Марк Эделе

Советские ветераны Второй мировой войны

Народное движение в авторитарном государстве, 1941–1991

Авторизованный перевод с английского Е. Иванушкиной

В оформлении обложки использованы фрагменты фотографий:

© Photo by marusya21111999 on pixabay.com

© Photo by Andrey on pxhere.com

© Mark Edele, 2008

© Е. Иванушкина, перевод с английского, 2023

© И. Дик, дизайн обложки, 2023

© ООО «Новое литературное обозрение», 2023

* * *

Посвящается памяти Герберта Эделе (1936–2007)

Предисловие автора к русскому изданию

Эта книга была задумана, материалы для нее исследованы, а сама она написана на том отрезке моей жизни, когда я более всего был занят Россией. Первый раз я приехал в новую Российскую Федерацию в 1994 году – на несколько месяцев, для изучения русского языка; позже, в 1995–1996 годах, я снова оставался здесь на длительные периоды времени. После перерыва в несколько лет – за это время я успел основательно подучить русскую историю и язык, сначала в Германии, а потом в США, – уже в 2000 году, я вернулся в Россию в качестве докторанта (аспиранта), и на этот раз посвятил свое время работе в архивах. С 2001-го по 2002-й я провел в стране целый год. То было время, проведенное почти полностью под шуршание старых бумаг и на фоне книжных полок: по будням я штудировал архивные документы, а в выходные сидел в библиотеках. Венцом этих усилий стала диссертация, защищенная в Чикагском университете в 2004 году. Чуть позже, в том же самом году, я перебрался в Австралию, где принял пост преподавателя в Университете Западной Австралии. В 2006-м я вновь оказался в России: для работы над книгой на основе диссертации потребовались дополнительные материалы и документы. Сама рукопись будущей книги родилась под солнечным небом города Перта – воистину удивительного места для осмысления русского прошлого. Книга увидела свет в 2008 году в издательстве Оксфордского университета.

«Советские ветераны Второй мировой войны» – моя первая книга. Сначала архивные штудии, а позже и работа над текстом выковали из студента-историка профессионального ученого. Во многом это перерождение произошло в России и состоялось на русском языке. Ведь я так никогда и не смог избавиться от своего отчетливо русского акцента, думая о многоязычии прошлого. Россия почти всегда со мной, в моих думах – пусть даже после выхода этой работы и рождения моей дочери годом позже фокус моих исследований изменился. Сперва я сосредоточился на архивах в США и Германии – сколь легче работается молодому отцу, если в обеих странах живет по бабушке! Позже я прильнул к репозитариям трех «балтийских сестер» и Украины – и вновь, гражданину Европейского союза так легче работается, ибо не надо печься о визах, приглашениях и выкраивать из расписания целые недели. Так, мало-помалу, из историка России я превратился в историка многонационального Советского Союза. Но ко времени выхода этой книги мне еще лишь предстояло пройти этот путь.

В конце девяностых и начале нулевых, когда я только начал накапливать материал для своей работы, мало кто из исследователей работал над социальной историей послевоенного СССР. Да, Елена Зубкова написала замечательную книгу, сосредоточившись на послевоенном советском обществе. Но этот труд был лишь первым «подходом к снаряду» и не раскрывал всей глубины темы. За время моих собственных попыток нащупать пульс послевоенной советской жизни и понять ее, занявших следующие десять лет, были напечатаны и другие книги и статьи по теме. Сегодня же по моему сюжету существует вал литературы: это целые библиотеки на русском, немецком, английском, посвященные разным аспектам советского общества и его культуры после 1945 года. Вышло так, что моя книга была лишь частью нового веяния, оформлявшегося в научном мире, той волны, что была незаметна для меня, запершегося в архивах и кропотливо пытавшегося докопаться до смысла первоисточников. В то же время именно эта волна несла мою работу вперед через общение с коллегами и чтение их трудов.

Приступая к написанию этой книги, я считал себя социальным историком – вполне старомодный выбор в англоязычной академии тех лет, находившейся в плену разнообразных форм культурной истории. Впрочем, и это положение вещей оказалось лишь временным: чем больше коллег приходили к осознанию того, что надо заниматься вопросами общественных институтов, структур и сюжетами «простой советской жизни», тем более и более социальная история приобретала вес. И я тоже был участником этого процесса, в те годы совершенно не ведая об этом.

Восстанавливая историю ветеранов-красноармейцев после войны, я все сильнее ощущал, как течение мысли уносит меня в воды истории права, а со временем и в сферу политической истории. В этом смысле книга сделалась краеугольным камнем в деле воспитания меня как историка, коим я стал в будущем – ученого, который интересуется многочисленными особенностями зарождения и трансформации разнообразных форм социального и политического. И поныне весь объем моей научной деятельности, творимой и преподносимой на английском (с немецким акцентом), продолжает нести на себе печать русского прошлого.

Кем я точно не являюсь, так это военным историком, пусть меня иногда и принимают за такового: до сих пор помню свое удивление, узнав, что мою диссертацию внесли в компендиум «диссертаций по военной истории». Нет-нет, эта книга – история не войны, а лишь тех, кто на ней был и кто ее пережил. Это история жизни после конфликта. Сам я человек сугубо гражданский: ненавижу войну во всех ее проявлениях и предпочел бы жить в мире, где она не демонстрирует человечеству свой уродливый лик. Конечно, все эти оговорки не значат, что я не уважаю солдат и офицеров, которые сражаются за правое дело; напротив, иногда я даже восхищаюсь ими.

Рабоче-крестьянская Красная армия в годы Второй мировой войны зачастую сражалась доблестно. И дело защиты своих домов, родных очагов и «отеческих гробов», своих женщин и детей от кровавого нашествия нацистских орд без сомнения было правым. Однако советский опыт Второй мировой явно выходил за обозначенные черно-белые пределы всенародной, отечественной по своему характеру войны. Не все считали Польский поход 1939 года правым делом. Трудно утверждать, что РККА хорошо сражалась в пронизанные холодом месяцы Советско-финляндской войны 1939–1940 годов. Сместившись на временно́й линейке Второй мировой, мы видим, что многие в странах Балтии, на Украине, да и в целом в Восточной Европе горячо приветствовали освобождение от нацистской оккупации. Но эти же люди проявили куда меньший энтузиазм относительно установленных в их странах режимов. В итоге освобождение для этих людей слилось с началом еще одной несвободы.

Не могу утверждать, что я с предельной четкостью понимал хоть что-то из вышесказанного в те годы, когда писал эту книгу. Как бы то ни было, тогдашний я бился над тем, чтобы изыскать способ объективно и не противореча духу истины соединить все эти события в одном общем и широком объяснительном пространстве, в новой истории Советского Союза в годы Второй мировой войны. Все остальное придет позже, вылившись в книгу, вышедшую в 2021 году, «Сталинизм на войне»[1], в которой я подхожу к истории сталинизма, пересекая национальные границы и сплавляя истории стран-участниц воедино; эта новая работа основана не только на российских архивах, но и на документах из украинских, балтийских, немецких и американских хранилищ, в которых я трудился начиная с 2008 года, то есть с момента выхода настоящей работы.

Книга, которую вы держите в руках, в этом плане контрастирует с моими последующими трудами: здесь «Вторая мировая» есть лишь одно из имен Великой Отечественной войны 1941–1945 годов. И это тоже в каком-то смысле своеобразная дань тому влиянию, которое было оказано на написавшего ее молодого историка чтением русской литературы, освоением русской культуры, изучением русской историографии. Одним словом, эта книга – самая «русская» из тех, что я написал, нравится это кому-то или нет.

То, до какой степени настоящая работа – о русской, а не о советской истории, легко проследить по тому пути, которому следует мой рассказ. Бесспорно, периодически на ее страницах мелькают нерусские имена и нерусские сюжеты, но все же по большей части повествование имеет отношение к постсоветской России и той истории, что стала для нее идеологическим фундаментом. Что стало с ветеранами, оказавшимися в четырнадцати независимых государствах после распада СССР, остается за кадром. Не стоит удивляться такому «русоцентризму»: все же я учился на историка-русиста, все мое чтение было на русском, а исследуемые архивы находились в России. Мое знакомство с некоторыми из упомянутых постсоветских стран, в особенности с Украиной и тремя балтийскими республиками, состоялось позже, когда эта книга уже вышла в свет. Оглядываясь на прожитое из последних дней 2022 года, указанный «русоцентризм» может быть как самой заметной слабостью работы, так и, для российского читателя, самой ценной ее частью: ведь по сути, несмотря на название, книга повествует не о «советских ветеранах Второй мировой войны», а о «русских ветеранах Великой Отечественной».

Как показано в этой книге, с затиханием грома последних боев войны не заканчиваются. Мир не наступает вдруг и внезапно. Последствия войны саднят целые десятилетия. О не вернувшихся с фронта сыне, муже, брате или отце до конца своих дней скорбят те, кто теперь обречен жить без них. Пропахшие порохом и гарью ветераны на ощупь ищут свой путь обратно в мирную жизнь, «на гражданку», учась заново жить с тяжкой ношей памяти о годах, полных крови и смерти. Целые общественные слои, группы и институты беспощадно перепахиваются войной, оставляющей глубокие борозды в виде смертей как уже пришедших в этот мир, так и тех, кто никогда не родится на свет, потому что павшие не заводят семей. Крошатся здания, покалеченные в годы войны, подобно людям, живущим в них. Изнашивается поддерживающая социум материальная культура, ведь ее столь стремительно пожирало пламя войны и истачивала экономика, с головокружительной скоростью перелицованная на военный манер. Наконец, вокруг всей этой немеркнущей муки, словно вокруг негасимого очага, возводятся целые культуры, пытающиеся понять, как же весь этот военный кошмар вошел в нашу жизнь и что делать с ним теперь, когда наступили мирные дни. Складывается особая память: цель ее в том, чтобы хоть как-то примириться с утратой, болью, ужасом и жестокостью, которые были пережиты как отдельными людьми, так и целыми группами, – ведь все это надо нести дальше. Часть из указанных феноменов представлена в этой книге, использующей годы Великой Отечественной как показательный пример. Впрочем, некоторые из описанных историй, к сожалению, остаются релевантными и для прочих войн, которым суждено тоже когда-то закончиться.

Марк Эделе

Мельбурн, Австралия, декабрь 2022 года

Предисловие

Эта книга написана человеком, который родился в Германии, часть своего образования получил в Америке и уже давно живет в Австралии. Я представитель того поколения, которое слишком молодо, чтобы помнить годы войны и тоталитаризма; наше взросление в Европе пришлось на поразительно долгий период стабильности, мира и невиданного процветания континента, поддерживаемого государством всеобщего благосостояния, живым общественным дискурсом, демократическим правлением. Представителям моей возрастной когорты нужно обладать очень богатым воображением, чтобы просто представить себе, что значит жить при тоталитарной диктатуре, авторитарной системе и экономике дефицита – или же с оружием в руках защищать подобный порядок ценой собственной жизни. Остается только надеяться, что если кому-то из еще здравствующих советских ветеранов доведется прочитать эти строки, то они простят автору неспособность понять все это в полном объеме.

