).

В коридоре нас остановил рослый плечистый мужчина в халате и с вытатуированной вокруг шеи надписью «Cut Line» – тридцать пять лет назад, когда мы встречали Рождество у Шкуратовых, этой татуировки у него не было.

– Юрий Григорьевич, – сказал я, – Юг, comment ça va?[10] Боже, да вы сговорились, что ли! Третий рояль в кустах за один вечер! Ты здесь что?

– Дела, – сказал он. – Давайте-ка…

Подхватил Алену на руки и ногой открыл дверь своего номера.

Мы занесли в его номер сумки Алены и попрощались до утра.

– Тебя отвезти в отель? – спросил я на всякий случай.

Вместо ответа Шаша поцеловала меня в губы.

– Сколько раз мы с тобой спали вместе? – спросила она. – Ты же считаешь, я знаю…

– Одиннадцать.

– Двенадцать – что-то ведь значит? Двенадцать апостолов…

– Двенадцать врат Небесного Иерусалима, двенадцать колен Израилевых, двенадцать рыцарей Круглого стола, двенадцать фракийцев, убитых Диомедом…

– Значит, двенадцать – символ преодоления хаоса, символ космоса и спасения?

В прихожей мы снова поцеловались.

– Надо выпить, – сказала Шаша. – Что-то происходит, а что – не пойму…

Мы вышли на балкон, устроились за столиком со стеклянной столешницей, выпили, закурили.

Отсюда были видны освещенные окна отеля «Аквинкум», фонари вдоль железной дороги, отражающиеся в лоснящемся черном Дунае. По мосту Арпада с протяжным шелестом проносились редкие машины.

– Le presbytère n’a rien perdu de son charme, – прошептала Шаша, не сводя взгляда со светящегося золотого креста церкви Петра и Павла, стоявшей на другом берегу Дуная, между мостом и «Аквинкумом», – ni le jardin de son éclat…

В ресторане за завтраком Алена первым делом сообщила, что Юг сначала вымыл ее под душем с мылом, а потом постирал ее трусы, джинсы и колготки.

– А утром сказал: «Viens à moi»[11], и у меня был такой секс, какого давным-давно не было. Но на каком французском он говорит, божечки мой боже!

– Выучил в Африке, – сказал Юг с невозмутимым видом. – Там пишут diable, а произносят «джап». Дьявол у них – джап. Одна женщина сказала мне: «Дже ву тва дан ля реф, ту этэ джап».

– То есть – je t’ai vu dans mes rêves, – сказала Шаша, – tu étais le diable?[12]

Юг кивнул.

– Был. Был дьяволом.

– А что ты делал в Африке? – спросил я. – И каким дьяволом ты там работал? Légion étrangère?[13]

– Вроде того, но нет. Служил.

– И это оттуда? – Шаша коснулась своей шеи в том месте, где у Юга была татуировка.

– Голова, отрубленная по третьему позвонку, обычно весит не более десяти фунтов. Но это избыточное знание, не имеющее сегодня никакой ценности…

– К счастью? – спросила Алена.

– Надеюсь.

– Юг, – сказала Алена, – ты знаешь какой-нибудь магазин, где можно купить куртку или пальто?

– Это, конечно, не Москва, но у Восточного вокзала неплохой торговый центр… а лучше на проспект Андраши – это и ближе, в двух шагах от святого Стефана, и магазины там приличные… потом можем пообедать в «Калласе» возле Оперы – или в каком-нибудь ресторанчике у базилики…

– Приказывай, о мужчина, постиравший мои трусы!

– Иногда лучше держать свой юмор во аде, а не на кончике языка.

– Да ты совсем не прост, mon cher colonel![14]

Они ушли, держась за руки.

– А мы? – спросила Шаша. – Куда мы отправимся, держась за руки?

– Сегодня я проснулся и долго не решался открыть глаза – боялся, что тебя нет рядом, исчезла, растаяла, как всегда, как одиннадцать раз до того…

– Не бойся, – сказала Шаша, – больше не надо бояться. Двенадцать – число спасения.

Мы прогулялись под мелким дождем до моста Маргит, сели в трамвай и покатили по улице Балашши в сторону парламента. И когда трамвай, обогнув здание парламента, вышел на набережную Сечени, из-под серого полога облаков, нависавших над Будайской крепостью, ударило солнце. На Центральном рынке мы выпили палинки, съели по бутерброду. В «Маленьком Мельбурне» выпили кофе. По улице Ваци, отмахиваясь от продавцов сувениров, дошли до площади Вёрёшмарти, но Шаше не захотелось в «Жербо»: «На сегодня свою норму кофе я исчерпала». На площади Эржебет устроились на скамейке, чтобы глотнуть из фляжки и покурить. Обошли кругом базилику святого Стефана, но внутрь заходить не стали. На площади Свободы у бронзового Рейгана, который шагал в сторону памятника павшим советским солдатам, посидели на лавочке рука в руку, по-стариковски. По улице Вечеи вышли к парламенту, через мост Маргит доехали на такси до Будайской крепости, в кафе с видом на президентский дворец заказали мороженое.

– Сто лет не видел Алену, – сказал я.

– Так она сто лет живет то в Италии, то в каком-нибудь индийском ашраме, – сказала Шаша. – В Москве бывает редко, наездами.

– Болеет?

– Не в общепринятом смысле.

– И эта шапочка, с которой она не расстается…

– Просверлила себе череп, чтобы установить прямую связь с космосом. Впрочем, иногда звонит…

– Мне тоже раза два звонила по ночам…

– Вредные гейтрогены и полезное кьянти?

– Бароло. А еще – шестнадцатилетний любовник… По совету диетолога ест и пьет голышом перед зеркалом, чтоб было стыдно, но стыда как не было, так и нет…

Шаша вздохнула.

Яркая, манкая, умная, впервые Алена вышла замуж, когда ей еще не было и семнадцати. Потом было еще несколько мужей, множество мимолетных мальчиков и девочек, диссертация о русском барокко, книга об Иване Адольском, работа в крупном аукционном доме, проблемы с наркотиками, неудачные беременности, гормональные проблемы.

Объездила весь мир, пока не перебралась в Италию, в Сан-Джиминьяно. Мужчины, женщины, вино, отели, отели, отели. Стала вдруг спасительницей подруг-эмигранток, которые, не в силах выдержать одиночества, пытались покончить с собой. Мчалась по первому звонку в Амстердам, Париж, Прагу или Нюрнберг, чтобы утешить отчаявшихся, а иных и вытащить из петли. А потом возвращалась в Тоскану, бродила по музеям, вечером в ресторане знакомилась с каким-нибудь мальчиком или девочкой, чтобы не коротать ночь в одиночестве. Но теперь ей приходилось платить за чужое тело.

«Я всё чаще вспоминаю того человека из “Мертвого дома”, который содержался не в остроге, а во внутренней тюрьме острога, – сказала она как-то мне. – За какое-то жуткое преступление его приковали к стене цепью, и сидеть ему на цепи предстояло лет пять или даже десять. Через десять лет цепь с него должны были снять и выпустить в острог, откуда он не мог выйти до самой смерти. Этот человек с упоением мечтал о том дне, когда его выпустят из одной тюрьмы в другую, из тюрьмы страшной в тюрьму чуть менее страшную, и, если б не эта мечта, он, наверное, не выдержал бы, сошел с ума. Это, конечно, про всех нас, но среди этих всех я – первая. Все мои мечты сбылись, и это самое ужасное. Самое-самое. Только теперь я понимаю: если хочешь пожелать злейшему врагу злейшего зла, пожелай ему сбычи мечт. Чтоб у него всё сбылось, как у меня. Сейчас у меня осталось только Il passato maledetto[15]…»

И цитировала Бродского:

…и разница между зеркалом, в которое вы глядитесь,

и теми, кто вас не помнит, тоже невелика.

Она ненавидела всех, кому причинила зло: «Когда-то меня все называли талантливой, считая, что это высшее счастье. Но для настоящего счастья талант вовсе не нужен, талант – это счастье обслуживающего персонала. Боги бесталанны, но счастливы и могущественны. А мы всё просим прощения то за то, то за это… Наш школьный учитель литературы как-то сказал, что генеральная линия русской культуры вполне исчерпывается фразой “Пошел просить прощения и убил”. Вот поэтому я и не прошу прощения».

Поздно вечером мы вернулись в отель на острове.

Перед тем как лечь в постель, Шаша вдруг прижалась к моей спине и сказала:

– Больше я не исчезну…

Алена и Юг жили своей жизнью – мы не встречались ни в отеле, ни в ресторане, ни на прогулках по острову.

Мы с Шашей гуляли, катались на велосипедах, бродили вдоль Дуная, а замерзнув, пили глинтвейн в какой-нибудь забегаловке. На набережной перед отелем «Кемпински» любовались работой Ботонда Полгара, который отважно перевел живописное «Тондо» Микеланджело на язык скульптуры.

Как-то вечером в дверь постучали. Это был Юг.

– Алена погибла, – сказал он без выражения. – Убита насмерть.

– Входи.

В старину в русском языке слова «убит» и «избит» были синонимами, поэтому, если речь шла об убийстве, к слову «убит» добавлялось «насмерть», «до смерти». Понятно, что я не стал донимать Юга этими филологическими рассудизмами.

– Где Шаша?

– В ванной.

Мы сели на балконе, Юг выставил на столик огромную бутылку виски.

Выпили.

Я ждал.

– Стреляли в меня – попали в нее, – наконец проговорил он. – Дело было в Еврейском квартале, за нами топали, но я не сразу это понял, а когда сообразил, было уже поздно… – Помолчал. – У меня здесь дела, понимаешь… в общем, это мои дела, не ее, и стреляли в меня, а попали в нее, первая пуля в витрину, остальные в нее, пять пуль в нее, а меня даже не царапнуло…

– Юг, ты можешь ответить на один неприятный вопрос?

– Да, – сказал он, – я бандит. Ну или как хочешь называй, но в сухом остатке – бандит. И дела у меня здесь были бандитские. Понимаешь? – Выпил, снова закурил. – Ты не понимаешь, Шрамм, что такое Герой Советского Союза. И никогда не поймешь. Сейчас над этим смеются, а мне не до смеха. Потому что Героя давали не просто так. Я еле выжил, я спас роту и еле выжил. Семь пулевых, четыре осколочных и контузия, но я спас восемьдесят девять человек и выжил. Восемьдесят девять. Там и тогда я не думал, что́ мне дадут, Героя или что. Могли бы дать и «За отвагу», почему нет? Не думал об этом. Там и тогда я был офицером, который… который был офицером… ну и дали Героя… – Помолчал, давя окурок в пепельнице. – Герой – когда ты становишься лучшим из лучших. Самым красивым, самым высоким, самым белокурым и голубоглазым, самым сильным и самым добрым. Ты не можешь быть сволочью, мразью, подонком, как бы ни поворачивалась жизнь. Не имеешь права. Ты выше всех – выше всех, Шрамм! Образец, идол, идеал. Идеал. Дальше всех кидаешь мяч, лучше всех ебешь бабу, одним хлебом утоляешь голод сорока тысяч бродяг. Не смей смеяться!

– Я не смеюсь, Юг, – тихо сказал я, разливая виски по стаканам. – Кто я такой, чтобы смеяться над тобой…

– Я таким не был, но должен был таким быть. Le meilleur des meilleurs.[16] А я убил женщину…

– Но ты не виноват, Юг…

– Другую женщину, Шрамм. – Он смотрел на меня страшно. – В Африке. Она ни в чем не виновата была – ее просто захватили и привели в лагерь. Мы там сидели в яме – трое французов, итальянец, один местный и я. Нам не повезло. Охранники на нас ссали сверху и смеялись. Раз в день бросали в яму две-три связки бананов, бутылку воды. Или две. Однажды у них что-то случилось, ни еды, ни воды не было неделю… потом еще несколько дней… без еды и воды – на жаре трудно это, голова сначала перестает слушаться, а потом начинает отдавать приказы, да такие, что… В общем, почти две недели без еды… А потом они столкнули в яму эту женщину и сказали, что мы можем делать с ней что угодно, но лучше всего ее съесть, потому что в ближайшие дни другой еды не будет. Ее звали Фам. Может, это от femme, не знаю. Что угодно мы не стали делать… Кинули на пальцах – выпало мне. Я ее задушил…

Он замолчал.

Краем глаза я заметил Шашу – она стояла в дверном проеме, сунув руки в карманы халата, и не сводила взгляда с Савы.

– Ночью, набравшись сил, мы смогли выбраться из ямы. Я разломал бутылку из-под воды, по плечам товарищей выкарабкался из ямы и куском пластика зарезал спящего охранника, остальных расстрелял из его автомата. Нам повезло: их там было меньше десяти человек. Прежде чем уйти, мы закопали яму. Взорвали гранатами края – земля обрушилась внутрь. Так похоронили Фам. Через два дня нас заметил патрульный вертолет, и французы нас спасли. Потом я вернулся сюда. – Он снова выпил. – Я перестал быть героем, Шрамм. Я им был, это да, но после Фам перестал быть. Ну а потом… это был девяносто четвертый год, мужики вроде меня всегда найдут дело, я и нашел. Когда встретил Алену, мне показалось, что я… нет, героем я больше быть не мог, но человеком… появилась надежда… надежда на надежду… и вот – тоже нет, просто человеком – нет… Алены нет, а моя жизнь – tout comme toujours[17], вот так, прощай, Шрамм, и ты, Шаша, прощай…

Он вышел, тихо притворив за собой дверь.

Мы переглянулись, оделись, вышли из отеля, поднялись на мост Арпада и двинулись куда глаза глядят. Обошли, наверное, весь Будапешт, к рассвету вышли на набережную Бельград в районе площади Фёвам, остановились, и вдруг Шаша сорвалась с места и запрыгала на одной ножке вдоль цепочки тускнеющих фонарей, прыг, прыг, прыг, и я бросился за нею, догнал, схватил, обнял, но сил осталось только на одно слово: «Всегда… всегда… всегда…»

По возвращении в Москву Шаша даже не заглянула в свою квартиру – сразу поехала ко мне.

А в сентябре прошлого года врач сказал, что она беременна, и мы решили оставить ребенка.

Ботинки для сумасшедшего

2020

Обрадованный рождением Сына, Бог открывает врата адовы, освобождая всю нечисть, которая в рождественскую ночь заполоняет мир. Эта нечисть бегает по скрипучим лестницам, стонет половицами, хлопает ставнями на окнах первого этажа и воет в печной трубе, которую старик Аксенов из Левой Жизни чистил в самом начале осени и весной.

В перестроенном доме бесы вели себя тихо, потому что печи разобрали, ставни выбросили, а взамен узкой и шаткой лестницы сделали новую – теперь она опиралась на мощные дубовые колонны, толстенные же широкие ступени были так подогнаны, что не издавали никаких случайных звуков.

Мне было жаль старой лестницы, которая откликалась басовитым скрипом на шаги Папы Шкуры, торопливо попискивала под легкой Аленой, бегавшей на цыпочках, отрывисто вскрикивала под стремительным Дидимом и кряхтела вразнобой, когда по ней поднималась Марго. Под этой лестницей мы целовались с Шашей, когда она вернулась из Праги и первым делом позвонила мне, и я всё бросил и помчался в Правую Жизнь…

Было темно, когда я спустился в кухню, чтобы выпить первую чашку кофе и выкурить первую сигарету. Кофемашина негромко заурчала, наполняя чашку двойным эспрессо. Я сел поближе к маленькому настенному светильнику, сделал глоток и затянулся свежим никотином.

В старой кухне уголок у окна назывался corner-talk, вечерами здесь было хорошо болтать вдвоем под чашку чая или бокал вина. В этом уголке и состоялся однажды разговор, к которому так долго готовился Папа Шкура, наконец собравшийся поговорить со мной «по душам». Не знаю, о чем он разговаривал там с Югом, а вот со мной – о ботинках.

Мы сидели друг против друга – я с чашкой кофе, он со стаканом коньяка, я слушал, он говорил о ботинках.

Эти ботинки английской ручной работы купил в Петербурге один из предков Шкуратовых. Это было давно, очень давно. Он был каким-то мастеровым – то ли переплетчиком, то ли еще кем.

Однажды его послали в дорогой магазин за какой-то надобностью. На стенах здесь висели контуры стоп знаменитых заказчиков – портреты их ног. Снимая мерку, мастер расспрашивал заказчика о жизни и детях, о болезнях ног и ушибах, подагре и мозолях, и иногда казалось, что мастер расспрашивает ноги, а не их хозяина. Затем босая ступня заказчика ставилась на лист белой бумаги, обводилась карандашом, и начиналось изготовление колодки: для англичан колодка важнее всего остального в обуви. Зауженные, слегка округлые носы, невысокие устойчивые каблуки, красиво отстроченные союзки, задники и берцы…

Здесь он и увидел эти ботинки, служившие образцом. Ему позволили взять их в руки – и он почувствовал их. Ощутил тепло, этот запах… Это были настоящие английские ботинки с верхом из оленьей кожи немецкой выделки и прокладкой из козьей кожи выделки французской, изготовленные из восьми кусков, с каблуком из двух десятков деталей и с полумиллиметровым стежком шва.

Всех его денег едва ли хватило бы на один каблук, но хозяин был не только богатым человеком и хорошим мастером – он верил в то, что и бедные души бессмертны и могут спастись. Он подарил эту пару молодому подмастерью. Ботинки уложили в кожаную коробку с клапаном и перевязали бечевкой.

Предок Шкуратова вернулся домой, в провинцию, и показал жене эти ботинки. Жена хотя и ждала подарка, но не обиделась и даже заплакала: ничего красивее, надежнее, солиднее она еще в своей жизни не видала, даже в церкви.

Родственники и соседи несколько дней приходили в гости с одной целью – посмотреть на ботинки. Это превратилось в ритуал: заводили самовар, выставляли на стол какое-нибудь угощение – ну, варенье домашнее или даже водочку. Развязывали бечевку, открывали коробку, снимали мягкую оберточную бумагу и брали в руки ботинки. Передавали из рук в руки. По-разному смотрели – кто с восхищением, кто с завистью, а кто-то вдруг вставал и уходил, не сказав ни слова, и, может быть, долго потом не мог уснуть в одиночестве, куря папиросы и тупо следя за бестолковой и безобразной ночной бабочкой, бившейся в ламповое стекло…

Разумеется, хозяин примерял ботинки и даже делал шаг-другой или даже другой-третий – надо же было показать, как они сидят на ноге, что такое нога в таких ботинках… Но потом он заворачивал ботинки в бумажку, прятал в коробку, и разговор заходил о чем-нибудь другом, хотя в комнате еще долго витал запах здоровой зрелой кожи, настоящей жизни, чего-то такого доброго, хорошего, может, даже праздничного… У нас таких не сделают, говорил кто-нибудь. Ему возражали. Люди, наверное, спорили, но вскоре уставали, и спор сам собой угасал. Слова – словами, а вот она – вещь в коробке.

Хозяин так никогда и не надел эти ботинки. Ну, чтобы выйти куда-нибудь, хотя бы, например, в церковь. Носил свои сапоги или там штиблеты – а ботинки хранил для какого-то особенного случая. Какого – Бог весть. Так случай и не вышел, а перед смертью человек этот запретил его хоронить в этих ботинках и завещал их сыну.

Сын выучился на медные гроши, стал мелким чиновником, и вот однажды в голову ему взбрело: а почему бы вдруг да и не явиться в канцелярию – в этих башмаках? Надел – пришлись впору. Повертелся перед зеркалом – чудо чудное. Подумал о невесте, о том, как она будет одета в церкви на венчании и как всё будет потом, когда жизнь войдет в обычную колею. Подумал о столоначальнике, у которого – он ведь знал – никогда таких ботинок не было, и вот он, юный чиновник, выучившийся на медные деньги, вдруг заявится на службу в таких башмаках… Спрятал ботинки в коробку, выпил рюмку смородинной и завалился спать.

Чиновники, военные, инженеры – они сносили сотни пар неудобной обуви, чтобы никогда не надевать эти ботинки. Они готовы были терпеть любые неудобства – мозоли, искривление пальцев, усталость в ногах, всё терпели, точно зная, что вон там, в шкафчике, в кожаной пахучей коробке, существует спасение ото всех этих мелких несчастий, а может быть, и не только от мелких, то есть не только спасение от мозолей, но и вовсе – счастье, смысл жизни, решительность, порыв, революция, способность изменить жизнь и зажить иначе, какой-нибудь другой, настоящей жизнью… Ботинки! Это была мечта. Это был некий рай – стоило решиться и руку протянуть, – но в том-то, наверное, и русское счастье, чтобы отказать себе в нем и руку не протягивать.

Папа Шкура был хорошим рассказчиком: умел держать паузы, в нужных местах играть интонацией, в патетических местах – говорить небрежно, чуть ли не зевая, чтобы снизить пафос истории.

– А потом? – спросил я. – Или эта история – без нравоучительного финала?

Мне было тогда семнадцать, и я был немножко ёрой и нигилистом, чувствуя себя слегка Шкуратовым.

– Финал есть, – сказал Папа Шкура, – но этот финал – скорее вопрос, чем ответ. Один из хозяев вдруг взял да отдал эти ботинки сумасшедшему соседу, который голышом бегал наперегонки с собаками и ел дождевых червей. Может, его тяготил сам факт владения сокровищем, которым никто не пользуется, может, размер не подошел, может, как говорится, хотел раз и навсегда закрыть тему, – кто знает… – Он широко улыбнулся. – Понятно, что через неделю ботинки было не узнать – сумасшедший разбил их в прах, в лохмотья, вдрызг, вдрабадан, уничтожил вещь, которую и оценить-то не мог…

– А вопрос в чем?

– Может, не стоило их отдавать сумасшедшему? Может, надо было самому их – в клочья?

– Если размер не подошел, может, взять да продать?

– Может. А может, и нет. В общем, Политбюро ЦК КПСС до сих пор не может ответить ни на один из этих вопросов, и это, мой дорогой, плохо… Кстати, знаешь ли ты, что если вожак птичьей стаи выбирает неправильное направление полета, стая перестает его слушаться?

Я фыркнул.

– Елизавета Андреевна сказала мне, что ты собрался в армию…

– Если призовут, пойду.

– И не жалко двух лет жизни? Ты хорошо учишься, неплохо владеешь английским и бодро осваиваешь французский, – так, может, лучше в университет?

– Не знаю. Посмотрим.

Он вздохнул, но продолжать разговор не стал.

Наверху что-то зашумело.

Похоже, Шаша проснулась и принимала душ.

Я включил ноутбук, с которым в последние годы не расставался.

Пробежав глазами полтора десятка деловых писем, среди них я увидел неожиданное – от Арсена Жуковского.

Вот уж кто ни минуты не колебался бы, надевать те самые ботинки или нет, так это Жуковский. В конце девяностых этот парень из глухой костромской деревни, окончивший провинциальный пединститут, приехал в Москву за деньгами и славой – и быстро стал звездой скандальной журналистики. В последние годы он взялся за биографии «героев ельцинской эпохи» – три его книги разошлись огромным тиражом, чему способствовали и судебные иски героев к автору. На него дважды покушались, и из этого он тоже извлек немалую выгоду. Работал Арсен обстоятельно, тщательно проверял факты и неплохо писал. Ему было плевать на любые убеждения – его целью был хайп, приносивший деньги, деньги и снова деньги. Недоброжелатели говорили, что Арсен – типично русское явление в его стремлении не возвысить низших, а унизить высших. Друзья же называли его «гонфалоньером свободы слова».

Особенность его метода заключалась в том, что сбор материала для новой книги он начинал с объявления охоты – публиковал в сети призыв «ко всем неравнодушным людям» поделиться информацией о герое будущей книги, его семье и друзьях. Поскольку речь шла об известных фигурах, Арсен получал тысячи писем, которые сортировались его помощниками. Самую интересную информацию те же помощники тщательно проверяли. Бо́льшая часть присланного сводилась к пересказу анекдотов, слухов и сплетен, но иногда откликались и люди, располагавшие ценными сведениями.

В позапрошлом году, когда мы с Шашей вернулись из Будапешта, Жуковский объявил охоту на Дидима, но книга пока не появилась.

Уважаемый Илья Борисович, как вы знаете, два года назад мы объявили о начале работы над книгой о семье Шкуратовых, точнее, об отце и сыне Шкуратовых. Борис Виссарионович был звездой перестройки, Виссарион Борисович – звездой ельцинской эпохи. Нам удалось собрать довольно богатый материал об отце и сыне, а также об их окружении – ближнем и дальнем. Но при этом возникло множество белых пятен, лакун, которые мы пока не в силах заполнить.

В конце прошлого года я встречался с Виссарионом, рассказал ему о некоторых результатах наших изысканий (в частности, о его бабушке Маргарите и ее подруге Юлии-Джульетте Минаковой-Минелли), попросил о помощи; поначалу он был не против, как мне показалось, но в какой-то момент вдруг замкнулся и перестал выходить на связь. Публиковать же сырой материал, даже если он носит выигрышно скандальный характер, – не в наших правилах: речь идет о книге, а не о желтогазетной сенсации.

Обращаюсь к вам не только как к его брату, но потому, что именно вы – скорее всего, невольно, – побудили меня к размышлениям, из которых и вырос замысел этой книги. В этом замысле отец – подворовывает, а ворует – его сын, Виссарион Шкуратов.

Года три назад мы с вами встретились у Конрада Арто, и разговор наш неожиданно коснулся Шкуратовых. Когда речь зашла о Виссарионе, вы сказали, что главным героем нашего времени стал не Гамлет, а именно Гильденстерн, потому что ему противна мысль Гамлета «Весь мир – тюрьма». И еще вы сказали про Виссариона (хотя опять речь шла о Гильденстерне) что-то вроде: «Человек с холодным сердцем способен на невообразимое зло, если кто-нибудь покусится на его святыни». Потом я перечитал «Гамлета» – и много думал об этой паре: о Гамлете, распадающемся герое, и Гильденстерне, восходящем герое обывателя. И естественным образом перешел к Шкуратовым, отцу и его сыну, в роли которых выступают Гамлет и Гильденстерн, и окончательно запутался.

Постепенно замысел книги наполнился живой кровью, тайной и спортивной злостью. Думаю, нам обоим небезразлична репутация этой семьи, которая может остаться незыблемой, только если она целостна, без дыр и двусмысленностей. Именно поэтому я и прошу вас о личной встрече в любое удобное для вас время. Настоятельно прошу, Илья Борисович.

Арсен

– Чего это ты так скривился? – Шаша бесшумно вошла на кухню и села напротив.

– Ты знаешь Арсена Жуковского?

– Наслышана.

Я прочитал ей письмо Арсена вслух.

– А почему бы и нет? Более того, пригласи-ка его сюда…

– А Дидим? Он ведь из тех, о ком говорят, что в одиночестве человек не так одинок.

– Уже нет. Кажется, он не с собой – и вообще не с нами.

– Всё так серьезно?

– Может, я ошибаюсь, но мне кажется – да. Что-то случилось…

– А врача?

– Сначала воспользуемся народными средствами. Нам тут действительно не помешает посторонний, а этот Жуковский – заинтересованный посторонний, что особенно ценно. Нам нужны чужие глаза, чужие уши – своих мозгов нам, думаю, хватит. Более того, мы сделаем это при Дидиме…

– Это?

– Заполним лакуны. Или хотя бы попытаемся. Дидим всё слышит и, думаю, всё понимает. Нам надо просто уловить миг, когда он будет готов, и крикнуть погромче – чтобы заика перестал заикаться. В результате не уверена, но попробовать стоит. Меня не интересуют тайны Шкуратовых – мне нужен говорящий Дидим. Нормальный Дидим. Жуковский уже довольно глубоко влез в семейные дела, при нем можно и нужно говорить о том, до чего он сам рано или поздно докопается, а он докопается. А врач… что врач? Новое лицо, чужак, и бог весть сколько времени уйдет, пока Дидим к нему привыкнет. И я не стала бы с врачом говорить о некоторых предметах…

– Но ведь признайся, ты уже разговаривала с врачом…

Она улыбнулась.

– Он сказал, что это может быть мутизм, то есть временная немота, вызванная шоком. Каким – не знаю. Если это мутизм, то ему введут кофеин и амобарбитал, и вскоре всё будет в порядке. Если не мутизм, сказал доктор, приготовьтесь к нелегкой работе. Логоневроз, шизофазия, деградация памяти и так далее.

– Значит, будем клин клином вышибать…

– Звони Арсену.

Я набрал номер Жуковского, тот ответил почти сразу:

– Да, Илья Борисович, слушаю.

– Доброе утро. Когда вы можете приехать, Арсен?

– Куда?

– Поселок Новая Жизнь. Знаете, где это?

– Конечно. Сейчас и приеду.

– Ждем.

Выключив телефон, я взглянул на Шашу.

– Не страшно?

Она мягко улыбнулась.

– Это как в шахматах: тронул – ходи.

Сошествие в Аид

2019–2020

После продажи своего медиахолдинга в самом конце нулевых Дидим уехал сначала в Америку, потом несколько месяцев занимался йогой в Индии, затем поехал в Италию, к Алене, которая жила в маленьком тосканском городке Сан-Джиминьяно. Оттуда до Флоренции было меньше часа езды, но Дидим так и не побывал в вотчине Медичи. Итальянский он когда-то освоил «по эстетическим соображениям», но Италия для него была страной не художников и поэтов, а кондотьеров, торговцев и банкиров, придумавших вексель и газету.

Вернувшись в Москву, он брался то за один проект, то за другой, и вскоре в журналистских кругах заговорили о человеке, который может взять у миллиардеров в долг, не скрывая от них при этом, что долг не вернет; однако, невзирая ни на что, деньги ему давали.

После двух-трех негромких скандалов он затеял издание журнала «Правая Жизнь», отстаивая на его страницах правоту денег, которые для него были синонимом прекрасного будущего. Девизом журнала стал слоган «Лучше деньги, чем кровь».

У него было безупречное чутье на истории, которые, при всей их простоте, надолго оставались в памяти читателей – интонацией, деталью, эпизодом.

Помню напечатанное в «Правой Жизни» интервью с одним из деятелей горбачевской перестройки, который рассказал о старике из Спитака. Старик пошел в туалет, сделал свои дела, потянул за цепочку – и тут ударило землетрясение, на голову ему упала крыша. Пострадали десятки тысяч человек, но старику повезло – его извлекли из завала живым и почти невредимым. Не понимая, что произошло, старик твердил одно и то же: «Я только хотел смыть… я только хотел смыть…» Ему казалось, что его безобидное желание смыть за собой неожиданно вызвало такие страшные последствия. «Михаил Горбачев, – завершил рассказчик эту историю, – тоже хотел только смыть…»

Впрочем, как и предыдущие его проекты, этот развивался ни шатко ни валко: Россия менялась, Дидим оставался собой, по-прежнему уповая на постоянные триста – четыреста тысяч либеральных читателей – из этого заколдованного круга оппозиционная пресса никак не могла вырваться.

В марте прошлого года он вдруг позвонил мне и попросил о встрече: «Дело личное, семейное», и я приехал в Правую Жизнь.

Дидим занимал большую комнату с камином на втором этаже, выходившую окнами в сад. После смерти бабушки он перевез сюда из московской квартиры ее сокровища – диван, секретер, кресло с высокой спинкой, на которой были вырезаны инициалы В.Ш., настольные часы с двумя отюрбаненными маврами, облокотившимися на циферблат с обеих сторон, карандаш в чехольчике, походный стаканчик из нержавеющей стали, медную пепельницу в форме лягушки с широко открытым ртом, лупу в латунной оправе с черной костяной ручкой, гильотинку для сигар, театральный бинокль, много книг с ардисовским дилижансом на форзаце, два портрета деда, в честь которого его назвали Виссарионом: на фото 1916 года – молодой ловелас в широкополой шляпе, с галстуком-бантом, с туманным взором и бородкой клинышком, на фото начала 1930-х – плотный, невозмутимый, с усиками щеточкой, придававшими его лицу выражение туповатой доброжелательности, с залысинами на высоком лбу, неистовый большевик и чекист.

Но самым большим сокровищем были письма: одиннадцать писем Виссариона к Марго из Парижа, Цюриха, Севастополя и Ташкента и два письма Марго, одно из них – прощальное. Дидим зачитывался этим эпистолярным романом о любви и верности, знал их наизусть. Дед называл любимую то Клариссой, то Ламентацией, то Элоизой, то Афро – Афродитой, а она его чаще всего – Громадиилом (он был высоким и мощным мужчиной).

Письмо из Парижа было пропитано эротизмом на грани порнографии, что, наверное, естественно для молодого мужчины, оторванного от любимой женщины, а прощальное письмо бабушки Дидим называл Вторым посланием к коринфянам, пронизанным высоким пафосом безнадежной любви.

Сохранились только два эти письма, остальные Марго незадолго до смерти по непонятной причине сожгла вместе со старым кожаным фартуком, фотографиями и рукописями (последние двадцать лет она пыталась писать мемуары).

Дидим курил сигару, предложил и мне.

– Я думал, ты бросил, – сказал я.

– Бросаю, как всегда…

Семейное дело оказалось не таким уж и семейным.

Житель подмосковного Дмитрова, некто Михеев, выложил в интернет сканы документов, которые, по его мнению, доказывали виновность деда Дидима, Виссариона Шкуратова, в преднамеренном убийстве прадеда Михеева. Обвинение основывалось на подписи Шкуратова под отчетом о расстрелянных 27 января 1934 года в тюрьме НКВД.

Дидим гордился дедом, репрессированным в 1938 году, хотя Конрад Арто не раз глумливо напоминал ему, что «дедушка-то твой сначала сам репрессировал, а потом уж и его репрессировали».

Впрочем, Дидим не придавал значения этим колкостям, хотя и его удивляло, почему деда реабилитировали только в начале девяностых, а не в пятидесятых, как остальных.

Папа Шкура, при всех его связях, никак не мог добиться ознакомления с делом Виша, как в семье называли первого Виссариона. Тот не был реабилитирован, а значит, члены семьи не имели законного доступа к документам репрессированного, а без доступа к документам не могли требовать реабилитации. Наконец, кто-то его надоумил обратиться к Горбачеву, который разрешил доступ к делу «в виде исключения».