То, что в итоге было мною исследовано, понято и усвоено, обусловливалось не только усердной работой, но и людьми, которые учили, растили и направляли меня. Мои родители, Герберт и Бригитта Эделе, прежде чем отправить сына в большую жизнь, воспитали во мне любовь к дискуссиям и уважение к учебе. Я решил посвятить эту книгу моему покойному отцу, и это нечто большее, чем просто жест скорбящего сына. Именно он, настоящий самоучка, открыл для меня увлекательный мир исследовательской работы, частенько вскакивая во время жарких обеденных обсуждений и убегая в свой кабинет только для того, чтобы вернуться с книгой или томом своей любимой энциклопедии – и поделиться с семьей тем, что казалось ему правильным.

После того как я покинул родительский дом, а со временем и родную страну, мне посчастливилось встретить других людей, которые воспринимали мир примерно так же. Хубертус Ян, Сьюзан Моррисси, Йорг Баберовски, Тобиас Хольцленер и покойный Николаус Вентурис, каждый по-разному, вносили свой неоценимый вклад в мое профессиональное и личностное развитие в университетские годы в Германии. Благодаря им у меня появился шанс стать аспирантом несравненного образовательного учреждения – Чикагского университета. Здесь я встретил людей, которые глубоко повлияли на то, как я думаю и живу. Ричард Хелли, Рон Суни, Майкл Гейер, Ми Накачи и Чарльз Хачтен способствовали моему становлению в чикагские годы – иногда противоречиво, но всегда интересно. Шейла Фицпатрик оказала особо существенное влияние на подготовку моей докторской диссертации, из которой позже и родилась эта книга. Шейла стала для этого проекта, используя немецкое слово, самой настоящей Doktormutter – научной матерью; и это помимо того, что она и так была для меня образцовой ролевой моделью. Имелась у меня и «научная сестра». Дебра Макдугалл вошла в мою жизнь немного позже, причем совсем в иной роли, нежели роль научной наставницы, но ее просвещенность, деликатность, тактичность, терпение, дружба и любовь положительно повлияли на эту книгу и, возможно, сделали чуть лучше меня самого.

Мне посчастливилось в общей сложности на четырнадцать месяцев полностью погрузиться в архивные и библиотечные фонды Москвы, Воронежа, Нижнего Новгорода и Екатеринбурга – без какой-либо другой причины, кроме как попытаться выяснить, что происходило с советскими ветеранами после войны. Это роскошное времяпровождение было бы невозможным без щедрой поддержки четырех учреждений: Чикагского университета, предоставившего средства на мою ознакомительную поездку в Россию в 2000 году; Немецкой службы академических обменов (DAAD), финансово поддержавшей год докторских исследований в России в 2001–2002 годах; Университета Западной Австралии и Австралийской академии гуманитарных наук, чьи программы исследовательских грантов и стипендий для гуманитарных поездок – Research Grant и Humanities Travelling Fellowship соответственно – покрыли расходы на еще одну мою научную командировку, состоявшуюся в 2006 году. Обдумывание, написание и переписывание текста, а также дальнейшие изыскания стали возможными благодаря стипендиальным и грантовым программам Чикагского университета (Century Fellowship и Mellon Dissertation Year Fellowship) и Университета Западной Австралии (Research Grant и Humanities and Social Sciences Publication Grant of the Faculty of Arts), а также множеству небольших стипендий на научные командировки, выделенных мне последним из упомянутых университетов.

В ходе всей этой работы Дональд Фильцер, Елена Зубкова, Жан Левек, Владимир Козлов и Кэтрин Мерридейл помогали мне с подбором источников. Дональд и Жан, а также Бен Зайчек, Чарльз Хачтен, Кристофер Бертон и Беата Физелер позволили ознакомиться со своими еще не опубликованными рукописями. Влияние последней на мой труд станет очевидным для читателя, когда он доберется до главы 4. Выступлению Амира Вайнера на конференции в Чикаго в 2000 году я обязан самим зарождением интереса к ветеранской теме. Крис Бертон преподал мне азы работы в архиве, читал и комментировал как диссертацию, так и рукопись книги и подарил мне выражение «эпопея возвращения». Сотоварищи из числа таких же, как и я, «архивных крыс» – Лоренц Люти, Вольфганг Мюллер, Пол Стронски, Элеонора Гилбурд, Джулия Ландау, Геро Федтке, Саймон Эрц, Джулиана Ферст и Полли Джонс – поддерживали меня во время работы в Москве и продолжали подбрасывать подходящую литературу в дальнейшем.

Ветераны, с которыми мне удалось пообщаться в Воронеже, быстро переоборудовав офис своей организации в гостиную, угощали меня чаем и «тем, что покрепче» – под тосты за мир и дружбу между народами, – а также щедро одаривали меня воспоминаниями. Они знали, что имеют дело с немцем, и я до сих пор восхищен их великодушием. Огромную помощь в работе над книгой оказали библиотечные работники – сотрудники Российской государственной исторической библиотеки и Российской государственной библиотеки (обе в Москве), Баварской государственной библиотеки в Мюнхене, Библиотеки Джозефа Регенштайна при Чикагском университете, Библиотеки Рида при Университете Западной Австралии, а также архивариусы всех учреждений, перечисленных в библиографии. В особенности я хотел бы отметить помощь Джун Фаррис, библиографа-слависта из Библиотеки Регенштайна. Исследовательское содействие мне также оказали Лейт Пассмор, Салли Карлтон и Джулия Фейн.

Николай Митрохин выступил моим компаньоном, учителем русского языка и гидом по ночной жизни Москвы. Без него пребывание в этом городе было бы гораздо менее продуктивным и явно более скучным (хотя, может быть, чуть более трезвым). Коля, который виртуозно ориентируется в опубликованных источниках, посвященных послевоенному Советскому Союзу, с радостью делился со мной своими познаниями. Без его помощи, в частности, я не смог бы написать разделы, посвященные отношению ветеранов-фронтовиков к религии. Особенно запомнился один вечер зимой 2001–2002 годов в маленькой неухоженной квартирке, которую он тогда снимал неподалеку от станции метро «Чистые пруды» – всего в квартале от вечно прокуренного интеллигентского притона «Проект О. Г. И.», служившего ему едва ли не гостиной. Мы собирались идти ужинать, и я с нетерпением ждал, пока Коля отправит пару срочных электронных писем. Заметив мое голодное нетерпение и желая отвлечь меня, он протянул какую-то книгу: «Вот, посмотри, может быть, заинтересует». Это были мемуары Николая Дьякова, которые потом заняли центральное место в главе 4 моей работы.

Процесс превращения диссертации, перенасыщенной эмпирическими данными, в удобочитаемую книгу происходил в основном под голубым небом Западной Австралии и частично под не столь голубым небом Саут-Бенда, штат Индиана. И здесь я хотел бы поблагодарить факультет антропологии Университета Нотр-Дам за великодушное обеспечение рабочим пространством приезжего ученого, который тогда еще только собирался стать супругом приглашенного доцента, преподающего в этом учебном заведении. Что касается Университета Западной Австралии, то местные коллеги и друзья всегда позволяли мне почувствовать себя здесь как дома и служили постоянным источником интеллектуальной и эмоциональной поддержки. В частности, я хотел бы поблагодарить Ричарда Босуорта, Андреа Гейнор, Джейми Мойра, Джереми Мартенса, Итана Блу, Роба Стюарта, Нормана Этерингтона, Джузеппе Финальди и Сью Брумхолл за дружбу, человеческую и научную.

Будучи одним из первых читателей манускрипта, Ричард Босуорт отредактировал и прокомментировал его в рекордные сроки. Его бурная реакция на мой тяжелый слог, выраженная в сделанных красными чернилами пометках типа «ну нет, тьфу!», ощутимо способствовала дальнейшему совершенствованию текста. То, что описываемые мной солдаты по-прежнему перемещаются по страницам книги в «теплушках», а не в «товарных вагонах» (carriages, по его мнению – «куда более подходящее английское слово», нежели cattle cars), объясняется сугубо моим непреодолимым упрямством. В одном случае Ричард также выступил в роли высококвалифицированного научного ассистента, переведя на английский фрагмент нужных мне итальянских мемуаров. Шейла Фицпатрик и Дебра Макдугалл прочитали все, что я написал, причем несколько раз; мою благодарность им невозможно выразить в словах. Наконец, огромную пользу мне принесли замечания Кристофера Уилера и трех анонимных рецензентов, приглашенных издательством Оксфордского университета, а также дотошная корректура Хубертуса Яна.

Эта книга рождалась в диалогах со многими людьми на конференциях и семинарах. Отдельные ее фрагменты, а также рабочие варианты представлялись на семинарах по социальной теории, изучению России и современной европейской истории в Чикагском университете; на семинарах по русской истории в Университете Иллинойса и Университете Майами; на аспирантских исторических семинарах в Университете Западной Австралии; на ежегодных съездах Американской ассоциации содействия славяноведческим исследованиям в 2002, 2003, 2005, 2006, 2007 годах; на двухгодичной конференции Австралазийской ассоциации европейской истории в Университете Мельбурна в 2005 году; на конференции по случаю презентации сборника, подготовленного в честь Шейлы Фицпатрик, в том же учреждении в 2006 году; на семинаре по российской истории Института перспективных исследований в Университете Западной Австралии; на немецких коллоквиумах по истории Восточной Европы в Берлинском университете имени Гумбольдта (2002), Билефельдском университете (2002) и Тюбингенском университете (2000, 2006); в Комитете по изучению России и Восточной Европы Кембриджского университета (2006). Часть введения и некоторые разделы главы 8 были впервые опубликованы в журнале «Slavic Review» в 2006 году (vol. 65, № 1, р. 111–137).

Часть I. Реинтеграция

Введение. Последствия войны

Первая половина XX века была периодом, отмеченным массовыми армиями и массовыми смертями; центральным опытом того времени стал опыт войны. Никогда прежде под ружье не ставилось так много людей, и никогда люди в таком количестве не принимали смерть от рук своих собратьев. Согласно одному из имеющихся подсчетов, Первая мировая война принесла Европе в шестнадцать раз, а Вторая мировая война – в пятьдесят раз больше военных смертей, чем Тридцатилетняя война; даже в сравнении с бойней революционных и наполеоновских войн речь идет о превышении в два раза и семь раз соответственно[2]. Подобные катаклизмы не могли не оказать серьезнейшего влияния на затронутые ими общества. Моя книга посвящена одному из результатов той «эпохи насилия», которую Европа и мир пережили между 1914-м и 1945 годами – а именно тому, как ветераны-фронтовики превращались в советском обществе в новую социальную и политическую силу[3].

Когда немецкая армия 22 июня 1941 года напала на Советский Союз, империя Сталина была государством-изгоем, которое было обременено множеством внутренних проблем, проистекавших из перипетий его нелегкой истории. Первая в мире успешная социалистическая революция, состоявшаяся в России в 1917 году, стала результатом масштабных изменений, инициированных в XIX веке распространением промышленной революции и становлением массовой политики. В России эти потрясения были усугублены разрушениями Первой мировой войны (1914–1918) и последовавшей за ней кровавой Гражданской войны (1918–1921). Союз Советских Социалистических Республик, вышедший из этого горнила насилия и хаоса, боролся с международной изоляцией, институциональной слабостью и экономической отсталостью. К 1941 году советский режим уже растерял значительную часть народной поддержки, которой он пользовался в послереволюционный период, и сталкивался с враждебностью широких слоев населения. В конце 1920-х и на протяжении 1930-х годов, готовясь к неизбежной и насильственной конфронтации с капиталистическим миром, наиболее радикальные члены большевистской партии – теперь их возглавлял жестокий Иосиф Сталин – попытались преодолеть технологическую и военную отсталость страны и одновременно устранить своих внутренних врагов. Всего за несколько лет и ценой невероятных человеческих страданий воинствующее меньшинство затащило патриархальную Русь, упирающуюся и стенающую, в большевистскую версию современности[4].