– Ты видел эти документы?

– Нет, – сказал Дидим. – Отец говорил, что в начале – середине тридцатых Виш служил в секретариате НКВД и не имел прямого отношения к расстрелам. А до того был в Средней Азии и Крыму. Но, как видишь, этот господин из Дмитрова и его адвокат уверены, что раз человек служил в НКВД – значит, участвовал в расстрелах или непосредственно причастен к ним. НКВД для них – страшное пугало, хотя в этот наркомат входили и пожарная охрана, и тетки из загсов, и регулировщики уличного движения…

– У него только эта бумага? Или что-то еще?

– Насколько я понял, только эта. Он писал, что продолжает поиски в архивах…

– Это его право, – сказал я. – Как только дело передается в архив, на него перестают распространяться понятия «тайна судопроизводства» и «тайна следствия». Значит, с делом могут знакомиться и родственники, и, скажем, исследователи. Михеев ознакомился – и я мог бы, будь я твоим адвокатом.

– Ты – брат…

– Но если ты убежден в непричастности деда к этому делу, если твой дед не отдавал такого приказа и лично не участвовал в убийстве…

– По нынешним меркам он был полковником или генералом – не думаю, что люди в таких чинах расстреливали по подвалам…

– Значит, – продолжал я, – ты вправе обратиться в полицию с заявлением и потребовать проверки обвинений Михеева по части второй статьи 128.1 Уголовного кодекса – это уголовная ответственность за клевету в интернете. Наша фирма уже занималась подобными делами и все выиграла. Подумай.

– По мне, это за гранью добра и зла. Понимаю, что дело выигрышное, но вот этого всего – следствия, суда, скандала – не хочу…

Я с удивлением взглянул на Дидима.

– Ну да, – сказал он, – хочу невозможного: чтобы все друг друга простили и всё забыли… в конце концов, когда-то все были палачами и жертвами…

Мне стало не по себе.

Надо было бы, наверное, промолчать, но я не смог.

– Не все были палачами и жертвами. Одни были палачами, другие – жертвами. И одно дело, когда жертва прощает палача, другое – когда палач призывает жертву к прощению, то есть плюет ей в лицо…

– Но когда-нибудь гражданская война должна же закончиться, и если не сейчас, то когда?

– Строго говоря, это не гражданская война, а нежелание смотреть правде в лицо.

– Я всего-навсего не хочу суда. Могу судиться, могу добиться победы, но – не хочу хотя бы потому, что это будет победа над жертвой. Тут, брат, такой случай, когда победа справедливости не станет победой добра. Поэтому я лучше промолчу. Если господин Михеев найдет какие-нибудь убедительные документы, решение мое может измениться, а пока – не будем разменивать золото на медяки…

– Как заметил однажды Игнатий Богоносец, лучше молчать и быть, нежели говорить и не быть…

Я сознательно перешел грань между иронией и язвительностью, но Дидим только улыбнулся.

– Ну, для человека с нашим семейным бэкграундом, любовью к дорогой обуви и таким доходом, как у меня, святость – роскошь непозволительная. – Он вдруг встрепенулся. – Как там Шаша?

Как обычно, он принял какое-то решение, сразу утратив интерес к собеседнику и не скрывая этого.

– В порядке.

– Выпьешь?

– За рулем.

– Спасибо, дорогой. Кажется, мы с тобой нашли верный выход.

Мы распрощались.

Через несколько дней я спросил между делом одного из партнеров, обращался ли Дидим в нашу фирму, и тот удивленно поднял брови. Дело это заглохло само собой. Похоже, господин Михеев так и не нашел в архиве документов, подтверждающих его версию, и Дидим остался при своем золоте.

До обеда оставалось довольно много времени, когда приехал Арсен Жуковский, поэтому Шаша предложила бутерброды, а я – кофе.

Я представил ей Арсена – он обрадовался совершенно по-детски:

– Столько о вас слышал, Александра Петровна!..

– Шаша, – сказала она. – В детстве я шепелявила.

Он старался разглядеть ее легендарную левую руку, но в пушистом свитере та ничем не отличалась от правой, разве что иногда выглядывала полоска глянцевитой кожи.

– Раз уж представился случай, то еще вопрос: а вот Шука – откуда? Шука Шаша – именно в таком сочетании?

– Потому что Шука, – спокойно ответила Шаша. – Вам с сыром или с ветчиной?

– С сыром, если можно. Это потому, что вы Сосновскому дали коленом по яйцам, когда он решил с вами поближе познакомиться? Самому богатому в России человеку – по яйцам!

Широкий в плечах, среднего роста, бритоголовый, Арсен напоминал борца-классика.

– Хочу рассказать вам, Арсен, – сказал я, – что́ мы тут надумали. Как вы смотрите на то, чтобы в нашем разговоре участвовал Дидим? – Я жестом остановил его. – Несколько дней назад в результате шока Виссарион Шкуратов утратил дар связной речи. Он молчит. Врачи пока не знают, что случилось, и предполагают мутизм. Хотя они в этом и не уверены…

– Если не уверены, требуйте полного обследования! И не теряйте времени. Поверьте, я знаю, о чем говорю: шизофазия жены была по моей вине запущена, и теперь я живу в аду…

– Простите, – сказала Шаша, протягивая ему бутеброд на блюдце. – С сыром.

– Спасибо, – сказал Арсен. – Не терпится увидеть легендарного Дидима. А почему Дидим? Знаю, что по-гречески это близнец, но чей?

– В юности Дидим и Шрамм были очень похожи, – сказала Шаша.

– Я правильно понимаю, – сказал Арсен, – что мне предстоит сыграть роль разбойника, который неожиданно врывается в тихий домик пастора и на глазах у родителей насилует их бедную дочь?

– Н-ну, не совсем, – сказала Шаша. – Мы надеемся, что этот разговор вернет Дидима к жизни, скажем так. Никакого насилия, разумеется. Любой экспромт должен быть тщательно подготовленным.

Когда мы вошли, Дидим лежал на диване, опершись локтем о шкатулку, в которой хранились прощальные письма. Может быть, незадолго до нашего появления он перечитывал их, а может, хотел сжечь. Выглядел он неважно. Рядом с диваном стояла полупустая литровая бутылка виски «Choice Old Cameron Brig». Стакана поблизости видно не было – значит, пил из горлышка.

– Привет, – сказала Шаша. – К тебе гости. Не возражаешь?

Дидим сел, спустив ноги на пол, и я вдруг понял, что ни разу не видел его босиком.

Он вообще никогда не позволял себе расхристанности, распахнутых на груди рубашек, босых ног и прочих случаев gypsy style, касавшихся напитков, сигарет, автомобилей и т. п. Некоторая небрежность в одежде была всегда тщательно продуманной и элегантной. А тут – босые ноги, футболка с рожей…

Пьяным он не казался, но взгляд его был странным – слишком неподвижным.

– Слышать-то он нас, может, и слышит… Но слушает ли? – проворчал я.

Шаша взглядом указала нам на кресла, поставила перед каждым по стакану. Арсен было встрепенулся – возможно, хотел напомнить, что он за рулем, – но Шаша взглядом заставила его молчать. Налила виски мне, Арсену и Дидиму.

– Будем считать, – сказала она, – что мы оказались в одиннадцатой песни «Одиссеи», где говорится о сошествии Одиссея в царство Аида. Ему нужен слепой прорицатель Тиресий, который откроет, как долго Посейдон будет преследовать и мучить главного героя. Одиссей выкапывает яму у врат Аида, выливает в нее мед, вино и кровь черного барана и черной овцы. В баране примерно пять литров крови, значит, в распоряжении Одиссея – десятилитровое ведро с кровью. На этот манкий запах из Аида поднимаются души гематоголиков, среди них – душа Тиресия, который рассказывает герою историю его дальнейшей жизни. После этого появляются другие души: тень Антиклеи, матери Одиссея, тени Агамемнона, Ахилла, Аякса и далее по тексту. Вот этим мы и займемся – вызовем тени, которые нельзя обнять, но можно выслушать. – Повернулась к Дидиму. – Ты ж не против? Ты же не хочешь, чтобы выступающий от имени теней господин Жуковский солгал, написав, что Агамемнон убил Клитемнестру, а Аякс простил и обнял Одиссея?

Лицо Дидима осталось невозмутимым, стакан с виски он взял недрогнувшей рукой.

– Вот в чем разница между мной и вами, Шаша, – проговорил Арсен. – Мне интересно узнавать новое, а для вас оно – давным-давно старое. И кстати, я в этой истории кто – Одиссей или Тиресий?

– Вы, надеюсь, останетесь Жуковским, – сказала Шаша. – Начните, скажем, с деда – Виссариона…

– Родился, женился – это известно, а вот… к большевикам примкнул в шестнадцатом, вел партийную работу в Париже, где учился на медицинском факультете в Сорбонне, после февраля семнадцатого вернулся в Россию. Был в числе первых сотрудников ЧК. Воевал: Украина, Сибирь, но прославился – в Крыму, где непосредственно участвовал в расстрелах «инородных тел», как он их называл. Разные источники сообщают, что Шкуратов поссорился с родителями на идейной почве и повесил собственного отца, а рядом – свою мать. Хотя, возможно, это миф: документальных свидетельств не обнаружено, а источники – это главным образом воспоминания, записанные много лет спустя. В неопубликованных мемуарах чекиста Якова Любимова, предоставленных мне его семьей, рассказывается, что уже тогда, в самом начале двадцатых, за Виссарионом закрепилось прозвище Франт: чтобы не забрызгаться чужой кровью, Шкуратов на расстрелы надевал кожаный фартук. Принимал участие в пытках заключенных – тут пригодилось его медицинское образование. Тем же самым он занимался позднее в Ярославле и Москве, вплоть до начала тридцатых. Женат был на дворянке Маргарите Светловой, революционерке с дооктябрьским стажем. В конце семнадцатого – начале восемнадцатого она возглавляла пограничную службу в Брянской губернии, где прославилась расстрелами, грабежами и, как сообщают источники, небывалой даже по меркам того времени половой распущенностью…

Он сделал паузу, но Дидим смотрел невидящими глазами перед собой, только поджимал и разжимал пальцы босых ног.

– В восемнадцатом Марго вышла замуж за легендарного комдива Орлицкого, который, однако, вскоре погиб при невыясненных обстоятельствах. В двадцатом стала женой Виссариона Шкуратова и переехала в Москву. Жили они сначала в Трехсвятительском переулке, затем в Лаврушинском, в начале тридцатых поселились на Смоленской площади, где Светлова-Шкуратова и прожила до самой кончины, работая, как сказано в справке, в системе партийного просвещения… – Арсен перевел дыхание. – Тут я должен сделать маленькое отступление. Когда мы объявили охоту на Шкуратовых, ко мне обратился старик, бывший следователь милиции. Назовем его N. В середине семидесятых он вел уголовное дело о женщине, которую сбила машина, серьезно ее покалечив. Дело казалось довольно заурядным и не очень сложным. Показания свидетелей помогли установить марку автомобиля и часть госномера. Этого оказалось достаточно, чтобы выйти на подозреваемого.

Успех сулил засидевшемуся в капитанах N. продвижение по карьерной лестнице. Но внезапно дело у него изымают, а самого следователя приглашают в КГБ. Ему приказывают забыть об этом деле, а если заупрямится – его отправят участковым в Среднюю Азию, где до конца жизни ему придется «искать у змеи жопу». Это выражение старик вспоминал с дрожью в голосе. В общем, дело закрыли. Позднее через друзей N. узнал, что прекращения дела потребовал сын пострадавшей, человек со связями.

Старик сохранил тетради, в которых вел записи по делу. Оказалось, что пострадавшей была Марго Светлова, старая большевичка, мать Бориса Шкуратова и бабушка Дидима. В наезде на нее подозревалась Юлия Минакова, выступавшая в цирке под псевдонимом Джульетта Минелли. Таким образом она хотела отомстить за родителей, которые по доносу Марго в середине пятидесятых были арестованы госбезопасностью и в один день умерли в тюрьме от «острой сердечной недостаточности», как тогда писали, если арестованные были убиты. Марго была профессиональной провокаторшей – собирала у себя по пятницам интеллигентов-вольнодумцев, а потом сдавала их в КГБ. Диссиденты так и не поняли, какую роль в их судьбе играла Марго, и никто ее не подозревал: ведь ее муж попал под каток Большого террора, а она с малолетним сыном была сослана в Сибирь…

– Кажется, вы всё разузнали и рассказали, – сказал я. – О каких же белых пятнах вы говорили, Арсен?

– Слишком много косвенных свидетельств, которые пока не подтверждаются документами. И много непонятного. Например, квартиру на Смоленской площади Франт получил по ордеру, подписанному им самим, что даже в те времена считалось серьезным служебным нарушением. А судьба владельцев квартиры неизвестна. В ней жил какой-то художник, который в то время был в Париже, но эмигрантом вроде не считался. Квартиру занимали его жена с дочерью – они исчезли без следа. И потом: как удалось Марго, члену семьи изменника родины, который не был реабилитирован, получить дачу в престижном дачном поселке, а потом еще и вернуть квартиру на Смоленке? Почему Борис Шкуратов замял дело о наезде на его мать? Знаю, что между ним и Юлией Минаковой когда-то что-то было, но мать оставалась для него меченой, неприкосновенной. Можно, впрочем, допустить, что Шкуратов испытывал чувство вины за то, что Марго сделала с родителями Минаковой, потому и замял дело, но в психологии я не силен. Ну и, наконец, вишенка на торте: кто и зачем похитил тело Марго? Оно исчезло в день похорон, его так и не нашли, и кто за этим стоит – до сих пор неизвестно…

– Стоп, – сказала Шаша, не повышая голоса.

Арсен послушно замолчал.

Дидим вдруг лег на бок, повернувшись к нам спиной, и мы увидели надпись на его футболке – «Fuck Off».

– Ясно, – сказал Жуковский.

– Пойдемте, – сказала Шаша. – Оставим его в покое.

Леди Макбет зимним вечером

2020

Мы спустились в кухню и набросились на бутерброды – Шаша еле успевала резать хлеб, ветчину и сыр. Я пил кофе чашку за чашкой, для Арсена в холодильнике нашелся томатный сок.

– Ох как я его любил когда-то, – промычал Жуковский. – Томатный сок с мякотью, с солью! В детстве думал, что ничего вкуснее не бывает…

– А сейчас? – спросила Шаша. – Я вот в детстве думала, что не бывает ничего вкуснее копченой колбасы, а сейчас терпеть ее не могу.

– Я в Испании пристрастился к хамону, – сказал Арсен. – Опиваешься с него, но там есть чем утолить жажду. У меня там дома – винный погреб с риберой дель дуэро и приоратом. Дульсинея обожает галисийское белое, а я – терпкое красное…

– Она и в самом деле Дульсинея?

– Нет, конечно, – сказал Арсен, вытирая салфеткой налившиеся кровью губы. – Проболтался, извините.

– Продолжайте, Арсен, – сказал я. – Что же это у вас за Дульсинея такая?

– Ну я, простите, двоеженец. Поневоле, конечно, но двоеженец. Жена – больна, с ней сиделки, врачи… А мне сорок шесть, и я могу отжаться от пола сто десять раз без передышки…

– И у вас свои потребности, – сказала Шаша.

– Ей двадцать, зовут Ириной, родила дочь, потом сына, она проста как хлеб, и мне это по душе. Живет со своей матерью и детьми в Испании, неподалеку от Таррагоны, в доме, который я купил, и, когда я там бываю – это счастье. А возвращаюсь домой – как в ад…

– Но Данте не отправлял в ад больных шизофазией, – сказал я.

– У каждого свой бог, свой рай и ад, Илья Борисович, говорю это не только как муж тяжелобольной женщины, с которой прожил немало счастливых дней, но и как верующий человек, православный христианин с Богом в душе.

– Отвечу как православный христианин, – сказал я. – Бог должен быть не в душе, а на небе, чтобы мы хоть иногда смотрели на себя в зеркало.

– Илья Борисович… – Жуковский вздохнул. – Я репортер, я кровь в воде чую, понимаете?

– Я понимаю, – сказала Шаша. – Читала вашу книгу о Сосновском – блестящая работа. И очень хорошо передан дух девяностых, когда Бог, дьявол, картофельные очистки, идеалы, советские маршалы, проститутки и колбасные обрезки, ангелы и демоны варились в одном котле с говном, чтобы в конце концов получилось то, что получилось. Очень у вас это ярко и убедительно получилось.

– А еще я падок на похвалу. – Жуковский развел руками. – Мне пора. Сканы и копии документов пришлю вам по почте.

– …Ему, конечно, ни за что не понять, кем и чем была Марго для Дидима, – сказала Шаша, когда за машиной Жуковского закрылись ворота. – Даже я иногда не понимаю. И каково это – в шестьдесят лет узнать, что люди, которым ты всю жизнь поклонялся, не стоят даже плевка Господня?

– Твои представления о физиологии Господа шокировали бы богословов.

– Извини.

– Не хочешь ли прогуляться? – сказал я. – Снег идет, скоро стемнеет, фонари уже зажглись… это разве не то, что мы любим? Полчаса à pied[18] выдержишь?

– Certes.[19]

Когда мы вышли из ворот, Шаша взяла меня под руку.

За деревьями, которые были высажены на разделительной полосе, горели огоньки Левой Жизни. Эти деревья когда-то посадили, чтобы левые не завидовали правым, а правые не думали о левых. Жители Левой Жизни по много раз на дню переходили в Правую, чтобы мыть полы, подрезать деревья, красить заборы, ремонтировать электропроводку, нянчить чужих детей, служить хозяевам в кухне и в постели, но потом возвращались в свои домишки, и только Шаше удалось остаться, стать своей, превзойти многих из тех, кому она от рождения была призвана служить.

До одиннадцати лет она была солнечной девочкой. Так говорила бабушка, так говорила мать, – все говорили. Красивая хохотушка. В одиннадцать лет она взялась шурудить кочергой в печке – и слишком глубоко сунула руку в топку. На ней был свитерок, рукав загорелся. Она была одна в доме. Бросилась к раковине – но воду отключили; ее в Левой Жизни часто отключали. Выбежала во двор, кое-как добралась до медпункта, но фельдшерица уехала в город.

…Была солнечной – стала черной. Мальчишки стали приставать – считали ее легкой добычей, потому что у нее рука, значит, можно. Все вокруг стали врагами, всё вокруг стало темным. Слышала, как соседка сказала матери: «Кто ж теперь ее замуж возьмет? Красивая, умная, это да, но жить-то придется не с ней – с рукой, а это только праведник выдержит».

Выдержал не праведник – а Дидим. Он всерьез принимал ее мечты, помогал осваивать английский и французский, держать нож и вилку, правильно ходить, смотреть, говорить – без насмешек и окриков, как любящий старший брат, как любящий человек. Это не та любовь, которая прямым или кривым путем ведет к семье и детям, а та, что никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. Их соитие произошло как будто само собой, оно не было необходимым – оно было неизбежным. Она ни о чем его не просила, он ее – тоже. И когда она осознала всю высоту и глубину этого состояния – не чувства, а именно состояния, то поняла, что ничего лучше и естественнее в ее жизни не было и не будет. И именно поэтому спокойно относилась к его похождениям, к его новым женщинам, женитьбам, изменам: всё это были чувства, а не состояние, состояние же оставалось неизменным…

– О чем ты задумался, Шрамм? – спросила вдруг Шаша, заглядывая мне в лицо.

– О леди Макбет, – ответил я без колебаний. – О причинах ее безумия. Почему она вдруг сходит с ума? Внезапно сходит, немотивированно, беспричинно. Мы видим ее в последний раз – распорядительницей пиршества, принимающей отчаянные меры для соблюдения приличий, когда ее муж впадает в бред. Эта организаторская роль для нее совершенно естественна. С самого начала пьесы она направляла действие, сохраняла хладнокровие, соображала за двоих, не останавливалась ни перед чем, и меньше всего – перед кровью. Ничто не предвещало никаких угрызений совести. И вдруг оказывается, что с какого-то момента она в состоянии думать лишь о том, как эту кровь смыть. Почему же сломалась первой именно она, хотя по всем статьям она гораздо сильнее Макбета?

– И что надумал? – спросила Шаша. – Ну, кроме того что бабы – дуры…

– Макбет и его жена дополняют друг друга. Если он обостренно осознаёт происходящее, всё проговаривает, видит себя так ясно, как очень редко удается героям Шекспира, то ее воображение гораздо богаче. Она не занята самокопанием – она следит за развертыванием представившегося образа, провидит все заключенные в нем возможности на много ходов вперед. Воображение заставляет леди Макбет идти до конца, всегда опережая своего мужа, в каком бы направлении он ни двигался. Он еще только мечтает о том, как станет Кавдорским таном, – а она уже обдумывает, как взять королевскую корону. И то же самое с безумием: у него возникает лишь одна галлюцинация, мотивированная аффектом, тем, что он только что убил своего друга, – а перед леди Макбет уже открывается весь возможный путь к безумию, до конца. И, как всегда, она его проходит раньше, следуя за своим воображением…

– Почему вдруг сейчас об этом задумался?

– Потому что боюсь за тебя.

Она промолчала, только прижалась ко мне крепче.

У вторых ворот дачного поселка нас остановил охранник.

– Извините, господа, тут одна женщина листовки раздает, возьмите – вдруг чем поможете…

Я взял листовку – объявление о пропаже человека – и показал Шаше.

С черно-белой фотографии смотрела девочка с костылем.

«Пропала дочь – Куракина Ольга. Прошу позвонить всех, кто видел ее или знает, где она может быть». Внизу крупно – номер мобильного телефона и имя «Марина».

– Она, – сказал я.

Шаша сунула листовку в карман и ускорила шаг.

– Подожди…

Она резко остановилась.

– Мы просто с ума сошли, – сдавленным голосом проговорила она. – Рассуждаем о Шекспире и Гомере, пьем вискарик, нянчимся с Дидимом, а она там – гниет! Она – там, мы – здесь! Надо что-то делать, Шрамм. Или закопать ее, или сдаться полиции.

Я обнял ее – она вся дрожала.

– Постой, постой, Шашенька, постой… тебе нельзя волноваться… всё понимаю, но тебе нельзя… вообрази себе, что произойдет, если мы обратимся в полицию: ты свидетельница и соучастница, а поскольку я вас не выдал, тоже становлюсь соучастником, но главный обвиняемый – нем как моллюск… хорошо, если он заговорит, – а если нет? Если у него мозги сдвинулись навсегда и он не заговорит?

– Кто-то же должен ответить…

– Должен. Но в меру содеянного. Ты не была за рулем, ты не стреляла. А Дидим – да он наймет таких адвокатов, которые вообще его отмоют добела! При нашем-то правосудии! Вот поверь, следователю и на суде он будет говорить, что подобрал погибшую девчонку на дороге, она уже была мертва, и стрелял не он, а тот, кто ее сбил, то есть не Дидим, а Everyman, господин Кто Угодно. Он же ни за что не пойдет в тюрьму. Он же ни за что не призна́ется в убийстве. Он – Дидим! Он – героическая легенда молодого русского капитализма! За него вступятся все звёзды перестройки, все друзья его легендарного отца, все тайные и явные покровители его деда и бабки, все, кто до сих пор вхож в Кремль, вся либеральная пресса назовет его мучеником безжалостной тирании – ведь это он, Дидим, создал всю эту прессу! И многие ему обязаны именем, карьерой и благополучием. А он – если припечет – сдаст и тебя, и меня, и кого угодно… Потому что – только не в тюрьму, потому что на солнце нет пятен, нет и нет, потому что не может быть никогда!..

– Ох, Шрамм, милый, я с вами точно с ума сойду…

Я взял ее за руку.

– Но клянусь, Шаша, если речь зайдет о тебе – я ни перед чем не остановлюсь. Я всю жизнь работаю адвокатом, но стану самым злым, самым последовательным и самым безжалостным прокурором в мире…

– Ты всё никак не можешь смириться со смертью мамы, Шрамм. Но поверь, Дидим тут ни при чем. Всё-всё-всё, молчу, пойдем домой, будем думать; надо что-то делать…

Мы побрели к дому.

Шагах в пятидесяти от нас какая-то женщина везла по тротуару старика в инвалидном кресле. Она с силой толкала коляску, и я вдруг подумал: как похожа она на Грушеньку, помощницу по хозяйству в доме Шкуратовых – высокая, плечистая, с могучим крупом.

Поймав мой взгляд, Шаша вдруг замедлила шаг, остановилась, отошла к забору; послышались звуки, какие бывают при рвоте. Беременность – нелегкое испытание для женщины в ее возрасте.

Отдышавшись, Шаша снова взяла меня под руку, но теперь мы еле плелись.

Женщина с инвалидной коляской скрылась за поворотом, и Шаша вздохнула с явным облегчением.

Вернувшись домой, мы выпили чаю, Шаша легла и сразу заснула; я спустился вниз, налил себе на палец виски, закурил и стал считать.

Считал я медленно, досчитал до семисот девяноста пяти, когда часы в гостиной пробили десять, оделся и вышел в сад.

По расчищенной от снега дорожке добрался до флигеля, вошел без стука.

Грушенька вскочила, увидев меня.

– Вы как здесь? Сюда нельзя, Илья Борисыч! Нет, уходите! Нельзя!

Я шагнул к человеку, сидевшему в инвалидном кресле, и замер.

С головы до ног он был спеленут бинтами, из-под которых торчали только кончики пальцев ног, пальцы левой руки и часть лица – лица страшного, красного, обожженного, искореженного, но узнаваемого, – и я узнал его, и сердце мое оборвалось.

– Бобинька, – прохрипел я. – Бобинька Скуратов, боже мой…

– Он мой! – рыдающим голосом закричала Грушенька, защищая раскинутыми руками Бобиньку. – Он ничей, он мой! Никому не нужен, только мне, срамной бабе, а вы все… – Она набычилась и топнула ногой. – А ну вон отсюда! Пошел! Ну, пошел! Он мой, понял? Мой! мой! мой!..

Я вылетел из флигеля, упал на четвереньки, вскочил и бросился к дому.

Первым побуждением было – разбудить Шашу, привести в чувство Дидима, потребовать объяснений, наорать, ударить…

Но я сдержался. Медленно разделся, опустился в гостиной на диван, медленно, чтоб не расплескать, налил виски в стакан, медленно закурил, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.

Бобинька

1998

«Фантастическое, – писал Роже Кайуа, – это нарушение общепринятого порядка, вторжение в рамки повседневного бытия чего-то недопустимого, противоречащего его незыблемым законам, а не тотальная подмена реальности миром, в котором нет ничего, кроме чудес… Фантастическое манифестирует скандал, разрыв, вторжение необычного, почти невыносимое в реальном мире».

Именно такой в девяностых и была московская жизнь, пользователи которой еще хорошо помнили «незыблемые законы» жизни советской, но нередко были вынуждены пускаться во все тяжкие, чтобы вечером увидеть в зеркале свое лицо, выпить остывшего чаю и рухнуть в постель.

Каждый день я просыпался, ожидая обнаружить себя собакой, тараканом или телом на операционном столе, но левое оставалось левым, правое – правым, роза – розой, а если что и менялось по-настоящему, так это содержимое моего кошелька. Иногда желание измениться, превратиться в кого-нибудь или пусть даже во что-нибудь было таким сильным, что я готов был на любое превращение, лишь бы прекратилась эта страшная неопределенность, это межеумочное существование, жизнь между небом и землей…

Летом девяносто восьмого Россию накрыл дефолт: правительственная жесткая финансовая политика столкнулась с парламентской мягкой бюджетной, и в этот конфликт вмешался азиатский валютный кризис. Всё рухнуло. В магазинах ценники меняли два-три раза в день, женщины плакали у прилавков в отчаянии – не хватало денег на самое необходимое. Продавцы голландских цветов разорились за один день, когда курс доллара вырос втрое. Наша фирма уволила многих сотрудников и хваталась за любое дело, которое могло бы принести деньги. Впрочем, грех жаловаться – мне-то платили по-прежнему очень хорошо.

В начале сентября мне позвонила Шаша: «Надо спасать Дидима, приезжай».

Встретились мы в Измайловском парке, в той его запущенной части, куда и собачники, и милиция забредали редко.

Шаша и я приехали на такси, а Конрад прикатил на белоснежном лимузине величиной с крейсер. Если к машине приближались чужие, она вдруг оживала, начинала мелко дрожать, мигать фарами и рычать: «Держите дистанцию, держите дистанцию».

Конрад был в белом шелковом пальто до пят, в широкополой шляпе, лиловом пиджаке и красных брюках, в ботинках с загнутыми вверх узкими носами, с чудовищной сигарой в зубах, на которые были надеты золотые коронки, с толстой цепью на шее, длинные же его пальцы были сплошь унизаны кольцами и перстнями.

Шофер и охранник, похожие как близнецы Степан и Стефан, пахнущие модным тогда среди бандитов одеколоном «Фаренгейт», поставили под деревьями раскладной столик, стулья, украсили столик тарелками с едой и графином, закрытым золотой пробкой.

– И что это за айнанэ? – спросила Шаша, опустившись на стул.

– Gypsy style[20], милая, – сказал Конрад, разливая по стаканчикам коньяк. – Ну что ж, за мир, который катится в тартарары, и за бессмертный лопух, который вырастет на наших могилах!

И залпом выпил коньяк.

– Чем же ты держишься за эту жизнь? – спросил я. – Этой цепью?

– Интересно же узнать, чем всё это закончится. Только аморальная любознательность и заставляет меня чистить по утрам зубы.

– К делу, – сказала Шаша. – Бобинька потерял берега.

Роберт Скуратов был одноклассником Дидима и сокурсником Конрада. Вскоре после университета его пригласили в КГБ, где он и стал мало-помалу служить, приглядывая за фрондирующей интеллигенцией. Все об этом знали, и он знал, что все об этом знали. При нем можно было говорить что угодно: Бобинька фильтровал крамольные речи и докладывал начальству таким образом, чтобы немногих друзей не притянули к Иисусу, а капитан Скуратов при этом оставался на плаву как ценный сотрудник. Поговаривали, что Бобинька успешно завербовал в стукачи некоторых своих близких знакомых, но имен не называли.

С приходом новых времен опека такого рода прекратилась, но школьная дружба выжила. Бобинька не работал в медиахолдинге Дидима, но тот регулярно платил ему за какие-то услуги, да и вообще в те времена было принято нанимать офицеров КГБ на службу, поскольку их связи считались полезными для бизнеса.

– Этот чертов дефолт многих свел с ума, – сказала Шаша, – но у Бобиньки просто крыша поехала. Похоже, он решил, что пора сваливать из России, и потребовал у Дидима выходное пособие…

Мы ждали, когда она назовет сумму, и она после краткой паузы назвала:

– Миллион.

– Баксов?

Шаша кивнула.

– А то что? – спросил Конрад.

– Не знаю всех деталей, но угрожает выдать какие-то секреты Дидима и его отца… шантаж вульгарис…

– Ну и пусть выдает, – сказал Конрад. – Нет за ними ничего такого, чего не было бы в биографии Горбачева, Ельцина или Егора Яковлева. Или есть?

– Хотелось бы уладить дело миром, – уклончиво ответила Шаша.

– Когда Дидим двинет кони, – мечтательно проговорил Конрад, пуская дым кольцами, – стану продавать билеты бабам, которые хотели бы провести час под одеялом с мертвым гением… озолочусь!

– Надо остановить Бобиньку.

– То есть Дидим с деньгами не расстанется? – спросил я.

– Нет таких денег, – сказала Шаша. – А для Бобиньки – точно нет.

– Языком или кулаком? – спросил Конрад.

– Todo modo[21], – сказала Шаша небрежным тоном.

Арто кивнул.

– Так, может, Степан и Стефан это сделают? – спросил я. – Речь ведь не об убийстве? Побьют, предупредят… или как это принято?

– Никаких чужих, – сказала Шаша.

– No pain – no gain[22], – сказал Конрад. – Делов-то – на рыбью ногу!

– Ты с нами? – спросила Шаша.

– Да, – сказал я.

– На посошок, – сказал Конрад, разливая коньяк по стаканчикам.

Мы чокнулись и выпили.

Солнце медленно клонилось к закату, покрывая наши лица розовой позолотой.

Отношения мои с Шашей так и не вышли из тупика.

Изредка мы встречались, но случаи, когда свидания заканчивались в постели, можно было сосчитать на пальцах одной руки.

Я страдал, Шаша молчала.

Наверное, думал я, она так привыкла к большим деньгам, что пойти замуж за человека вроде меня для нее равносильно падению в бездну.

Когда-то она сказала, что мы с ней – дети Марфы, слуги Марии, и это сближало и объединяло нас. Но с тех пор она превратилась в женщину, которая умом, богатством и положением в обществе стала вровень с детьми Марии, а многих и превзошла. А я, в общем, остался там, где и был, и, может быть, это неравенство было для нее важнее, чем я думал.

Наверное, она встречается со мной, думал я, потому что хочет таким глупым манером отомстить Дидиму, который по-прежнему не пропускал ни одной юбки. Наверное, она спит со мной лишь потому, что я очень похож на Дидима – ростом, статью, глазами и даже тембром голоса. Наверное, думал я, Дидим все-таки импотент, а я в постели хоть куда, и это единственная причина, по которой эта прекрасная самка время от времени спаривается со мной. Наверное, думал я, она спит не только со мной, и каждому говорит, какой он хороший любовник. Наверное, я для нее – игрушка. Наверное, думал я, однажды нужно высказать Шаше в лицо всё, что я о ней думаю, и оставить ее одну на пути кенозиса – самоумаления ради той странной любви, которая связывала ее с Дидимом. А может быть, думал я, поскольку не представлял эту жизнь без Шаши, пора покончить с собой, и пусть она склонит кудри над моим остывающим телом и прошепчет сквозь слёзы: «Voilà une belle mort…»

…Но стоило Шаше оказаться рядом, как все эти дикие и полудикие мысли таяли без следа, и я злился, обнаруживая в себе столько мягкотелости, нерешительности, избыточной влюбленности к этой La Belle Dame sans Merci[23], но злости моей хватало только до первого поцелуя.