Общество, которому предстояло в 1941–1945 годах выдержать нацистское вторжение, было продуктом того агрессивного натиска большевистской власти, которому подверглось большинство советского населения. В этом натиске можно выделить два этапа. Сначала произошло то, что современники называли «великим переломом» 1928–1932 годов, сегодня более известным под именем «сталинской революции сверху». Этот процесс сочетал в себе атаку на традиционные элиты, подкрепляемую ускоренной подготовкой новых рабочих кадров, с форсированной индустриализацией и гражданской войной против крестьянства. Для того чтобы подчинить тех, кто должен был оплатить издержки «первоначального социалистического накопления», сельское население поголовно загонялось в колхозы. Первая атака на патриархальную Русь обернулась катастрофическим падением сельскохозяйственного производства, голодом и нарастанием противодействия внутри самой коммунистической партии; все это способствовало частичному отступлению и переходу к более разумным темпам социальных преобразований. Давление на общество возобновилось во времена так называемого Большого террора 1936–1938 годов, когда Сталин провел кровавую чистку всего советского населения, истребив множество реальных и потенциальных врагов, включая и многих сторонников своего правления[5].

Результаты этих революционных потрясений были противоречивыми. С одной стороны, они породили социальную аномию, или то, что Моше Левин назвал «обществом зыбучих песков», для которого были типичны разрушенные жизни, личности и семьи, эфемерность и неустойчивость общественных связей, значительная социальная и географическая мобильность[6]. У многих советских людей накопились веские причины, чтобы возмущаться сталинскими порядками и, следовательно, надеяться на избавление от них – по-видимому, в 1941 году эти надежды очень недолго связывались с вермахтом[7]. С другой стороны, революционные сдвиги создали жесткую социальную структуру, в основе которой были ранг и статус – что-то весьма похожее на мирную версию военной экономики[8]. Хорошо известно, что большевистская революция создала полицейское государство, которое использовало террор, запугивание, пропаганду и слежку, добиваясь переделки общества в соответствии со своими устремлениями. Но в дискуссиях о государственном насилии и навязываемой идеологии как центральных пунктах советской системы иногда забывают упомянуть об экономических аспектах стабильности большевистского режима[9]. Бо́льшая часть потребительских товаров и услуг производилась и распределялась самим государством, которое руководствовалось при этом собственными нуждами: чем больше пользы гражданин мог принести режиму, тем больше благ он получал. Представители нового «служилого класса», прошедшие выучку «сталинской революции» и назначенные на должности, которые освободились в ходе «великих чисток», жили гораздо комфортнее большинства рабочих, не говоря уже о крестьянах. Причем даже на нижних этажах социальной пирамиды сохранялось такое же жесткое расслоение, гарантирующее преуспевание одних за счет других. Иными словами, плановая экономика была одним из главнейших механизмов, обеспечивавших согласие с большевистским проектом и принуждавших к участию в нем: как предполагалось, кто не работает на официоз, тот не ест. Однако серьезные дисфункции этой централизованной экономики дефицита обусловливали параллельное существование другой экономики – сферы частично или полностью нелегальных рыночных и псевдорыночных сделок. Наличие этой теневой экономики позволяло людям, несмотря на пустые прилавки, выживать в индустриальном обществе, ориентированном на удовлетворение военных нужд, а не потребительского спроса[10].

После 22 июня 1941 года это уже отмобилизованное общество с легкостью можно было ставить на военные рельсы. В определенных отношениях война означала ослабление социального контроля; это объясняет, почему многие советские граждане вспоминают военные годы как время относительной «свободы» – несмотря на то, что террор в тот период не ослабевал[11]. Многие из тех советских людей, кто поначалу не был убежден в том, что бороться за товарища Сталина стоит, вскоре встали в строй: новые властители оказались хуже прежних. Конечно, весьма соблазнительно порассуждать о том, что, будь немцы менее жестокими по отношению к гражданскому населению, им, возможно, удалось бы выиграть войну на Востоке: ведь они вполне могли использовать повсеместное недовольство сталинским режимом и выдать свой завоевательный поход за освободительную кампанию. Проблема, однако, в том, что это теоретическое допущение совсем не берет в расчет ни реалии боевых действий, ни особенности идеологических оснований. Позиция немцев оставалась ущербной в двух отношениях сразу: во-первых, они были расистами, а, во-вторых, развязанную ими войну можно было выиграть только посредством тактики, граничащей с геноцидом – и это в лучшем случае. Германия с самого начала значительно уступала противнику в живой силе и технике, и единственным путем к победе было нанесение еще одного из тех молниеносных ударов, какими вермахт прославился с 1939 года. Такой прием предполагал быстрое передвижение бронетанковых дивизий, но плохие дороги на Востоке и огромные здешние расстояния воспрепятствовали этому. К тому же немецкая армия по-прежнему в значительной степени зависела от конной тяги. Военным специалистам хорошо известно, что единственным способом справиться с подобными сложностями всегда оставались реквизиции и мародерство – по сути, старые обыкновения всех армий. Но в такой отчаянно бедной стране, как Советский Союз, обращение к подобной тактике автоматически влекло за собой массовый голод среди покоренного населения. Это, впрочем, не было какой-то особой проблемой для немецкого верховного командования. Вопреки многочисленным и повторяющимся попыткам обелить деяния гитлеровских солдат, большая часть командного и рядового состава разделяла нацистскую установку, согласно которой немецкой армии на Востоке приходится иметь дело с еврейскими, славянскими или азиатскими «недочеловеками». Причем это предубеждение лишь усиливалось беспросветной нищетой, обнаруженной немцами в СССР, и неистовством противника, с которым они столкнулись в боях[12].

Советское общество, оставаясь под суровым руководством сталинского режима и реагируя на смертельную угрозу войны на уничтожение, исходящую от врагов-расистов, приняло брошенный ему вызов. Красный колосс выставил против гитлеровцев 34,5 миллиона солдат и офицеров регулярной армии, а также десятки или, возможно, сотни тысяч «партизан»[13]. Эти простые, в общем-то, люди, обычные мужчины и женщины, совершили то, чего до них не удалось сделать никому, – они остановили, развернули и разгромили непобедимый вермахт в одной из самых жестоких войн прошлого века[14]. Эта победа досталась горькой ценой неимоверных потерь и ужасающих страданий. Советский Союз потерял 25 миллионов, а может быть, и 27 миллионов жизней, в основном гражданских лиц; среди них по меньшей мере 7,8 миллиона составили военнослужащие регулярной армии[15]. Согласно официальной статистике, почти 3 миллиона бойцов вернулись с фронта инвалидами; кроме того, смело можно предположить, что еще более великим было число тех, кто позже страдал от физических, психических и социальных последствий этой грандиозной бойни[16]. Моя книга – как раз об этих мужчинах и женщинах, о том, как бывшие фронтовики и фронтовички пытались встраиваться в жизнь послевоенного общества и находить для себя место в одной из самых суровых социально-политических систем Европы.

После завершения боевых действий ветераны всех воюющих стран требовали для себя признания и поддержки. Организованные движения выживших на поле боя нередко оказывали заметное влияние на политический процесс. Разумеется, принимаемые государственной властью законодательные меры, как и политические ориентиры ветеранского движения, варьировали от страны к стране, но потребности, запросы и требования бывших солдат повсеместно оказывались в центре политической борьбы. И действительно, к 1935 году ветераны на Западе обозначили себя в качестве такой «политической проблемы», весомость которой позволила внести термин «veteran» в популярную «Энциклопедию социальных наук», где он весьма логичным образом разместился между понятиями «vested interests» и «veto»[17]. Те, кто выжил в боях, внесли огромный вклад в искусство XX века: так, трудно представить себе литературу межвоенной поры без Георга Гроша, Зигфрида Сассуна, Эрнста Юнгера, Эриха Марии Ремарка или Эрнеста Хемингуэя; послевоенную литературу – без Гюнтера Грасса или Джозефа Хеллера; теорию культуры – без Раймонда Уильямса; историю – без Эдварда Палмера Томпсона. Учитывая этот общий контекст, один из главных тезисов моей книги покажется, возможно, не слишком оригинальным: после Второй мировой войны ветераны стали важной социальной силой в советском обществе. В конце концов, бывшая Российская империя, ныне переименованная в Союз Советских Социалистических Республик, вынужденно приняла на себя непомерную долю страданий, разрушений и смертей той войны. Из примерно 60 миллионов погибших, которых унесли фурии немецкого милитаризма и расизма, по меньшей мере 42 % пришлись на советские потери[18].

С победой страдания не закончились; советские ветераны возвращались в разоренную и опустошенную страну. Безусловно, и до нападения немцев в Советском Союзе царила экономика дефицита, но материальные разрушения, вызванные войной, трудно переоценить. По официальным данным, 1710 городов и поселков, а также более 70 000 деревень были стерты с лица земли. Совокупные экономические издержки всеобщей разрухи более чем в двадцать раз превышали национальный доход 1940 года. Два миллиона человек встретили день Победы, проживая в землянках, а не в нормальных домах[19]. Что еще хуже, деструктивную политику 1930-х годов возобновили сразу же после того, как победа была обеспечена. Победоносная война убедила политическое руководство СССР в том, что «сталинская революция» была верным курсом, и, ожидая столкновения с Соединенными Штатами Америки, диктатор не видел иных вариантов, кроме как восстановить страну по довоенному образцу. Разделяемым многими гражданами надеждам на послевоенное смягчение режима, отмену колхозов или более свободный культурный климат не суждено было сбыться. Несмотря на серьезные дискуссии об экономических реформах, которые велись в государственном аппарате, никаких преобразований не последовало. Колхозный строй был восстановлен, творческую интеллигенцию снова начали терроризировать, а ветеранам было велено возвращаться к работе, а не почивать на лаврах боевых заслуг. Война закончилась; пора готовиться к следующей[20].

Впрочем, каковы бы ни были намерения режима, наследие войны нельзя было упразднить. Просто игнорировать произошедшее не получалось: слишком глубоки были шрамы, слишком страшны воспоминания, слишком велики разрушения. Постепенно оформлялась культура памяти, которой предстояло стать важным наследием войны[21]. Послевоенный сталинизм предпринял попытку подменить память о массовых страданиях и массовом героизме нарративом, который фокусировался на Сталине как «главном герое войны». Но с 1953 года, после смерти диктатора и десталинизации официального дискурса, начала появляться более популистская версия Победы. Культ того, что на государственном уровне было названо «Великой Отечественной войной», окончательно оформился в 1965–1985 годах; этот период был отмечен частичной ресталинизацией, а также патриотической помпезностью и монументальностью[22].

В разные периоды оформления этого культа ветераны приобщались к нему в различной мере. Но даже на первой стадии они ни в коем случае не молчали. Официальная репрезентация возвращения домой в виде преисполненного энтузиазма погружения вернувшихся героев в тяжкий труд по строительству (или обновлению!) социализма разделялась частью ветеранов, выдвинувшихся в послевоенные годы на руководящие посты по всей стране. Но такие люди составляли меньшинство. Временами фронтовики пытались публично отстаивать собственное право помнить войну такой, какой она запечатлелась в их памяти – включая страх, панику, любовь на передовой[23]. В целом же восприятие возвращения к мирной жизни, несмотря на перегруженность сталинскими клише, было гораздо сложнее, чем представляется некоторым историкам. Даже такая послевоенная классика, как вышедший в 1947 году роман Петра Павленко «Счастье», в котором изображалось преодоление фронтового увечья посредством волевого порыва, рисовала довольно безотрадную картину ветеранской послевоенной жизни, включая болезни, нищету, отчаяние[24].