Я понимал, что разговор с Бобинькой может обернуться чем угодно, дракой или даже убийством, и при этой мысли у меня мурашки бегали по спине, – но отказать Шаше не мог и не хотел, надеясь, что в нашем будущем это мне зачтется…

Дефолт девяносто восьмого вызвал остановку строительства загородных домов, некоторые коттеджи были заброшены навсегда.

Именно в таком доме километрах в пятнадцати от Москвы – его нашла Шаша – и было назначено свидание Бобиньке.

Дом был вчерне готов и стоял под крышей, но до коммуникаций и отделки дело не дошло. Вокруг валялись мешки с цементом, трубы, высились горы кирпича, песка и досок. Крыльцо без перил, оконные проемы без рам, внутри мусор, голые бетонные стены, грязные полы – стружка, гвозди, окурки, брезентовые рукавицы, пустые консервные банки и бутылки…

– Бобинька, как увидит этот бардак, сразу поймет, что дело нечисто, – сказал Конрад. – У этих гебистов чуйка ого-го…

Он был в спортивных штанах, короткой кожаной куртке и без золота во рту. В руках у него была небольшая канистра, о содержимом которой я ничего не знал.

– Я сказала ему, что ухожу от Дидима и хочу свою долю, но Дидим об этом не знает, хотя что-то и заподозрил, – сказала Шаша. – Хорошее место, чтобы обсудить дело вдалеке от чужих глаз и ушей.

– Я бы не пришел, – сказал Конрад.

– А я бы прибежал, – сказал я.

– Пока его нет, давайте осмотримся.

Мы поднялись на второй этаж, откуда открывался вид на серые поля, перечеркнутые красно-желтыми перелесками, и крыши деревни примерно в километре от дома.

– Надо додуматься, – сказал Конрад, – поставить дом на пустыре, на юру… Да сюда электричество, газ-воду тянуть замучаешься. А канализация?

– Смотри. – Шаша вытянула руку в сторону ближайшего перелеска, тянувшегося узким языком к дому и обрывавшемуся метрах в двухстах от него. – Он не один. И подъехал не с той стороны, откуда ждали.

Конрад помрачнел.

За время, прошедшее после разговора в Измайловском парке, я много раз пытался представить, как будут развиваться события. Драка? Удар железной трубой по голове? Выстрел? Или всё же обойдется уговорами? Вся эта история казалась мне игрой; может быть, потому, что в ней участвовал Конрад, склонный к эпатажу, розыгрышам и циничным шуточкам. Правда, Шаша однажды мне рассказала, что лет за пять – семь до нашего знакомства Конрад в Ташкенте при свидетелях застрелил из пистолета человека. Но в тюрьму не сел – даже под суд не попал. Вмешались его дед-маршал и отец-генерал. Возможно, дело замяли в память о его прадеде – видном деятеле Коминтерна. Но при мне он ни разу не обнаруживал жестокую натуру. Вот и сейчас он растерянно наблюдал за Бобинькой и вторым мужчиной, будто гадая: прямо сейчас сбежать – или дождаться случая более подходящего?

– Что будем делать? – спросил Конрад.

– По обстоятельствам, – сказала Шаша. – Думаю, не надо нам кучкой стоять. Зачем сразу пугать человека?..

Она осталась у окна, Конрад с сигаретой прислонился к стене, а я – у второго дверного проема, ведущего в соседнюю комнату.

Меня ударила дрожь, ноги стали тяжелыми.

Через минуту в комнату вошли двое – Скуратов и мужчина лет сорока, с залысинами, в расстегнутой куртке, под которой торчала рукоять пистолета.

– Эти, что ли? – лениво спросил мужчина, переводя взгляд с Конрада на меня.

– Ты кого привел, Боб? – Конрад двинулся к Скуратову. – Мы тут свои, а этот…

Мужчина выхватил пистолет – и тут раздался грохот: Шаша свалила незнакомца выстрелом в шею. Он упал, засучил ногами, а Бобинька вдруг прыгнул к второй двери – на меня, и я машинально подался в сторону, чтобы пропустить его, но в последний миг Скуратов споткнулся, упал, и на спину ему прыгнул Конрад. Левой рукой он прижал Бобиньку к полу, а правой пытался выдернуть что-то из-под куртки. Бобинька с рычанием оттолкнул его, бросился на меня, мы упали, Конрад наконец выдернул из-под куртки короткую резиновую палку с утолщением на конце и ударил Бобиньку по плечу, второй удар пришелся по моему лицу – я увернулся, но уху досталось, третьим ударом Конрад размозжил противнику затылок. Бобинька дернулся и замер.

– Куда его? – хрипло спросил Конрад, оборачиваясь к Шаше.

– Оставим здесь, – сказала она. – Пошли.

– Там ванна, – сказал Конрад, – этажом ниже.

– Зачем ванна? – не понял я.

– Давай-ка! – приказал Конрад, подхватывая Бобиньку под мышки.

Я взялся за ноги, и мы понесли тяжелое провисшее тело вниз.

Ванна лежала на боку – Шаша поставила ее на ножки, и мы бросили тело в ванну.

Конрад ушел, через минуту вернулся с канистрой.

– Не надо, – сказала Шаша.

– Отойди, – сказал Конрад. – Идите к машине. Идите же, говорю!

Мы спустились во двор, я закурил.

– Он его сжечь хочет? – спросил я.

Шаша не ответила, но ей было не по себе.

Вскоре Конрад вернулся к нам, на ходу стягивая перчатки.

– Поехали, – сказал он, швыряя перчатки в лужу. – Вам куда?

Мы не ответили.

Ту ночь мы с Шашей провели вместе, обнявшись, но не шевелясь.

– Хочешь меня ударить? – вдруг спросила она. – Наша соседка мужа просила: ударь, тело просит, – и он ее бил, хотя человек был непьющий, смирный…

– Попробуй поспать, Шаша.

– Бабушка верила в Бога, – продолжала она, – но не причащалась и не исповедалась, в церковь если ходила, то всю службу стояла у дверей, как в Средние века палачи – их место было у входа. Дни рождения праздновала одна на кладбище, на котором у нас никого нет. Называла себя недостойной, нечистой. Молилась странно: «Богородица чип-чип-чип, Иисусе дрип-дрип-дрип…», а потом выпьет водочки – и ну плясать среди могил и кричать: «Ах убей меня, убей!»…

– А мне она как-то сказала, что ваша настоящая фамилия не Немиловы, а что-то на шэ… Шато? Шмаро? Как-то так…

– Бедная бабушка страдала недержанием ума. Завещала похоронить ее лицом вниз, но мы не посмели. Это ведь как собакам тело бросить. Кто там был растоптан всадниками и растерзан псами?

– Иезавель, жена Ахава. Спи, Шаша…

Под утро, когда я забылся сном, она исчезла.

Левая нога генералиссимуса Сталина

2020

Как это ни удивительно, пробуждение мое было легким.

Вчерашний долгий день, Арсен Жуковский, мертвое лицо Дидима, много крепкого алкоголя, красная от ужаса и злости Грушенька, обожженное лицо Бобиньки, – всё это мучило меня ночью, но утром под душем исчезло, как и не бывало.

Я даже вышел во двор, чтобы выпить кофе и покурить на заснеженной скамейке, размышляя о Джульетте-Юлии Минаковой-Минелли, спящей по соседству тяжелым, но некрепким старческим сном в объятиях юного мерзавца.

Почему ее подозревали в попытке убийства Марго? Жуковский говорил, что та сдала в КГБ родителей Юлии и то ли мужа, то ли брата, если у нее был брат; а может, любовника, их у нее точно было много. Юлия тогда была девчонкой, молоденькой и прелестной, очень гибкой и самонадеянной.

Шаша рассказывала, что даже в старости Джульетта учила ее владеть телом, правильно носить грудь и задницу. А кроме того, она занималась с Шашей французским.

«Она меня замучила согласованием возвратных глаголов, – рассказывала Шаша и продолжала старушечьим голосом, передразнивая учительницу: – Чтобы понять, ставить в конце букву s или нет, которая, разумеется, не произносится, необходимо проделать несколько мыслительных операций. Определить, что за действие обозначает глагол и на кого оно направлено. Что важнее для глагола: субъект, его число и пол – или объект и способ его взаимодействия с глаголом? Если речь о непосредственном касании, тогда без предлога, а если в перчатках – с предлогом. Ну и очень важно место объекта. И только проведя в уме эти операции, можно решать, ставить или нет в конце букву s, которая всё равно, черт возьми, не произносится, а существует только на письме».

Судя по тому, что рассказывал Жуковский, стукаческая активность Марго пришлась на пятидесятые годы, угаснув ко второй половине шестидесятых. Почему же Юлия не попыталась отомстить еще тогда, почему ждала столько лет, прикидываясь чуть ли не закадычной подругой? Ну, не в пятидесятых, когда она была совсем юной, так в шестидесятых, семидесятых. Что случилось, что заставило ее вдруг вспомнить всё и решиться на поступок? Или она ни при чем?

Я поднял голову и увидел на крыльце Шашу. На плечи она накинула чужую большую шубу. Спускаясь по ступенькам, держалась за поручни обеими руками.

– Замерзнешь, – сказал я, – пойдем домой.

– Посидим минуточку – воздух хороший…

Затушив сигарету в ржавой пепельнице, я смахнул снег со скамейки.

– Грушенька уже рассказала?

– Конечно, – сказала Шаша, приваливаясь боком ко мне. – Надо было тебе раньше открыться, но духу не хватало…

Я ждал.

– Девять лет назад я узнала, что Скуратов содержится в психоневрологическом интернате в Подмосковье…

– Значит, ты знала с самого начала, что он выжил?

– Не с самого начала. Это Арто. После того как он отвез нас в Москву, Конрад вернулся в тот дом – и не нашел тела. Нашел следы, много следов. Стало понятно, что Бобинька приехал с группой поддержки, которая пряталась рядом с домом, в осиннике. Они его и спасли. В канистре у Конрада был не бензин, как мы думали, а кислота. Он облил Бобиньку кислотой – лицо, руки. Конрад говорил, что тот только вздрогнул, потом затих… Он выжил, но ему требовалось лечение. Сначала этим занималась жена, потом она устала и сдала его в интернат, в хороший интернат, а когда еще сильнее устала и ушла к другому мужчине, деньги кончились, и Бобиньку перевели в другой интернат. Как он там выживал, ума не приложу… Врачи пользовались больными как бесплатной рабсилой, а медсёстры и санитарки выбирали мужика покрепче и насиловали. Там было что-то инфернальное… Их потом посадили, главврач получил десять лет тюрьмы, но это потом. Я его забрала и поселила здесь…

– Дидим знал?

– Конечно. Он сказал, что не просил убивать или калечить Бобиньку, а просил избавить его от проблемы. Знакомо, да? Начальник высказывает общее пожелание, подчиненные расшифровывают его послание в меру своего ума, но в рамках образа, созданного начальником… Ну, значит, я оказалась в дурах, как всегда… Впрочем, он не возражал, поставил лишь одно условие: чтобы Бобинька не доставлял ему никаких хлопот. Ну и чтобы он никогда не слышал его имени. Нарцисс…

Я обнял ее за плечи.

– Боюсь тебя всю жизнь, – сказала она. – Ну ведь странный страх какой-то, согласись? Ты совсем не праведник, но боюсь тебя. Всю жизнь не верила, боялась верить…

– Мне?

– Себе, конечно. Я красивая, умная, незлая, ёбкая – любить меня можно, еще как можно, но терпеть всё это… Как ты терпишь? Ты странным образом воплощаешь необсуждаемую норму, нормальность как таковую… в хорошем смысле, конечно… видишь, в эпоху психов и гениев об уважении к норме трудно говорить, не извиняясь… но не понимаю, как тебе это удается, это выше моего ума… Что? Я сейчас цитирую? Кого?

– Любовь есть мир превыше всякого ума – это, Шаша, вольный пересказ Нового Завета.

– Not guilty![24]

– Кстати, – сказал я, – а Бобинька может говорить?

– Более или менее, но скорее – менее.

– Бог мой, и он больше двадцати лет молчал? Не донес?

– Я как-то спросила его об этом, но он только усмехнулся.

– Это ж ад.

– Теперь мы все в этом аду.

– А как насчет бумаг? По бумагам он всё еще в психбольнице или как?

– Я – официальная опекунша. Всё оформлено, с печатями и подписями. И не очень дорого. Обычно стыд обходится дороже.

– Стыд?

– Ну, страх…

– Пойдем-ка в дом, ты замерзла.

– А ведь сегодня – годовщина у матери…

– Хочешь съездить к ней?

– Накормлю этого нарцисса, и съездим. И еще… Так будем звонить Югу или нет? Или сама идея тебе кажется дикой? Мне – кажется, но иного выхода я не вижу.

– Я же тебе рассказывал, что́ грозит Дидиму, если он во всём признается, покается и так далее. Не так уж и страшно, а при его деньгах и связях…

– Но он же молчит как каменный истукан!

– Не пора ли его в больницу?

– Вот к этому я сейчас точно не готова. Всё еще надеюсь, что он перевернется, ударится оземь и заговорит.

Чтобы добраться до могилы Глазуньи, мне пришлось хорошенько поработать лопатой – надо было расчистить тропу длиною метров двадцать. Я разгреб снег у ограды – и только тогда понял, что же было не так с могилой. Теперь рядом с надгробием Ольги Немиловой стояла плита с именем Петра Нифонтова, Петрундия, ее первого и последнего мужа.

– В позапрошлом году поставили, – сказала Шаша, подошедшая сзади. – Ты когда здесь был?

– Да когда ее хоронили…

– Хочу заменить два памятника одним – и написать на нем «Филемон и Бавкида».

Я очистил от снега скамейки и столик, и мы с Шашей помянули ее беспутную несчастную мать и мужа, которого в Новой Жизни и окрестных деревнях все называли только Петрундием, охламоном и обалдуем.

– Хочешь одна побыть?

Шаша не ответила.

Я вернулся к машине.

Шаша долго не знала, что этот обалдуй – ее отец.

Он был маленьким, кривоногим, жилистым, тупым, косноязычным, некрасивым – нос сапожком, рябой, лопоухий, за всю жизнь прочел только одно литературное произведение – устав караульной службы, когда служил в армии.

Вернувшись с действительной, устроился на тот же завод стройконструкций, где с четырнадцати лет был подручным кузнеца. С первой же получки напился, пришел домой на ходулях, у крыльца упал и сломал руку.

Но прославился он после того, как попытался завладеть ногой Сталина, чтобы продать ее подороже.

Памятник Сталину стоял в пристанционном поселке. Весенней ночью шестьдесят первого года памятник свалили, разрезали на части и повезли на станцию кружным путем, чтобы отправить в переплавку. На разбитой дороге грузовик перевернулся, куски бронзы рассыпались, один из них закатился в овраг, залитый доверху дождевой водой, и увяз в грязи. Его попытались вытащить из оврага, но время поджимало – махнули рукой и забыли. И много лет об этом куске не вспоминали.

Возвращаясь как-то после пьянки из пристанционного поселка, известного шалавистыми бабенками, Петрундий упал и скатился в овраг, а когда очнулся, увидел перед собой огромный сапог. Ковырнул – под грязью оказался чистый желтый металл. Петрундий понял, что это тот самый сапог Сталина, который потерялся при перевозке. Сапог великого вождя, часть памятника, поставленного при жизни Сталина. Петрундий понимал, что такие памятники делают из золота, только из самого чистого золота высочайшей пробы. На этот сапог пошло, наверное, полтонны золота. Это было сокровище, клад, богатство, и Петрундий не мог упустить такой шанс.

Ему удалось вовлечь в эту авантюру дружков-собутыльников, которые нашли трактор, подъемный кран и грузовик, чтобы вытащить сапог из вязкой грязи, погрузить в машину и доставить во двор двухэтажного дома, где жили родители Петрундия. При помощи подъемного крана, выбив часть стены с окном, бронзовую ногу доставили на чердак. Петрундий укрыл сапог брезентом, выдал мужикам ведро самогона и выпроводил вон, кое-как залатал дыру в стене, заперся на тридцать три замка и три щеколды, выключил свет, лег на полу рядом с сокровищем, глотнул самогона, и из глаз его потекли слёзы счастья.

Около месяца он искал покупателя, и всё это время сталинский сапог лежал посреди чердака, перегораживая помещение из угла в угол. Из-за этого сапога Петрундий не мог добраться до лежанки, поэтому спал на полу. Но это его ничуть не смущало.

Участковому милиционеру Митрофанову, который попытался было выяснить, не является ли владение сталинским сапогом актом посягательства на социалистическую собственность, Петрундий выставил ведро самогона, пообещал долю в доходах и пригрозил порчей, которую запросто могла наслать на него шалава Сонька Дайка из пристанционного поселка, известная ведьма с шестью пальцами на левой ноге.

С утра до вечера на небритой его физиономии сияла пьяненькая улыбка. По ночам он подсчитывал будущие барыши. Обедал чем придется, а ужинал и вовсе самогоном, репчатым луком и холодной вареной картошкой, которую макал в соль. Глаза его ввалились и покраснели, нос заострился, щетина не поддавалась бритве – Петрундий ушел в мечту весь, целиком, физически и душевно, и так был уверен в будущем богатстве, что даже не лез в драку с теми, кто над ним насмехался.

Наконец он договорился о цене сапога с Мишкой Гохманом из заготконторы, и позвал собутыльников, чтобы вытащить сапог во двор, где ждал грузовик. Десятеро мужиков, крепко выпив для силы и помогая себе красным русским словом, подняли сапог, но не устояли – их повело к окну вслед за тяжестью, пол под ними крякнул, захрустел и провалился, увлекая за собой жилище Петрундия и квартиры снизу, дом накренился, и одна стена обрушилась вместе с людьми, кошками, кроватями, печками, комодами, швейными машинками и кастрюлями…

Когда пыль осела, люди увидели гору битого кирпича, бревен, досок, штукатурки, из-под которой доносились стоны и крики о помощи.

Соседи, пожарные, милиционеры бросились разбирать завалы.

К вечеру выяснилось, что под рухнувшими стенами и перекрытиями погибли три кота и мечты Петрундия. Сам же он – уцелел. Исцарапанный, окровавленный, обоссавшийся, весь в синяках и порезах, в лохмотьях, босой, он остервенело рылся в мусоре, подвывая, блюя и кашляя, и всё пытался добраться до драгоценного сталинского сапога, и всё кричал и вырывался, когда его тащили к машине скорой помощи, и всё плакал навзрыд, пока ему не сделали укол успокоительного…

После женитьбы и рождения ребенка он вроде бы затих, но вскоре снова запил, и пил так, что однажды, набравшись до чертиков, нечаянно спас из огня семью Пахомовых – вынес на себе старуху с прялкой, женщину с тремя детьми, двух кошек и телевизор, после чего добавил и лег спать. Очухавшись, ничего не мог вспомнить, и только недоверчиво качал головой, когда ему рассказывали о его подвиге. А вскоре Петрундия в торжественной обстановке наградили медалью «За отвагу на пожаре». Председатель райисполкома назвал его героем, начальник пожарной охраны вручил почетную медную каску с гребнем.

На радостях Петрундий пил три дня, шатался по Левой Жизни в медной каске на голове и с медалью на лацкане пиджака, распевал похабные частушки и лез в драку, а когда закончились деньги, продал каску цыганам, чтобы было на что опохмелиться.

После этого Глазунья выгнала его вон и устроилась в дом Шкуратовых помощницей по хозяйству. Не прошло много времени, как привлекательная молодая женщина стала наложницей Папы Шкуры. Он был нежадным человеком и не раз помогал деньгами Глазунье, если та жаловалась на бедность. Шаша донашивала вещи хозяйских детей, а потом помогала матери – и со временем стала частью семьи Шкуратовых…

Шаша старалась держаться подальше от Петрундия, да и он ей не докучал.

Примирение произошло неожиданно.

Когда я впервые ее увидел в доме Шкуратовых, Глазунья еще не знала, что больна. Тогда, заметив пристальный взгляд матери, следившей за Глазуньей, я решил, что это ревность. Это и была ревность, но был и профессиональный интерес. В следующий наш приезд в Правую Жизнь мать отвела Глазунью в сторону и довольно долго донимала ее расспросами. Прощаясь следующим утром со Шкуратовым-старшим, она сказала, что у Глазуньи прогрессирующее хроническое нейродегенеративное неврологическое заболевание, точнее, заболевание экстрапирамидной моторной системы, а попросту говоря – болезнь Паркинсона. Папа Шкура помрачнел.

Глазунья отмахнулась от этих разговоров, но болезнь прогрессировала быстрее, чем ожидалось, и через четыре года она была вынуждена уйти от Шкуратовых. Борис Виссарионович, однако, помог ей с лечением в Центральной клинической больнице, что в те годы было равносильно полету на Марс. Глазунье сделали таламотомию, дрожь почти прекратилась, но нахлынули осложнения – и она стала почти беспомощной. Однажды Петрундий поднял ее у магазина, отнес домой – и остался с ней до конца.

После смерти Глазуньи Петрундий протянул недолго; его похоронили рядом с бывшей женой.

– Они часами сидели на скамейке во дворе, – вдруг заговорила Шаша, когда мы возвращались с кладбища в Правую Жизнь, – и держались за руки. Он шепотом пел ей матерные частушки и гладил по голове, а она целовала его руки. Филемон и Бавкида, бля! Но Петрундий, а? Готовил, стирал, полы мыл – и не ныл. Ее трусы и лифчики стирал! Я ему деньги, продукты, а он говорит: «Да у нас всё есть, ангел Сашенька. Была бы душа – всё и будет». Прям какой-то Платон Каратаев! Раскольников на каторге! Мать Тереза! Лапоноид, бля! Притащил из какого-то разорившегося ателье дверь с табличкой «Цех плиссе и гофре». Повесил ее на дворовый туалет, спрашивает, когда я двинулась туда: «Ты там что собираешься делать – плиссе или гофре? Если гофре, возьми туалетную бумагу». Он же всю жизнь спинным мозгом обходился, а в спинном мозге никакой души нет – только спинномозговая жидкость, ликвор спиритус идиотус! Хватит хихикать!

– И ты еще спрашиваешь, откуда взялся Бог, – сказал я.

Ужинать мы решили наверху, в компании Дидима; он к этой идее отнесся как к любой другой: никак. Изредка кивал, не снимая наушников, и всё.

– Не удивлюсь, – сказала Шаша, – если он слушает письма. Давным-давно мы с ним на два голоса записали последние оставшиеся письма. Он читал за деда, а я – за бабушку. Тогда эта запись хранилась на кассете, потом он перевел ее в цифру…

– У меня есть их копии, – сказал я. – Копии этих двух писем.

– И как тебе удалось их раздобыть?

Она была явно удивлена.

– Сфотографировал. Ему было не до того – он тогда разводился с чешской фифой.

– Милена, – сказала Шаша, – вторая жена. Иногда мне казалось, что женился он на ней только потому, что она тезка невесты Кафки.

– У меня не сложилось впечатления, что он ценитель Кафки…

– Это да. Но читал и знал – всё про всё. Как-то сказал, что сегодня в гоголевскую шинель набилось столько бесталанных идиотов, что она уже напоминает шкуру дохлой собаки, кишащую блохами. Современная литература, говорил он, не глубоко проникает, а плотно прилегает. Согласись, чтобы это сказать, надо хоть сколько-нибудь знать предмет. А как-то я брякнула, что все эти софоклы, данте и шекспиры – пустой звук, они мертвы для современной культуры. Они не умерли, сказал он, они заговорили на другом языке, которого мы пока не понимаем; может быть, это связано с нынешним кризисом культуры, может быть, кризис можно преодолеть, если мы этот язык поймем…

– И при всём при том считал, что Бальзак и Драйзер полезнее для русского человека, чем Пушкин или Фолкнер!

– Потому что русский человек не чувствует душу денег…

– Душу?

– Нельзя стремиться к богатству – и всей душой презирать деньги. А всё, что входит в круг жизни человека, становится отпечатком его души.

Я кивнул на Дидима.

– Отпечаток молчит и дует вискарик.

– Кстати, а зачем тебе эти письма?

– Как-никак я член семьи, хотя и sinister[25].

– Хм…

Я приготовил стейки из семги, соорудил салат с помидорами и открыл бутылку белого.

Однако вино мне пришлось пить в одиночестве: Шаша предпочла минеральную воду без газа, а Дидим по-прежнему цедил виски.

– А на десерт у нас вопрос, Дидим, – сказала Шаша, вытирая губы салфеткой. – Что же нам делать с этой девчонкой, которая лежит в холодильнике? Ее зовут Ольга Куракина, она местная. Мать расклеила повсюду объявления с ее фотографией и раздает всем листовки. Она лежит там и медленно разлагается…

Дидим молча смотрел на Шашу.

Только сейчас я заметил, что бреется он, как и прежде, каждый день, и содрогнулся при этой мысли.

– Выход есть, – сказал я, – вернее, их несколько. Первый и очевидный – bona fides[26]: мы звоним в полицию и выкладываем всё как на духу. В этом случае ты получишь два-три года колонии с возможностью условно-досрочного освобождения. Плюс штраф за надругательство над мертвым телом. Я имею в виду твои выстрелы в труп. Ну и, конечно, в полиции и на суде придется насчет этих выстрелов объясняться: закон считает, что нормальный человек поступить так не может, поэтому на всякий случай будь готов к психиатрической экспертизе. Шаше в этом случае грозит, думаю, условный срок как соучастнице. – Я сделал паузу. – Второй вариант – falsum fides[27]: нанимаешь лучшего адвоката за любые деньги, сдаешься полиции и пытаешься доказать, что девчонка была уже мертва, когда ты к ней подъехал. Остальное – психология: вместо того, чтобы звонить в полицию, ты в состоянии аффекта, вызванного шоком, погрузил ее тело в машину и отвез в свой дом. Потом несколько дней душевных терзаний, метаний и тому подобной мути, и вот ты созрел для объяснений с правоохранительными органами, всё осознал и раскаиваешься в том, что сразу не обратился в полицию, а повел себя как дурак. Огнестрельные ранения не имеют к тебе или Шаше никакого отношения – стрелял в нее кто-то другой, тот, кто убил ее и покинул место преступления. В этом случае всё оружие в доме предварительно следует, конечно, уничтожить или спрятать. Поскольку ты каждый день бреешься и принимаешь душ, а также пользуешься хорошими кремами для кожи, о следах пороховых газов, думаю, можно не сильно беспокоиться. Но одежду, в которой ты тогда был, придется сжечь. Всю, вплоть до носков и трусов. Твою тоже, – добавил я, обращаясь к Шаше. – Ну и третий вариант, о котором я говорю только потому, что он существует, – criminalibus fides[28]: нанимаешь надежного человека, хорошо платишь ему, чтобы он закопал тело где-нибудь в лесу или лучше сжег, а потом обеспечиваешь молчание этого человека. Тут два варианта: ты ему доверяешь либо полностью, либо отчасти, а если отчасти, то его молчание, возможно, придется покупать всю жизнь. Или после дела ликвидировать этого надежного человека, чтоб потом не мучиться, но это придется делать своими руками, и тело прятать своими же, и делать всё это в одиночку, без свидетелей и соучастников, чтобы избежать die Schlecht-Unendliche[29], – неожиданно для себя завершил я свою речь.

Дидим несколько мгновений смотрел сквозь меня, потом вдруг резко отвернулся и лег на диван спиной к нам.

– Ты болен, – сказал я в его спину, – но дара речи не утратил, и рано или поздно заговоришь. Лучше раньше, потому что в противном случае твой мозг просто взорвется, Дидим. Без речи ты – ничто, без речи ты – белковый бипед, брат. – Повернулся к Шаше. – Помоги, пожалуйста, убрать посуду.

– Ага, – сказала Шаша, – только дай мне минутку, чтобы прийти в себя. Белковый бипед?

Я развел руками.

Когда мы легли в постель, Шаша вдруг спросила:

– Ты ненавидишь его? Презираешь? Он заслужил, и я его не стану защищать…

– Я им – восхищаюсь, и всегда восхищался. Я ведь был нищим, когда встретил его… и тебя… нищим не в смысле денег…

– Это я понимаю.

– Встреча с ним изменила меня…

– И это я понимаю.

– В нем было и осталось что-то от великолепного Дон Жуана, который соблазняет всех, без различия пола, какое-то дьявольское обаяние, ум и обаяние, и даже его холод и его цинизм были совсем не такими, как у всех тех циников с холодным сердцем, которых я встречал, а встречал немало, поверь авдокату. Он был какой-то озаренный, из него перла сила, воля, уверенность… словно внутри него, где-то между сердцем и желудком, горела неугасимая свеча… он умел так подчинить человека, что тот становился выше… Помню, он как-то сказал об отце, что тот, как и все шестидесятники, принадлежит к числу неотпетых мертвецов, но я люблю его, сказал он, и это мое презрение к нему – лишь часть моей любви. Тогда я это принимал, но не понимал; сейчас понимаю, но не принимаю, потому что любовь не может, не должна вмещать в себя презрения или ненависти… но ведь и он изменился – и как! В общем, я стал таким, каким стал, во многом благодаря ему. От него веяло таким веселым родственным доверием, которое нельзя почувствовать и не измениться… Знаешь, я менял к нему отношение раз сто, наверное. Какое-то время я считал его неспособным к любви. Эта его отстраненность, этот смешливый изгиб губ… а потом как-то увидел, как Марго на него смотрит, и понял, что он для меня – невидимка, которого можно увидеть только в зеркале – в других людях… невидимка проходит мимо зеркала – и вдруг становится видим, а через миг снова исчезает… человек, не содержащий в себе любви, не может быть любимым, что бы там ни говорили романтики… он – такой, небесследный человек… уходит навсегда или на минуту – всё равно, а след – нестираемый отпечаток чего-то значительного, важного – остается… как бы это выразиться… даже когда забываешь его, он остается где-то глубоко внутри, как тайна… – Я перевел дух. – Ну и потом: как бы я жил, если бы благодаря ему и его друзьям так и не узнал, что такое датский поцелуй, оксфордская запятая и кубинская пятка?

– А что такое датский поцелуй?

– Не губами, а всем ртом, словно хочешь сожрать партнера.

– И как это работает?

– Тогда терпи…

Семь минут

1991

22 августа 1991 года на Лубянской площади был снят с пьедестала памятник Дзержинскому, и в тот же день в своей квартире застрелился министр внутренних дел Борис Пуго, человек одинокий, замкнутый, лишний – вроде Евгения Онегина или Чайлд Гарольда.

Эти упоительные события веселили кровь, которая ударяла в голову пуще водки.

В толпе на Лубянской площади было много знакомых. Папа Шкура предложил продолжить праздник на даче в Правой Жизни. Мы набились в три машины и помчались на запад, замедляя ход на проспектах, на которых клубились толпы растерянных и веселых людей.

Папа Шкура, Дидим, моя мать и я ехали в первой машине – в той самой черной «Волге» с волшебными номерами, на которые теперь никто не обращал внимания.

Дидим всю дорогу подначивал отца, декламируя манихейский канон советского марксиста: «В мире существуют два начала и две силы, чужеродные, противоположные, никак не связанные и не имеющие ничего общего, – Свет и Мрак. Свет представляет собой нерасторжимое единство, его персонификация и активное начало – верховное божество. Его имя – Сталин, он же – Бог-отец. Страна Сталина есть обитель покоя, характеризуемого как единство, гармония и согласие. Сталин полностью благ – он не знает никакого зла. Противоположная Свету сила – Мрак. Его активное начало и персонификация – Троцкий, он же Грех и помысел смерти. Он бездуховен, лишен блага и гармонии, его творения безобразны. Троцкий беспокоен и агрессивен, его силы извечно заняты борьбой друг с другом. Пространственно Сталин и Троцкий расположены вертикально один относительно другого. Сталин пребывает “в высоте”, Троцкий – в самой нижней части вселенной, “бездне”…»

– А вот вообрази, что вместо Сталина в сорок первом во главе страны – Троцкий, – сказал Папа Шкура. – Войну мы точно проиграли бы…

Но уверенности в его голосе не было.

Шкуратов-младший уже создал еженедельник, за которым по утрам выстраивались очереди у газетных киосков. Им восхищались, ему завидовали, его ненавидели, западные журналисты брали у него интервью и наперебой цитировали его фразу: «Наша газета не пропаганда, наша газета – это бизнес». Начинался взлет Дидима к вершинам славы.

Однако в те дни моя слава, как ни смешно, соперничала со славой Дидима, хотя моя – была нечаянной и носила, так сказать, довольно узкий характер.

Уже на четвертом курсе университета я стал работать в адвокатской фирме «Шехтель и Дейч». Устроился я туда благодаря Папе Шкуре, который дружил с Максом Шехтелем. Его партнер Михаил Дейч отнесся ко мне благосклонно: «Шрамм – хорошая фамилия. Илья? Элиас… Эли Шрамм – хорошее имя для хорошего еврейского адвоката. Ну-ну, я знаю, что ты не еврей, но тебе придется стать им, или ты не станешь хорошим адвокатом».

Весной к нам обратились англичане, которые хотели открыть в Москве ночной клуб. Тогда это была совершенная новость. Англичане договорились с администрацией кафе «Стрекоза и Шмель» об открытии клуба, но никто не знал – ни англичане, ни наши, – что такое совместное предприятие, как составляются устав и учредительный договор, как происходит регистрация, какие надо получать разрешения, как ведется внешнеэкономическая деятельность, кто в совместном предприятии должен отвечать за арендные договоры, заключение договоров с поставщиками, покупателями, вообще за любые формы договоров на российском рынке – от установки телефонов до покупки картошки, а кто – за менеджмент и поставку оборудования. Напитки, пепельницы, зубочистки, салфетки – всё везли из-за границы. Ну и, разумеется, нужна была охрана – рэкет в Москве стал привычным и распространенным явлением; Бобинька по-дружески привел к нам частную охранную фирму, состоявшую из бывших офицеров Конторы.