До смерти Сталина партийные руководители, прошедшие войну – в основном пожилые мужчины, которые еще до 1941-го занимали то или иное высокое положение в гражданской жизни, – были наиболее слышимой ветеранской группой. Но во время хрущевской культурной либерализации, начавшейся в 1956-м и получившей название «оттепель», о себе заявила другая элита ветеранов: молодые писатели и кинематографисты, которые разрабатывали свою версию военного опыта и возвращения «на гражданку». Эти люди достигли интеллектуальной зрелости в военные годы, после войны углубились в изучение литературы, искусства и кино, а в период «оттепели» начали доминировать в художественном производстве[25]. Некоторые ветераны-интеллектуалы – например, писатель Виктор Некрасов (1911–1987) – до войны реализовались в одной профессии, но под влиянием пережитого изменили свою жизненную траекторию[26].

Именно в этот период были опубликованы некоторые из самых лучших (и наиболее сложных) описаний возвращения бывших фронтовиков домой: среди них, в частности, повесть Виктора Некрасова «В родном городе» (1954) и роман Юрия Бондарева «Тишина» (1962)[27]. Тогда же появились несколько кинематографических шедевров на ту же тему, например, фильмы Григория Чухрая «Баллада о солдате» (1959), в котором режиссер делился переживаниями своего поколения, и «Чистое небо» (1961), где он осуждал сталинские преследования бывших советских военнопленных[28]. Война теперь переместилась в центр художественного и интеллектуального творчества. Фильмы, литературные произведения, мемуары и живописные работы в совокупности представляли более сложную и реалистичную картину войны, нежели та, что бытовала в сталинские времена[29]. Широкое признание получали даже «буржуазные пацифисты» типа Эриха Марии Ремарка; если до 1953 года в Советском Союзе были опубликованы лишь два романа этого автора, прошедшего Первую мировую войну – «На Западном фронте без перемен» (1929) и «Возвращение» (1936), – то с 1956-го по 1961-й наблюдается небывалый всплеск интереса к его произведениям, что делает Ремарка вторым по тиражности (после Стефана Цвейга) немецким автором из числа публикуемых в Советском Союзе[30]. «В родном городе» и «Тишина» были созвучны скорбному и депрессивному тону, лежащему в основе творчества Ремарка. Государственная реакция на такой «ремаркизм» оказалась однозначной. Консервативные критики ругали прозу Бондарева за описания драк между демобилизованными, изображение связей ветеранов с теневой экономикой, постоянное подчеркивание роли «окопного братства»; все это, как предполагалось, было заимствовано именно у Ремарка и отражало иностранную, а не советскую действительность. Вместо всего этого один из критиков предлагал Бондареву сосредоточиться на «героических усилиях народа по восстановлению страны»[31].

Подобных критиков более радовал второй, параллельный поток военной памяти – монолитный, героический и незамысловатый дискурс, которому предстояло стать доминирующим при хрущевском преемнике Леониде Брежневе (1964–1982)[32]. Его правление зачастую уничижительно сравнивают с предшествующей «оттепелью», называя «эпохой застоя». Анализируя это время в разрезе памяти о войне, мы не должны преувеличивать ни закоснелость брежневской эпохи, ни якобы присущее ей нарушение преемственности с тем, что было раньше. Прежде всего основные решения, инициировавшие государственный монументализм в сфере военной памяти, были приняты при Хрущеве[33]. Более того, как показало недавнее исследование фильмов на военную тему, культ войны в эру Брежнева был гораздо более сложным и динамичным явлением, чем иногда предполагают[34]. Возможно, правильнее видеть в брежневском правлении период, когда «религия войны», оформлявшаяся с 1945 года, окончательно окрепла[35]. Эта квазиметафизическая система памяти и сопричастности мертвым породила не только целый пантеон героев, святых и злодеев, но и выработала полноценный набор ритуалов, больших и малых, символов и жестов, наполнявших повседневную жизнь советских граждан и пронизывавших каждый проживаемый ими год. То обстоятельство, что отнюдь не все выражения памятования были сведены к черно-белой пропаганде, лишь подтверждает: речь шла о чем-то большем, чем спонсируемый и продвигаемый государством культ. Это была, скорее, живая религия, глубоко укоренившаяся в сердцах и душах людей, все еще пытающихся осмыслить непостижимый ужас минувшей войны[36]. Как будет показано в заключительной части моей книги, период застоя был также весьма динамичным в плане развития организованного ветеранского движения; кроме того, он был отмечен серьезными изменениями в правовом положении бывших фронтовиков.

Празднование двадцатилетия Победы, состоявшееся в 1965 году, тоже демонстрирует переплетение старого и нового, государственного дискурса и социальной психологии. Реакция населения на это событие, в основном положительная, тщательно отслеживалась, и это, вероятно, убеждало власти, что они на правильном пути[37]. Готовясь к выступлению в День Победы, всего через несколько месяцев после того, как в октябре 1964 года он сменил Хрущева на посту первого секретаря, Леониду Брежневу не нужно было сильно импровизировать, поскольку в его распоряжении уже имелась целостная фразеология и полный пантеон героев военной эпохи. (Позже все это без существенных изменений воспроизводилось вплоть до «перестройки».) Главным нововведением стало осторожное возвращение фигуры Сталина в нарратив Победы и замалчивание более сложных или двусмысленных – «ремарковских» – ее трактовок. День Победы вновь сделался нерабочим праздничным днем, каким он был до 1948 года. Новый лидер примечательным образом подхватил озабоченность искусства «оттепели» вкладом простых людей в военные усилия, упомянув о миллионах безымянных «участников Отечественной войны»; примерно через десятилетие это понятие станет базисом для признания нового и особого статуса ветеранов-фронтовиков[38].

Учитывая центральную роль «Отечественной войны» в официальном легитимизирующем мифе, приходится лишь удивляться тому, с какими трудностями сталкивались все эти миллионы, желая получить государственное признание, собственную организацию и официальный правовой статус – несмотря на их численность (а может быть, и вопреки ей), составлявшую к концу войны от 20 до 25 миллионов человек, 12–15 % всего населения СССР[39]. После того как отслуживших бойцов встретили с фанфарами, концертами, портретами Сталина и духоподъемными речами, тот незначительный особый статус, которым их наделили в ходе демобилизации, был довольно быстро упразднен. Власти ожидали, что ветераны не будут долго почивать на лаврах, а незамедлительно включатся в производственный процесс и совершат еще больше подвигов, теперь уже трудовых. Пенсии для инвалидов войны оставались мизерными, медицинская помощь и снабжение протезами были скудными, а государство интересовалось лишь тем, чтобы вернуть максимальное число уцелевших фронтовиков в народное хозяйство[40]. В последние сталинские годы ветеранов, которые не могли держать рот на замке и рассказывали о жизни, увиденной ими на Западе, арестовывали за «антисоветскую агитацию»[41]. Еще большую известность приобрели репрессии в отношении бывших военнопленных, которых органы госбезопасности после репатриации подвергали «фильтрации» во временных концентрационных лагерях. Тем, кто не был уличен в преступных деяниях и отпускался в мирную жизнь, вновь угрожали арестом в конце 1940-х и начале 1950-х. В контексте ксенофобии позднего сталинизма эти люди, испытавшие тлетворное западное влияние, оставались на заметке у спецслужб, что автоматически делало их подозреваемыми в последующих кампаниях[42].

Даже после смерти Сталина в 1953 году, в атмосфере начавшейся либерализации и утверждения культа войны при Хрущеве, советские власти по-прежнему не желали предоставить ветеранам привилегии и разрешить им учреждение собственной организации. Основной функцией созданного в 1956 году Советского комитета ветеранов войны (СКВВ) была пропагандистская работа в международном ветеранском движении, а не внутреннее представительство интересов бывших солдат. Только после долгой борьбы и только на одно десятилетие (1965–1975) этой организации разрешили создать филиалы на местах. Что же касается институционального закрепления ветеранского статуса, то оно состоялось лишь в 1978 году[43].

Таким образом, если вписать советский опыт в компаративный контекст, то до 1980-х годов он иллюстрировал одну из крайних возможных реакций социума на появление ветеранов как новой социальной группы. В одних случаях, например, в Германии после Первой мировой войны, государство монополизировало как социальное обеспечение, так и признание ветеранского статуса, полностью вытеснив с этого поля гражданское общество. В других случаях, в частности в Великобритании, основная часть заботы о бывших солдатах была оставлена добровольческим ассоциациям[44]. Наконец, в третьих случаях, подобных Соединенным Штатам Америки после Второй мировой войны, поддержка ветеранов со стороны частного сектора комбинировалась с законодательным закреплением их статуса, обеспечиваемым государством[45]. В Советском Союзе, по контрасту, инициативы частного сектора были объявлены вне закона еще со времен революции, поскольку советская партия-государство претендовала на организационную монополию в обществе. При этом отсутствие частной филантропии вовсе не уравновешивалось государственной системой социальной защиты. Предпочтя тоталитарную версию британского варианта послевоенной адаптации, советское государство рассчитывало на то, что фронтовики, демобилизовавшись, превратятся в обычных гражданских и не будут требовать какого-то воздаяния за былую воинскую службу. Иначе говоря, цель состояла в том, чтобы как можно скорее попытаться упразднить такую особую социальную группу, как «ветераны»[46].

Советских ветеранов этот подход не устраивал. Неослабевающее недовольство выливалось в то, что можно назвать несогласованными и массовыми кампаниями по написанию жалоб и петиций. Как будет показано в главах 7 и 8, это неустанное давление снизу в конечном итоге увенчалось успехом: советское руководство отказалось от своих исходных идеологических предубеждений и позволило сначала создать организованное ветеранское движение, а затем расширить сферу привилегий бывших бойцов. К середине 1980-х годов Советский Союз перешел от одной крайности к другой: теперь ветераны представляли собой более или менее организованную социальную корпорацию, обладающую особым статусом и интегрированную в политическую систему. Даже французский подход к anciens combattants выглядел гораздо скромнее[47].

Таким образом, история советских ветеранов ставит под сомнение центральную предпосылку всей научной литературы, посвященной ветеранским движениям. Большинство ее авторов предполагает, что ветераны не являются особой социальной группой, если они не объединены в ассоциации или не выделены в качестве отдельной статусной общности законодательно. Этот тезис отстаивался, в частности, известным французским историком Антуаном Про в его авторитетном исследовании, посвященном ветеранскому движению межвоенных лет во Франции[48]. По его мнению, ветераны не образуют «реальную» социальную группу, в отличие, например, от «рабочих», которые явно существовали и до того, как им удалось обособиться организационно и законодательно. Словно переиначивая марксистское положение о классе в себе и классе для себя, французский ученый допускает, что рабочие являются группой в силу их объективного позиционирования в отношении производственного процесса. Даже не сумев организоваться или обзавестись классовым сознанием, рабочие, по его мнению, предстают «реальной группой» (un groupe véritable), поскольку выполняют четко определенную социальную функцию. Ветераны, напротив, не имеют подобной объективной опоры. В основе их единения исключительно боевое товарищество, подкрепляемое возрастной близостью. В социальном смысле такая сплоченность не имеет никакого значения до тех пор, пока ветераны не объединятся, чтобы потребовать предоставления себе особого правового статуса. Следовательно, история ветеранов – это неизбежно история ветеранских организаций и движений, а также самосознания их членов[49]. Обобщая аргументацию Антуана Про, а вместе с ним и многих других специалистов, занимавшихся ветеранами, можно сказать: выжившие фронтовики являются или чисто «воображаемым сообществом», или вообще ничем[50].