К тому времени я свободно владел английским, а один из англичан привез книжку – нечто вроде руководства для чайников, собирающихся заводить свое дело. Оставалось наложить западные рекомендации на советские законы, но это и оказалось самым трудным. Скажем, одно из разрешений, которое мне пришлось выбивать, нам выдал КГБ СССР… Летом клуб открылся, а я стал штатным консультантом совместного предприятия – Дейч сказал, что и не сомневался в моих «еврейских способностях».

На открытие заведения я пригласил Дидима, Шашу и всех остальных. Конрад отплясывал на стойке в обтягивающих кожаных черных штанах на пару с каким-то красивым мальчишкой, Шаша и Алена под аплодисменты и восторженные крики спели «Девушку из Нагасаки», а моя мать была хороша как никогда и напропалую кокетничала с Дидимом. Мне даже показалось, что между ними возникла какая-то близость, но тогда я не придал этому значения.

Один клиент нашей адвокатской конторы – старик-фронтовик – рассказывал о правиле семи минут: противник еще не пришел в себя после артиллерийского удара и боится высунуться из укрытий, не понимая, будут еще стрелять или нет, – и вот тогда, в этой семиминутной паузе, пехота бросается в атаку, следуя за огневым валом. «Успех обеспечен, – сказал старик, – если командиры воспользуются этими семью минутами; а если нет, атака может и захлебнуться». И Дидим, и я, и тысячи таких, как мы, бросились в атаку за огневым валом истории – и победили. Кто ж тогда знал, что это была победа в сражении, но не в войне…

Стол на даче соорудили на скорую руку, но еды и напитков было, кажется, даже с избытком. Много пили, много ели, много курили – и говорили. Поднимали тосты за свободу, новую жизнь и ленинские нормы жизни. Дидим поднял бокал последним, отвечая на реплику отца, который назвал его газету сектантской, снобистской, для избранных, что, по мнению Папы Шкуры, непременно приведет к окукливанию в узком круге либерально настроенной интеллигенции, если газета не обратится к массам, а не к тем немногим, кто не пугается, услышав слова «экзистенциализм» или «дериватив».

– Мы создали еженедельник, но это только начало, – сказал Дидим. – Скоро у нас появятся журналы о политике, бизнесе и культуре, потом, возможно, своя радиостанция, а может быть, и телеканал. Это будет медиахолдинг, которому обеспечен успех, – я в этом убежден. Ты прав, мы обращаемся не к массам, а к тем немногим, кто хочет нас услышать и слушать. Мы не будем кричать, чтобы нас услышали в задних рядах. Мы будем говорить обычным голосом, чтобы нас услышали свои и те, кто захочет стать своими. Мы произносим заклинания для тех, кто понимает нашу абракадабру. Может быть, наш язык пугает читателя, но наш читатель хватается за словарь, а не за револьвер. Наш заумный язык – новый звук, зовущий новый смысл. Мы попытаемся придать смысл бесформенной массе читателей, вызвать своих, воздействуя на них правдой магии. Конечно, речь идет о шифре, который понимают только отправитель и получатель, то есть о языке с переменными значениями, не поддающемся взлому при помощи логики и математики. Но «дыр бул щыл» и «узкие совы, желудеющие по канаусовым яблоням» на наших глазах становятся дырой в будущее, тем, что обязательно случится в России. Наши слова построят мосты в неизведанные области. Мы перепишем Россию вместе с ее историей, святыми и царями. Нам нужно подавить не Сталина в себе, но дух Толстого и Достоевского. – Он перевел дух. – Что ж, христиан тоже поначалу называли сектантами, а их язык – заумью, но этот язык завоевал мир. Речь дарована нам Господом, а не властью, не людьми, и потому должна быть свободна, как дыхание, океан или поток кипящей спермы. Я безусловно верю, что так и будет. Мы пойдем по всему миру, сеятели и жнецы, и мы знаем, что́ взойдет на этих землях – новая Россия, Russia Inter- national, растворяющаяся в мире, как сахар в воде. Мы ни в чем не уверены, но полны решимости. Шшаах!

И все его друзья и их друзья, всегда относившиеся к пафосу скептически, вскочили и, как это было принято среди «наших», громко разом прошипели:

– Шшаах!

И огненная вода хлынула потоком.

Я пил и ел, как все, и не сводил взгляда с Шаши, которая ни на шаг не отходила от Дидима, – заразное всеобщее возбуждение превратило красавицу в богиню.

Все напились. На полу в гостиной расположились со своими дружками и подружками Конрад, Бобинька и толстячок Минц-Минковский. Дидим исчез; мать я не видел после того, как она выпила четвертую или пятую рюмку коньяка. Глазунью Шаша повела домой, в Левую Жизнь.

Папа Шкура со стаканом в руке попытался осилить лестницу, но дальше первой ступеньки шагнуть не смог. Я подставил плечо, и мы кое-как поднялись на второй этаж.

Дверь в комнату Дидима была приоткрыта, в щель пробивался свет.

Шкуратов-старший толкнул дверь, шагнул, еще раз шагнул – и замер.

На широком диване лежали двое: Дидим – у стены, ничком, посапывая в подушку, Елизавета Андреевна Шрамм – с краю, свесив прекрасную ножку почти до пола. Ее голое плечо круглилось в полутьме над одеялом, а волосы свешивались на влажный лоб.

Заслышав шаги, она открыла глаза и протянула руку Папе Шкуре; тот взял ее и замер, сгорбившись, не выпуская стакана из левой руки. Ему не было шестидесяти, но в эту минуту он казался горьким стариком.

У меня заложило уши – я не расслышал, что Папа Шкура сказал Елизавете и что она ответила ему.

Я спустился во двор и закурил печальную сигарету.

Мальчику Шрамму было стыдно за мать, мужчине Шрамму было жалко обоих – и мать, и ее старого любовника.

Из темноты возникла Шаша, села рядом со мной, взяла у меня недокуренную сигарету, затянулась.

– Поздно уже. Соседка уехала к друзьям, ключ у меня.

И я поплелся за нею.

Обходя дом Минаковой-Минелли, чтобы попасть к парадному входу, мы задержались у застекленной веранды.

– Пойдем сюда, здесь короче.

Шаша отперла веранду и ступила на порог.

Внутри было темно.

Свет уличного фонаря мягко обрисовывал какие-то человеческие фигуры, сидящие в креслах и скрытые белыми чехлами.

– Она коллекционирует ростовые куклы, – сказала Шаша. – Ее величайшее сокровище. Но рассказывать об этом она не любит.

– Восковые фигуры?

– Да нет, из пластика, тряпок и дерева, если не ошибаюсь. Однажды она показала мне парочку – обалдеть как красиво. Они одеты в такие костюмы – взгляда не отвести. Вышивка, парики, перчатки, серьги, шляпки – от придворных дам времен Екатерины Великой до фрейлин последней царской семьи…

– Это ж каких денег стоит!

– Вроде бы ей их подарили. Сначала три, потом еще сколько-то. Две или три купила на свои. Но там до́роги не сами манекены, а их одежда.

– Зачем держать их дома? Придурь?

– Она среди них отдыхает. Садится между ними в креслице, пьет чай, курит и воображает себя, наверное, одной из них…

– Жутковато…

– Да уж, как среди мертвецов.

– Ну что, посмотрим?

Я развязал шнур, которым была перевязана ближайшая фигура, и снял чехол.

– Божечки боже, – сказала Шаша.

– Вот черт, – сказал я, – это же безобразная герцогиня!

Одно дело – смотреть на портрет безобразной герцогини Квентина Массейса, другое – когда из полутьмы на тебя взирает скульптурный портрет, тщательно вырезанный из дерева, проработанный до мельчайших деталей и раскрашенный так же, как лицо на холсте. Лицо, руки, большая дряблая грудь, поднятая корсетом, огромная верхняя губа, короткий вздернутый нос с огромными ноздрями, морщины, волосатая бородавка на щеке, большущие уши, роза в руке, глаза, светящиеся умом, – безобразная и невероятно притягательная уродина в двурогом чепце с белой вуалью и золотой брошью, украшенной жемчугом и бриллиантами…

– Я ничего не понимаю в работе скульптора, но сколько ж он времени потратил, чтобы вырезать все эти детали, а потом еще и оживить это лицо и глаза красками… И зачем? Скульптурная копия живописной работы – зачем?..

– Надо у Алены спросить, – сказала Шаша, – она ж у нас теперь дипломированный искусствовед, специалист по барокко. Но вообще-то женское безобразие влекло многих художников, например, Леонардо…

– И это безобразие должно стоить очень-очень дорого!

– Джульетта как-то упоминала мужа – то ли скульптора, то ли живописца, в общем, гения – жизнь которого оборвалась в расцвете сил и всё такое.

– Их тут одиннадцать, – сказал я, пересчитав куклы.

– Двенадцать. Одна на реставрации.

– И кем же Джульетта воображает себя, когда пьет чай с этими существами? Иисусом? Иудой? Кто там заменил Иуду?

– Матфей. Может, оставить тебя наедине с этой куклой?

– Мы оба тут лишние.

Мы вошли в дом, поднялись в спальню, я включил свет, Шаша – выключила.

Едва начало светать, мы вернулись к Шкуратовым.

Я не хотел, чтобы Шаша узнала о Дидиме и моей матери, но меня не оставляло ощущение, что ей что-то известно. Я одергивал себя, обвиняя в паранойе, но то и дело ловил на себе ее взгляд, задумчивый и как будто тревожный. Неужели, думал я, ее смирение дошло до таких низин самоотречения, что она помогла Дидиму затащить Елизавету Андреевну в его постель? Да нет же, этого не могло быть, потому что не могло быть никогда, тьфу-тьфу-тьфу через левое плечо. Но подозрения только усилились, когда она обменялась взглядами с Дидимом и Папой Шкурой, которые встретили нас в кухне.

– Кофе? – спросил Дидим, глядя мне в глаза.

– Лиза ничего не говорила тебе, Илюша? – спросил Шкуратов-старший. – Когда она собиралась домой? Она тебе говорила?

Он впервые назвал меня уменьшительно-ласкательным именем, сразу сбив с толку, и я только покачал головой.

Шаша внимательно посмотрела на меня.

– Давно ее нет? – спросила Шаша.

– Давно, – сказал Дидим.

– Утром никто ее не видел, – сказал Папа Шкура.

Только он не скрывал тревоги, остальным это хорошо удавалось.

О причинах ее внезапного исчезновения никто не проронил ни слова.

– Может, она сейчас едет домой, – нерешительно сказал я. – Может, уже дома. Не звонили?

– Удобнее это сделать тебе, – сказала Шаша.

Папа Шкура проводил меня в кабинет, где стоял телефон.

Я набрал номер, но никто не отвечал.

– Может, еще не приехала, – сказал я, опуская трубку на рычаг. – Или сразу на работу поехала.

За дверью раздался короткий негромкий крик.

Папа Шкура выглянул в гостиную.

Дидим держался рукой за щеку, которая стремительно краснела, а Шаша смотрела на него с холодным интересом.

– Я не призываю тебя к лицемерию, – сказала она, – но хотя бы сделай огорченный вид.

– А это поможет?

Дидим попытался схватить ее за руку, но Шаша увернулась и вышла из гостиной.

– Надо звонить, – сказала Папа Шкура. – Через каждые десять-пятнадцать минут. – Он перевел взгляд с сына на меня. – Если не возражаете, этим займусь я.

И посторонился, пропуская меня в гостиную.

– Извини, – сказал Дидим, когда Папа Шкура закрыл дверь за моей спиной. – I’m fucked, брат.

Я пожал плечами.

Дидим вышел.

Папа Шкура выглянул из кабинета.

– На работе ее нет. Но у нее сегодня библиотечный день. Может, пора звонить в милицию?

– В милицию? – Я посмотрел на него с ужасом. – Вы что, думаете, что она… что ее…

Он захлопнул дверь.

Я беспомощно огляделся – на полу валялись какие-то тряпки, женская сумочка, пустые бутылки – и вышел во двор.

День клонился к кошмару.

Папа Шкура через каждые десять минут звонил на Якиманку – Лиза не отвечала, звонил в институт – там о ней ничего не знали, звонил в милицию – там требовали заявления от родственников о пропаже.

Я курил во дворе, пил кофе в кухне, а после обеда заснул в гостиной на диване.

Вечером позвонили из милиции, Папа Шкура позвал меня к телефону.

– Илья Борисович, вы могли бы приехать в Старое Новое? Поскольку вы являетесь единственным известным нам близким родственником…

Шаша села за руль, и мы помчались в Старое Новое.

В опорном пункте милиции нас встретил участковый – пожилой капитан, который сказал, что он пока, значит, ни в чем не уверен, но надо, значит, посмотреть, чтобы удостовериться.

– В чем? – строго спросила Шаша.

– Два часа назад… – Он взглянул на наручные часы. – Два с половиной часа назад нам позвонила группа граждан, которые обнаружили тело, совпадающее с телефонограммой…

Значит, Папе Шкуре удалось расшевелить каких-то своих знакомых в милиции, и они разослали телефонограмму с приметами Елизаветы Андреевны Шрамм.

Тело было накрыто брезентом. Вокруг стояли милиционеры и двое в белых халатах – машина скорой помощи виднелась шагах в тридцати от кладбищенской ограды.

Капитан быстро приподнял брезент, чтобы мы могли рассмотреть лицо. При этом мне удалось рассмотреть и верхнюю часть тела – Елизавета Андреевна была без одежды.

– Да, – сказал я.

Капитан быстро опустил брезент.

– Да – что? Это она?

– Это моя мать, – сказал я. – Елизавета Андреевна Шрамм.

– С одним «эм» или двумя?

– С двумя.

– Подпишите здесь.

Я подписал.

– Спасибо, – сказал капитан. – Соболезную, Илья Борисович, и вам, – обратился он к Шаше, – тоже, значит, соболезную.

– Что дальше? – спросила Шаша.

– Вскрытие. А вы можете пока, значит, ехать домой.

– Куда? – спросила Шаша.

– Домой, – сказал я. – На Якиманку.

Я не позволил ей подняться в квартиру, а на похоронах держался от нее подальше. Легче всего было злиться на Шашу, потому что это было легче всего.

Имя насильника и убийцы установить так и не удалось.

Начиналась эра неотмщенных.

Поток времени бурлил, как речь в поисках смысла, и моя мать могла запросто затеряться в этом потоке, стать жертвой темного бога, о существовании которого многие догадывались, но до поры до времени с ним не считались. Этот бог участвовал в нашей жизни только в виде случайностей, но это не значит, что его не было. Он дремал за сценой, закутавшись в какую-нибудь тряпку, в какой-нибудь рыцарский плащ или дворянскую крылатку, пропахшую нафталином, смежив веки, похожий на груду высохшей глины, бесформенный и неподвижный, он ждал, когда наша жизнь по-настоящему полетит под откос, когда мы по-настоящему опьянеем от воли, от свободного падения в бездну, чтобы вдруг рыкнуть, скинуть с себя вонючую ветошь, выйти на сцену, явить себя во всей мощи бугристых мышц, стальных костей и жестоковыйного бессердечия, чтобы хорошенько врезать нам под дых и принудить к неизбежному, наплевав на необходимое, к жизни без оглядки, к жизни грязной и бесстыжей, к жизни с перекошенными от неистовства лицами, с разверстой пастью и кровоточащим сердцем, к жизни на разрыв, чтобы потом живьем вознести нас на свои страшные огненные вершины, швырнуть в свои страшные смрадные пропасти, нас, ободранных, горящих, вопящих, обсирающихся от ужаса, обоссывающихся от радости, отчаявшихся, ненавидящих, горюющих, злых, любящих…

Красное сторно

1990-е

Порвав с семьей Шкуратовых – как мне казалось, навсегда, – к другим берегам я так и не прибился.

Ночной клуб по-прежнему оставался главной моей кормушкой, благодаря которой я смог купить собственную квартиру – в старой, на Якиманке, угнетало незримое присутствие матери. По утрам я слышал шум воды – значит, она принимает душ, чувствовал запах кофе, который она варила на газовой плите в маленькой голубой кастрюльке, и аромат духов «L’Origan Coty», а потом негромкий щелчок английского замка. На службу она уходила очень рано, чтобы успеть поработать над докторской, прежде чем коллеги втянут ее в дебаты о психопатологии гомосексуализма или психологических проблемах мужской impotentia coeundi[30]. Ну и книги, конечно: все эти Камю и Жене, подаренные «с любовью от Бобоши – Лизе, Лизетте, Елизавете Андреевне, ангелу и цыпленочку». Их мне пришлось взять с собой в квартиру на Остоженке, потому что ну не мог я продать их букинисту и взять за них деньги или просто выбросить.

Моника Каплан вместе с матерью уехала в Германию, там вышла замуж и перебралась в Париж, чтобы, как она мне писала, «с утра до вечера пить прекрасный чад, блистательную гниль и неживую одурь великого города».

На звонки Шкуратовых я не отвечал, письма Шаши сжигал не читая, что даже доставляло мне странное удовольствие, хотя в том полумраке, где находится глубина души, взрослый Шрамм грозил мне пальцем и укоризненно качал головой.

Все мечты Дидима осуществились. Его газету, а вскоре и журналы расхватывали, едва они появлялись на прилавках киосков. Их «узкие совы, желудеющие по канаусовым яблоням» нашли своих поклонников и критиков, называвших издания Дидима снобистскими, но даже недоброжелатели признавали, что Шкуратову-младшему удалось «совпасть с эпохой», создать команду «неспящих журналистов» и «облагородить цинизм пишущей братии».

Благодаря связям Шкуратова-старшего, который в выходных данных газеты значился консультантом, журналисты имели доступ в Кремль и в Белый дом, на Фрунзенскую набережную и Смоленскую площадь, они диктовали репортажи с места событий о больших и малых войнах, полыхавших на границах неимперской империи, и сообщали такие подробности из жизни криминальных группировок, от которых у читателя дыхание перехватывало. Они рассказывали русскому бизнесу, что такое бизнес и с чем его едят. Они доносили новости из цивилизованного мира, который разными способами пытался ассимилировать русскую культуру политическую, экономическую и духовную, чтобы растворить ее в глобальной, а русских сделать Russians International. Ну и, конечно, привлекала прямая речь журналистов Дидима, которые чувствовали себя естественно в роли высокооплачиваемых и бесстрастных патологоанатомов, сообщающих родственникам усопшей страны детали аутопсии.

Ему подражали, его ненавидели, и все хотели у него работать.

А Шаша была исполнительным директором медиахолдинга, его поцелуем и его топором. Тогда-то она и получила от коллег прозвище Шука. Шука Шаша, всё знающая, всё умеющая и безжалостная, если нужно.

Она очень похорошела, превратившись в идеальную La Belle Dame sans Merci эпохи постмодерна, воплощение изменчивого и смертоносного очарования зла.

Я любил ее всей ненавистью к ее прошлому, поэтому избегал встречи.

Ни она, ни Дидим больше не бывали в «Стрекозе и Шмеле».

А вот Конрад Арто, руководитель издательских проектов медиахолдинга, стал завсегдатаем заведения, и мало-помалу мы с ним сблизились. Разговор же о Дидиме, Шаше и Отелло сделал нас друзьями.

Об Отелло заговорил Конрад, когда я упомянул Дидима и Шашу:

– Негодное сравнение, – сказал я. – Не моя роль – Отелло. Почему-то этот мавр кажется мне каким-то ненастоящим. В отличие от меня, надеюсь…

– Ну да, ну да, – сказал Конрад, поигрывая сигарой, – и ты тут на стороне Яго. Он скорее презирает мавра, чем ненавидит. Он презирает его манеру выражаться высокопарно, with bombast circumstance[31]. Bombast – это такая шерстяная набивка какой-нибудь подкладки. Далее Шекспир усиливает это впечатление, употребляя слово stuff’d, то есть речь Отелло набита, нафарширована военными терминами – мавр пытается произвести впечатление на мирных венецианцев. Это как если бы синоптика спросили, будет ли завтра дождь, а он стал бы рассказывать об арктических потоках и циркуляционных ячейках Хедли. Яго раздражен высокомерием Отелло, его пустышечностью, снобизмом, и его ненависть к Отелло оправданна, а язык Яго при этом груб, смачен и точен, и когда он вслед за bombast употребляет stuff’d, то кажется, что он с трудом удерживается, чтобы не бросить в лицо Отелло stuffed shirt – ноль без палочки, чванливое ничтожество, прыщ на ровном месте… и не исключено, что в уме держит еще одно значение слова stuff – вставлять, совокупляться… а еще выражение stuff it – да насрать мне на это… то есть переводчик, думаю, не имеет права забывать об этом круге смыслов близких и отдаленных… и что же делает наш любимый Пастернак? Переводит вот так:

Но он ведь думает лишь о себе:

Они ему одно, он им другое.

Не выслушал, пустился поучать,

Наплел, наплел и отпустил с отказом!

Пастернак, который так часто злоупотреблял неуместными просторечиями в своих переводах, на этот раз не воспользовался редким случаем, когда грубое, но сочное и точное выражение вполне соответствует персонажу! Увы, поверхностность Пастернака особенно очевидна именно в его переводах, прежде всего в шекспировских. Разве у него Яго? Да Яго сказал бы…

– Что Отелло попросту ебет мужикам мозги… этим самым послам Венеции… так?

Конрад усмехнулся и чмокнул сигарой.

– Так-то оно, конечно, так, – но как сказать это на том русском языке, который мы признаём русским языком? – Помолчал. – Многие отмечают необычайную красоту языка этой пьесы, особенно языка главного героя. Но почему Шекспир вдруг заговорил таким языком? Очень трудно доказать, что имеешь дело не с красотой, а с намеренной красивостью, которая выявляет пустоту Отелло…

– Шекспир и красивость?

– Дух времени против личного опыта, мин херц. Отелло не надо вживаться в образ – он и есть таков, и Яго это чувствует лучше всех. Среди известных нам персонажей лучшим воплощением этого конфликта является Дидим. Он ведь действительно воплощает дух времени как никто. Но что это значит, мин херц? Сегодня это значит только одно – работать лучше, чтобы жить лучше под сенью никчемных идеалов. Думаю, в глубине души он это понимает, но смиряется с этим, иначе он не был бы органическим воплощением духа времени. Таким образом, он воплощает еще и lost a sense of innocence[32], что неизбежно в отсутствие настоящего идеала.

– Но он же вроде верующий человек…

– Скорее умный, чем верующий. Фрондер. Фронда в границах поздней советскости, когда религиозность вошла в моду. Это не андеграунд, а намек на него. Когда отца Меня убили, Дидим пожал плечами: «Алика жаль, но будет хуже, если мы не успеем сообщить об этом первыми». Шаша же переживала, кажется, по-настоящему…

– Знаешь, я, наверное, никогда не смирюсь с ее беспредельностью. Если человек не помнит о своих границах, он становится черт знает кем, причем чаще всего, конечно, не ангелом…

– Не спеши, мин херц, она-то как раз sense of innocence пока не утратила, что б ты там себе ни думал. И либо она это чувство переработает в бессмысленную труху, либо взбунтуется. Но труха удобнее – спокойно жить позволяет…

– А ты?

– Подумываю свалить из Дидимова ковчега. Брезжит идея книжного издательства. Прибыльного, разумеется. Нужны союзники, единомышленники, нужны люди, которые помогли бы наладить связи. Ты ведь овладел французским?

– Plus ou moins.[33]

– В Париже есть такое издательство – «Sou de Cuivre»[34], лет сто назад выпускало книги для народа, брошюрки для фермеров и лавочников, постепенно вошло во вкус, стало издавать Пруста и Аполлинера, искать пионеров, форвардов, способных потрясти читателя новизной. Впрочем, в этом и кроется причина непрестанного цветения французской культуры на протяжении пятисот лет: она одержима новизной… ну и красотой, конечно… как ты… – Он улыбнулся с наигранным коварством. – Не желаешь ли смотаться в Париж, мин херц? Недельки на две-три, а то и больше? Нет-нет, не завтра, но скоро. А? Надо подумать?

– Надо договориться с фирмой, а так да, думать не надо, конечно.

– С Дейчем я поговорю, – сказал Конрад. – Он мой должник. Значит, ближе к делу обсудим детали? Я с этими французами хочу замутить общее дело. Ну и?

– Согласен.

Конрад пыхнул сигарой.

– Вдруг вспомнилась история равеннского варвара, – сказал он. – Это история о лангобарде, дикаре, пришедшем из страны мрачных чащоб, полусырого мяса и женщин без шеи – к стенам Равенны, которую осаждали его соплеменники. Он увидел эти башни, храмы, кипарисы, свет, синеву и золото, был потрясен, перешел на сторону врага – и погиб, защищая Равенну. Трогательная история о варваре, душа которого перевернулась, когда он увидел новый для него мир во всём его великолепии, и на несколько дней стал частью этого мира, и погиб за него…

– Ты про Шашу? – Я поднял стакан. – Тогда не чокаясь.

Николай Генрихович Экк, муж моей бабушки, никогда не рассказывал о своей работе – и был человеком такого типа, которого невозможно заподозрить в причастности к чему-то таинственному и опасному. Он называл себя бухгалтером, имея при этом степень доктора экономических наук. Именно он как-то объяснил мне, что «красное сторно» – это способ исправления ошибок в итоговых бухгалтерских документах, при котором ошибочная запись делается красными чернилами и не прибавляется к итоговой сумме, а вычитается из нее:

– В старости начинаешь понимать ошибочность многих своих слов и поступков – и как бы помечаешь их красными чернилами, чтобы на Страшном Суде стало понятно, что ты не упертый дурак, но готов раскаяться…

Весной девяносто второго его нашли убитым на даче, стоявшей на берегу Пахры.

Убийцы перевернули вверх дном дом и хозяйственные постройки; перед смертью Николая Генриховича страшно пытали, но, судя по итогу, ничего от него не добились.

– Бухгалтер-то им что сделал? – недоумевала бабушка. – Бедный Коленька…

– Анна Федоровна, – сказал следователь, когда остался с ней один на один, – ваш муж работал в финансовом управлении КГБ СССР, занимал там немаленькую должность, а такие люди знают о тайной жизни этого учреждения не меньше, чем председатель Конторы или генсек. Лакомая персона для иностранных разведок. Да и вообще для всех, кто ищет золото партии и золото КГБ.

Не успела бабушка испугаться, как ей позвонили из Федеральной службы контрразведки (через три года ее переименовали в ФСБ) и попросили не покидать место преступления.

А через день бабушка исчезла, и о ее новой квартире и новом имени я узнал только через месяц, когда в газетах появился маленький некролог, в котором группа коллег прощалась с незабвенной Анной Федоровной Шрамм, выдающимся ученым-клиницистом, замечательным товарищем и «просто хорошим человеком».

После похорон мужа бабушка сказала:

– Самое страшное – это не конец жизни, а начало новой жизни.

Через год она умерла и была похоронена в могиле, на которой давно стоял памятник с ее настоящим именем.

От Конрада я узнал, что смерть Николая Генриховича поначалу не взволновала руководство Федеральной службы контрразведки: Экк к тому времени вышел на пенсию, а его вдова их, похоже, вовсе не интересовала. Всё изменилось, когда в дело вмешался Папа Шкура. Он позвонил начальнику ФСК, с которым был на «ты», потом обзвонил старых приятелей – депутатов из комитетов обороны и безопасности, наконец, дошел до Ельцина – звонок устроили общие друзья. Уже на следующий день бабушку взяли под защиту, оформили новые документы и выдали ключи от новой квартиры.

– А ты никогда не думал, что и Папа Шкура, и Дидим как-то были связаны с КГБ? – спросил я.

– Не исключено, – сказал Конрад. – Но к началу восьмидесятых Папа Шкура достиг вершин в партийной иерархии, что сделало его неприкосновенным для гебистов. А Дидим мне сам рассказывал, что люди из КГБ его обхаживали, но вскоре отстали. Все-таки они оба не из тех, кто сдает своих. Не то мясо, поверь моему вкусу.

– А чужих?

– Даже если б они были когда-то стукачами – что это меняет сейчас? Знаю, что ты скажешь: единожды солгав и так далее. Но тебя он ведь не предавал, как бы ты ни относился к нему после смерти матери. Безусловно, он страдает нравственным косоглазием, но детей не убивал. Эгоист, но не предатель. – Конрад наклонился ко мне через стол. – Пока не предаст – не предатель.

После этого разговора я был вынужден позвонить Папе Шкуре и поблагодарить за хлопоты о бабушке. Так и восстановилась моя связь с семьей Шкуратовых.

Искусство провенанса

1990-е

В аэропорту Шарля де Голля меня встречала Моника Каплан.

Я заготовил приветственную фразу «à quel âge es-tu devenue aussi belle?»[35], чтобы сделать приятное Монике и заодно блеснуть чешуей, то есть знанием французского, но ничего этого не потребовалось. Она молча бросилась мне на шею, и мы avons fusionné dans un baiser[36], как писали авторы почище нас. По правде говоря, я едва устоял на ногах: Моника явно потяжелела.

В такси она не выпускала моей руки из своей.

Я рассказывал о предстоящей встрече в издательстве «Sou de Cuivre», о своей выдающейся роли в создании одного из первых в Москве ночных клубов, о матери и бабушке, – а она только качала головой и улыбалась, повторяя:

– Как ты изменился, Шрамм, как изменился…

– Твоими молитвами. И благодаря мадам Каплан. Но если б не ты, она на меня и не взглянула бы.

Мадам Каплан – так Моника называла свою мать, и это были первые два слова на французском, которые я после долгих мучений произнес правильно, тщательно выговаривая назальные звуки: «Madame Kaplan».

Эта изысканная дама по просьбе дочери согласилась учить меня французскому.

Первым делом она спросила, чего я жду от этого языка, поставив меня в тупик.

Было бы неправдой, ответь я, что просто хочу освоить язык Флобера и Жана Жене. Но ответить честно – для этого мне тогда не хватало ни ума, ни смелости.

А честный ответ был прост: я хотел быть таким, как Дидим. Как Конрад, как Минц, как Папа Шкура, наконец. Я хотел без дрожи входить в комнату, где полно чужих людей, понимать с полунамека подтекст разговора, легко переходить с английского на французский, любить Шекспира и Достоевского, носить пиджак, как Дидим, быть циничным, как Конрад, курить трубку, как Минц-Минковский, произносить «Шшаах», как Папа Шкура, курить, пить, улыбаться, как они, быть своим, не поступаясь собой, быть своим не только потому, что я сын Шкуратова, оставаясь при этом инородным телом, – этот статус меня устраивал, если он устраивал Шашу. Да, в конце концов – всё из-за нее, из-за Шаши.

Я не стыдился Благуши в себе, ее жители не вызывали у меня ни презрения, ни ненависти, однако, видимо, нечто в глубине моей души взывало к миру не обязательно лучшему, но обязательно новому, иному.

Тогда же я ответил иначе. Я выложил перед мадам Каплан книгу Сартра «Святой Жене, комедиант и мученик» и книгу Жене «Дневник вора» и сказал, что хочу прочесть эти книги и понять их, а может быть, и полюбить.

– Très bon choix[37], – сказала она. – Значит, от яйца до яблока. – Заметила, как я напрягся. – Из яйца вылупилась Елена Прекрасная, а яблоко подали на пиршественный стол, когда Одиссей перебил женихов Пенелопы. Вся история Троянской войны умещается между яйцом и яблоком. – Вздохнула. – Проще говоря, начнем с алфавита и закончим Сартром.

Черт возьми, подумал я, придется все-таки прочесть Гомера.

Моника жила в старом доме на улице де Бьевр, между набережной Монтебелло и бульваром Сен-Жермен, в огромной квартире на втором этаже.

Когда мы поднялись к ней, Моника спросила, голоден ли я, и, не дожидаясь ответа, предложила, сбрасывая в прихожей туфли и торопливо расстегивая пальто: «Давай по-русски, без предисловий», и успокоилась только после deuxième acte de la pièce d’amour[38].

– У меня ни капли вина, – проговорила она расслабленно, водя пальцем по моему животу, – только арманьяк и кальвадос.

– Но мы – не герои Ремарка. И вообще не герои.

– Значит, арманьяк. Я сильно растолстела?

– Отвечать с подробностями?

Она фыркнула.

– Расскажи-ка лучше о своей Шаше.

– Она никогда не была моей, а теперь – тем более.

– Какие у нее глаза? Как у меня?

– Ну, у тебя глаза совсем не еврейские – лазурные. Среди 180 оттенков синего лазурный, наверное, самый яркий. А у нее – зеленые… желто-зеленые; а когда она смотрит на солнце, появляется коричневый оттенок…

– Merde d’oie, – сказала Моника. – По-русски – мердуа.

– Да, цвет гусиного говна. Но красивого говна.

– И что, расстались навсегда? Мама погибла, бабушка умерла, так ты еще и с любимой женщиной расстался, безоглядный мой бастардушка…

– Видимо, в глубине души я твердо уверен, что платой за гармонию станет превращение в чудовище. Я ее никогда не понимал – и, видать, никогда уже не пойму. Загадка, завернутая в секрет и укрытая тайной.

– Правда о загадках, которые нам задает внешний мир, заключается, вероятно, в том, что раскрытые загадки самоуничтожаются, и только неразгаданные могут нас питать и вести…

– И кто автор этих элегантных банальностей?

– Филипп Жакоте. В тех кругах, где я без устали вращаюсь, принято любить людей нераскрученных – вроде Жакоте, Мишо, Бланшо…

Арманьяк ударил мне в голову, но я продолжал пить.

– Хватит о ней, а то я только и делаю, что хороню, хороню ее и всё никак не могу похоронить. Расскажи о себе, о муже – какой он?

– По-русски ласковый и шаткий. – Моника вздохнула. – Сейчас он в тюрьме.

– Налоги?

– Ну что ты, Жан-Пьер – образцовый налогоплательщик, ответственный буржуа. Просто он оказался сумасшедшим. Он и его мать. Неужели в русских газетах ничего об этом не писали?