Однако ветераны Великой Отечественной войны существовали в качестве социально значимой группы задолго до того, как им удалось обзавестись собственной организацией, и вопреки тому, что вскоре после демобилизации их специальный статус был упразднен. Они продолжали требовать от государственных учреждений особого отношения к себе; они полагали, что их деревня, их семья, их город – все те, кого они защищали во время войны, – обязаны им за принесенные ими жертвы; они были убеждены, что имеют право на специальный статус, особое отношение, лучшую жизнь. В первое послевоенное десятилетие эти чувства, которые коренились в культурно опосредованном опыте войны, обычно не связывались с членством в «воображаемом сообществе» ветеранов: слово «я» произносилось ими чаще, чем слово «мы». В основе притязаний на особый статус в послевоенные годы лежали личное усилие и личная жертва каждого из них. Но совокупное выражение этих индивидуализированных чувств создавало социальную сущность, которая была столь же реальной, как и любая другая. Это было народное движение, которое условно можно назвать «группой заслуживающих»[51].

Кому-то может показаться, что я выбрал слишком замысловатый способ, чтобы заявить о том очевидном факте, что ветераны – это, в сущности, выраженная поколенческая группа, и не более того. Действительно, хотя на фоне большей части послевоенной истории такое уравнивание кажется довольно странным, между двумя упомянутыми социальными феноменами все же есть некоторое сходство. Подобно представителям одного и того же поколения, советские ветераны отличались по социальному и культурному происхождению, а их ряды были столь же разнообразными, как и само советское общество; как и любое поколение, они делились по признакам пола и этничности, а также по политическим и идеологическим взглядам; наконец, в сходстве со всяким поколением, советские ветераны превратились из совокупности индивидов в узнаваемую социальную группу благодаря общему социокультурному опыту[52]. Однако если британских, немецких или французских ветеранов, сражавшихся на полях Первой мировой войны, действительно с легкостью можно назвать ровесниками, спаянными общим фронтовым опытом, то в отношении советских ветеранов Второй мировой войны подобный подход не сработает[53]. Бесспорно, большинство солдат, воевавших в рядах Красной армии, были молодыми людьми – но мало кто из этой молодежи смог выжить[54]. Ведь наиболее молодые заплатили за кампанию против вермахта дороже всех; официальная статистика свидетельствует, что 40 % демографических потерь, понесенных советскими вооруженными силами, пришлись на возрастную группу до 25 лет[55]. По словам Кэтрин Мерридейл, из мужчин, родившихся в 1921 году, «до 90 % погибли»[56]. Из-за таких потерь молодые ветераны составили явное меньшинство среди тех, кто остался в живых, отслужив в Красной армии в военные годы.

Вместо одного поколения ветеранов мы можем выделить по меньшей мере три[57]. Наиболее известным из них остается самое молодое поколение мужчин (и, как будет показано ниже, некоторых женщин), которые отправились в армию прямо со школьной или студенческой скамьи. Эти молодые люди, родившиеся между 1923-м и 1927 годами[58], на момент начала войны не имели опыта взрослой гражданской жизни и к 1945 году умели только «стрелять, бросать гранаты и ползать по-пластунски», как выразился писатель-ветеран Виктор Некрасов[59]. Для многих из них фронт сделался фундаментальным жизненным опытом; неудивительно, что, возвращаясь «на гражданку», они нередко сталкивались с серьезными проблемами адаптации. Их зачастую стремительная карьера в армии не давала им достаточных гражданских компетенций, и поэтому для жизненной траектории этих людей демобилизация порой означала шаг назад – по крайней мере, так могло показаться на первых порах. Эту группу мы можем назвать «фронтовым поколением»[60]. Второе поколение ветеранов до призыва успело утвердиться в гражданской жизни, и поэтому им было к чему возвращаться после завершения сражений. Даже если их дома были разрушены, а родственники мертвы, они все равно имели возможность вернуться к привычному образу жизни, профессии, а часто и прежнему рабочему месту. Судя по официальным отчетам о демобилизации, у этой когорты фронтовиков было гораздо меньше адаптационных сложностей, чем у вышеупомянутого «фронтового поколения»[61]. В основном мужчины именно из этого и последующего ветеранских поколений, возвращаясь с фронта, занимали руководящие должности[62]. Наконец, наименее известное поколение фронтовиков составили люди, которых можно назвать «дважды ветеранами». Члены этой старейшей когорты, родившиеся в 1904 году или ранее, участвовали не только в Великой Отечественной, но также в Гражданской, а иногда и в «империалистической» Первой мировой[63]. Некоторые из них были кадровыми военными, как, например, первые три председателя Советского комитета ветеранов войны: Александр Василевский (р. 1895), Кирилл Мерецков (р. 1897) и Семен Тимошенко (р. 1895). Другие были гражданскими лицами; к таковым, в частности, относился сценарист Иосиф Прут (р. 1900), который, по его собственным словам, «был участником почти всех войн своей страны»[64].

Точных данных о численности этих ветеранских поколений не существует. Как послевоенная визуальная пропаганда, так и «лейтенантская проза» в 1950-е и 1960-е годы чаще всего изображали ветеранов молодыми: этим и объясняется доминирование в нашем воображении вполне конкретного исторического образа[65]. Однако имеющиеся у нас демографические данные свидетельствуют о том, что эта весьма заметная группа составляла меньшинство среди советских солдат, выживших в сражениях Великой Отечественной. Реконструкция численности соответствующих когорт по годам их рождения поможет получить первую, хотя и неокончательную, ориентировку в этом деле[66].

Таблица I.1 убедительно свидетельствует о том, что собственно «фронтовое поколение» в послевоенные годы составляло меньшинство в рядах ветеранов войны, причем несмотря даже на то, что не все мужчины были солдатами и не все солдаты были мужчинами. (Женщины составляли от 2 до 3 % общего числа ветеранов, поскольку в Красной армии они служили не только в медицинских частях и других вспомогательных службах, но также были снайперами, танкистами, пехотинцами, пилотами бомбардировщиков[67]. Вторая волна демобилизации, прошедшая осенью 1945 года, позволила большинству из них вернуться к гражданской жизни, независимо от возраста[68].) То, что самые молодые когорты выживших фронтовиков оказались в меньшинстве, подтверждается и анализом демобилизационной статистики. Первая волна демобилизации освободила от службы людей, родившихся с 1893-го по 1905 год[69]. С июля по сентябрь 1945 года, на которые пришелся этот этап, к мирной жизни вернулись сразу 40 % всех красноармейцев[70]. Таким образом, получается, что две пятых ветеранов, которых распустили по домам в ходе продолжавшейся до 1948 года массовой демобилизации, к концу войны уже были старше 40 лет. Иными словами, история «фронтового поколения» – вовсе не то же самое, что история советских ветеранов.

Таблица I.1. Мужское население Советского Союза по возрастным группам к началу 1946 года (млн чел.)

Источник: Гельфанд В. С. Население СССР за 50 лет (1941–1990): Статистический справочник, 1992; см. также: Edele M. A «Generation of Victors?». App. 1. P. 69–71.

В этой книге представлена история советских ветеранов как «нового социума»[71]. Ее тема – появление новой группы в советском обществе. Основное внимание в ней уделяется социальным отношениям и поведению ветеранов, а не процессам, способствовавшим, скажем, принятию благоприятной для них государственной политики. Разумеется, о других аспектах ветеранской проблематики тоже можно было бы порассуждать обстоятельно и пространно: например, о значении военного опыта в создании «сообщества заслуживающих», о роли армии в этом движении, о происхождении и трансформации культа Великой Отечественной войны, о повседневной жизни инвалидов-фронтовиков в 1960-х годах и позже или же о месте переживших войну в литературе и искусстве. Ход демобилизации или история «молодых коммунистов», вступивших в партию на передовой, также могли бы послужить материалами для самостоятельных и обширных исследований книжного формата. Но даже организационная история ветеранского движения исследуется мной лишь постольку, поскольку она затрагивает базовую для меня тему – а именно социальную интеграцию и социальную дезинтеграцию народного движения бывших солдат после их возвращения домой.

Книга тематически разделена на три части, каждая из которых состоит из нескольких глав. Первые две части посвящены внутригрупповой дифференциации, а последняя – оформлению целостной группы. Эти процессы можно обособить друг от друга только в аналитических целях, так как в реальной жизни они развивались параллельно. В начале первой части мы будем сопровождать только что демобилизовавшихся ветеранов в их зачастую хаотическом путешествии на родину. Наряду со всевозможными трофеями, военными байками, ранениями и хроническими недугами, которые будут мучить их до конца жизни, они везли с собой убежденность в том, что имеют полнейшее право на достойную жизнь после войны. Это осознание собственных заслуг подпитывалось тогда официальной пропагандой, которая обещала солдатам-героям именно то, чего они ждали. Однако, когда ветераны наконец-то добирались до родных мест и успешно увольнялись из армии, незамедлительно обнаруживалось, что приятные посулы в основном пусты: вместо сытой послевоенной жизни их ждала рутина дурно работающей бюрократической машины, о чем подробнее будет рассказываться в главе 2. Соответственно, в главе 3 речь пойдет о тех факторах, которые все-таки позволяли бывшим фронтовикам интегрироваться в гражданскую жизнь: о негосударственных социальных связях, сетях, институтах.

Во второй части будут проанализированы некоторые размежевания, наметившиеся в ходе демобилизации, а также интеграции, позже расколовшие «фронтовое братство». Инвалиды войны, которым посвящена глава 4, были вынуждены решать специфические проблемы, обусловленные их увечьями и отсутствием адекватной социальной поддержки со стороны государства, которое интересовалось только трудоспособными гражданами. В этой главе говорится также о том, что даже внутри этой особенной категории ветеранов наблюдалась выраженная дифференциация по уровню доходов и качеству жизни – своеобразная иерархия нищеты. В главе 5 мы обратимся к иной коллективности, обремененной нетипичными проблемами: к бывшим советским военнопленным, на родине столкнувшимся с дискриминацией и преследованиями. Глава 6 расширит горизонт анализа, выходя за рамки упомянутых проблемных групп и показывая, что после войны у бывших солдат в целом отсутствовала объединяющая их социальная траектория: как и в других воевавших странах, кто-то из них преуспел, а кто-то нет.

Переключая внимание с процессов, разобщавших ветеранов, на процессы, которые их объединяли, две главы третьей части сосредотачиваются на возникновении советского ветеранского движения и последующем превращении выживших бойцов из «сообщества заслуживающих» сначала в статусную группу, а потом и в корпоративную группу, встроенную в позднесоветский порядок. В этих двух финальных главах подытоживается аргументация всей моей работы. Как и в первой части, в фокусе внимания здесь остается отнюдь не только государство, которое рассматривается мной как весьма важный, но далеко не единственный актор более широкого социокультурного и социопсихологического процесса, в ходе которого собиралась и распадалась такая социальная сущность, как «ветераны»[72].