– Об этом – о чем?

– Дело о мумиях, или дело Марион де Клерк…

– Мумии… постой-ка, кажется, что-то писали… психиатр, убивающий пациентов и превращающий их в мумии… так это и есть твой ответственный буржуа? Новый мсье Верду? Помнишь «Мсье Верду»?

– У Чаплина мсье Верду пошел на преступление, чтобы содержать жену-инвалидку и маленького сына; мсье же Ландрю, мой муж, – человек состоятельный. Ты только посмотри на эту квартиру – она стоит многие миллионы франков. Да еще загородный дом. Ну и своя психиатрическая клиника. И его матушка Фелис. Видел бы ты ее… Эта баба всегда казалась мне чокнутой. Ну как может быть нормальной богатая женщина, которая всё свободное время отдает таксидермии!

– Чучельница, – сказал я, наливая себе арманьяк.

– А ее лицо… эта оскаленная маска… – Моника протянула мне свою рюмку. – Капельку.

Мы чокнулись.

– Жан-Пьера назвать совсем уж нормальным тоже было трудноватенько, но красив был – боже, как же он был красив!

– Красота дьявола?

– Ангела! И вот этот ангел на пару с маман убивает пациентов одного за другим, чтобы сделать из них мумии. Часами расписывает их красками, добиваясь… как бы это сказать… чтоб они были как живые…

– А при чем тут эта Марион Леклерк?

– Де Клерк. Она то ли бельгийка, то ли голландка. Независимая журналистка, которая по наводке отца умершей пациентки попала в клинику и чуть не стала очередной жертвой. Похоже, она занималась карате или чем-то вроде – ей в одиночку удалось вырваться из лап убийц, переломать руки маман, оглушить моего благоверного и сдать их полиции. Но самое важное открытие мадемуазель де Клерк сделала, когда в ожидании полиции рылась в бумагах клиники. Однако ее открытие грозило грандиозным скандалом. Поначалу сообщения об этом деле подавались в газетах под рубриками «сенсация», «молния», «скандал» и сопровождались фотографиями клиники, Жан-Пьера и его маман, мумий в гробах – он хранил их в ящиках наподобие гробов. Полиция сообщила об аресте, а также о тетрадях, в которых содержались имена заказчиков и суммы, полученные Жан-Пьером за мумии, «личности которых устанавливаются». Через два дня выражение «имена заказчиков» сменилось на «псевдонимы заказчиков», после чего официальные представители полиции перестали комментировать дело «в интересах сохранения тайны следствия». Госпожа де Клерк была возмущена – ведь она своими глазами видела подлинные имена заказчиков. Но почему-то не спешила их обнародовать. Может, нужны были какие-то более веские доказательства… не знаю… Пресса обвинила полицию и Елисейский дворец в попытках скрыть от общества имена высокопоставленных заказчиков – министров, банкиров, генералов, звезд шоу-бизнеса и прочих извращенцев, готовых платить миллионы за убийство и мумификацию невинных женщин… в общем, как-то так…

– А ты?

– Сначала боялась, что лишусь квартиры и загородного дома, потом продала «Gaumont» историю мужа и его матери. Скоро на экраны выйдет фильм с Аленом Делоном в роли психопата-психиатра… как он согласился – ума не приложу…

– И ты ничего знать не знала и ведать не ведала?

– Видишь ли, мы давно жили по отдельности. Бедный Жан-Пьер оказался импотентом. Да я и не интересовалась его клиникой – зачем мне это? Изредка он заглядывал сюда, а остальное время проводил в клинике, и меня это устраивало. Ну да, было в нем что-то нездоровое, что-то настораживающее, но надо признать: он никогда не был скупцом, если я просила денег на хобби…

– Хобби?

– О, это долгая история, а времени у нас мало – только на секс и осталось.

И мы занялись тем, на что осталось время.

Хотя Моника и предупреждала меня, что важнейшим цивилизационным достижением французов до сих пор остается высокоразвитая бюрократия, я не ожидал, что события будут развиваться с такой скоростью.

В первый же день за обедом мы подписали меморандум о сотрудничестве между «Sou de Cuivre» и издательством Арто, а следующим утром – и договор, в котором пункт за пунктом описывались обязанности и ответственность сторон, а также план действий на год.

Наверное, это были счастливые времена для русской литературы – все ждали от нее чудес: многим казалось, что освобожденная словесность не сегодня завтра явит изумленному миру новых Толстых и Достоевских. Конрад же Арто оценивал наши перспективы реалистичнее, поэтому для начала решил запустить при содействии новых партнеров серию черных детективов, а параллельно – библиотеку «Французский скандал», в которую были включены Селин, Полин Реаж, Жан Жене, Жорж Батай, Пьер Луис, Пьер Гийота, Эрик Журдан и их неблагонравные друзья.

Бумаги были подписаны, тосты произнесены, все разошлись.

У меня были трехмесячная виза в паспорте, тридцать тысяч франков в кармане и прекрасная Моника в постели.

– Раз уж у тебя появилось так много свободного времени, – сказала прекрасная Моника, – не хочешь ли ты мне помочь в одном деликатном деле?

Мы устроились за столиком кафе на улице дез Эколь, где когда-то вдрызг разругались сталинист Сартр и националист Камю, и Моника принялась рассказывать свою историю.

Перед отъездом из Москвы Моника и ее матушка мадам Каплан просеяли сокровища, накопившиеся за годы дружбы с фрондирующими и диссидентствующими писателями, художниками и музыкантами, и вывезли в багаже только самое ценное – письма и картины. В Германии продажа писем Шостаковича и Шнитке, картин Яковлева и Шеломова принесла неплохие деньги. Занималась этим главным образом Моника.

Попав в среду людей, занимающихся торговлей искусством, Моника вскоре сообразила, что лучше всего это делать во Франции.

Выйдя замуж за Жан-Пьера и перебравшись в Париж, она обнаружила, что русские эмигранты привезли в Европу много интересных произведений искусства, которые, однако, зачастую не имели провенанса.

Она познакомилась с мадам Евгенией, бойкой и злой русско-французской старухой с бородавчатой физиономией, которая задешево скупала картины малоизвестных русских художников и сочиняла провенансы – биографии авторов и их работ.

На грохочущей пишущей машинке старуха отстукивала головокружительную историю о сироте, сыне репрессированных, который стал живописцем, выставлялся в кочегарках, преследовался КГБ, провел несколько лет в психушке, куда его отправил всесильный секретарь ЦК КПСС, отец любовницы художника, потом в его биографии последовательно возникали побег из зоны, скитания по Руси, смерть под забором. Его называют «русским Рембрандтом», «русским Дали», «русским Климтом», «русским Хоппером» (нужное подчеркнуть). Знаменитый Бенедетто Ди назвал его «гением ярости», великий Хантер – «неукротимым повелителем красок», сам Цурукава – «воплощением морозного величия».

Иногда это срабатывало – мадам Евгении удавалось продать мазню за приличные деньги. У нее Моника научилась ценить искусство провенанса.

Благодаря старухе и кошельку Жан-Пьера она познакомилась с коллекционерами, продавцами, владельцами архивов и их наследниками.

Недавно ей повезло: она купила архив Алисы Судзиловской, которая в тридцатых годах была сотрудницей Наркоминдела, тайно провозила частные письма из Москвы в Париж и из Парижа в Москву, а потом осталась во Франции, отказавшись от советского гражданства. Ее подслеповатой полусумасшедшей дочери было плевать на материно наследство – она продала неразобранный архив Монике «за какие-то пятьдесят тысяч франков» (около десяти тысяч долларов по тогдашнему курсу).

В архиве чего только не было: книги, иконы, письма, дневники, картины, деловые бумаги по-русски и по-французски – всё скопом, навалом, без начала и конца.

Значительную часть архива занимали письма и картины некоего Василия Шаро.

– Картинами я займусь сама, – сказала Моника, – а ты мог бы порыться в чужом белье, я имею в виду письма и дневники. Ты бы так меня выручил…

– Об этом – договорились, – сказал я. – О вознаграждении договоримся позднее.

Эти три недели в Париже можно назвать идиллическими.

После ленивого завтрака мы принимались за работу.

Моника обзванивала знакомых и знакомых знакомых, чтобы хоть что-нибудь разузнать о художнике Василии Шаро и его месте в иерархии гениев.

В этом ей помогали письма Шаро к Марианне Веревкиной, Карлу Моллю, Андре Жиду и другим людям, которые я обнаружил в архиве Судзиловской.

Однако нам так и не удалось установить ни место и год рождения Василия Шаро, ни точное место его смерти: известно только, что в марте 1955 года урну с его прахом из крематория Пер-Лашез забрала некая Анна Монини-Дротфельд. На этот раз высокоразвитая французская бюрократия ничем не могла нам помочь: в документах департамента Иль-де-Франс это имя не встречалось ни разу.

Первым делом я занял самую большую комнату в квартире и разложил на всех поверхностях – на столах и столиках, на подоконниках и диванах – папки с письмами, толстые тетради, которые Моника назвала дневниками, деловые бумаги (их я сразу отделил от остальных документов). Потом отделил письма от рукописей, затем рассортировал письма по почерку и языку, наконец, выделил среди них переписку Василия Шаро с Сашенькой, которая, похоже, была его женой, хотя – если судить по их переписке – скорее любовницей.

Почерк Шаро и Сашеньки вызывал в памяти какие-то ассоциации, но они были такими смутными, что я запер их в дальний ящик сознания. Авторы не всегда датировали письма, но через несколько дней мне таки удалось расположить их на паркетном полу в хронологическом порядке и сфотографировать.

– Да ты гений сортировки и анализа, – сказала Моника. – Но, кажется, в его эпистолярном наследии чего-то стоят только письма к знаменитостям. Искусствоведы взвоют от восторга, когда увидят эти шесть писем Веревкиной того периода, когда она рассталась с Явленским: столько неизвестных деталей, такая боль… эта боль имеет общественное значение – а вот боль Шаро и Сашеньки, увы, только частное…

Я еще не понимал, почему именно эта частная переписка, не имеющая аукционной цены, так меня заинтересовала. Но при чтении этих писем у меня то и дело возникало ощущение, будто эти люди мне знакомы или известны, хотя их имена мне тогда ничего не говорили. Почерк, стиль, детали… словно из глубины темных вод всплывал город, по улицам и площадям которого я некогда бродил – может быть, в другой жизни, и при этой мысли у меня щемило сердце, словно чужая жизнь каким-то волшебным образом становилась частью моей…

Василий Шаро и Сашенька познакомились до революции, в 1916-м. Ей было пятнадцать, а Шаро – тридцать четыре, и у него за спиной были медицинский факультет и учеба в Венской художественной академии. И тогда же они стали любовниками – к ужасу обеих семей и друзей. Художник метался между Парижем и Веной, то и дело выбираясь в Москву, где его ждала Сашенька. Выставки, встречи, книги упоминались в письмах вскользь, но составляли важную часть его жизни, а ее жизнь была посвящена ожиданию. Наверное, поэтому он иногда называл ее Пенелопой, а она его – вором и жуликом Одиссеем.

В переписке они часто пользовались шутливыми псевдонимами. Отвечая, видимо, на ее слезные письма, он называл ее то синьорой Лакримозой, то госпожой Ламентацией, а то и госпожой Плаксой.

Она же попрекала его избыточным оптимизмом, именуя Филебом, который у Платона служит воплощением жизнерадостности.

Чаще же всего она называла его Громадиилом. У нас не было ни фотографий, ни автопортретов Шаро, и это прозвище – единственное свидетельство о его громадной фигуре.

О ее внешности мы можем судить только по одному отрывку из его цюрихского письма: «Когда я думаю о тебе, у меня кончик носа дергается. Твой Громадиил обливается слезами и тает, яко воск пред лицем огня, лобызая пальчики на твоих дивных маленьких ножках, о малышейшая, красивожопейшая и нежнейшая моя!»

А в одном из парижских писем он вдруг срывается в бездну отчаяния, вызванного долгой разлукой с любимой, вспоминая «эти пьянящие запахи горячей промежности, случайные прикосновения, взгляды, блеск глаз, мягкий абрис бедра, капли пота в ложбинке между твоими грудями, которые я мимоходом слизывал кончиком языка, дрожь, возникающая где-то в глубине живота, мурашки, ползущие по позвоночнику, нарастающее возбуждение, сплетающиеся ноги, твой плюшевый лобок, набухающие соски, слияние, стоны, неторопливое восхождение и бурный финал, когда ты начинала хрипеть, выть и бесноваться, пытаясь поскорее дотянуться до оргазма под аккомпанемент ритмичных сокращений мышц влагалища, тазового дна и анального сфинктера, и медленное угасание, сладкое изнеможение, твой палец, вычерчивающий на моем животе вензеля, моя рука, остывающая на твоей груди…»

Их неостывшие страсти трогали, детали же, мелькавшие в письмах, настораживали меня: псевдонимы, инициалы В.Ш., которыми он иногда подписывал письма, упоминание церкви Богородицы со змием…

Мне часто казалось, что я вот-вот пойму, что́ всё это значит, потому что где-то же я это видел, слышал, знал, – но в последний миг словно дверь захлопывалась перед моим носом, причем дверь стеклянная, позволявшая разглядеть где-то в глубине тайной комнаты смутные очертания того, что я искал, увидеть, но – не опознать. Меня расстраивало несовершенство жизни, злила недостаточность ее и доводила до отчаяния ее неполнота. Я никак не мог смириться с тем, что что-то, явно принадлежащее мне, по какой-то причине мне не принадлежало, не подпуская к себе, ускользая и исчезая. Я тянулся к той части своей жизни, которая составляла ее полноту, – но пальцы упирались в стекло или повисали во тьме…

Через три недели свербящее ощущение неопределенности и неполноты жизни заставило меня попрощаться с Моникой и улететь в Москву. На прощание Моника сжалилась надо мной и подарила два оригинала писем из переписки Громадиила и Ламентации.

Дыр бул щыл

1990-е

– Юмор – вот что раздражает в современной литературе, – сказал Конрад, кромсая ножом отбивную. – Чувство юмора сегодня выступает в роли врио таланта, а это вовсе не равноценная замена.

Как только мой самолет приземлился в Шереметьево, я позвонил Конраду, и он предложил встретиться в «Шмеле и Стрекозе».

Разливая вино по бокалам, я спросил: почему он так скептически настроен относительно успеха русской литературы в Европе, за которую берется «Sou de Cuivre»? Что Конрада в ней не устраивает? Оказалось, юмор.

Он был доволен итогами моей поездки в Париж.

Воспользовавшись его настроением, я рассказал ему о переписке Громадиила и Ламентации и о деталях, которые по непонятной причине вызвали у меня раздражение.

– По непонятной причине? – Он поднял бокал. – Ты вообще чем там занимался?

Возле нас стоял прекрасный юный официант – видимо, очередной эфеб Конрада, – поэтому я ответил на чужом языке:

– Baisée sans cesse.[39]

– Ну что-то вроде этого я и предполагал. – Он прикурил сигарету от огонька зажигалки, поднесенной эфебом, и кивком головы разрешил ему удалиться. – Говоришь, Богородица со змием? А сам-то разве не помнишь, где это? Это же редкая икона: Божья Матерь, попирающая воплощение греховности – представителя подотряда класса пресмыкающихся отряда чешуйчатых. Обычно на таких иконах присутствует цитата из девяностого псалма: «Ангелом Своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих. На руках возмут тя, да не когда преткнеши о камень ногу твою, на аспида и василиска наступиши, и попереши льва и змия». Ты ведь бывал у Шкуратовых на Смоленке?

Я кивнул, всё еще не понимая, куда он клонит.

– А из окна гостиной выглядывал?

– Не помню. Может, и нет.

– Если я правильно понимаю, из окон двух или трех домов можно увидеть церковь Богородицы во Славе, но только из окон шкуратовской гостиной она видна целиком…

– Ты хочешь сказать, что Шаро жил в шкуратовском доме?

– Или по соседству. Но если ты заметил, над входной аркой шкуратовского дома присутствует лепное изображение Богородицы, попирающей змия…

– То есть высока вероятность, что жил он именно в этом доме? Пока Шаро находился в Париже, квартиру занимала Сашенька, его жена или кем там она ему приходилась…

Конрад усмехнулся.

– Да, любопытно было бы взглянуть на документы того времени, когда старина Виш занимал квартиру Шаро. Помнишь кресло, которое Дидим после смерти Марго перевез на дачу? Инициалы В.Ш. помнишь? Дидим и сейчас считает, что расшифровываются они как Виссарион Шкуратов. А может, Василий Шаро?

Я молчал.

– А письма… ведь Дидим наверняка показывал тебе легендарные письма – его палладиум? Все эти громадиилы, лакримозы и летаргии – неужели не помнишь?

– Не Летаргия – Ламентация…

– Ламентация, – согласился Конрад.

– А я ведь сфотографировал эти письма. Все. А два письма у меня в оригинале.

– Хочешь почерк сравнить? – с ухмылкой спросил Конрад. – Значит, сложился паззл? Подозрения были не напрасными? Слушаю вас, Ватсон!

Я хмыкнул.

– Не держи при себе – заболеешь. Понимаю, что идеальной слушательницей здесь была бы Шаша, но ее нет – а я тут.

– Ну предположим, – начал я, – что в этом доме действительно жили Шаро и его жена. В двадцать восьмом Шаро с группой художников выехал в Париж и не вернулся. Познакомился он с будущей женой, когда ей еще не было шестнадцати, то есть до революции. В те времена он часто бывал за границей. Все их письма без конвертов, поэтому даты установить невозможно, а датировали письма они очень редко. Вся их переписка с перерывами длилась с шестнадцатого или семнадцатого до тридцать первого года. В конце двадцатых в Москве появился Виш, Виссарион Шкуратов. Вскоре он въехал в квартиру на Смоленке. Наверняка у него были на руках соответствующие документы, например, ордер на жилье. Мужа рядом не было, Сашеньку либо выселили куда-нибудь, либо… не знаю…

– Скорее либо.

– Как бы то ни было, Марго завладела перепиской супругов Шаро и взяла ее с собой, когда ее как члена семьи изменника родины отправили на поселение в Тьмутаракань. Сохранила их, после освобождения привезла в Москву, вернула в шкатулку на Смоленской. Одна, с ребенком, муж расстрелян как враг народа, у нее нет ничего, нет палладиума, – а тут под рукой письма, исполненные любви…

– Исполненные любви, – с удовольствием повторил Конрад. – Извини. Замечу лишь, что старые книги ты читал не напрасно.

– Может быть, жизнь, содержащаяся в этих письмах, была тем, чего так не хватало одинокой несчастной женщине, которая ничего-то настоящего, кроме Гражданской войны, и не видела. Война закончилась – многие впали в депрессию, им не хватало огня. Огня! Будни вместо бунта начались. Ох уж эта русская действительность, перемалывающая высокие души – в прах, в серую муку. А тут – эти письма, этот незатухающий огонь, другая жизнь, жизнь без перепихонов под кустом, без самогона и крови, жизнь как служение любви…

– Служение любви, – сказал Конрад. – Ты великолепен, Шрамм.

– А это именно то, чего ей не хватало всю жизнь, и вот оно само упало в руки. Оставалось только усвоить, обжить, стать той, которая тоскует по утраченному чувству – подлинному чувству. И чужое подлинное чувство становилось постепенно своим подлинным чувством, о котором можно рассказывать детям, внукам, которое можно передавать из жизни в жизнь, как факел. И я почему-то думаю, что Дидим именно так это всё и понимал, потому что частица того огня стала частью его души или что там у него вместо души… то сугубо человеческое в человеке, чем нельзя жертвовать просто так, то, чем не платят за пиво…

– Ворованный факел! – Конрад изобразил аплодисменты. – В общем, если всё так, то вся жизнь Шкуратовых – фальшивка. И кстати, такими письмами просто так не швыряются: можно предположить, что их владелица добровольно их не отдала бы…

– Ну, по большей части все эти умствования крутятся вокруг предположений, – сказал я. – Мы не уверены…

– Мы?

Конрад погрозил мне пальцем.

– Я – я не до конца уверен, что эти письма и письма Дидима написаны одними и теми же людьми. То есть уверен, конечно, но крошечная толика сомнения остается. Я не уверен, что Шаро и его жена жили именно в этом доме. Лепнину с Богородицей, церковь Богородицы во Славе соседи могли видеть точно так же, как те люди, которых, как мы предполагаем, выселил Виш, чтобы занять их квартиру. И мы ведь не знаем, считала ли сама Марго эти письма своими, вжилась ли она в них как в собственные – или всё же помнила об истинных участниках переписки. Да и говорила ли она Папе Шкуре и Дидиму, что эти письма писали она и Виш?

– Ну так спроси, – сказал Конрад намеренно холодным тоном. – Откуда-то к Дидиму эта идея пришла, вряд ли сам придумал.

– Тогда придется рассказать и остальное.

– Почему бы и нет? Или ты думаешь, что Дидим рухнет на колени и завопит, воздев руки к небу: «За что, Господи?», а потом оденется в рубище и пойдет по великой Руси, прося милостыню и замаливая грехи в каждой встречной церкви? Это не его грехи, Шрамм. Не его. Он не виноват ни в том, что сделал его дед, ни в том, что напридумывала его бабка. И из этого испытания он вышел живым. Not guilty[40]. Дети генералов тайной полиции часто становятся революционерами. Ein Teil von jener Kraft, die stets das Böse will und stets das Gute schafft.[41] А то, что делают Дидим и Шаша, – это настоящая революция, в отличие от того, что произошло у нас в 91-м и 93-м. Бескровная революция. Духовная революция. Превращение общности подчинения в общность веры. И что бы ни случилось потом, через годы, – а случиться может что угодно, – этой заслуги у Дидима и Шаши не отнять. Если ты со мной согласен, то что же, черт возьми, тебя мучает? Нет слов?

– Дыр бул щыл, дорогой Конрад, убешщур…

Он фыркнул.

– Ну не веришь же ты в биологическую преемственность зла?

– Но верю в первородный грех.

Конрад поперхнулся дымом.

– А какая тут разница?

– Как между зеленым и кислым.

Конрад вздохнул.

– Ну хорошо, с Дидимом ты говорить не хочешь. А с Шашей?

Я замер.

– И с ней не хочешь? – Ехидная улыбка Конрада была явно ненаигранной. – Признайся, мин херц, ты же ради нее это расследование затеял. Ну наткнулся случайно – верю, а дальше-то, дальше? Разве не на запах жареного мяса пошел, ревнивец? Это ж повод макнуть Дидима в говно: вот, мол, каковы твои предки, да и сам ты от них не так далеко ушел… ну или что-то в этом роде… Нет?

– Нет, – с трудом выдавил я из себя. – Это основательное подозрение, но лишь подозрение.

– Боже мой! Да ведь ты только сейчас понял, как это будет выглядеть, если ты расскажешь обо всём Шаше! Ведь так? Так? Бедный Шрамм, бедный запутавшийся Шрамм, ты врешь, мин херц, когда говоришь, что порвал с нею. Не порвал. Ты ее любишь, ты ею болен, мин херц, и это очень опасная, продолжительная и тяжелая болезнь. Поверь, я такой… я такого чувства еще не встречал… Что ж, терпи, раз оно так сложилось. Но запомни: ранишь Дидима – убьешь Шашу. Что ж, тебе выбирать между драгоценным даром молчания и словом убийственным или целительным. А вообще… – Он вдруг откинулся на спинку стула и заулыбался. – А вообще, мин херц, я тебя очень хорошо понимаю и не осуждаю ничуточки, поверь уж старику. – Понизил голос. – И помирись с Шашей, мин херц, она не заслуживает твоей… твоего гнева… Скажу больше: она тебя любит. И не задумывайся, кого она любит больше, потому что тебя она любит, а Дидима благодарит… Не понял? Ну и черт с тобой, давай выпьем! Шшаах!

– Шшаах! – ответил я.

И мы выпили.

Разговор с Конрадом подействовал странно – я впал в полусонное оцепенение. Брел по Малому Тенишевскому, сунув руки в карманы и не глядя по сторонам, вышел на Грузинский вал и неспешно двинулся к Белорусскому вокзалу.

Было безветренно, пахло осенней листвой, небо вдали тлело желтовато-розовым, нежным и безучастным.

Что мог сказать мне Конрад, чего я не знал бы сам?

Ну конечно, что бы я ни делал и ни говорил, всё, что я называл Шашей: ее взгляд исподлобья, движение ее левого мизинца, запах ее волос, звук ее голоса – всё, всё это оставалось неоскорбляемой частью моей души, тем палладиумом, который спасал Трою от ахейцев, пока Одиссей и Диомид не украли его, открыв дорогу погибели. Всё во мне сгорит, умрет, падет под мечами и копьями этой сраной жизни, если я позволю уничтожить этот палладиум, и с этим, – с его существованием в том виде, в каком я им владею, – надо смириться, признать себя побежденным раз и навсегда, это именно тот случай, когда una salus victis nullam sperare salutem[42], потому что еще страшнее – оставаться живым, когда твой мир рушится…

Я понял, что ничего не расскажу ни Дидиму, ни Шаше, чтобы не ранить его и не убить ее, вышел на площадь Белорусского вокзала – и остолбенел.

У входа на станцию метро «Белорусская кольцевая», среди торговцев сигаретами и лифчиками, среди музыкантов и воров, среди попрошаек и цыган, среди милиционеров и бомжей, бродила босая Татьяна Васильевна Немилова, бабушка Шаши. Она была в мужской шляпе и ночной рубашке, поверх которой накинула длинную кофту. Перекатывая в беззубом рту папироску, она тянула свое: «Богородица чип-чип-чип, Иисусе дрип-дрип-дрип», глядя сквозь прохожих, не обращавших на нее внимания, – и вдруг остановилась, ударила пяткой в грязный асфальт и закричала высоким срывающимся голосом: «Ах, убей меня, убей! Ты прости меня, убей, ты убей, ты прости, ты убей дурочку! Меня дурочку!». И бросилась в пляс, повторяя: «Ах, убей меня, убей!». Люди расступались, кто-то вскрикнул, цыганка стала передразнивать старуху, пристроившись за нею, приплясывая и выкрикивая хриплым басом: «Ах, убей меня, убей!». За ними увязались бомжи, топавшие полиэтиленовыми пакетами, которые использовались вместо обуви, за ними со свистом бросился какой-то чернявый жулик в кепке, потом юноша с рюкзаком и белым флагом в руках, квадратная баба в галошах на босу ногу, джентльмен в сером костюме и с кейсом в руках, три девушки в рваных джинсах, тетка с зелеными волосами, огромный мужик в рясе и кирзовых сапогах, ученая собака с выстриженной спиной, ах, убей меня, убей, голуби, милиционеры, продавцы лифчиков, пьяный в хлам молодчик в мордовской вышиванке, хливкая шорька, старик с мертвым лицом и неизменной сигаретой на нижней губе, собака, еще голуби, проститутки, убийцы, водопроводчик, дьявол с кочергой и чертенята с кочережками, ангелы с грязными крыльями, глокая куздра, девочка с розой, проповедник в белом с голубым пояском, дюжина бандитов в малиновых пиджаках, Отелло с пьяненькой Дездемоной на руках, Достоевский в длинополом сюртуке, ах, убей меня, убей, Пьер Безухов в цилиндре и с тросточкой, таксист в короткой кожаной куртке и кепке козырьком назад, парикмахер с ножницами в обеих руках, Крошка Цахес, император Николай II с Вырубовой под ручку, три сестры в платьях с зеленым пояском, черный монах, министр счастья без портфеля, идея всеобщего мира и благоденствия в щегольских туфлях, пяток привидений, парочка чемпионов мира по фигурному катанию, Ленин в жилетке и заплатанных штиблетах, космонавт в скафандре, Амфитрион в плащике, дворник с метлой, дюжина черных котов, кордебалет Большого театра в пачках, госпожа Пошло Оно Всё На Хуй и господин Пропади Оно Всё Пропадом, ах, убей меня, убей, дыр бул щыл с убешщуром, желудеющие по канаусовым яблоням, Трус, Глад и Мор собственными персонами, – и всё это человеческое и нечеловеческое месиво кипело, кружилось, приплясывало, вертелось, выкаблучивалось и орало под звуки балалаек, гитар, барабанов и аккордеонов, бурлило и рыдало, выплескиваясь на соседние улицы, заполоняя переулки, покрывая площади, стекая в метро, возносясь и низвергаясь, и двигалось, и кричало, и изнемогало, пока вдруг Татьяна Васильевна не сбросила с головы шляпу, рухнула наземь и застыла в нелепой позе, и только заполошная цыганка продолжала приплясывать и выкрикивать своим чертовым хриплым басом: «Ах, убей меня, убей!», плакать и выкрикивать, и выкрикивать, и выкрикивать, и плакать…

Очнувшись разом, я подхватил старуху на руки, наорал на таксиста, и мы помчались в больницу, где старуху схватили, потащили наверх, вбок, вниз, снова наверх, чтобы бросить на узкую койку, над которой склонился врач – он послушал, попытался разогнуть ее руку, но у него это не получилось, и тогда врач сказал: «Rigor mortis»[43], и все поняли, что Татьяна Васильевна теперь навсегда, навеки ушла в мир иной, стала светлой жилицей в царстве Богородицы чип-чип-чип и Иисуса дрип-дрип-дрип…

Из больницы я позвонил Шаше, она приехала, перекрестила и поцеловала бабушку в лоб, обняла меня, сказала едва слышно: «Шрамм», я хотел сказать: «Шаша», но смог выдавить из себя только: «Ш-ш-ша…»

Бобэоби

1990-е

Однажды моя бабушка сказала, что утрату девственности у женщин можно сравнить с Февральской революцией: переступила через родителей, повзрослела, жизнь становится иной, потому что в ней возникает болезненная, режущая пустота, какая бывает перед важным выбором. Вышла на перекресток. А вот рождение ребенка – это революция Октябрьская, после которой и организм, и жизнь действительно меняются до основания, когда требуется строить то и так, чего и как женщина еще никогда не строила. Вышла на свой путь.

О своей Февральской революции Шаша никогда не рассказывала, а я, разумеется, не расспрашивал. Лишь однажды, при первом нашем знакомстве, она сказала, что Дидим принял ее такой, какой она тогда была – измученной калекой, и секс стал естественным продолжением их отношений.

Вот, пожалуй, и всё, что я знал о ее отношениях с Дидимом, если не считать случайных обмолвок и, так сказать, косвенных свидетельств. При этом я вспоминал ту сцену в гостиной дома Шкуратовых, когда Дидим не счел нужным сделать хотя бы огорченное лицо, узнав о пропаже Елизаветы Андреевны Шрамм, с которой только что переспал. Тогда Шаша не сдержалась и влепила ему пощечину. Разрыва их отношений за этим не последовало, но этот безотчетный жест Шаши я хорошо запомнил.

Она уходила от меня – но всегда возвращалась, как призрак.

Я сказал ей об этом, когда мы в такси ехали с похорон бабушки Татьяны Васильевны.

Она усмехнулась.

– Кажется, ты попал в точку. В последнее время я то и дело ловлю себя на странном ощущении… будто я живу в чужом теле… оно мое, это тело, но все-таки чужое… иногда не понимаю, почему тело поступает так, а не иначе… как сомнамбула: после пробуждения не помнишь, как всю ночь бродил по крышам… это, наверное, что-то психическое, потому что порой мне кажется, что внутри меня живет кто-то чужой, тело воспринимает его как чужого…

– Вы ж там у себя в редакции пашете с утра до утра, такой нагрузки и железо не выдержит…

– Но это – удовольствие, кайф. Даже когда слышу за спиной шипение: «Шука» – кайф не проходит. Наверное, так бывает на войне, когда побеждаешь и побеждаешь…

– Но война рано или поздно закончится – и кайф сменится депрессией.

– Тогда я троцкистка – сторонница теории перманентной революции!

– Вот как раз Троцкий после Гражданской войны и впал в тяжелейшую депрессию. Может, потому и проиграл Сталину.

У меня дома Шаша даже не успела снять лифчик – так мы торопились.

После секса она села боком, с ногами на подоконник, закурила.

Я смотрел на ее божественный профиль – и в те минуты был готов принести Дидима в жертву какой-нибудь Персефоне, чтоб не позориться перед Афродитой.

Шаша легко спрыгнула с подоконника, оперлась коленом о край кровати, склонилась надо мной и спросила:

– Неужели нельзя без этих кровожадных мыслей?

– Пытаешься читать мои мысли?

– Обо мне?

– О нас.

– И ты, конечно, готов Дидима прикончить…

– Ну знаешь!..

– Тихо. – Она приложила палец к губам. – Ты должен быть выше этого, как я.

– Выше чего этого?

– Я принадлежу Дидиму, а он мне – нет. Я принадлежу – тебе, ты принадлежишь – мне. Ты – мой мужчина, ты, Шрамм. Первый в моей жизни – мой. Как я могу не быть твоей? От гребенок до пят – твоя. И послушай… – Легла рядом. – Левая рука и правая различаются только тем, что одна слева, а другая – справа. Но Левая Жизнь от Правой Жизни отличается, как ад от рая. А мне тогда казалось, что я попала в рай…

Я молчал, боясь ее спугнуть.

Казалось бы, чего проще – перейти шоссе из Левой Жизни в Правую… Но не всем это удавалось. Особенно если ты не электрик, печник, маляр, водопроводчик, а, например, молодая женщина, неудачно вышедшая замуж, родившая ребенка и ничего не умеющая, кроме как нравиться мужчинам. А женщина с ребенком, говорили в Левой Жизни, должна нравиться мужу, а не мужчинам. Но зачем тогда Бог дал ей стройное гибкое тело, высокую грудь и огромные выразительные глаза, из-за которых ее и прозвали Глазуньей? Вдобавок она была чистоплотной, веселой, легкой – за эту легкость ее многие недолюбливали. Легко вышла замуж, легко развелась, легко перебирала мужчин, ни на ком не останавливаясь, вообще слишком легко относилась к жизни. Другая бы изрыдалась, оставшись с девчонкой на руках и матерью, которая дни рождения справляет на кладбище; другая извелась бы – но не Глазунья. Другая бы ходила горем убитая, глядя на дочь, которая по дури сожгла руку. Каялась бы: Бог наказал. Может, тогда ее и пожалели бы, сказали бы: сама виновата, что дуру вырастила, сама недоглядела, теперь подумай, как ее замуж-то отдавать, с такой-то рукой. Будет жить как Ниночка Сухорукая, тоже ведь была красавица – а что сейчас? Замужем за спившимся стариком, сама пьет, под заборами валяется, гвозди у мальчишек сосет бесплатно и спасибо говорит…

Старуха-мать сама в какой-то момент поняла, что больше прибираться у Шкуратовых ей не под силу, и привела смену – дочь Глазунью. И она сразу всем понравилась: и старым, и молодым. Веселая, легкая, скорая на ногу и на передок. Папа Шкура сразу прибрал ее к рукам, но иногда и сыну перепадало – Глазунье не жалко. Большеглазая, большеротая, гибкая, как ящерица. Услужливая, неглупая, расторопная. На всё сил хватало – вымоет полы, погладит белье, приготовит ужин, а потом всю ночь кувыркается с Папой Шкурой, позволяя ему всё, что не позволяла жена, и тем завоевывая его сердце.

Дочь она, конечно же, жалела, ходила-ездила с ней по врачам, покупала книжки, раз уж девочка такая до книг жадная, а однажды взяла за руку и повела через дорогу из Левой Жизни в Правую Жизнь…

В Левой Жизни жил парень по фамилии Зверюга, так его все от страха называли Верюгой, без первой буквы, чтоб не дай бог не обиделся и не полез в драку. Огромный, грубый, мощный, с татуировкой на щеке «Это щека». От него веяло серым мраком, какой-то звериной сыростью, гнилью, псиной, ужасом, в общем – Левой Жизнью. Так Шаша тогда ее воспринимала. Понятно, что всё дело – в руке, в этой чертовой руке. Как-то Верюга при случайной встрече хлопнул ее по спине и сказал со смехом: «Подрастешь – моей будешь, тебе понравится». И это было страшнее страшного, потому что безысходнее безысходного.

В Правой Жизни не было ни Ниночки Сухорукой, ни Верюги – там была вообще другая жизнь, как в Древней Греции…

– В Древней Греции? – с удивлением переспросил я.

– Я ж по картинкам судила, по книжкам для детей. Все ходят в белых одеждах по берегу синего моря с венками на головах, поклоняются красивожопым богиням, соревнуются в беге на стадионах, пишут трагедии и храбро воюют с прекрасными и ужасными персами…

Вечером первого же дня она спускалась по лестнице шкуратовского дома, услыхала какой-то шум внизу, замерла, присела на корточки, выглянула – и увидела голую Глазунью с красивой задницей, прикрытой полотенцем, по которой голый Папа Шкура с наслаждением лупил ремнем, и оба стонали, – как вдруг рядом с Шашей возник Дидим. Он приложил палец к губам, несколько секунд глазел на сцену в гостиной, а потом на вопросительный взгляд Шаши ответил: «Хорошо, что не она его», и бесшумно исчез.

Отхлестав Глазунью ремнем, Папа Шкура опустился на колени и стал вылизывать ее ягодицы, заставляя женщину громко урчать от наслаждения, и Шаша вдруг поняла: то, что она сейчас видит, и есть счастье, и всё тут – счастье и праздник.

Папа Шкура расплывался в улыбке, едва завидев Шашу; именно он отвез ее к хорошему доктору, который помог чем смог, приговаривая: «Эх, малышка, всё было бы куда лучше, догадайся ты сразу пописать на ожоги».

Алена сразу приняла ее в подруги и потребовала, чтобы Шаше купили такую же одежду, как у нее. Друзья Дидима – Конрад и Минц-Минковский – учили ее играть в теннис, Бобинька – в покер, а соседка Джульетта – французскому. Английским с ней время от времени занимался Дидим: «Остальное – сама».

Он стал главным в ее жизни, потому что никогда не делал скидок на ее возраст: «У тебя огромное преимущество – ты нищая духом, как первая христианка, наполняющая пустой сосуд из-под масла верой в Спасение. Только не останавливайся». Она читала книги не по возрасту, принимала ласки Алены не по возрасту, смотрела с Дидимом фильмы не по возрасту.

Дидим запросто заводил разговор о Чехове и Шекспире, не спрашивая, читала всё это Шаша или нет, запросто ругал интеллигенцию, утверждая, что вся она вышла из многоуважаемого шкафа, запросто рассуждал о кенозисе и свободе воли, – и она потом бросалась к книжным шкафам, чтобы понять, о чем это они только что разговаривали, и это было упоительно.

– Иногда мне жалко дьявола, – говорил Дидим. – Ведь поначалу он был избранником, лучшим среди лучших, и я понимаю, почему он однажды возгордился, но потом – какую жизнь он ведет после низвержения в ад! Он ловит людей на мелочах, ведущих в ад вернее, чем большие прегрешения, он наблюдает за подростком, занятым онанизмом, и за неверной женой – пузатой толстухой с прыщавой задницей, он лезет в щели, в крошечные дыры, он обречен скитаться по самым вонючим помойкам человечества, в то время как его посредственные товарищи по прошлой жизни носят белое и с важным видом несут благостную чушь… Ты когда-нибудь мечтала продать душу дьяволу?

– Не думала об этом…

– А я мечтал. Даже списки составлял – чего бы потребовать от дьявола за душу. Но мне было лет двенадцать-тринадцать, и я хотел всё, весь мир, даже тот мир, который принадлежит дьяволу. Понимаешь? Я хотел безграничной свободы для себя – на остальных мне было наплевать, а такую свободу можно только у чёрта купить…

…Однажды, когда он выходил из ванной, небрежно завернувшись в полотенце, – она не выдержала, подошла и потянула полотенце к себе…

– Это был такой логичный шаг, что я даже не придала ему значения. И он не придал. Взял меня на руки и отнес в спальню. И потом… потом было потом…

– А с его бабушкой? С Марго – какие у тебя были отношения с ней?

– Странные. Она вздрагивала, когда мы сталкивались в коридоре или на лестнице. Она как будто заискивала передо мной. А мне казалось, что она меня боится и ненавидит. Почему? Бобэоби, дорогой Дыр бул щыл, бобэоби…

Несколько раз он провожал ее до дома, пока им навстречу не попался пьяный Верюга, который сразу полез в драку. Дидим сунул руку в карман, пригнулся и вдруг, сделав резкий выпад левой ногой, справа ударил Верюгу чуть выше татуировки «Это щека». Верюга упал.

– Больше не надо меня провожать, – сказала Шаша. – Он тебе этого не простит, но теперь придет с кодлой.

– А зачем мне тебя провожать? – спокойно сказал Дидим, пряча кастет в карман. – Ты останешься у нас насовсем.

И она осталась.

Глазунья вздохнула с облегчением: она замечала, каким взглядом провожает Папа Шкура ее дочь, и боялась, – а теперь могла не бояться.

– На этом всё, – сказала Шаша. – Shut up memory.[44]

– Согласен, – сказал я. – Поклянемся на мизинчиках?

И мы поклялись на правых мизинчиках, стоя на коленях лицом друг к другу, голые и потные.

В октябре 1993 года в Правой Жизни произошло самое странное событие за всю историю дачного поселка – пропажа трупа. И не какого-нибудь трупа, а тела старой большевички Маргариты Светловой-Шкуратовой.

В первых числах октября достигло пика противостояние президента Ельцина и оппозиционного Верховного Совета. Строились баррикады, оппозиция пыталась захватить телецентр «Останкино», танки стреляли с Новоарбатского моста по Дому правительства, милиция исчезла с московских улиц.

Обычно Папа Шкура и Дидим часто звонили Марго, но в те дни оба Шкуратовых были заняты более важным делом: ведь тогда и судьба Шкуры, близкого к Ельцину, и будущее медиахолдинга висели на волоске.

Поэтому о смерти Марго они узнали от соседей – их обеспокоил запах, доносившийся из старой большевички.

Квартиру пришлось вскрывать.

Папа Шкура, Дидим, Алена и милиционеры вошли в гостиную – и разом застонали. Тело старухи сплошь покрылось зеленью с коричневыми пятнами и гнилостной венозной сеткой. Врачи могли сказать лишь о приблизительной дате смерти, случившейся больше недели назад.

Марго не раз говорила, что хотела бы быть отпетой по православному обряду и похоронена на Староновском кладбище. Поэтому после выполнения формальных процедур тело перевезли в Правую Жизнь и выставили в Беседке – небольшом павильоне, где обычно проводились общие собрания дачников, изредка – свадьбы, часто – прощания или, как их здесь называли, последние проводы.

На семейном совете было решено похоронить Марго утром следующего дня; врачи накачали ее тело химией, чтобы оно не пахло.

Весь день к Беседке тянулись старики и старушки – основное население осенних и зимних дач; вечером Беседку закрыли на замок.

Утром дверь отперли – и нашли на столе пустой гроб.

Сгоряча обыскали Беседку, ближайшие кусты, бросились к соседям, – но никто ничего не видел.

Часа через два приехали милиция и несколько человек из Конторы.

Милиционеры и добровольцы до вечера обходили дома, обшаривали сады, а потом двинулись в Левую Жизнь – но ничего не нашли, никаких следов. В лесу – тоже.

Все недоумевали: как можно вынести из павильона 87-килограммовое тело старухи, не оставив при этом никаких следов и ни одного свидетеля? И что за псих это сделал?

Папа Шкура поговорил один на один с Джульеттой, но та поклялась могилой матери, что не причастна к этому дикому происшествию. Она позволила обыскать ее дом и сад, в том числе веранду, на которой сидели куклы в чехлах, даже сняла чехол с одной из кукол – это была безобразная герцогиня.

Могильную яму заливало дождями – и Дидим предложил закопать гроб с полным собранием сочинений Ленина внутри. Папа Шкура сначала возмутился, потом сдался.

– Но всё равно гиньоль какой-то получился, – в сердцах сказал Папа Шкура. – Не могу представить человека, которому понадобилось бы мертвое тело 94-летней женщины, изъеденной хворями. Зачем, господи, зачем?

Через год на могиле поставили стелу из черного мрамора с надписью «В память о Марго Светловой. 1899–1993».

Исчерпание ресурса

2000-е

Если людей вроде Черчилля, Сталина или Мао Цзэдуна принято называть political animal[45], то Папа Шкура вполне мог претендовать на звание writing animal[46]. У него было звериное чутье, и это чутье всё чаще подсказывало ему, что его время в журналистике уходит.

Уже в самом начале девяностых он стал ощущать ослабление нужности, а после девяносто третьего его и вовсе накрыла невостребованность.

Еще вчера его имя гремело, на встречи с ним ломилась публика, ведущие газеты и телеканалы зазывали наперебой. Всё стало быстро меняться. Хуже писать и говорить он не стал – но люди становились другими с такой скоростью, что он за ними не поспевал.

Зарубежные новости казались пресными в сравнении с тем, что́ корреспонденты Дидима сообщали с Кавказа, из Приднестровья, Карабаха или Средней Азии. Огромная страна задрожала и двинулась, расползаясь по швам, – но это было не то, о чем мечтал Папа Шкура. На митингах поднимали красные знамена, а Шкуратова-старшего толпа криком заставляла покинуть трибуну, обзывая «дерьмократом».

Он по-прежнему много писал и публиковался, часто выступал перед самыми разными аудиториями, чуть не каждый день давал интервью авторитетным мировым изданиям, но всё чаще его называли «отцом Дидима», и с этим уже ничего нельзя было поделать.

Дидим не вступал с ним в споры, предоставляя это «удовольствие» Шаше, а она не особенно церемонилась, когда Папа Шкура начинал ругать «фабричное производство» в журналистике и презрение к личности журналиста.

– Тебя тут цитируют с восторгом, – сказал он как-то, обращаясь к Шаше, – а меня это огорчает. Ты говоришь: «Мне не нужно, чтобы ты написал хорошо, мне нужно, чтобы ты написал к среде». То есть вы воспитываете в своих сотрудниках дилетантизм, прикрываясь требованиями производства. Читая вашу газету, диву даюсь: как высрано, так и заморожено! И всюду компьютеры, компьютеры – от вас даже почерка не останется!..

– Мы должны сообщить новость первыми, – холодно ответила Шаша, – и нам не до красот. У нас два десятка рерайтеров, которые приведут текст в порядок, чтобы мы вышли с новостью прежде всех.

– У народа на дворе всегда то сорок первый, то сорок пятый, а у интеллигенции – всегда тридцать седьмой, – сказал Шкуратов. – Но когда-нибудь народ пожалеет, что отверг интеллигенцию…

– Всё просто, – вступил в разговор Дидим. – Ты хотел свободы для себя – а пришла свобода для всех. Кого хотят, того и читают. Обидно, понимаю.

– Раньше будущее было лучше, – с улыбкой сказала Шаша.

– Да что вы знаете о народе, снобы…

– Вообще-то – знаем и понимаем, – сказал Дидим, – поэтому и убеждены, что демократия немыслима без массового безмозглого конформизма, легковерия и наивности. Только так можно сформировать послушное население, которое ругает правящую элиту, но следует ее приказам.

Папа Шкура покачал головой.

– Борис Виссарионович, – сказала Шаша, – а вы никогда не думали о большой книге? Нечто вроде автобиографии, мемуаров. О себе, о времени, о друзьях и врагах… Не обязательно считать эту книгу завещанием, но неужели никогда не хотелось вот так сесть по-настоящему, писать как хочется, осмыслить прожитое, подвести итоги… А мы – помогли бы издать, продвинуть? Успех обеспечен, я уверена, а на презентацию соберется полный зал.

Папа Шкура промолчал, но Шаша угадала: он давно думал о мемуарах. Даже начал что-то набрасывать, но московская обстановка мешала сосредоточиться, а телефон не давал покоя и в Правой Жизни.

Он всё хуже себя чувствовал, и врачи посоветовали сменить обстановку, отдохнуть. Вместе с очередной дамой сердца он поехал в Италию, два месяца провел в Виареджо, где уже на второй день взялся за книгу.

По возвращении в Москву он за несколько недель довел дело до конца.

Первыми читателями стали Дидим и Шаша.

Прочитав рукопись, Дидим сказал:

– Исчерпание ресурса.

– Значит, издаем, – сказала Шаша.

Книга быстро разошлась, но Папа Шкура не чувствовал себя победителем.

На даче он часами сидел в гостиной со стаканом виски, иногда брался за какую-нибудь книгу, но не дочитывал и до середины. Всё чаще вспоминал Марго, Лизу-Лизетту, Глазунью…

Дидим позвонил сестре, и Алена устроила отцу турне по итальянским университетам, где его принимали с воодушевлением.

Из Италии он не вернулся, поселился неподалеку от Виареджо.

В середине нулевых меня вызвал Макс Шехтель, который после смерти Дейча стал единовластным хозяином нашей фирмы.

– Ты давно не виделся с Борисом Шкуратовым?

– Лет сто.

– Сыну некогда, дочери некогда, но ведь кто-то же должен им интересоваться!

– Дидим позванивает ему время от времени…

– Это не то! Ты же сын – почему бы тебе не съездить в Италию? Там ранняя весна, красиво, тепло…

– Это приказ?

– Но в форме личной просьбы. Фирма всё оплатит.

– С чего бы?

– Что-то мне не понравился его разухабистый тон, когда мы с ним вчера разговаривали.

Я прилетел в Рим в конце апреля, на поезде доехал до Пизы, а там меня встретил Папа Шкура.

Он похудел, загорел и выглядел для ракового больного очень неплохо. Машину он вел уверенно, ехал быстро.

– Не в Виареджо, а в Форте деи Марми, – вот где я живу. То есть в Мраморной крепости. Рядом Каррара, мрамор, Микеланджело и так далее. Сам увидишь – места там замечательные. Мало что изменилось с восемнадцатого века, а то и с шестнадцатого. Настоящая Европа, настоящий европейский дом. Мои соседи живут в доме, который построили их предки в четырнадцатом веке. Это Лигурия, сынок. Нам бы так… Ты не женился? Так я и думал. А я, можно сказать, обрел женщину. Или она меня, не знаю. Помнишь Аннунциату у Гоголя? Густая смола волос тяжеловесной косою вознеслась в два кольца над головой и четырьмя длинными кудрями рассыпалась по шее… нет, лучше другое: но чудеснее всего, когда глянет она прямо очами в очи, водрузивши хлад и замиранье в сердце… И про полный голос: полный голос ее звенит, как медь… Полный голос, а! Как неожиданно и как поэтично! Но мою зовут Марией, хотя я называю ее Аннунциатой…

Аннунциата оказалась высокой и красивой женщиной лет сорока, черноволосой и черноокой, с лицом совсем не гоголевским, а живым и улыбчивым.

На ломаном русском она пригласила нас в дом.

– Купил или арендовал? – спросил я, оглядывая дом с широкой лестницей и львами у входа.

– Долгая история. Давай-ка ужинать.

За ужином пили красное вино, но Папа Шкура сделал едва глоток.

После ужина мы вышли на террасу, откуда открывался вид на вечернее море, игравшее всеми оттенками красного, розового, лилового и золотого.

Аннунциата принесла вино, мы устроились в креслах, Папа Шкура закурил.

– Здесь хорошо думается, правильно думается, здесь хорошо читается. Перечитал всего Карамзина, Ключевского, Соловьева, Платонова, Данилевского – итальянский фон по контрасту помогает лучше понять нас, нашу историю… начал набрасывать книгу… хочу сосредоточиться на русской идее, но не в имперском духе… даже не знаю, как это в двух словах… в общем, книга даже не об идее, а о русском замысле, о разнице между проектом и замыслом…

– Project or meaning? Петербург или Москва?

– Петербург в Москве родился… Впервые задумался об этом, когда читал мемуары Надежды Мандельштам. Мы ведь были знакомы… Она пишет с восхищением об украинцах, о том, какой это замечательный народ – свободный, талантливый, энергичный и всё такое, но вот почему-то за всю свою историю этот народ так и не создал ни твердого государства, ни культуры в подлинном смысле этого слова. Как-то так она пишет. И продолжает: а вот русские – несвободные, бесталанные и ленивые – создали и великое государство, и великую культуру. Это даже не мысль – скорее наблюдение, но оно почему-то меня зацепило. А в самом деле, почему – русские? Я не собираюсь демонстрировать историческую проницательность и философскую глубину, скажу просто: всё потому, что у русских был замысел. Речь идет не о неуловимой русской идее, не о мистической русской миссии, а именно о замысле, хотя что это такое – я, кажется, и сам до конца не понимаю. Во всяком случае, не могу объяснить исчерпывающе. Это то, что было и есть у русских, а у многих других народов этого почему-то не было и нет. Поэтому три пацана из Спас-Клепиков с автоматами Калашникова стоят больше, чем любая грузинская или голландская армия. Впрочем, любой грузин или голландец в русской армии будет стоить всей Грузии и всей Голландии. Дело тут, может быть, в том, что где-то в глубине русского замысла еще теплится антилиберальная мысль о том, что существует нечто более значительное, чем отдельная личность и ее свобода, и эта личность достигает совершенства, лишь растворившись в том, что не только больше, но и выше ее. Это, конечно же, религиозная мысль. Горстка дикарей во главе с князьями, которые жили в таких же избушках, в каких обитали и их подданные, а потом объединились вокруг сраной лесной деревушки с бревенчатым кремлишкой на Боровицком холме, в конце концов создала гигантское государство и подчинила себе сотни языков, – и всё только потому, что у них был замысел, а у других его не было. И даже когда империя вроде как развалилась, этот тысячелетний замысел остался, он связывает миллионы людей и оказывает влияние на миллионы других людей, и из этой изложницы – от Балтики до Тихого океана – этот замысел не выветрился и не выветрится никогда. Я не думаю, что замысел был у русских чем-то вроде альбуминов крови, то есть родился русский человек, такой особенный, и вот у него в голове уже готовый замысел. Тут историки расскажут про специфические условия, которые объясняют объединение восточных славян и возвышение русских. Но условия условиями, а на них – печать замысла. В тупой, бесталанной и ленивой русской голове, видимо, эти условия оказались под влиянием Византии с ее царями и ее христианством. Византия для русских долго-долго была не Югом, а Западом. Именно с этого южного Запада к нам пришла идея власти и идея Христа. Русские встретились с Византией, когда она была уже империей деспотической, тиранической, когда император стал называться басилевсом и полностью подчинил себе Церковь. Византия дала русским идеи, потому что ничего другого она дать и не могла: слишком далеки были Москва и Константинополь. Идеи, разумеется, были чрезвычайно простыми, даже примитивными, потому что русские в иной форме и не могли бы их тогда воспринять. Эти простейшие идеи стали всеобщим достоянием, они сгустились, срослись в замысел, который овладел и князьями, и народом. Народ тут важен. Потому что если бы идеи твердой власти и христовой любви овладели только князьями, то и хрен бы тогда с ними, с князьями, это был бы только их замысел. А эти идеи стали – всеобщими. Только они и объединяли разбросанных на гигантских просторах людей, и до сих пор объединяют. Этот замысел тлел искоркой в душе какого-нибудь бедного рязанского крестьянина, горел в душе ростовского епископа, пожирал великого князя московского, – он был один на всех, у всех. Когда собралась какая-то шпана и двинулась за Урал, эта шпана и ее вождь Ермак не думали ни о каком замысле, у них не было никаких идей, кроме идеи отнять и пожрать, но вел их – замысел. Благодаря этому замыслу – и часто вопреки воле царей – территория России в семнадцатом веке ежегодно прирастала площадью, равной нынешней Голландии. К тому же времени мягкий богородичный культ уступил место образу Иисуса-воина, и его народ принял, народ, а не только монахи да цари. Иссяк и сдох наш южный Запад, пришел западный Запад – и столкнулся с нашим замыслом (который вдобавок был усилен Ордой, ее опытом, и стал частью нашего опыта, а ханский шатер стал – Кремлем). Западный Запад чаще всего приходил с войной. Другого способа знакомства в те годы и не знали, это понятно, но Запад – это война, это враг, вот что застряло навсегда в головах русских людей. С этого Запада получали мастеров, которые научили русских строить кремли и церкви, получали оружие, вино, тряпки и новые идеи, этот Запад дал множество идей, он стал мечтой, священным камнем, но генетическая настороженность – осталась. Может, из-за долгих войн с Польшей, черт его знает. Может, из-за Самозванца, который в тайном приложении к брачному договору отдавал Марине Мнишек коренные русские земли, разрешал строить там костелы и давал свободу католицизму. Это ж было покушение на замысел, на Божий клей, скрепляющий русских по всей земле. Впрочем, нельзя сказать, что у других народов не было своих замыслов. И у грузин, и у армян, и у украинцев, и у поляков – у всех был замысел, но их замыслы всегда или чаще всего зависели от чужой воли. На Кавказе любой замысел попадал между молотом и наковальней, между Турцией, Персией и Россией. Польский замысел – между Германией, Австрией и Россией. Но ослабление и гибель Польши или Грузии – это результат еще и слабости замысла, его порочности, внутренней ущербности, если можно так выразиться. Впрочем, это еще и география, и демография, и много чего еще, но в России семнадцатого века народа было около десяти миллионов – на такую-то территорию, от Балтики до Тихого океана, этого, конечно, мало. Просто народ у нас – другой, у этого народа – а не только у его властителей – был замысел. Хрен с ней с миссией, хрен с ней с русской идеей – серому ленивому крестьянину не до того, он и слов-то таких не знал и не знает, а вот замысел у него – там, где надо, это уже в крови, и это навсегда, бей его не бей, ласкай не ласкай, плачь не плачь об антропологической катастрофе и вырождении, – замысел остается. И все эти плачи о погибели русской земли и русского народа – это чушь, кабинетная чушь. Это надо своего народа не знать и своей истории не знать совсем, чтоб такое говорить всерьез. Как и во времена Смуты, когда население России сократилось почти вдвое, отыщутся, обязательно отыщутся «последние люди», которые одержат верх над злом… – Папа Шкура помолчал. – У меня нет никакой теории насчет замысла, никакого строгого сюжета. Его и в нашей жизни – в отличие от западной – всё еще нету. Замысел есть, а сюжета пока нету. Или этот сюжет так глубоко запрятан, что до него не вдруг доберешься… а может, у нас для его описания пока языка нету… Одно ясно: Достоевский ошибался, мы не принесем в мир гармонию и не скажем никакого последнего слова, ни мы, ни евреи, но мы обязательно, во что бы то ни стало исполним свою жизнь, свой замысел – только для этого и рождаются люди, да и народы живут только для этого, и вот поэтому я и хочу написать книгу, хотя цель у меня одна, и это эгоистическая цель – не сдаваться, вернуться… бывают люди необходимые, а бывают – неизбежные, и вот я хочу себе – только себе – доказать, что я – неизбежный человек… – Он перевел дух. – Похоже, у Виссариона дела не очень…

– Финансы?

– Политика, – потускневшим голосом сказал Папа Шкура. – То, что у нас называется политикой. Он тебе что-нибудь рассказывал? А Шаша?

– Нет.

– Жаль. Пора?

Аннунциата кивнула.

– Спокойной ночи, сынок.

Две недели провел я на лигурийском побережье рядом с Папой Шкурой.

Странное это было время. Я всё время был как будто сам не свой. Я не мог вполне отдаться впечатлениям об Италии, где я был впервые, потому что ни на минуту не мог забыть о Папе Шкуре.

За завтраком он говорил о русской идее и особенностях итальянской демократии, в галерее Уффици – о византийском наследии, связывающем Италию и Россию, на берегу моря – о римской матрице мировой цивилизации и отсутствии такой матрицы внутри русской. Иногда он терял нить разговора, но не переживал – махнув рукой, начинал новый разговор. Заметив как-то мое недоумение, он от души рассмеялся: «В раю не нужен дар речи». И заговорил о Валлерстайне: «Все наши неудачи подтверждают его правоту. Он считал, что сначала следует развязать репрессии, а уж потом – двигать реформы. Мы же так и не смогли осудить КПСС, и это одна из самых моих серьезных претензий к Ельцину…»

По вечерам на террасе он пускался в воспоминания о тех временах, когда Марго после долгих мытарств удалось вернуться с сыном в Москву.

– Я уже многое понимал. Видишь ли, инфантилизм мне свойствен только в отношениях с женщинами, а так-то его из меня жизнь ой как выбила. И я был поражен, сколько у нас друзей, когда мы с матерью вернулись из ссылки в Москву. Друзей покойного отца. Некоторые достигли высот, другие уже не служили, но все всеми силами пытались нам помочь – жильем, учебой, работой. Я, член семьи врага народа, учился в хорошей школе, а потом в университете на идеологическом факультете – факультет журналистики, понятно, готовил бойцов идеологического фронта. Детям репрессированных путь туда был заказан – а мне нет. Друзья! А вскоре нам и квартиру на Смоленке вернули. А потом… потом наступили времена, когда клеймо сменилось ореолом: стало выгодно быть репрессированным или сыном репрессированных… вслух об этом, само собой, не говорили, но это подразумевалось…

– А это не преувеличение?

– Возможно. Но я говорю – о себе, о нашей семье.

По телефону я рассказывал Шаше о Папе Шкуре, Аннунциате и прочей Италии.

– Не понимаю, на какие шиши он купил этот дом. Дидим дал?

– Нет, – сказала Шаша. – Ты не хуже меня знаешь, что в России деньги можно заработать, а можно и заслужить. Но об этой стороне его жизни я ничего не знаю.

– Еще бы понять, зачем я здесь…

– Похоже, он не хочет умирать без свидетелей. Но чем вы там занимаетесь, пока живы?

– Поиском неуловимых сущностей…

Однажды после ужина я увидел из коридора, как в гостиной Аннунциата делает укол Папе Шкуре. На ней было платье с глубоким вырезом, а лифчиков она не носила. Когда она извлекала иглу из вены, груди ее выехали из декольте, Папа Шкура схватил губами сосок, она отняла, и он вдруг заплакал…

И я заплакал, но тотчас ушел, спрятался.

Через два дня я улетел в Москву.

Бессмертный торф

2000-е

Спустя месяц после моего возвращения из Италии Дидим созвал в Правой Жизни «совет наших». Раньше в него входили Шаша, Конрад Арто, Минц-Минковский и факультативно – Папа Шкура, на этот раз был зван и я.

На столе в гостиной стояли две вазы с орехами, батарея бутылок и пепельницы.

Дидим поймал мой взгляд, усмехнулся.

– Ну да, опять бросаю курить.

Шаша была в строгом брючном костюме и чем-то неуловимо напоминала Госпожу из фильмов садо-мазо, хоть и без хлыста.

Я уже знал, что Дидим заключил договор с Максом Шехтелем, предусматривающий юридическое сопровождение сделки по продаже медиахолдинга «Дидим-Пресс».

С этого Дидим и начал:

– Два дня назад я обратился к «Шехтелю и Дейчу» за помощью в продаже компании. Шаша не против. На всякий случай: стоимость медиа-активов на нашем рынке не так велика, как многим кажется, поэтому сумма сделки никого из вас не поразит. Я, разумеется, покидаю пост президента группы, Шаша пока остается – накопилось много незавершенных дел. А потом – потом она сама решит, где будет работать и будет ли…

– Иди ко мне, – сказал Конрад, умильно улыбаясь Шаше, – я тебя буду выпускать из клетки против самых строптивых клиентов. Обещаю клетку из золота самой высокой пробы.

Шаша приподняла бровь, но промолчала.

– Давайте выпьем за бесславный финал прекрасного дела, ради которого жертвовали всем, кроме крови. Нам не удалось пересечь поле битвы с розой в руке, но мы старались. Шшаах!

– Шшаах! – хором прошипели все.

– Финал, – сказал Конрад, закуривая сигару, – все-таки не бесславный. Вы всегда ставите власти шах, никогда – мат, и в этом, вообще говоря, и заключается предназначение прессы. Газета вроде твоей занимается не яровым севом, а озимым, – значит, при первой же благоприятной возможности увидим всходы…

– И их тотчас срежут комбайном, – сказал Минц-Минковский. – Это я вам могу гарантировать, поскольку лично знаком с агрономами и комбайнерами. Это – система, уже сложившаяся и постоянно совершенствующаяся.

Минц-Минковский работал консультантом то в правительстве, то в администрации президента, то в Госдуме, то в каких-нибудь властных и околовластных фондах. Он вроде ни за что прямо не отвечал, но всегда умел оказываться вовремя под рукой у власти, а кроме того, знал много – и умел это знание держать при себе. Наверное, поэтому и не тонул никогда при смене главных и неглавных российских начальников.

– Вот поэтому, – сказал Дидим, – я и принял такое решение. Для нас в этой системе места нет. А то, которое предлагают, не по мне.

– А предлагают? – спросил я.

– Предлагали, – уточнил Дидим небрежным тоном.

– Насколько мне известно, тебе и Бурханов предлагал остаться, – сказал Минц-Минковский.

– Значит, – сказал я, – Бурханов и есть покупатель?

– Ему приказали купить, – сказала Шаша, – он и взял под козырек.

Ислам Бурханов был русским «форбсом» – миллиардером, владельцем нефтеперерабатывающих заводов и огромной сети автозаправок в России и Восточной Европе.

– Когда же всё это началось? – Конрад смачно пыхнул сигарой. – Небось, еще при Ельцине? Или после «Курска»? Или после дела Сосновского?

– Ельцин, конечно, бывал частенько недоволен нами, – сказала Шаша, – но люди вокруг него понимали, что такое свободная пресса, – и он к ним прислушивался. А сейчас Кремль – воплощенное единомыслие…

– Вообще-то так и должно быть, – сказал Минц-Минковский. – Плохо, когда в высшем руководстве этого единомыслия нет. Просто они решили, что раз у нас коридорная демократия, то можно решать всё, так сказать, по-коридорному…

– Кулуарная демократия, – сказал Конрад. – Лояльным – всё, строптивым – закон.

– Как только у демократии появляется эпитет, – сказала Шаша, – она перестает быть демократией. Хотя это справедливо не только для России…

Дидим кивнул.

– Шаше сто раз доставалось на еженедельных брифингах для прессы в Кремле, и тысячу раз ей грозили разными карами… а сколько шеф-редакторов нам пришлось уволить по команде из Кремля – и не счесть…

– Но Шука осталась Шукой, – задумчиво заметил Конрад.

– Иногда там действительно забывают, что управление страной и управление обществом – вещи совершенно разные, – со вздохом сказал Минц-Минковский. – Варварская она у нас, демократия. Архаичная. Власть большинства сегодня неэффективна. Многие у нас это понимают, а кое-кто и пользуется, к выгоде для себя. При такой демократии избирается царь, а не президент. А царю в России парламент – только головная боль.

– Однако автократии раз за разом доказывают свою эффективность, – сказал Конрад. – А демократия в классическом смысле – свою неэффективность. Ну а главное, конечно, – отсутствие традиций в России…

– Инерция, – сказал Минц-Минковский. – Большевики семь десятилетий поганили понятие демократии и выборности, а в девяностых против реальной демократии выступили сами же демократы. Мы живем в демократическом государстве, не подозревая об этом, вот смешной парадокс. Ну и потом, если вернуться к нашим баранам, вам же в Кремле не раз говорили о чрезмерной узости вашего читательского круга. Расширяйте аудиторию. Это невозможно, если вы по-прежнему будете держаться за лозунг девяностых «Россия либо демократическая, либо единая». Это уже не работает. Сто прапорщиков или триста тысяч активных либералов – на весах русской истории они весят примерно одинаково. И эти триста тысяч еще и дерутся между собой, и плодят газету за газетой, отнимая читателей друг у друга. Поэтому у вас и тиражи выше ста пятидесяти тысяч не поднимаются. А с чего бы власти ценить малотиражные издания, которые убеждают своих в том, в чем они и без того убеждены?