В полном объеме весь этот процесс не контролировался никем. Государство зачастую вынуждено было уступать, поддаваясь натиску силы, которая не вполне была ему подвластна. Тем не менее последнее слово оставалось за ним: хотя государственная политика не могла упразднить «сообщество заслуживающих», она с легкостью могла противостоять ветеранским требованиям. Главенство авторитарного государства в установлении хронологических вех, в соответствии с которыми развивалось ветеранское движение, описывается в заключительной части книги; подвергать эту роль сомнению невозможно – чтобы убедиться в этом, достаточно самого беглого взгляда на периоды, которые были пройдены ветеранами как социальной группой и как движением. «Сообщество заслуживающих» сложилось во время войны и сразу же после ее завершения, причем оно смогло выжить, несмотря на почти десятилетнее непризнание. Хрущевское правление привнесло некоторые перемены, особенно в оформление памяти о войне и становление культа войны, а также в некоторой степени в организационные дела, но никакого институционального развития «сообщества заслуживающих», на чем ветераны настаивали с 1945 года, так и не произошло. Только благодаря прагматизму Брежнева, которому нравилось изображать из себя героя-фронтовика, этот период латентного существования подошел к концу. Когда в 1985 году к власти пришел Горбачев, ветераны – к тому времени их ряды поредели и постарели, – стали основной статусной группой советского общества. Несмотря на всю риторику «возвращения к ленинским заветам», Горбачев продолжил и завершил процесс, начатый его предшественниками в эпоху застоя. По мере того, как время шло, а старшие когорты ветеранов таяли, оставшиеся все больше сближались между собой в возрастном плане. Если в 1945 году «их поколенческий профиль был расплывчатым», то теперь «они демонстрировали гораздо меньшую хронологическую диффузию». Они начали превращаться в отдельное поколение, у представителей которого становилось все больше общего со сверстниками, пусть даже не воевавшими на фронте, но разделявшими с ними коллективный опыт военной поры. Такие люди были для бывших фронтовиков гораздо ближе, чем более молодые советские граждане. В результате с 1970-х годов в торжественном публичном дискурсе рядом с «героями Сталинграда и Курска» регулярно стали появляться «ветераны труда», бывшие рабочие и колхозники. Этот процесс «смычки», сближения идентичностей «пенсионера» и «ветерана»[73], был завершен при Горбачеве, который объединил оба типа ветеранов под эгидой одной организации и распространил многие привилегии, имевшиеся у ветеранов фронта, на ветеранов тыла. Более того, он официально интегрировал новую, объединенную ветеранскую организацию в политическую систему.

То, что признание жертв, принесенных ветеранами в военное время, состоялось в виде распространения на них целостной системы привилегий, было исторически закономерным. Законодательное закрепление особого государственного обращения с «заслуженными» категориями граждан и исходящее из этого принципа неравномерное распределение льгот были одной из основ социальной стратификации и режимной стабильности[74]. В межвоенные годы некоторые социальные группы по идеологическим соображениям считались естественными союзниками большевиков; к таковым относились, в частности, рабочие или некоторые национальности. В силу этого они находились на особом положении: в частности, их представителям было легче получить доступ к высшему образованию – в отличие от выходцев из тех групп, которые, как считалось, изначально враждовали с режимом (к последним относились, например, бывшие аристократы или зажиточные крестьяне-«кулаки»)[75]. Другие были обязаны своим статусом служению государству и революции – чем важнее служба, тем выше статус и, соответственно, тем шире доступ к товарам и услугам[76]. Особое положение военнослужащих в советской жизни также было обусловлено принципом служения: оно предопределялось пользой, приносимой ими государству. Невероятные масштабы Великой Отечественной войны размыли в сознании многих грань между служебным рвением и социальным положением. Услуга стране, оказанная на передовой, была настолько огромной, что все выжившие оказались частью учрежденной государством категории «участников войны», которым предстояло получать особые льготы независимо от их текущих занятий. Это имело смысл и в связи с изменениями символического контекста: если после 1917 года рабочие обладали особым статусом, поскольку именно они совершили революцию, то после войны старые солдаты получили право рассчитывать на такое же уважение, так как они выиграли великую битву. Институционализация культа Великой Отечественной войны в качестве нового легитимирующего мифа советской системы, таким образом, логически подразумевала обеспечение особого положения для защитников родины. В 1978 году советские законодатели восприняли наконец эту логику: к тому моменту война во многих отношениях затмила революцию как фундаментальное и основополагающее для советского строя событие.

В контексте брежневского культа войны и в рамках реализуемой государством перераспределительной политики сложился новый дискурс взаимоотношений власти и ветеранов. Это была своеобразная разновидность того, что один историк назвал сталинистской «культурой дара», в рамках которой граждане были обязаны служить государству (и любить его руководителя) по той причине, что последний предположительно заботился о благосостоянии населения. Исходя из подобных представлений, ветераны оказывались в долгу перед государством из-за особого отношения, которое они на себе испытывали[77]. Начиная с 1960-х годов подобные идеи комбинировались с конкурировавшим и, возможно, даже взаимоисключающим ветеранским убеждением в том, что фронтовики заслуживают эксклюзивной заботы сугубо из-за их вклада в дело Победы. Сложилось нечто похожее на двусторонний договор между ветеранами и государством: страна была обязана ветеранам, причем если она честно будет выполнять свою часть сделки, то и старые солдаты, в свою очередь, будут обязаны помогать режиму[78]. К концу 1970-х годов это негласное соглашение облекли в институциональные формы. Описывая в 1979 году свое видение предназначения ветеранской организации, ее председатель Павел Батов отмечал прежде всего пропагандистскую работу, которой она занимается как внутри страны, так и на международной арене. И только потом он обратился к тому, за что совсем недавно, в 1956 году, еще приходилось бороться: к особым интересам и потребностям ветеранов, об удовлетворении которых должна заботиться их институция: «Много внимания СКВВ [Советский комитет ветеранов войны] уделяет также содействию советским органам в выполнении ими постановлений партии и правительства, направленных на улучшение обеспечения интересов и нужд участников и инвалидов войны, членов семей погибших воинов». Председатель СКВВ вполне четко заявлял о том, что отношения между партией-государством и ветеранами представляют собой партнерство, базирующееся на принципе взаимности. Высоко оценивая Указ от 10 ноября 1978 года «О мерах по дальнейшему улучшению материально-бытовых условий участников Великой Отечественной войны», он писал: «Это обязывает нас еще активнее трудиться на благо Родины»[79]. Спустя три десятилетия после того, как смолкли орудия, последствия войны обрели наконец подобающе советский отклик.

Таким образом, в одном своем срезе эта книга представляет собой исследование одного из самых интригующих социально-политических явлений XX века (которое, похоже, будет живо и в XXI веке): бытования народных движений в авторитарных обществах. Движение советских ветеранов не было ни примитивным результатом государственной социальной инженерии, ни выражением оппозиции режиму. Его появление на свет не планировалось, не проектировалось, не контролировалось кем бы то ни было; скорее, за ним стояла логика специфически советского опыта войны и демобилизации. Руководители СССР никогда не стремились создавать «ветеранов», а политика, породившая эту новую социальную сущность, никоим образом не вытекала из большевистской идеологии[80]. Совсем наоборот: правящая элита считала весьма проблематичным предоставление бывшим солдатам каких-то особых прав только из-за того, что они служили в военные годы, и потому режим на протяжении четырех десятилетий решительно противился созданию любой ветеранской организации. Но практики, приведшие к возникновению новой социальной сущности, были обусловлены чрезвычайностью и неординарностью войны; именно это, собственно, и вынудило власти все-таки пойти на введение особых привилегий для фронтовиков и их семей. Иначе говоря, в другом своем срезе эта книга превратилась в исследование непреднамеренных долгосрочных, социально-психологических и политических, последствий ведения войн.

У этих последствий была своя предыстория. Для российского общества в вооруженном противостоянии не было ничего необычного. Опираясь на идеологию XIX века, в которой насилие и конфликт представали движущей силой истории, большевики в XX веке научились управлять тем и другим, что было убедительно продемонстрировано в годы Первой мировой и Гражданской войн[81].

Еще в царской России военные реформы 1874 года инициировали, а законодательство 1912 года еще более закрепило, принцип «взаимной полезности», связывающий военную службу и гражданскую жизнь. То, что при советской власти называли «Первой империалистической войной», оказало решающее влияние на его дальнейшую эволюцию в СССР[82]. Опыт тотальной войны и внедрение системы привилегий, распространявшихся на военнослужащих и членов их семей, популяризовали связку «солдат – гражданин», подчеркивая взаимозависимость между участием в боях за родину и привилегированным социальным положением[83]. Эта связь послужила базисом военизированного социализма 1920–1930-х годов[84]. Война, таким образом, выступала центральной доминантой в формировании и преобразовании этого общества: ведь на протяжении большей части своей истории оно либо воевало, либо готовилось к войне, либо восстанавливалось после войны. За Гражданской войной последовала длительная кампания против антибольшевистских мусульманских сил в Туркестане в 1923–1931 годах, советско-китайский конфликт 1929-го, участие в гражданской войне в Испании (1936–1939) и в войне в Китае (1937–1939), конфликты с Японией на озере Хасан в 1938-м и реке Халхин-Гол в 1939-м, кампания в Западной Украине и Западной Белоруссии в 1939-м, «зимняя война» с Финляндией в 1939–1940-м[85]. Война с Германией, продолжавшаяся с 1941-го по 1945 год, стала очередным важным испытанием для общества, формирующегося для войны и в процессе войны. В ходе тех грандиозных событий, которые позже нарекли «Великой Отечественной войной», связь между сражением за Родину и получением воздаяния за эту жертву видоизменилась в массовом сознании, превратившись в представление о том, что армейская служба в военное время должна сохранять свой особый статус и после завершения боев.

Последствия этой трансформации идей, касающихся военной службы, гражданской жизни и привилегий, институционализировались медленно, поскольку политическое руководство противилось подобным изменениям – по идеологическим, экономическим и политическим причинам, а также вопреки укрепляющемуся культу войны. Тем не менее многие ветераны желали признания более ощутимого, чем просто упоминания в речах ответственных лиц и приглашения на праздничные ритуалы, посвященные Дню Победы 9 мая. Как показано в этой книге, в конце концов – в 1978 году, когда их число значительно сократилось, а самым молодым было уже за пятьдесят, – они добились желаемого.

Глава 1. Эпопея возвращения

Уже на перронах ленинградских вокзалов демобилизованные почувствуют любовь, заботу и внимание своих земляков. Каждый прибывающий в Ленинград эшелон будут встречать многочисленные делегации трудящихся города.

Прямо с вокзала демобилизованные направятся в районные дома культуры, клубы, где оборудуются сборные пункты. На этих пунктах будут выдаваться паспорта, военные документы, продовольственные карточки. В кинозалах будут демонстрироваться лучшие фильмы и устраиваться концерты. Красочные выставки расскажут новоприбывшим о жизни различных районов и предприятий города во время Отечественной войны. Выставки помогут демобилизованным изучить особенности предприятий города и выбрать себе подходящую работу. На сборных пунктах будут с докладами выступать директора предприятий, парторги заводов и фабрик.

Большое внимание партийные, советские, хозяйственные и общественные организации города уделяют подготовке жилищ для демобилизованных. <…> Демобилизованные в первую очередь будут снабжаться топливом. Для них выделяются специальные магазины, торгующие материалами для ремонта квартир и предметами первой необходимости.