– Этих трехсот тысяч еще недавно вовсе не было – мы их создали, – сказала Шаша. – И почти весь бизнес – тоже. Мы рассказывали о русском бизнесе, когда его не было. Мы придумали для него язык. И всё то, что в этом смысле существует живого в России, – наша заслуга, это наши дети, даже если сегодня и не вспоминают о нас. Подростки всегда бунтуют против родителей.

– Так и Кремль делает на них ставку, – сказал Минц-Минковский. – Но если вы – только на них, то у Кремля круг обязательств стократ шире.

– Лавочники? – спросил Конрад.

– Года два-три я езжу по маленьким русским городам, – сказал Минц-Минковский. – Работа у меня такая. И вижу тысячи трезвых мужиков, которые торгуют пшеницей и кирпичом, строят дома, выращивают герефордов для стейков, чинят машины. Их много, но они пока молчат. Среди них немало тех, кто в девяностых не расставался с калашниковым. Теперь они – фактическая власть в маленьких городах. Кредитов они не берут, то есть берут, но не в банках, а у условного дяди Васи – самого авторитетного экс-бандита, который пасет и стрижет паству бережно, аккуратно. У них нет языка, а их речи вам не понравились бы…

– Черная сотня? – спросил Дидим. – Это можно было предвидеть. Но мы работали не для них.

– Вот теперь и непонятно, для кого вы работали, – со вздохом сказал Минц-Минковский. – Мало кто спешит голосовать за вас рублем, да и реклама сейчас не ах. А за черную сотню, случись такое дело, проголосуют. И в Кремле это понимают, уж поверьте, там никто не хочет победы черной сотни. За вами с девяностых – максимум десять процентов населения, которые плевать хотели на нищету остальных девяноста. В этом-то и ваша слабость. Вообще же ваш конфликт – это конфликт двух систем менеджмента разного типа: вы пытаетесь управлять дискурсом, как пастыри бытия, а Кремль управляет в прямом смысле, как господин всего сущего. И потом: журналистика факта, которой вы поклоняетесь, уходит в небытие, на коне – журналистика образа, когда фактом можно и пренебречь, если он не вписывается в образ, и так происходит вовсе не только в России…

– Учитесь, – сказала Шаша, – вот как надо говорить о замене журналистики пропагандой.

– Перестройка требовала правды, рынок – торговли правдой, – сказал Конрад. – Труднее всего привыкнуть к тому, что правду можно продавать и покупать точно так же, как и ложь. И еще неизвестно, что покупателю сегодня нужнее…

– Да не в этом дело, – сказал Дидим, не повышая голоса. – Со многим можно смириться, многое можно понять и простить, и сделать скидку на исторические особенности России – тоже, конечно, можно и нужно. Но я не об этом. Я о том, что божественный дар речи давят – немые. Глухонемые. Им даже наша покорность не нужна – покорных у них и без нас хватает. Им претит сама идея свободы слова, свободной речи. – Он глотнул виски, взял у Конрада сигару, затянулся. – Помню, как-то отец привез мне из Штатов книжку – это была энциклопедия для детей или что-то вроде. И почему-то мне запомнилось определение свободы из этой книги: куда хочу, туда иду. Это ведь извечное: дух дышит где хочет, и всяк его слышит. Дух! Вот чего боятся наши глухонемые, которые красуются на церковных службах со свечкой в правой руке! Что им там делать? Что? Христос утверждает свободу духа, а не коридорную демократию для беспомощных несмысленышей. Мы, циничные агностики, утверждаем свободу духа, мы исповедуем принцип истинно христианский – dixi et animam salvavi[47], а эти циничные верующие плюют в Христа, загоняя дух в ярмо!

Шаша смотрела на Дидима расширенными глазами, да и я был захвачен пафосом его речи – пафосом, которого никто, конечно, не ожидал, потому что пафос среди наших считался чем-то хуже преступления.

– Огонь загоняют под землю, – продолжал Дидим, – а мы знаем, чем это закончится. А рано или поздно это закончится, потому что торф может гореть под землей годами, но однажды обязательно вырвется на свободу, а торфа у нас сколько угодно – никаких пожарных не хватит, чтобы его потушить…

– На самом деле, – сказал Минц-Минковский, – они прекрасно понимают любой бизнес – нефть, оружие, книги или подгузники, всё равно, потому что там всё ясно: расходы, доходы, прибыли, убытки, всё можно просчитать. А как просчитать свободу слова – не знает никто, и это бесит.

– Да они просто боятся ее, свободы слова, – сказала Шаша.

– Ничего они не боятся, – сказал я. – У меня богатый опыт общения с властями всех уровней, и могу сказать, что они ничего не боятся. Никакая власть нигде ничего не боится. Ну, нижестоящие боятся вышестоящих, это да, боятся своих, но не чужих – улицы, толпы, бунта, оппозиции. Чаще они просто не знают, как реагировать, но страх – нет, этого нет…

– Больше всего их бесит запах горящего торфа, – сказал Дидим.

Минц-Минковский развел руками.

– Вот, оказывается, зачем мы здесь, – задумчиво проговорил Конрад. – Чтобы пропеть осанну бессмертному торфу. Что ж, за это я могу и выпить. – Он поднял стакан. – Шшаах!

– Шшаах! – откликнулись все.

Через полгода Папу Шкуру похоронили на Новодевичьем. Военный оркестр, венки, речи, соболезнования от президента и премьер-министра, союзов предпринимателей и писателей, тысячи провожающих – звёзды журналистики, дипломаты, кремлевские чиновники, министры, генералы, старые диссиденты, называвшие покойного Борей, Дидим в черных очках, Алена в шляпке с густой вуалью, которая не позволяла разглядеть ее лица…

О его смерти первой узнала Шаша.

Обнаружив мертвое тело Шкуратова, Аннунциата растерялась, позвонила в полицию, потом нашла телефон Алены, но та была невменяема. Итальянке, однако, повезло: любовницей Алены тогда была русская, она и позвонила Шаше, отыскав ее номер в телефоне возлюбленной, блевавшей в саду.

Шаша позвонила Дидиму в Лос-Анджелес, он попросил ее «заняться этим делом», пока он уладит кое-какие дела, купит билет и прилетит в Москву.

На следующий день мы с Шашей вылетели в Пизу, оттуда на такси добрались до Форте деи Марми. Убитая горем Аннунциата обрадовалась, стала просить Шашу non dimenticare la poveretta[48], и Шаша тотчас открыла сейф в кабинете Папы Шкуры и выдала бедняжке деньги.

Потом мы отправились в полицию, потом в больницу, потом связались с авиакомпанией, чтобы заказать перевозку тела, и всюду то кого-нибудь не было, то неудобное время, то вообще не отвечали. Наконец, мы получили документы на руки, курьер привез билеты на самолет – тут и выяснилось, что впереди у нас весь следующий день. Пришлось звонить в морг и оплачивать лишние сутки содержания тела.

Утром мы отправились к морю, а после обеда взяли в аренду автомобиль и поехали на северо-восток – нам вдруг захотелось взглянуть на владения Лодовико Ариосто, который правил этими землями пятьсот лет назад, на горное озеро Лаго-ди-Вальи и романскую церковь Сан-Реголо, построенную в двенадцатом веке в городке Вальи-Сотто.

Навигаторы тогда еще не вошли в жизнь, мы ориентировались по карте и, как и следовало ожидать, поехали не туда, а потом совсем не туда, плюнули, оставили машину у придорожного кафе, обсаженного каштанами, и зашагали по тропинке, которая вела в гору.

Когда мы добрались до середины подъема, солнце зашло за гору, повеяло осенней сыростью и холодом. Мы свернули с тропинки, прошли метров пятьсот южнее, сели под сосной и замерли.

Мы устали.

В долине сгущался туман, и казалось, что под нами лениво колышется озеро, подсвеченное последними солнечными лучами. Над головами пролетела летучая мышь. Шаша вздрогнула, прижалась ко мне, взяла мои руки в свои. Сколько мы так просидели, не шевелясь и медленно теряя тепло, не знаю, – знаю только, что в те минуты там, над розоватым туманным озером, среди пиний и камней, я вдруг понял, что никакие плотские радости никогда не сравнятся с тем ощущением близости, которое мы тогда пережили, словно бесполые жителя рая, счастливые уже одним тем, что среди них живет Бог…

Разговор со спиной

2020

Я ожидал, что Арсен Жуковский еще напомнит о себе, но не предполагал, что это произойдет так скоро.

Дорогой Илья Борисович, похоже, история семьи Шкуратовых становится для меня не просто очередным журналистским расследованием, но явно приобретает черты личной заинтересованности. Вернувшись домой после нашего разговора на даче, я вновь собрал все файлы с записями о Шкуратовых, рассортировал, перебрал – и обнаружил несколько фактов, на которые сразу не обратил внимания. Тогда они показались мне малосущественными, сейчас думаю, что именно они и есть те самые звенья, которых так недоставало, чтобы история Шкуратовых приобрела, так сказать, завершенность.

Конечно, даже имеющихся фактов достаточно, чтобы понять, кем на самом деле был Виссарион Шкуратов. Типичным чекистом из тех, кто готов на всё и кому ничего не жаль. Врач-недоучка, жуткая душа которого – душа маньяка-убийцы – благодаря революции вырвалась на волю. Таких персонажей полно в истории любой революции. Видимо, таково правило этих потрясений: на зов свободы первым откликается зло. И так же закономерно они в большинстве своем гибнут, когда высвобожденные революцией силы постепенно перестают бушевать и привыкают к новой нормальности. Такие бескрайние люди не нужны орднунгу, который выстраивался на костях революционеров. Для вас это, разумеется, не открытие, да и для меня не потрясение, – но всякий раз, сталкиваясь с такими людьми, я содрогаюсь перед их адской безликостью.

Кстати, в доступных нам документах нет ни одного упоминания о претензиях, которые большевистская власть могла бы – а в те времена была обязана – предъявить людям неправильного происхождения, то есть интеллигенту Шкуратову, сыну гильдейного купца, и дворянке Светловой, его жене.

В общем, я нашел документы, содержащие несколько маленьких, но важных фактов.

Факт первый: до 1932 года муж и жена Шкуратовы проживали на Смоленке под одной крышей с гражданкой Александрой Николаевной Шаро, в девичестве Немиловой. Судя по платежным документам, она вносила плату за квартиру до ноября тридцать второго года. Документы на квартиру свидетельствуют, что у гражданки Шаро была девятилетняя дочь Татьяна. В декабре тридцать второго московское управление ОГПУ открыло очередное дело об антисоветской пропаганде, и среди тех, кто по этому делу проходил, значится гражданка Шаро А. Н. В начале тридцать третьего она была приговорена к пяти годам заключения, поражению в правах, а кроме того, ей было запрещено проживание в Москве, Ленинграде, столицах союзных республик и областных центрах.

На этом этапе никакой другой информации об Александре Николаевне Шаро и ее дочери у меня нет.

Правда, в деле Шкуратова, позднее обвиненного в шпионаже и контрреволюционной деятельности, – в той части дела, к которой нам удалось получить доступ, – говорится среди прочего о половой распущенности обвиняемого, который при живой жене сожительствовал с хозяйкой квартиры на Смоленке и ее несовершеннолетней дочерью. Фамилия не указана, но похоже, что хозяйкой в ОГПУ считали гражданку Шаро.

Любопытный факт: мужем гражданки Шаро был художник и писатель, который несколькими годами раньше описанных событий выехал во Францию в служебную командировку, но стал невозвращенцем. Видимо, если покопаться, можно найти немало любопытного о его судьбе, но этим мы заниматься не станем, поскольку его биография – на периферии истории Шкуратовых.

Не исключено, что Борис Шкуратов знал о деяниях своего отца, о судьбе гражданки Шаро и ее дочери, потому и замял дело о покушении на свою мать. Ничем другим его поступок объяснить не могу.

Как видите, лакуны заполняются. Но их еще немало.

Например, меня интересует, как Борис Шкуратов стал владельцем дома в Италии стоимостью девяносто четыре миллиона евро. Насколько я знаю, все проекты, которые он пытался реализовать после девяносто первого года, не принесли никакого дохода. Его сын – человек состоятельный, но, по моим сведениям, не до такой степени, чтобы преподносить отцу такие подарки. Незадолго до смерти Шкуратова-старшего, как вы знаете, создан семейный траст, которым управляет адвокатское бюро «Шехтель и Дейч». Как вы думаете, удобно ли поинтересоваться у господ адвокатов, откуда в трасте почти пятьсот миллионов евро плюс недвижимость в Италии и России еще на двести миллионов? И кто на самом деле распоряжается этими средствами? Утверждают, что это Александра Петровна Немилова. Однако возможно, что это лишь слухи: мы-то с вами знаем, что Шука Шаша нажила немало врагов не только в журналистской среде, но и среди очень богатых и очень влиятельных мужчин.

Надеюсь, к Дидиму вернется дар речи.

Поклон Александре Петровне.

Ваш А.

Ах, убей меня, убей…

Вот, значит, как. Вот, значит, почему бабушка Шаши Татьяна Васильевна говорила, что Немилова – не ее фамилия. Она права. Она – Шаро. Или Немилова-Шаро.

Я нашел китайскую авторучку с золотым пером – подарок к шестнадцатилетию – и стал набрасывать на бумаге последовательность событий.

Возможно, Шкуратов и Шаро учились в одно время на медицинском факультете, но ближе сошлись за границей – в Париже или Цюрихе. Неизвестно, встречался ли Шкуратов в те годы с Александрой, Сашенькой Немиловой. Может быть, познакомился с нею позднее, уже после того, как ее муж выехал во Францию. Вошел в доверие как друг мужа, поселился у нее, сделал наложницей не только Сашеньку, но и ее дочь. «Половая распущенность», ясное дело. Вряд ли Марго нравилось сожительство мужа с другой женщиной. Не исключено, что обиженная супруга и написала на Сашеньку донос, по которому ее привлекли к делу об антисоветской пропаганде. А может, это сделал Шкуратов, который пресытился Сашенькой и решил сбыть ее с рук, а чтобы всё сделать наверняка, включил в список подозреваемых. Но дочь – оставил. Насиловал ли он ее – это сейчас не установить. Да и фразу в документах о том, что он сожительствовал «с хозяйкой и ее несовершеннолетней дочерью» можно истолковать по-разному. Мог сожительствовать с Сашенькой, а дочь приплели к делу, чтобы создать завершенный портрет предателя и растлителя, – это ведь вполне в духе ОГПУ. Как бы то ни было, Татьяна не пропала. Марго взяла ее с собой в ссылку, вместе с нею вернулась в Москву. Прислуга и объект мщения. Прислуга и девочка, напоминающая о репрессированном муже, как Иуда напоминает о Христе, и наоборот. После войны девочка выросла, родила Глазунью, а когда у той появилась дочь, попросила назвать ее Сашей, Сашенькой – в память о матери, гражданке Шаро. Это всё, что осмелилась сделать, об остальном – молчала всю жизнь. Лишь изредка прорывалось: то вдруг вспомнит свою настоящую фамилию, то вдруг пустится в пляс на площади, выкрикивая: «Ах, убей меня, убей!».

Значит, Шаша – наследница Шаро, его картин, книг, их квартиры на Смоленке, хотя наследница – условная: в России нет закона о реституции. А почти всё, что осталось от Шаро в Париже, законным образом принадлежит Монике Каплан. Гораздо больше у Шаши прав на письма, которыми обменивались ее прадед и прабабка. Марго украла у них не только квартиру и жизнь, но и память – всю, подчистую, вплоть до любовных писем. Присвоила, передала по наследству внуку. От Папы Шкуры я ни разу не слышал ни слова об этих письмах – неужели он догадывался об истинном их происхождении? Догадывался, но ничего, ни слова не сказал сыну, – а для сына эти письма стали палладиумом, святыней, которая хранит и спасает Трою и ее жителей, защищая их от всех напастей. Дух и душа Трои – дух и душа Дидима. Ворованный дух, ворованные души…

Я перечитал заметки.

Арсен Жуковский проделал хорошую работу – его поклонникам будет что почитать. Но я-то? Но мне-то это – зачем? Дидиму мы уже рассказали про его деда и бабку, и теперь он знает, что дед был кровавым палачом, а бабка – стукачкой КГБ. Осталось выложить ему всё о письмах, чтобы он узнал еще и о ворованной святыне. Но что это добавит к тому, что уже сказано?

Думая о Дидиме, я, конечно же, думал прежде всего о Шаше. Она так близка с Дидимом, что иногда не разобрать, кто чья тень. И вот она узнаёт, что человек, в честь которого Дидима назвали Виссарионом, убил ее прабабушку и насиловал ее бабушку, когда та была еще подростком, испуганным подростком. И вся жизнь Шаро перевернулась, из жизни их выбросили в Левую Жизнь, превратив в прислугу палачей, в наложниц, в рабынь, которые лишены даже собственного прошлого. Ну ладно квартира на Смоленке, но ведь и их палладиум им, рабыням, не принадлежит – новые господа, наследники палачей, присвоили его, поместив в центр своего мира. А им, рабыням, было дозволено лишь издали любоваться тем, что на самом деле являлось их собственностью.

Следует ли из этого, что жизнь Шаши была ложью, пошла не туда? Нет, конечно. Это был ее выбор, и этот выбор был правильным, что бы там ни говорила моя ревность. Благодаря этому выбору Золушка стала прекрасной принцессой, стала женщиной, достойной своей красоты, любви и богатства. Для этого она сделала стократ больше, чем Дидим, хотя он, что уж там, и был ее наставником и любовником, многому ее научившим. У этой Шаши – другая память, другие святыни, и ничего не изменится, если она вдруг узна́ет, что жизнь ее могла быть иной.

А вот я в ее глазах стану завистником, ревнивцем и мудаком, готовым на всё, чтобы она оставалась моей, хотя она и без того – моя. Да и Дидима она знает лучше меня – и не строит на его счет иллюзий.

Их прошлое, точнее, прошлое их семей – одно на всех – сделало их героями нового времени, вознесшимися над прошлым. Они вырвались из заколдованного круга времени, чтобы бросить ему вызов, и победили.

Эти письма ничего не изменят в их судьбах, а вот в моей – могут.

Шаша никогда не давала мне левую руку: «Если дам, значит, ты – моя жизнь, а это пока не так». И не даст даже правую, если я сунусь к ней с этими чертовыми письмами.

Я взглянул на черновик письма Жуковскому, которое начал было сочинять, чтобы уточнить некоторые факты, даты, имена, – всё стер и написал просто «спасибо».

На часах было 6:15 утра – самое время для визитов.

Ночник, накрытый абажуром с резными фигурами, освещал край дивана, на котором лежал Дидим, столик с бутылкой и стаканом, и отражался в стеклах, за которыми темнели изображения Виссариона Шкуратова, доктора и чекиста.

Любопытно, подумал я, а не объясняется ли несходство врача и палача тем простым обстоятельством, что на фотографиях изображены два разных человека – доктор Василий Шаро и служащий ОГПУ Виссарион Шкуратов?

Дидим не шелохнулся, когда я сел в кресло напротив дивана.

– Пришел проститься, брат, – сказал я, не повышая голоса. – Пора. Мы были не правы, когда решили, будто тебя можно так встряхнуть, что к тебе вернется дар речи. Пусть теперь этим займутся врачи. Мы и так слишком затянули это дело… Как бы тебе не стало хуже. Проблемы памяти, идентичности личности и всё такое – не дай бог. Может быть, еще не поздно, и вскоре ты придешь в себя. Тебе придется вспомнить, что произошло в канун Рождества, когда ты отправился в ночной магазин за выпивкой, а на обратном пути сбил эту девчонку, которая сейчас лежит в подвале, медленно покрываясь гнилостной венозной сеткой. Впрочем, всё не так страшно, как кажется на первый взгляд. Если ты раскаешься, если твоим адвокатам удастся убедить суд, что твое раскаяние – это не игра, а реакция зрелого человека на собственные ошибки, ты, может быть, даже реального срока не получишь. На это, конечно, надежды мало, но она остается. А мы – мы по-прежнему будем восхищаться тобой, тут ничего не изменится. Ты был и останешься лучшим из лучших, героем нашего времени. А что неудачи… ну, брат, в этом не только Кремль виноват. Да и не только ты. Время изменилось, люди изменились. То, что в девяностых казалось им открытием, сейчас кажется ужасом. Мы ж говорим о выживших, о переживших девяностые, – они стали другими. Читают другие книги, другие газеты. Впервые за последние сто лет русские задумались, что значит быть русскими, – и никак не найдут ответов. Как ты сам однажды сказал, я не сторож себе вчерашнему. Так и они. Они вчерашние – не они сегодняшние, и ты – не герой их времени. Не переживай: ты всегда найдешь себе дело. Съездишь куда-нибудь, отдохнешь, влюбишься, забудешься и снова примешься за дело. Я понимаю: после таких невероятных побед, которых ты добился в девяностых, любой нынешний успех кажется чуть ли не поражением… Да и возраст – в таком возрасте пора смириться с действительностью, во всяком случае, с теми ее проявлениями, изменить которые ты уже не в силах… Пора забыть о победах, встряхнуться и двигаться дальше, опираясь на палочку – а не на Шашу… – Я помолчал. – …Интересно, а ты догадывался, что твой палладиум – ворованный? Сомнение – оно возникало где-нибудь в глубине души? Ну в самом деле, брат: человек чуть не каждый день убивал людей, расстреливал невинных, получая при этом, может быть, удовольствие. И вот этот человек, оставленный Богом и давно не верующий в Бога и Спасение, садится за письменный стол и пишет вдохновенное послание любимой женщине, пишет не дрогнув, пишет, словно никогда и не забывал о любви Господней, которая горит в любви земной… Ты знал, что он – палач, и по-прежнему верил, что это он написал те письма? Не верю. Да и Марго… Так любить, так страдать, так писать, – чтобы через несколько лет запросто подличать и предавать, калеча людей? Ты-то ее помнишь милой бабушкой… Ну так и времена уже были другие, не требующие от человека, чтобы он давал волю своему нутряному злу. Я хочу сказать, что Марго и не могла написать этих писем, – о чем ты, наверное, тоже догадывался. Ее даже жаль, брат. Ведь она украла то, что хотела бы сделать сама. Наверное, в глубине души она сожалела о том, что ей приходилось делать. Ну или задним числом сожалела. Или нет? Наверное, эта память о небесной Марго и заставляла ее настаивать на том, что эти письма писала она. Но это не отменяет всего того, что делал ее муж и что сделала она. Они убили семью Немиловых-Шаро и присвоили их души. Ну ладно, не присвоили – сыграли их роли. Свидетелей ведь не осталось, а Татьяна Васильевна Немилова, бабушка Шаши, – ну это ж полусумасшедшее создание, какой из нее свидетель… – Я перевел дух. – Шестидесятники и их дети стали мало-помалу присваивать старую Россию с ее верой, царем и отечеством, ту Россию, которую их отцы и деды уничтожили без всякой жалости, с упоением и наслаждением. Присваивать чужие письма, памятники, души, веру в чужого Бога, в невинность и чистоту. Наверное, это естественный процесс, наверняка такое уже не раз бывало в прошлом – и не только в России, но я не историк, я не судья, я не прокурор… Я хочу только сказать, что с этими письмами вышло – не так. Святыня – краденая, брат; огонь этот – чужой огонь, не твой. Да и не нужен тебе никакой чужой огонь – у тебя свой есть, и только от тебя зависит, станет ли он райским или адским, прости за пафос… Ведь никакого проклятия прошлого – родового проклятия – на тебе нет и не было.

Я остановился, но не смог понять, слушает меня Дидим или нет.

Он по-прежнему лежал спиной ко мне в глубокой тени и ровно дышал.

– Ну и хватит, – сказал я. – Напоследок одна просьба. Оставь Шашу в покое. Мы ждем ребенка, и ты должен привыкнуть к мысли, что Шаши у тебя больше нет. Не нужно больше этих внезапных телефонных звонков среди ночи, звони кому-нибудь другому, или еще проще – взрослей. Ты же абсолютно самодостаточный человек, человек дела, но чуть что – к Шаше. Неубиваемый резерв. Не надо этого больше. Оставь ее в покое. Я не рассказывал ей о письмах, а главное – о том, что́ Шкуратовы сделали с ее семьей, и не расскажу: не хочу, чтобы она страдала еще и из-за этого. Давай же подарим ей незнание – спасительное, целительное незнание. Если она тебе еще хоть сколько-нибудь дорога…

– Ы-ы-ы, – замычал вдруг Дидим, не поворачиваясь ко мне, – ди опу лочь! Нехлеб! Ди он! Нехлеб!

По спине моей пробежали мурашки.

Я быстро вышел, спустился во двор, закурил и замер, пытаясь понять, правильно ли я поступил, растормошив Дидима, и был ли у меня выбор, – но меня трясло, я еще не остыл от разговора, поэтому мог только с наслаждением вдыхать табачный дым.

Кукла-шмукла

2020

Нехлеб – что за странное слово!

Что он имел в виду?

Baker’s dozen…

Когда-то английских торговцев хлебом начали штрафовать за недостаточный вес буханки, и они стали добавлять к каждой дюжине одну булку, поэтому чертова дюжина по-английски – дюжина булочника, baker’s dozen, а дополнительную буханку называли unbread – нехлеб…

Или он подразумевал что-то другое?

Чертова дюжина потому и чертова, что тринадцатый всегда – дьявол, Иуда, Каин.

Наверное, всё это надо было бы обдумать получше, но мешала шумная соседка.

От этого шума я и проснулся раньше обычного: он время от времени врывался в мой монолог, когда я пытался достучаться до Дидима, и вот сейчас – опять.

Мне показалось, что Джульетта вскрикнула.

Я подошел к забору и увидел яркий свет на веранде, где хранились ее куклы. Через мгновение понял, что этот пульсирующий, мечущийся свет – пожар, и, перемахнув через забор, бросился по глубокому снегу к веранде, лихорадочно соображая, чем буду тушить огонь. Локтем выбил стекло в двери, сунул руку, освободил замок, вбежал, прикрывая локтем лицо, увидел горящий чехол, попытался сорвать его с куклы, но из другого угла донесся голос Джульетты, и я бросился на помощь.

На нее упала одна из кукол, Джульетта барахталась, сучила тонкими ножками, я откинул тяжелую фигуру – она показалась мне мягкой – и поднял старуху на ноги.

– Где вода? Вода – где?

Я побежал на кухню, с двумя ведрами в руках вернулся на веранду, вылил одно на горящий чехол, сорвал его с фигуры, потом опорожнил второе ведро на разбитую керосиновую лампу, вокруг которой расплылось пятно огня. Понадобилось еще трижды сбегать в кухню и назад, чтобы полностью погасить огонь.

– Я не хотела никому мешать, – сказала старуха, опускаясь в кресло. – Виновата только я сама – подумала, что керосинка лучше…

Я включил свет и огляделся.

Пожар не успел распространиться, поэтому пострадали только две куклы – одна сидела в кресле у стены в шляпке, лихо заломленной набекрень, другая валялась на полу в углу. Я наклонился к шляпке, щелкнул зажигалкой, чтобы удостовериться, что не ошибся, и повернулся к Джульетте.

Она смотрела на меня не мигая.

– Черт, – с дрожью в голосе прошептал я. – Значит, двадцать пять лет Марго сидела тут, а ее искали где угодно, только не здесь…

– И здесь искали, – сказала Джульетта, – но не нашли. Сняли чехлы с двух кукол – на том и успокоились.

– А это кто? Не ваш ли юный любовник? А еще мумии тут у вас есть? Юлия Александровна… Вы что, серийная убийца?

– Нет, – спокойно ответила Джульетта. – А он – он мне надоел. Лучше б не хвалился теми гадостями, которые писал обо мне в этих своих блогах!

– Мне уже пора беспокоиться? – спросил я, не трогаясь с места. – Спасаться бегством? Звать на помощь?

– Зачем мне вас-то убивать, Илья! – Она покачала головой. – Я впервые в жизни убила человека – и знаете, с меня хватит…

– Но как вам удалось украсть тело Марго? Там же постоянно толклись люди…

– Ну что вы, никто там вокруг нее не толкался. Ко мне в очередной раз приехала тетка. Она инвалидка, но еще бодра… была бодра… Обычно, если ей становилось плохо, я усаживала ее в инвалидное кресло, чтобы она могла самостоятельно передвигаться, а вечерами катала ее по поселку. В тот раз я уложила тетку в постель, набила ее пальто тряпьем – получилась человеческая фигура, если смотреть издали. А кому охота смотреть на инвалида вблизи? Никому. Вошла, надела пальто на мертвое тело, усадила в кресло и вывезла. А потом устроила ее в кресле на веранде. Времени прошло слишком мало, чтобы она запахла, поэтому никто не обратил внимания на одну из кукол. Чехлы одинаковые. Ноги торчали наружу, так я на ноги ей надела бальные туфли с бантами – таких уже лет двести никто не носит. Кукла удалась. Мне не пришлось ее убивать – Марго сдохла без моей помощи…

– Значит, ваши родители…

– И мой первый муж. Он был очень талантливым художником, скульптором, но когда выпивал, становился невоздержан на язык – Марго этим и воспользовалась…

– Какая-то, простите, совсем не русская история. Месть – это англосаксонская забава. Вообще европейская. А у нас это как-то… то есть я вас, конечно, понимаю, но… А правда, что вы были любовницей сначала старшего, а потом младшего Шкуратова?

– Правда, – она заулыбалась. – Это было упоительное приключение, доставившее мне бездну удовольствия. Оба были хороши, особенно старший…

– И что теперь? Что вы будете делать?

– Соберусь с силами, поднимусь к себе, позвоню в полицию – я же законопослушная гражданка. И обязательно доживу до суда… А на суде я выступлю с речью и всё-всё-всё расскажу об этих мерзких людях… об этой мерзкой Марго…

– Но Марго умерла давным-давно, в прошлом столетии…

– Ее смерть должна быть завершена, Илья. Смерть – это не просто мгновение, это процесс, это другие люди, это память – длинный-длинный хвост памяти. И я хочу, чтобы люди узнали ее лучше и запомнили такой – мерзкой, подлой гадиной, которой брезговал даже родной сын…

– Я этого не замечал.

– Он сам мне это однажды сказал… когда мы лежали после соития, он сказал, что не любит свою мать. Она напоминала ему чудовище с длинным-длинным хвостом, и этот хвост и был самым отвратительным ее атрибутом. Тайная тварь, живущая на дне заброшенного колодца и ждущая своего часа, чтобы наброситься и укусить, укусить…

Старуха поникла.

– Могу я вам чем-нибудь помочь, Джульетта?

Она покачала головой.

До сих пор не знаю, почему я так поступил, – но я подошел к ней и поцеловал в лоб, а потом ушел, не оборачиваясь.

Увидев свет в окне кухни, я обрадовался.

После разговора с Джульеттой меня пробирал озноб, хотелось либо забиться в какую-нибудь щель, чтобы никого не видеть и не слышать, либо напиться и что-нибудь сломать, разбить, растоптать к чертям собачьим.

Я понимал чувства этой несчастной старухи, родителей и мужа которой Марго уничтожила своими доносами, – но столько лет жить со Шкуратовыми рядом, почти каждый день встречая старуху, играть роль ее подруги, с удовольствием трахаться с ее сыном и внуком, и при этом копить, копить в душе страшное это вещество для мести, и не сломаться, не взорваться, ничем себя не выдать, – на что же ушла ее жизнь!.. А ведь это была долгая жизнь – с радостями, горестями, рассветами и закатами, приключениями, мужчинами, со всеми теми мелочами, которые, в общем, и составляют плоть этой жизни, и всё это – и радости, и рассветы, и приключения – всё было отравлено страшным ядом, который просто каким-то чудом не убил ее саму и даже, похоже, прибавлял ей сил, чтобы иссякнуть на суде, когда она в своей речи обличит зло и откажется от прощения, даже если бы оно было ей даровано…

Правда, был в этой истории пунктик, который мог свести на нет все ее усилия, все ее жертвы: судить-то ее будут прежде всего за убийство любовника, а уж потом, возможно, за кражу мертвого тела.

Я не хотел рассказывать Шаше о разговоре с Джульеттой, о полуобгоревшей старухе Марго, которая восседает там, на веранде, близ безобразной герцогини, рядом с дамами и кавалерами далеких времен… Не хотел, потому что тогда разговор неизбежно привел бы к causa causalis[49] – к отношениям Шкуратовых и Шаро, к украденным письмам, etc.

Можно было бы рассказать только о Джульетте и ее мести – но у Шаши был богатый опыт находить начала там, где другие прятали концы.

В кухне Шаша была не одна – за столом напротив нее сидела Грушенька, которая была взволнована и не скрывала этого.

Грушенька при моем появлении замолчала, но Шаша сказала:

– От Ильи Борисовича у меня нет секретов, ты же знаешь. – Повернулась ко мне. – Грушенька хочет, чтобы мы отдали ей Бобиньку.

– Но он ведь, по сути, и так ваш, – сказал я, пристраиваясь за столом ближе к Шаше. – Вы двадцать четыре часа рядом с ним, заботитесь о нем, холите и лелеете. Или я чего-то не понимаю? Отдать в собственность? Но мы далековато ушли от тех времен, когда такое было законно…

– Не морочь ей голову, – без тени раздражения сказала Шаша. – Грушенька хотела бы забрать Роберта, увезти его к себе – у нее однушка в Бибирево – и жить с ним душа в душу, как муж и жена. Я правильно говорю?

Грушенька кивнула.

– Значит, речь идет о смене опекуна, – сказал я. – Значит, Александра Петровна должна отказаться от прав и обязанностей опекуна и передать их тебе?

– Вам же он всё равно чужой, – тихо проговорила Грушенька. – А мне он как родной.

– Помнишь, – сказала Шаша, – как-то я показывала смету расходов? Во что нам обходится содержание больного?

Грушенька кивнула.

– Ну, вы мне можете переводить средства на карточку, – сказала она. – А если не верите, как я их трачу, – приезжайте ко мне, своими глазами убедиться, что всё в порядке…

– Это немаленькие деньги, Грушенька, – сказала Шаша.

– Он же вам всё равно не нужен…

– Был бы не нужен – не стали бы и тратиться.

– Грушенька, – сказал я, – а с чего ты взяла, что он нам не нужен?

– Ну… – Она явно не хотела отвечать на вопрос. – Ну, он сам так думает…

– У него поражены голосовые связки, – сказала Шаша, – говорить ему трудно, а то, что он говорит, почти невозможно разобрать. И он рассказал тебе, что он думает?

– Говорю же, он мне как родной. Я ж за девять лет привыкла к его голосу, разбираю даже его мысли…

– Ага, – сказала Шаша. – Мысли.

– А что? Муж и жена понимают друг дружку с одного взгляда! И родители – детей… – Она встрепенулась. – Вас-то он любит, а вот Каната – нет. Говорит, Канат сделал его таким, каким он стал…

Мы переглянулись: похоже, Бобинька считает Конрада виноватым во всех своих бедах.

– Канат… – Шаша вздохнула. – А нас, значит, любит…

– Он всех любит, – сказала Грушенька, – а мне он как отец, муж, брат и сын… а я ему жена, мать и сестра… Он же добрый, доверчивый, вот через свою доверчивость и доброту и пострадал. Как Иисус Христос. А меня он, можно честно сказать, вообще от смерти спас. Я же какая была? Я была не просто шалава, а настоящая бэ. Вы не смотрите, что я такая сейчас, тогда я была как животное, настоящая зверюга – каждый день только и думала, где б мне мужика подхватить, и подхватывала, и радовалась каждой случке, как свинья немытая… и это было для меня важнее денег… мужик мог и не платить – лишь бы сделал дело… блудница безумная, вот кто я была… а он меня спас… – Грушенька приложила к глазам бумажную салфетку. – Он светится – и этим светом меня освещает, в душу проникает. Каждый день спрашивает, как я там, не соскучилась ли по блядству, а я говорю: «Нет»… Каждый день я его благодарю, ласкаю, а он меня ласкает. Мы с ним – одно тело, одна душа. Мы никому не причиняем зла. Он обижается – я прошу прощения. Он обижает – я снова прошу прощения. Никогда прежде не думала, что просить прощения, когда не виноват, так приятно. Аж душа светится. Он хочет меня наказать, но не может, и тогда я сама себя наказываю. Сниму с себя всё и бью себя плеткой, бью – как же хорошо, аж мороз по коже! До крови! А он меня жалеет, я ему подставлю спину в крови – и он мою спину лижет, лижет, пока кровь не остановится…

– Грушенька, – мягко сказала Шаша, – давай-ка я подумаю, ладно? Ты же понимаешь, что это непростое решение. Есть юридические сложности… – Посмотрела на меня, я кивнул. – Финансовые и другие. Денек-другой надо подумать. Как ты?

– Хорошо, – сказала Грушенька. – Я подожду. А насчет денег вы не беспокойтесь – все до копейки только на него уйдут…

Когда за ней закрылась дверь, Шаша перекрестилась – при мне такое было впервые.

– Как чёрта живьем увидела… слушай, Шрамм, а если она прочитает в его голове, что он ее разлюбил…

– Она его убьет, – сказал я. – А потом за три дня съест ложкой.

– Что-то у нас тут атмосфера сгущается…

– Я хорошо всё обдумал и решил позвонить Югу.

Шаша молчала.

– Я не хочу, чтобы ты отвечала за то, что сделал он… у нас будет ребенок, и я не могу допустить, чтобы ты…

– Звони, – перебила меня Шаша. – Что ты ему скажешь?

– Пока не знаю, – сказал я, набирая в телефоне номер Юга. – Да и неизвестно, где он сейчас – в Москве, Будапеште или Париже…

– А если не в Москве?

– Наверняка здесь у него есть человечек, который нам поможет.

– Слушаю, – сказал телефон голосом Юга Савы.

– Привет, это Шрамм. Ты в Москве?

– Да. Привет, Илья.

– Нужна помощь, Юг, дело очень важное и, как бы помягче выразиться…

– Деликатное, – подсказал Юг.

– И очень срочное. Мы на даче…

– Через час, от силы через два приеду. Сколько людей требуется?

– Предмет весом килограммов сорок нужно вынести и надежно спрятать.

– Понял. A bientôt.[50]

Я посмотрел на Шашу.

Но не успела она и слова вымолвить, как в кухню ворвалась Грушенька.

– Где он? – закричала она. – Пропал Бобинька! Пропал! Он у вас? У вас?

– Что значит пропал? – Шаша поднялась из-за стола. – Объясни!

– Я пришла, а его нету. Я весь флигель обыскала – нету. Я к соседке, а у нее полиция. Полиция могла его забрать?

– Да погоди ты! Он в коляске? Коляска на месте?

– И коляски нету…

Накинув куртку, я выбежал за ворота, но дорога в обе стороны была пуста.

Куда мог подеваться рано утром человек, который без инвалидной коляски передвигается еле-еле, а в инвалидной коляске с электроприводом – со скоростью десять-пятнадцать километров в час? Этого, впрочем, достаточно, чтобы за час добраться до станции пригородной электрички. Запаса аккумулятора хватит часа на четыре. Почти наверняка первый же полицейский заподозрит неладное, увидев замотанного с ног до головы в бинты инвалида, который катит в потоке машин.

Я вернулся в сад, проследил, куда ведут следы коляски – они обрывались у задней калитки соседнего участка.

Во дворе у Джульетты курили двое полицейских.

– Вы родственник? – спросил лейтанант.

– Нет, я ищу кое-кого…

– Тогда вам сюда нельзя.

– Вы не видели инвалида в бинтах на коляске? Следы ведут к калитке, а дальше…

Полицейские переглянулись.

– Такого мы б точно заметили, – сказал сержант. – И часто он у вас сбегает?

– Иногда на него накатывает, – сказал я. – Сегодня сиделка недоглядела…

Полицейские утратили ко мне интерес.

Шаша ждала меня на крыльце.

– Оставайся здесь, – сказал я, открывая дверь машины. – Попробую его поискать. Найду, если он где-нибудь в лесу не спрятался. Или не уехал на попутке.

Мои поиски и расспросы ничего не дали – Бобинька каким-то волшебным образом испарился, пропал. Грушенька, как ни отговаривала ее Шаша, отправилась на поиски пешком. Да Шаше было и не до нее – в мое отсутствие приехал Юг.

Юг

2020

Первым делом Юг попросил «ввести в курс дела», и Шаше снова пришлось вернуться к Дидиму, который поднял ее среди ночи, чтобы съездить в круглосуточный магазин за выпивкой, и она не сказала ни слова против. И промолчала, когда он перед выездом со стоянки у магазина хлебнул из горлышка, а когда на повороте смутная фигурка возникла перед капотом, и Дидим попытался остановить двухтонную машину, которая проползла метров десять и встала, – Шаша лишь откинулась на спинку сиденья и замерла, глядя на струи желтого мокрого снега, сползавшие по ветровому стеклу. Дидим шепотом чертыхался. Прежде чем выйти из машины, надел перчатки. Обошел машину спереди, по обочине, дошел до тела – семнадцать шагов – и опустился на корточки. Это была девочка, одетая в куртку с капюшоном, рваные джинсы и ботинки на толстой подошве. Она лежала на боку, уткнувшись лицом в снег. Худенькая, невысокая, крашеные волосы с темными корнями. Неподалеку на обочине валялись ее костыли. Они засунули тело в багажник, но потом Дидим передумал, взял тело на руки и двинулся в глубину леса. Шаша шла сзади, ступая след в след. Метров через пятьдесят он остановился, опустил тело на снег, в яму, оставленную вывороченной с корнем сосной. Шаша помогла ему закидать тело палой листвой, после чего они вернулись к машине. Но тут Дидим снова передумал. Не сказав ни слова, выпрыгнул из машины, сделал семнадцать шагов, повернул в лес, через пятьдесят шагов встал на колени – снег они разгребали в четыре руки, – поднял девочку, облепленную палой листвой, и зашагал к дороге. Тело уместилось на заднем сиденье. Минут через десять-пятнадцать они были в Правой Жизни. Во дворе Дидим поставил машину к дому вплотную, вытащил из машины тело, облепленное листьями, и они отнесли его в подвал. Шаша проверила пульс. Похоже, девочка была мертва. Дидим спросил: «Ну что?» Шаша пожала плечами. Тогда он вдруг вытащил из кармана пистолет и дважды выстрелил в девочку. Худенькое тело содрогнулось и замерло. Заперев подвал, они поднялись в прихожую, Дидим бросил ключ в миску с фасолью, стоявшую под зеркалом, и отчетливо проговорил: «Фа-соль». Шаша спросила: «Зачем?» Он не ответил. И до сих пор ничего об этом не говорит.

– Ты считала шаги, – сказал Юг. – Зачем?

– Чтобы не забывать, на каком я свете.

– А фасоль – почему фасоль?

– Миска с фасолью в прихожей – в нее бросают ключи, монеты, зажигалки… Как думаешь, Юг, почему он в нее выстрелил?

– Инстинкт охотника. Жертва не должна мучиться, поэтому – finissez-la[51].

– Дидим не охотник.

– Каждый мужчина – охотник. Если не убийца, значит, охотник. Одно из двух. Третье – псих. Если он добился успеха, как Дидим, – точно охотник, разве что охотится не на оленей и не на людей. Из тех охотников, которые мечтают погибнуть на поле боя, но умирают в постели.

– Он не псих, – сказала Шаша.

– А почему он сам об этом не говорит? – спросил Юг.

– Он вообще не говорит с той ночи. Паралич речи…

– А что врачи говорят?

– Пока ничего.

Юг покачал головой.

– Значит, ее надо похоронить, – сказал он. – Где-нибудь закопать. Думаю, проблем не будет. Пошли в подвал.

Шаша сунула руку в миску с фасолью, достала ключ, отперла дверь.

Мы спустились в подвал, прошли в помещение, где было заперто тело девочки, Шаша подняла простыню, Юг замер на несколько мгновений, потом оперся руками на стол и обыденным голосом проговорил, стоя к нам спиной:

– Это моя дочь. Ничего у нас не вышло с Маринкой, ее матерью, только вот дочь осталась.

– Юг…

– Мне надо тут постоять, а вы идите.

– Юг…

– Потом поговорим, – не повышая голоса, сказал он. – Не бойтесь ничего.

В дверях я оглянулся.

Юг стоял в той же позе – опустив голову и опершись руками о стол, на котором под простыней лежала его дочь. Может быть, всё дело в освещении, но его фигура показалась мне черной, как уголь.

Несколько минут мы с Шашей не могли вымолвить ни слова, а первым словом, которое с трудом выдавила из себя Шаша, было слово «дочь».

– Дочь, – сказала она.

– Ты не стреляла, ты не была за рулем, – сказал я. – Юг – человек неглупый… мудрый человек он…

– Это ничего не меняет.

Мы сидели в гостиной на диване, освещенные торшером.

Я взял Шашу за руку.

– Не паникуй, ладно? Давай рассуждать здраво. Что может произойти? Сейчас Юг поднимется к нам и начнет стрелять? Вряд ли. Он убьет Дидима? Но он наверняка понимает, что Дидим сбил ее случайно, а стрелял на нервах. Если он никого не тронет – а он не тронет, – то просто заберет тело дочери и похоронит на кладбище. Не сомневаюсь, что среди его друзей есть врачи, которые выпишут бумагу о естественной смерти девочки, не заметив ни ушибов, ни пулевых ранений…

– Ты так говоришь, словно так оно всё действительно и случится. Допустим, что он не считает Дидима убийцей. А меня? Я – изолгавшаяся, ненадежная свидетельница, которая пытается умалить свою роль в этом деле!

– Юг нам не чужой человек, – сказал я. – Он – Шкуратов.

– Sinister[52], как и ты…

– В данном случае это не важно. Он не похож на человека, который действует на нервах, необдуманно. Значит, сейчас он поднимется к нам – и мы всё обсудим…

– Надеюсь.

– А может, притащить сюда Дидима?

– Не уверена…

– Нет-нет, в самом деле, надо привести сюда Дидима. Мне показалось, что вечером он не пил, – тем лучше. А вдруг само присутствие Юга вернет его к речи? Да еще Юг скажет ему, кого Дидим убил… Неужели и это не подействует?

– Можно попробовать, – сказала Шаша. – Кто это там? Наверху?

Где-то послышался звук шагов, но нельзя было разобрать: наверху или в прихожей.

Дидим показался на лестнице в тот момент, когда в гостиную вошел Юг. Выглядел он свежим, отдохнувшим, но напряженным.

Я вздохнул с облегчением, когда увидел, что в руках у Юга не было пистолета.

– Добрый день, – сказала Шаша.

– А вы говорите, болен. – Юг протянул руку Дидиму. – Привет, брат.

Дидим прошел мимо него, словно не заметив, и ничего не ответил Шаше.

Он сел напротив дивана, который занимали мы с Шашей, и откинулся на спинку кресла.

Юг занял кресло, стоявшее между нами и Дидимом.

– А что тут у вас делала полиция? – спросил Юг. – Когда я приехал, они собирались уезжать: три полицейских машины, скорая… Что там натворила Джульетта?

– Кажется, убила своего любовника, – сказал я.

– Круто, – сказал Юг.

– Должен тебе открыть маленькую тайну, – сказал я, обращаясь к Дидиму. – Девочка, которая… которая в подвале… она – дочь Юга. Ольга – так ее зовут.

– Оль, – с трудом выдавил из себя Дидим, не меняясь в лице. – Соль…

– Фасоль, – сказала Шаша. – Он хотел сказать – Фасоль. Как ты себя чувствуешь?

Дидим мотнул головой.

Юг смотрел на нас в задумчивости.

– Значит, он всё понимает, – сказал он, – но не может говорить. Пока не может.

Мы молчали.

– Если дойдет до суда, – продолжал Юг усталым голосом, – то, думаю, никто не станет усугублять ситуацию. Никто не станет утверждать, что водитель за рулем был в состоянии алкогольного опьянения… ну и, конечно, никто не скажет, что это он стрелял в тело пострадавшей…

Он не смотрел на Шашу, но я почувствовал, как она напряглась.

Дидим смотрел на Шашу с полуулыбкой, которую я назвал бы ироничной.

– Если дойдет до суда, – с трудом проговорила Шаша, – я не стану скрывать, что он был сильно пьян…

Дидим выпрямился, сунул руки за спину, подался вперед, не сводя глаз с Шаши.

Обычно движения Дидима отличались элегантностью, точностью, экономностью. Но сейчас части его тела двигались как будто каждая сама по себе и слишком размашисто. Было очевидно, что многодневный запой повлиял на ту часть его мозга, которая отвечает за координацию движений. Он попытался взять со стола стакан, но тотчас поймал левой рукой правую и опять спрятал обе за спину.

– Дидим, – сказал я, – послушай…

Но он резко двинул головой вбок, подняв плечо, и было в этом движении столько непривычной и нелепой внезапности, что я замолчал.

– …и что это он стрелял в тело – тоже не стану скрывать, – продолжала Шаша. – Уверена, он меня поймет, потому что его всегда раздражала российская практика вип-справедливости… и недосказанности… он не раз говорил: что не позволено быку – не позволено и Юпитеру…

Дидим привстал – в темноте я не сразу увидел пистолет в его руке, но курок они нажали одновременно: один раз Дидим и два раза Юг.

Шаша упала на меня, а Дидим рухнул в кресло, поежился, как будто хотел поудобнее сесть, и замер, склонившись набок.

Мне показалось, что Дидим целил не в Шашу – в Юга, а Юг выхватил пистолет на миг позже, чем Дидим.

– Свитер! – приказал Юг, подхватывая Шашу под мышки и усаживая поудобнее.

Я задрал свитер – ее живот слева был залит кровью.

– Сквозное сбоку. Кожу распороло. Бинт, вата!

– Где? – спросил я.

– В ванной, – сказала Шаша. – Это ведь самое глупое, что он мог сделать… он – всё?

Юг кивнул.

Я обыскал всю ванную, но ни бинта, ни ваты не нашел.

– Прокладки, – сказал Юг. – Женские прокладки!

– В спальне, – сказала Шаша. – В тумбочке.

Юг закрыл рану прокладками, сверху обмотал моим длинным тонким шарфом. Провел ладонью по Шашиному животу.

– Мальчик? Девочка? Если девочка, назовите Ольгой. Это последняя просьба.

– Девочка, – сказала Шаша. – Что с Дидимом?

– Ольга, – сказал Юг, словно не расслышав ее вопроса. – А теперь уезжайте. Тебе нужен врач. Рана неопасная, но все-таки лучше показать врачу. Чего ждем?

– Юг, что ты собираешься делать? – спросил я.

– Ничего, – сказал Юг. – Теперь – ничего.

– Позвонишь в полицию? – спросил я.

– Еще не решил. – Он посмотрел на Шашу. – И тебе советую пока никому не звонить. – С трудом улыбнулся. – Пожалуйста…

– До свидания, Юг, – сказала Шаша.

– Прощайте.

И тут я вспомнил о письмах.

– Письма! – вспомнил я, бегом поднялся в комнату Дидима, схватил флешку и спустился вниз.

– Я ничего не чувствую, – сказала Шаша, глядя на Дидима. – Должна, а нет. Только говорить больно…

Она сидела возле неподвижного тела на корточках, спрятав ладони под мышки: словно боялась, что Дидим вдруг очнется и схватит ее за руки.

– Он же не хотел в меня стрелять, – сказала она. – Это случайность… в кого угодно, только не в меня…

– Пойдем, Шаша. – Я взял ее за руку. – Прощай, Юг.

Он не ответил.

Лететь и пылать

2020

Одеваясь, помогая одеться Шаше, усаживая ее в машину, открывая ворота, выруливая из поселка на шоссе, – я никак не мог остановиться. Я старался делать всё не торопясь, аккуратно, иногда даже медленно, но внутренний Илья Шрамм бежал, дрался, кого-то бил, получал сдачи, прыгал, падал, вскакивал и снова бежал, стоял на коленях у тела Дидима, тупо глядя на его окровавленную грудь, и снова вскакивал, бежал, бежал, и я даже несколько мгновений думал, что раздваиваюсь, расчетверяюсь, расщепляюсь и вот-вот сойду с ума. И более или менее успокоился, лишь когда оказался в тесном потоке машин – перестраивающихся, ускоряющих или замедляющих ход.

Я никак не мог отделаться от мыслей о Бобиньке и Юге.

Мне казалось, что Бобинька никуда не уехал, а свернул в лес и где-нибудь на повороте заснеженной дороги упал, выбрался и побрел, медленно переставляя ноги и держа руки далеко от тела, с ног до головы в бинтах, с воспаленными глазами, белая фигура во тьме, внутри которой, может, уже никаких мыслей не осталось, ни желаний, а только стремление вперед и страх перед падением – скатиться в кювет, утонуть в снегу, замереть, умереть, если его не найдет Грушенька, если…

Мне казалось, что Юг не станет звонить в полицию, мне казалось, что он никуда не уйдет – так и будет сидеть в темной гостиной рядом с телами Дидима и дочери, сидеть неподвижно, освобождаясь от мыслей, желаний и воли, и, когда опустеет совсем – дом сам собой вспыхнет и сгорит дотла, похоронив Юга, Дидима и Ольгу, прах к праху…

Если бы Бобинька и Юг были письмами, – подумал я вдруг, – они остались бы недописанными. Или неполученными. Отправленными, но не полученными.

И столько таких недописанных писем было в нашей жизни, столько недосказанных историй, что впору подумать, будто мы сознательно свою жизнь не доживаем, не долечиваем, смиряясь с тем, что рано или поздно болезни опять вылезут, и хорошо, если не убьют нас…

Незавершенность всех форм жизни и языка, нежелание или неумение существовать в определенных пределах – в этом можно усматривать и великое жизнеспасительное преимущество России, не помнящей зла, и великий исторический ее изъян, не позволяющий достигать совершенства – и заставляющий снова и снова возвращаться к собственным началам, не довольствуясь формой для того содержания, которое не находит гармонии и подчас калечит людей и самое общество, словно навсегда увязшее в мучительном поиске выхода из незатухающей архаической битвы богов и героев…

Незавершенностью отдавала и сцена смерти Дидима. Надо признать: она втайне даже раздражала меня своим несовершенством.

Хороший сценарист тщательно прописал бы эту мизансцену, а камера показала бы крупным планом лица участников: сначала мое, потом Шашино, затем на мгновение – лицо Дидима, попытавшегося сорваться с места, а уж потом – невозмутимое лицо Юга. После этого камера отъехала бы, чтобы зритель полюбовался композицией: я полулежу на диване, обнимая упавшую на меня Шашу, Дидим – откинувшись на спинку кресла, Юг – в прежней позе, словно это и не он стрелял.

Хороший романист вообще всё сделал бы иначе. Наверное, он заставил бы Дидима бежать из дома, чтобы Шаша и отец ее ребенка, то есть я, вообще не были причастны к смерти Шкуратова-младшего. Пусть бродит по заснеженному лесу, мечется, рычит, падает, снова продолжает путь, пока не встретится с Бобинькой, застрявшим в глубоком сугробе. И вот тут они сошлись бы в последний раз – Дидим с пистолетом и Бобинька с ножом, припрятанным под бинтами…

Я тряхнул головой, отгоняя дикие видения.

В жизни всегда всё происходит не так, как нам хочется. Разве мог я думать когда-то, что Шаша станет всецело моей при таких обстоятельствах?

Шаша могла говорить только сдавленным шепотом, с большим трудом выговаривая самые простые слова, держась рукой за горло, словно оно у нее болело. А вскоре и вовсе замолчала, лишь изредка реагируя на мои реплики виноватой улыбкой.

– Больно? – спросил я.

– Нет, – прошептала она. – Пать чесса…

– Спать? Подожди, милая, подожди, до Москвы осталось недолго, врачи тебя быстренько зашьют, а потом, я надеюсь, уложат в постель, и ты выспишься наконец…

– Итим…

– Он ушел, его нет здесь.

Она снова шевельнула губами, что-то пытаясь сказать.

– Шма, – наконец расслышал я. – Сма…

– Конечно, письма, сейчас.

Я вставил флешку в гнездо, нажал кнопку, снизил скорость и перестроился в первый ряд, заняв место между фурами.

– Дорогая Афро, – сказал Василий Шаро голосом Дидима, – дорогая моя…

Мы так привыкли начинать письма приветствием и завершать прощанием, что уже и не замечаем, что между теми и этими словами пролегает целая жизнь, открывающаяся надеждой и завершающаяся расставанием – расставанием, быть может, навсегда. Вспоминая нашу многолетнюю переписку, я только сейчас осознал, что всегда старался уйти от серьезности, основательности, от тоски и печали, словно делая вид, будто все твои горести если и не надуманны, то, во всяком случае, не настолько сильны, чтобы лишить нас будущего. И в самом деле, ты горевала, когда меня не было рядом, – но проходило время, и мы встречались, и всякий раз я вспоминал то раннее утро, когда в гостиной меня остановила юная гимназистка со скифскими глазами, которая, уперев указательный палец в мою грудь, сказала гневным голосом: «Вы будете моим, моим навсегда, и попробуйте только сейчас рассмеяться!» У меня не было сил для смеха, я взял тебя за подбородок и поцеловал в сухие пухлые губы. Это было не очень достойно взрослого мужчины – воспользоваться минутной вспышкой мечтательной пятнадцатилетней девушки, которая не смогла совладать с порывом чувств. Но что-то вдруг стронулось тогда во мне, что-то подсказало, что ведь это – серьезно, что это – навсегда, это – моя новая, другая жизнь. И, вернувшись в свою комнату, я остановился перед зеркалом, но не узнал себя, будто на меня смотрел человек будущего, всё про меня знающий, сочувствующий и молчаливый. Наверное, именно в те минуты я понял, что Господь впервые в жизни преподнес мне дар – дар любви, отказаться от которого я не вправе, да и не желаю, такой же дар драгоценный, как дар речи, соединяющий нас сегодня в наших письмах.

Я всегда буду помнить то утро, всегда буду помнить ту ночь, когда мы впервые стали мужем и женой пред Богом, и тот трепет плоти, и жар, и холод, и дрожь всего существа, и эти воспоминания оживляют последние часы моей жизни, превращая скорбь и жалость к себе в горячее чувство благодарности Богу, судьбе, тебе, восполнившей мою жизнь смыслом, светом, любовью, счастьем, которое – я в это верю – преодолеет, превозможет эту смерть, чтобы там, на той стороне, мы встретились снова, как впервые и как в последний раз.

Прощай, Афро, любовь моя, до встречи, после которой невозможно расставание.

– Дорогой мой Громадиил, – сказала Сашенька Немилова голосом Шаши, – мой дорогой…

В этот последний и в то же время счастливый день память возвращает меня в Италию, в тот день, когда мы с тобой с утра отправились в горы. Отправились пешком, а не машине, как ты хотел, по-мальчишески хвастаясь изо дня в день, как ловко ты лидируешь авто. Мы взяли корзину с сэндвичами и пошагали вверх по тропинке, которая замысловато извивалась между пиниями и каштанами. Был жаркий день, и если бы не одинаковые соломенные шляпы, купленные накануне, мы погибли бы от солнечного удара через два или три часа. Вскоре после полудня мы устроились в тени, чтобы перекусить и освежиться. Вино, завернутое в траву и холстинку, оказалось на удивлением прохладным и вкусным. Я сказала, что хочу вздремнуть, и ты царственным жестом пригласил меня в свои объятия. Но я устроила голову на твоих коленях и через минуту заснула. Не помню, долго ли я спала, но этот легкий сон прибавил мне сил. Ты закурил серую сигару, и мы снова двинулись вверх, взбираясь всё выше, тогда как солнце опускалось всё ниже. Мы хотели полюбоваться каким-то lago di montagna[53] (название его я забыла), но, разумеется, заплутали, избрав не ту дорогу, и часа через два, на закате, совсем выбившись из сил, поднялись на перевал.

Внизу расстилалось озеро, хотя и не то, которое мы искали. На берегу вдали горел костер, возле него двигались тени. Над озером поднимался тонкий туман, пронизанный последними лучами заходящего солнца. Было тихо, пахло полынью и миртом, иногда ветерок доносил до нас запах дыма от костра. Где-то за горой ударил колокол. И в этот миг солнце вдруг словно бы подожгло всё вокруг: вершины гор, туман, гладь озера – всё вспыхнуло томным прощальным светом и тотчас стало гаснуть, изнывая любовной негой, нежной усталостью, теплым райским светом…

Сегодня, сейчас, в эту минуту я твердо верю, что именно там мы в конце концов и встретимся, усталые путники, долго странствовавшие в поисках счастья, как будто нам мало было любви, наполнявшей нас от макушки до пят, мы встретимся, любимый, и уже никогда не расстанемся – там, на перевале, и на берегу у костра, среди запахов мирта и полыни, там, в мире превыше всякого ума, центр которого всюду, а окружность нигде, свободные, свободные, свободные навсегда, соединенные уже не только даром речи, но и самой Господней любовью, ради которой нам и дарована речь…

Прощай, Громадиил, до встречи там, где мы воссоединимся навеки.

Мы выехали наконец на Кольцевую, по лицу Шаши текли слёзы, и тут я понял, что пора рассказать ей о главном и единственном моем секрете – о письме, которое я тридцать лет носил во внутреннем кармане пиджака, адресованном ей, Шаше Немиловой-Шаро, о письме, в котором я признавался ей в любви такими словами, какие наяву постеснялся бы произнести вслух даже сейчас, по прошествии стольких лет, после всех размолвок и близости, да, это было объяснение в любви – несмотря ни на что и благодаря всему, письмо, которое должны были распечатать только в случае моей смерти, и вот этот миг пришел – миг правды, но Шаша вдруг взяла меня за руку левой рукой, и я утратил дар речи…

И в ту же минуту небольшой снег, который шел с утра, превратился в снегопад.

Ах, какой это был снегопад!

Ах, какой снег вдруг обрушился на Москву!

Какой снег!..

Густой, желтый, влажный, празднично-зловещий, он летел из черной небесной бездны золотым потоком, струя к струе, полыхая и трепеща в свете фар, и падал на асфальт, разбрыгивая миллионы искр, которые сливались с красными огнями идущих впереди машин и синеватыми очами встречных, и казалось, что снег этот ни за что не перестанет лететь и пылать, даже когда пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится…

…злое деяние одного поколения

живет в последующих и,

лишившись каких бы то ни было

временны́х преимуществ,

становится чистым и необузданным злом…

Натаниель Готорн

Центр и круг

Болезнь – это великая благодать, которую мы считаем наказанием только потому, что она несоразмерна человеку.

Эта благодать сурова и безжалостна: болезнь ломает круг жизни, проникает в щели, заполняет пустоты физические и духовные, чтобы наделить душу жизнью новой, опасной, иной.

Если страх и насилие – творческая основа власти, то боль и слово – крылья нашей свободы.

Болезнь – как любовь: она стремится восполнить нашу жизнь, соединяя с другими мирами. В одном из этих миров она – боль и ужас, в другом – очищение и свобода, в третьем – дверь и лестница, и все эти миры принадлежат нам в такой же степени, в какой мы – творцы или твари, повелители или рабы – принадлежим им.

Болезнь возвращает нас к себе, но смириться с этим человек не в силах, поскольку не знает и не может знать своих границ, ибо время – а человек и есть время – течет одновременно вперед и назад, заставляя нас балансировать между игрой ума и памятью сердца. Именно поэтому мы неустанно – и чаще всего неосознанно – ищем смысл жизни, идеал, бога, хотя на самом деле пытаемся отыскать собственный внутренний центр, движение которого и есть наша судьба.

Мы ищем центр, чтобы восстановить круг жизни.

Беда в том, что в безблагодатном мире человек, который оставлен Богом, с этой задачей справиться не в состоянии, и ему приходится искать поддержки у самых ненадежных существ на свете – у людей, то есть полагаться на силу обстоятельств.

У человека, которому не суждено построить великое царство, взойти на крест или продать душу дьяволу, остается один выход – рассказать историю. Ведь мы рассказываем друг другу истории по той же самой причине, которая заставляет нас сродниться с болезнью и очертя голову отдаваться любви, соединяясь телом и душой с другим человеком. Мы рассказываем историю, чтобы услышать отклик, услышать другого и таким образом стать с ним одним целым. Мы дарим любовь, безотчетно следуя древнему правилу: do ut des – даю, чтобы ты дал. Этот обмен и есть восстановление круга жизни.

Именно ради этого Господь и наделил нас даром речи.

Именно поэтому немота страшнее слепоты.

Нас порождает Дух, но жизнь дает нам Буква.

Из этого, однако, вовсе не следует, что всё рассказанное – правда, ибо история и правда – не одно и то же: к правде стремится человек, который без нее не может жить, а история – это только движение…

Notes

1

Такой, какой ты есть. (нем.)

2

Жан Жене, «Дневник вора» (1949).

3

«Святой Жене. Комедиант и мученик» (1952) – книга французского философа Жан-Поля Сартра о писателе Жане Жене и о его романе «Дневник вора».

4

Даю, чтобы ты дал. (лат.)

5

Как дела? Хорошо. (фр.)

6

Вот славная смерть. (фр.)

7

Я вызолочу кровью лица слуг. (англ.)

8

Да хранит его бог. (венг.)

9

Вашими молитвами. (венг.)

10

Как дела? (фр.)

11

Иди ко мне. (фр.)

12

Я видела тебя в своих снах; ты был дьяволом. (фр.)

13

Иностранный легион. (фр.)

14

Мой дорогой полковник. (фр.)

15

Проклятое прошлое. (итал.)

16

Лучшие из лучших. (фр.)

17

Всё как всегда. (фр.)

18

Пешком. (фр.)

19

Конечно. (фр.)

20

Цыганский стиль. (англ.)

21

Здесь: Любой ценой.

22

Без усилий нет успеха. (англ.)

(Из сленга бодибилдеров, букв.: «нет в мышцах боли – нет роста мышц».)

23

Безжалостная красавица. (фр.)

24

Я тут ни при чем! (англ.)

25

Здесь: незаконнорожденный, бастард. (англ.)

26

Честные средства. (лат.)

27

Ложные средства. (лат.)

28

Преступные средства. (лат.)

29

Здесь: бесконечный тупик. (нем.)

30

Эректильная дисфункция (импотенция). (лат.)

31

С напыщенным видом. (англ.)

32

Утрата чувства невинности. (англ.)

33

Более или менее. (фр.)

34

«Медный грош». (фр.)

35

И когда же ты стала такой красивой? (фр.)

36

Мы слились в поцелуе. (фр.)

37

Очень хороший выбор. (фр.)

38

Второго акта любовной пьесы. (фр.)

39

Трахался без удержу. (фр.)

40

Не виновен. (англ.)

41

«Я – часть той силы, что вечно хочет зла, и постоянно совершает благо». (пер. с нем. М. Булгакова)

42

Для побежденных спасенье одно – не мечтать о спасенье. (лат., Вергилий, «Энеида», II, 354).

43

Трупное окоченение. (лат.)

44

Заткнись, память. (англ.)

45

Прирожденный политик (досл.: «политическое животное»). (англ.)

46

Здесь, по аналогии с предыдущим: прирожденный писатель.

47

Сказал и [тем самым] спас свою душу. (лат.)

48

Не забыть бедняжку. (ит.)

49

Причина причин. (лат.)

50

До скорого свидания. (фр.)

51

Прикончи ее. (фр.)

52

Здесь: незаконнорожденный. (англ.)

53

Горное озеро. (ит.)

Content

Юрий Буйда
Дар речи

Правая жизнь

Нежные лица

Девушка из Нагасаки

Любовники из Будапешта

Ботинки для сумасшедшего

Сошествие в Аид

Леди Макбет зимним вечером

Бобинька

Левая нога генералиссимуса Сталина

Семь минут

Красное сторно

Искусство провенанса

Дыр бул щыл

Бобэоби

Исчерпание ресурса

Бессмертный торф

Разговор со спиной

Кукла-шмукла

Юг

Лететь и пылать

Центр и круг

Notes