«Красная звезда», 1945 [86]

Согласно газете «Красная звезда», печатному органу Народного комиссариата обороны СССР, демобилизация должна была стать праздничным и хорошо организованным ритуалом, который позволил бы не только подтвердить особый статус ветеранов, но и быстро вернуть вчерашних солдат в ряды мирных тружеников. Это, однако, оказалось благой фантазией, которая воплощалась в жизнь крайне редко. Конечно, у каждого солдата была своя история демобилизации, но большинству из них пришлось иметь дело с хаосом, беспорядком, неготовностью властей и дефицитом буквально всего, начиная с продуктов и жилья и заканчивая одеждой и транспортом – что, впрочем, характеризовало Советский Союз 1940-х годов в целом. Тем не менее фронтовики все же возвращались, и кое-кого даже встречали особым образом: именно так, как и обещалось в процитированной в эпиграфе газетной статье. Встречи большинства, однако, проходили без всякой помпы, а потом бывшим бойцам приходилось самим решать многочисленные проблемы, обрушивавшиеся на них по приезде. Но прежде, однако, им предстояло доехать до дома. Такое возвращение оказывалось гораздо более рискованным, хлопотным и сложным делом, нежели можно было ожидать в полицейском государстве, каким оставался сталинский Советский Союз[87].

Эта эпопея возвращения заслуживает нашего пристального внимания. Сначала мы увидели бы, как демобилизованный едет в вагоне или на крыше вагона, плывет на речном судне или летит в самолете. Потом нам открылось бы, как он забирается в кузов случайной попутки, добивается причитающегося ему места в государственном транспорте, едет верхом на лошади или просто шагает пешком. Мы услышали бы его жалобы или ругань, а возможно, и увидели бы, как он выплескивает свою ярость, подогреваемую потребляемым в пути алкоголем, во внезапных вспышках насилия. Нам открылась бы важная проблема, которая его мучает: как умудриться доставить домой все то, что досталось ему в качестве «трофеев» – от костюма или часов до пианино, охотничьего ружья и даже (иногда) автомобиля. Наконец, нам не раз довелось бы вместе с ним воспринять информацию партийных агитаторов или партийных газет, разъясняющих освободившимся от службы бойцам их положение, а также права и обязанности в послевоенном обществе. Несмотря на повсеместность хаоса и неразберихи, сам факт демобилизации, как и сопутствовавшая ей риторика, позволял «ветеранам Великой Отечественной войны» думать, что они теперь обладают правом на новый социальный статус – причем такой, который обеспечивает привилегированное отношение на всех уровнях социальной организации: в семье, деревне или городе, региональных и местных партийно-советских учреждениях и, разумеется, глазах «народа» и «советской власти» в целом.

Таблица 1.1. Реконструкция демобилизационных волн с учетом возрастных когорт (рядовой состав, сухопутные войска)

* Также во второй волне были демобилизованы: лица с тремя (и более) ранениями; специалисты, бывшие преподаватели и студенты; женщины; прочие.

Источники: Указанные правовые акты публиковались (среди прочих изданий) в «Ведомостях Верховного Совета СССР» (30 июня и 3 октября 1945, 28 марта и 31 октября 1946, 12 февраля 1947). Указ от 12 февраля 1948 года, насколько мне известно, не был опубликован; краткое уведомление об этом правовом акте появилось в «Ведомостях Верховного Совета СССР» 21 марта 1948. Сам акт можно найти в Государственном архиве Российской Федерации (далее – ГАРФ): Ф. р-7523. Оп. 40. Д. 45. Л. 1–2. Правовые акты скрывают фактические когорты по рождению: их пришлось реконструировать с использованием опубликованных и архивных источников. Эту реконструкцию см. в моей работе: Edele M. A. «A Generation of Victors?». Р. 62–68.

Фронтовики-инвалиды были в первом ряду ветеранов, вернувшихся к гражданской жизни. За годы войны 3,8 миллиона солдат покинули армейские ряды по болезни или ранению, причем 2,6 миллиона из них стали инвалидами[88]. Кроме того, более 200 000 военнослужащих были уволены «по разным причинам», еще столько же дезертировали или пропали без вести, а 3,6 миллиона были командированы на промышленные предприятия, в местные подразделения противовоздушной обороны или на тыловую охранную службу[89]. Среди тех, кто прибывал с фронта еще до завершения боев, преобладали представители самых старших возрастных групп, то есть граждане 1890–1892 годов рождения, которых спешно призвали в чрезвычайной ситуации 1941 года[90]. После окончания войны к уволенным ранее присоединились по меньшей мере еще 8,5 миллиона солдат разных возрастных групп, которых демобилизовали несколькими волнами в течение 1945–1948 годов (см. таблицу 1.1). Около 1,8 миллиона бывших военнопленных были репатриированы в качестве отдельной группы[91].

В военном и послевоенном хаосе сложно было организовать демобилизацию большого количества фронтовиков. В 1943 году возмущенный депутат Верховного Совета СССР написал секретарю ЦК ВКП(б) Георгию Маленкову о сценах, свидетелем которых он стал во время поездки по железной дороге и которые, по словам проводников, были вполне типичными. Около трехсот инвалидов, выписанных из тыловых военных госпиталей и направлявшихся домой, ждали отправления скорого поезда № 73 Ташкент – Москва, но, как только была объявлена посадка, их растолкали и оттеснили здоровые пассажиры, которые заняли все местах в двух вагонах, специально предназначенных для ветеранов. В страшной сутолоке ослабевшие от ран бойцы падали, наложенный на переломы гипс разбивался, а швы опять начинали кровоточить. Многие инвалиды-фронтовики так и не смогли занять отведенные для них полки.

Оставшимся на перроне пришлось потом с трудом искать места в других битком набитых вагонах. Но этим ветеранские злоключения не ограничились: во время остановки на одной из промежуточных станций вагон, полный инвалидов, отцепили от поезда, поскольку продолжение рейса на него не распространялось. И снова раненым и увечным пришлось штурмовать и без того переполненные вагоны, но уже других составов. Пайков, которые они должны были получать в распределительных пунктах для военнослужащих по пути следования, на многих вокзалах и станциях просто не оказалось в наличии. В Оренбурге, Куйбышеве и Рязани пункты питания располагались на станционных задворках, причем никаких специальных мер, облегчавших инвалидам доступ к пище, железнодорожное начальство не предпринимало. В результате многие целыми днями сидели «даже без куска хлеба». Неудивительно, что инвалиды были возмущены таким отношением. «В газетах пишут о чутком и внимательном отношении к раненым бойцам, а потом нашего брата набивают в вагон как дрова, – говорил один из них. – Вот, когда были здоровыми, воевали, тогда нужны были, а теперь искалечили, и никто не позаботится, чтобы по-человечески отправить домой»[92].

Эта кошмарная история возвращения была типичной для тех, кто добирался домой самостоятельно: не только для инвалидов и раненых, которых выписывали из госпиталей, но и для увольняемых из армии офицеров, а также для демобилизуемых по особому поручению (например, специалистов, официально переводимых из вооруженных сил на промышленные предприятия)[93] – в общем, для всех, кому не довелось вернуться на родину в специальных эшелонах, выделенных для массовой демобилизации. Один ветеран, уволенный из армии по медицинским показаниям в конце 1945 года, рассказывал, как он застрял на пограничной румынской станции вместе с тысячами других демобилизованных, надеявшихся на поезд. Они дождались прибытия товарного состава с демонтированным промышленным оборудованием, направлявшегося на восток. Пространство, свободное от станков и агрегатов, уже было забито стоящими солдатами, спешившими пересечь границу родины. К счастью, ему удалось присоединиться к ним[94].

«У нашего поезда вид был странный и довольно страшный», – писал политработник, переживший аналогичный опыт в начале сентября 1945 года. Вагоны поезда, следовавшего от Станислава [ныне Ивано-Франковск] до Львова и далее до Брянска, были переполнены. Солдаты стояли на подножках, толпились в тамбурах, и даже крыши вагонов были усеяны людьми, причем с багажом. «На остановках торговки бросают на крыши всякую снедь, а оттуда вниз летят деньги». Кондукторы, не стесняясь, распределяли свободные места за взятки. В Киеве и на некоторых других остановках местные комендатуры подолгу снимали пассажиров с крыш вагонов, но это лишь на короткое время что-то меняло: вскоре наверху оказывались новые путешественники. Из-за всей этой суматохи поезд выбился из расписания на пять часов. Во время остановки во Львове политработник также видел, как возвращающиеся солдаты празднуют победу: «Меня поразило большое количество сильно пьяных офицеров и солдат на улицах. … Вид их разнузданный. До глубокой ночи – шум, пьяные песни, выстрелы». Подобная картина ждала его и в оперном театре, который он посетил, чтобы послушать «Травиату» на украинском языке. «Два сержанта, совершенно пьяных, куражились, распевали песни во время антракта на виду у всех. Двое полковников стояли безучастно тут же»[95].

В Ростове 205 демобилизованных солдат простояли в очереди несколько часов, потому что им сказали (как потом оказалось, ошибочно), что перед посадкой нужно проштамповать посадочные талоны. За это время гражданским удалось выкупить все места в вагонах, забронированных для возвращающихся фронтовиков. В результате, сообщал очевидец, «демобилизованные размещаются в общих вагонах, в тамбурах и на крышах»[96]. Вот, например, описание сцены, вполне обычной для 1946 года: «Крыши уже были завалены мешками и человеческими телами, которые поезд, то и дело дергаясь, стряхивал на платформу, как спелые яблоки. Мужчины вскакивали на ноги, чтобы еще раз сразиться за свои с таким трудом завоеванные места. Я видел много мундиров и фуражек, но без звезд. Это были только что демобилизованные. Как только поезд трогался с места, крыши, подножки, буфера снова заполнялись неплатежеспособными пассажирами. И так они ехали от станции к станции»[97].

Поезда были не единственным средством передвижения. Один ветеран, в 1945 году добиравшийся из Берлина до дома на попутных машинах, оставил следующее описание: «Днем и ночью движутся по необъятной нашей стране в разных направлениях людские потоки. Возвращаются с фронта солдаты, едут домой эвакуированные. У всех одна мысль: только бы попасть на поезд или попутную машину, а там, в дороге, как-нибудь все устроится. <…> Шумное оживление не только в городах, на узловых железнодорожных станциях, но даже на проселочных дорогах: пылит полуторка, а в кузове нетерпеливо ждет своего перекрестка солдат. И, не дождавшись, пока затормозит машина, спрыгнет на обочину, помашет на прощание шоферу, озорно, по-мальчишески оглянется по сторонам – видят ли люди, как блестят начищенные ордена и медали»[98].

На фоне всеобщей сумятицы существовал и более организованный способ возвращения домой. Тех, кто массово освобождался в рамках демобилизации старших возрастных групп, начиная с лета 1945 года отправляли обратно в специальных эшелонах. Первый такой поезд с красноармейцами, участвовавшими в штурме Берлина, отправился в СССР в начале июля[99]. Газеты широко освещали их прибытие, красочно описывая радостные сцены на вокзальных перронах, переполненных женщинами, которые ожидали братьев, мужей и отцов, а также официальные встречи, которые организовывались местными чиновниками и руководителями предприятий[100]. Разумеется, гораздо реже сообщалось о трудностях и огорчениях, преследовавших солдат по пути домой. Так, 10 августа 1945 года специальный поезд № 45117, следовавший в Ташкент, был переформирован на железнодорожной станции Арысь. В результате десять вагонов с демобилизованными солдатами просто были забыты на путях. Они простояли двенадцать часов, пока не был найден новый локомотив. Другие поезда простаивали из-за поломок, отсутствия запчастей или, если таковые удавалось найти, нехватки масел для их смазки. 15 августа 1945 года специальный поезд № 45702-А без всякой видимой причины простоял шесть часов на станции; когда после томительного ожидания состав продолжил путь, он, наверстывая время, без остановки миновал несколько следующих станций, где должны были сходить некоторые демобилизованные. По этой причине фронтовики оказались в Ташкенте. Потребовались еще девять часов, чтобы отыскать поезд, который мог бы доставить их обратно. «Естественно, – отмечал узбекский партийный функционер в своем отчете, – это привело к выражению обоснованного недовольства со стороны демобилизованных и их семей». И это был далеко не единичный случай. Ветераны, лишенные возможности сойти на своей остановке, нередко провожали удаляющиеся родные места с печалью в глазах[101].

Хорошо, если вагон попадался пассажирский[102]; по большей части людей перевозили в теплушках – переоборудованных вагонах, которые в мирной жизни служили для перевозки скота: «А внутри теплушки – нары, сплошь устланные немецкими коврами, иногда размером через весь вагон, синий дым от гаванских сигар, откуда-то их было в Германии много. И звучат, фальшивя, немецкие аккордеоны „Хонер“ и даже дорогие итальянские. Какой проворный народ – через два-три дня (дорога была долгая) эти люди, никогда ранее не державшие в руках никаких музыкальных игрушек, руками, казалось бы, навек приржавевшими к пулеметам, довольно сносно выводили свое любимое „Над озером чаечка вьется“ и вовсе уж модное „На позиции девушка провожала бойца“. <…> А эшелон-призрак мчался с войны по никому еще не принадлежавшей и не определившейся с границами Европе, пугая своим видом и сумасшедшей музыкой немецкие и польские деревушки по обе стороны своего исторического марша – война, обратная дорога»[103].

По всей видимости, местных жителей пугала не только странная музыка, доносившаяся из этих «поездов-призраков». Подобные поездки зачастую сопровождались эксцессами насилия, подогреваемыми скукой долгого странствия и усиливаемыми доступностью оружия и алкоголя. 21 октября 1945 года на станции одного из городов Куйбышевского района Запорожской области Украины остановился спецпоезд № 45481. Пока состав дожидался нового локомотива, на перрон сошла группа пьяных офицеров и солдат, которые, угрожая начальнику станции оружием, потребовали незамедлительного отправления в дальнейший путь. Когда им сказали, что без паровоза ехать невозможно, они начали оскорблять станционных служащих и жестоко избили одного из них. Для наведения порядка на станцию был направлен наряд Народного комиссариата внутренних дел (далее – НКВД), который арестовал начальника воинского эшелона. Но это лишь подлило масла в огонь: узнав об аресте, демобилизованные отправились «разбираться» – в результате прикладами были избиты начальник местного гарнизона и начальник городского НКВД. После этого бунтовщики проследовали в городскую комендатуру и силой освободили своего задержанного командира. Возвращаясь на станцию, они вступили в перестрелку с частями НКВД, в результате которой четверо военнослужащих были убиты и еще четверо ранены[104].

27 октября 1945 года спецпоезд № 445803с с почти тысячей демобилизованных прибыл на станцию Медведево Калининской области. Его сопровождали по-прежнему остававшиеся на службе бойцы 67-й гвардейской стрелковой дивизии. Напившись допьяна, трое солдат этой части, вооруженные автоматами, подошли к трем фронтовикам, мирно стоявшим на платформе; представившись военным патрулем, они приказали демобилизованным следовать за ними на вокзал, в военную комендатуру. Фронтовики отказались, после чего одного из них, ефрейтора Гусева, ударили прикладом. На прогремевшие в ходе потасовки выстрелы прибыл настоящий патруль, который попытался навести порядок на платформе. Патрульные, однако, подверглись атаке со стороны пьяных «двойников» и были вынуждены вызвать подкрепление. С помощью прибывшей подмоги удалось разоружить и арестовать «пьяного сержанта Воропаева». Когда патрульные разоружали дебошира, «группа пьяных демобилизованных красноармейцев» предприняла неудачную попытку отобрать у них конфискованный автомат. Одновременно двое других военнослужащих той же гвардейской дивизии ворвались в кабинет военного коменданта, располагавшийся в вокзальном помещении. Один из охранявших его патрульных был зарезан финкой, а трое других получили огнестрельные ранения. Чтобы предотвратить подобные инциденты в будущем, местный отдел НКВД решил усилить охрану на тех железнодорожных станциях, где проходили эшелоны с демобилизованными. Руководство управления НКВД по Калининской области доложило об этой проблеме министру Лаврентию Берии, предложив распространить жесткие меры по наведению порядка на транспорте и на остальные регионы страны[105].

Органам безопасности было рекомендовано со всей серьезностью относиться к буйству возвращающихся на родину фронтовиков. Иногда виновниками беспорядков оказывались даже ветераны-инвалиды. 6 декабря 1945 года санитарный поезд с ранеными и больными солдатами, следовавший из Германии в Новосибирск, остановился на станции Кропачево на Южном Урале. Во время стоянки инвалиды покинули поезд, вломились в близлежащий магазин, вышвырнули продавцов на улицу и забрали двадцать литров водки и 7000 рублей, после чего беспрепятственно вернулись в свои вагоны и уехали. Стремясь арестовать налетчиков, транспортная милиция совместно с сотрудниками Народного комиссариата государственной безопасности (далее – НКГБ) и войсками НКВД устроили засаду на следующей станции; 22 злоумышленника были арестованы. В ходе дальнейшего разбирательства они признались в том, что перед возвращением в Советский Союз ими был избит начальник польской приграничной станции, а также изнасилованы его жена и дочь. Подразделение польской армии тогда попыталось арестовать бандитов, но они, оказав сопротивление, скрылись. Оказавшись на территории СССР, эти люди продолжили вести себя так же, как на чужбине: они сознались в тридцати ограблениях и изнасиловании одной из медсестер, сопровождавших поезд[106].

Для большинства бывших бойцов прибытие эшелонов в конечные точки назначения вовсе не означало завершения путешествия, поскольку мало кто из них жил рядом с железной дорогой. Транспортное сообщение со многими населенными пунктами было лишь спорадическим[107]. Показательна история старшины Гапона, который прибыл на железнодорожную станцию Лубны в Полтавской области 23 июня 1945 года. Вместе с пятью другими демобилизованными солдатами он раздумывал над тем, как преодолеть последние сорок километров до родной деревни. Они обращались в военкоматы, а также местные партийные и государственные учреждения с просьбой содействовать им в этом деле. Тем не менее «все отказались от оказания помощи и посоветовали организовать, как сможет демобилизованный и как позволят его ресурсы. Пришлось ждать продолжительное время, чтобы найти транспорт, уплатить по 100 рублей каждому и добираться домой»[108]. Строго говоря, расстояние, которое должен был преодолеть Гапон, было в пределах пешей доступности, но в других ситуациях речь шла о гораздо более протяженных дистанциях. Например, в Ивановской области доставка демобилизованных в места, расположенные в полусотне или сотне километров от магистрали, осуществлялась от случая к случаю[109]. В Республике Коми, где населенные пункты в основном находились в 150–500 километрах от ближайшей железнодорожной ветки, единственными средствами передвижения оставались лошади и автомобили, которых не хватало – равно как и бензина. Во многих случаях людям приходилось идти пешком, в то время как лошади тащили их багаж[110].

Возвращавшиеся в Якутию пользовались речными судами, ходившими по Лене – по крайней мере, до тех пор, пока не наступали морозы, и навигация не прекращалась. К началу октября единственным путем, позволявшим добраться со станции Большой Невер в Амурской области до Якутии, оставались 1200 километров «зимника» Амур – Якутск. Служба, которая отвечала за перевозку демобилизованных по этой трассе, располагала всего 25 грузовиками, которые были заняты приоритетным государственным делом: доставкой грузов для золотодобывающей промышленности. В результате конечная железнодорожная станция оказалась переполненной бывшими фронтовиками, причем каждый день их число увеличивалось еще на сотню человек. Организация питания для них не предусматривалась, и демобилизованным приходилось довольствоваться полученными ранее трехдневными пайками. Приготовленные для солдат запасы теплой одежды были слишком скудными[111]. К концу ноября ситуация улучшилась лишь самым минимальным образом. Теперь перевозку прибывающих ветеранов с последней станции до Якутии взял на себя областной военкомат; хотя точнее будет сказать – «почти до Якутии», поскольку военные машины не ходили дальше города Алдан, от которого до якутской столицы оставалось еще пятьсот километров. Военная администрация просто отказалась выходить за пределы своей юрисдикции, а значит, и обеспечивать транспортировку ветеранов в соседний военный округ[112]. К январю 1946 года проблема все еще не нашла решения. Несмотря на четкое указание народного комиссара обороны доставлять демобилизованных до самого Якутска, местные военные власти продолжали перевозить их лишь до Алдана. К их немалой досаде, множество демобилизованных застряло в этом городке в самый разгар зимы[113].

Аналогичные проблемы возникли и в Сибири. Когда в конце 1945 года в Тюмень прибыла вторая очередь демобилизованных, судоходство по замерзшим водным путям уже прекратилось. Местные власти столкнулись с «огромными трудностями», пытаясь организовать доставку людей в Тобольск и в районы Крайнего Севера. Секретарь обкома направил телеграмму в Москву с просьбой обеспечить перевозки по воздуху[114]. После вмешательства Георгия Маленкова авиасообщение было открыто, но местным самолетам мешала плохая погода и неразвитость тобольского аэропорта, который не мог принимать крупные воздушные суда. Тем не менее к 15 ноября – через два дня после телеграммы в Москву – восемьдесят демобилизованных уже были переброшены в Тобольск. Из Алма-Аты в Тюмень прибыли дополнительные самолеты (два немецких «Юнкерса» Ю-52), чтобы помочь с транспортировкой в места с небольшими посадочными полосами. Одновременно два советских «Дугласа» С-47 ожидали, пока замерзнет Обь: русло реки планировали использовать для взлетов и посадок[115]. Но дурная погода еще долго не позволяла самолетам покидать аэродромы. К 4 декабря шестьсот фронтовиков по-прежнему оставались в Тюмени[116].

Транспортные проблемы не ограничивались так называемой «провинцией». Заключительный отрезок пути от московских вокзалов до подмосковных деревень также представлял проблему, хотя в данном случае в авиаперевозках нужды не было: «Ну, демобилизовали меня, приехала я в Москву. А от Москвы к нам еще ехать и несколько километров идти пешком. Это сейчас там метро, а тогда были старые вишневые сады, глубокие овраги. Один овраг очень большой, мне через него надо перейти. А уже стемнело, пока я приехала, добралась. Конечно, я через этот овраг боялась идти… На мое счастье, показалась грузовая машина. Я думаю: проголосую. Машина остановилась.

– Мне до Дьяковского, – кричу.

– И мне до Дьяковского, – открывает дверцу молодой парень.

Я – в кабину, он – мой чемодан в кузов, и поехали. Видит, что на мне форма, награды. Спрашивает:

– Сколько немцев убила?

Я ему отвечаю:

– Семьдесят пять»[117].

Багаж главной героини повести Светланы Алексиевич состоял из единственного чемодана и фронтовых историй, но некоторые ветераны везли с войны гораздо больше. Это сильно усложняло транспортировку. Нагруженным трофеями бойцам, особенно возвращавшимся из Германии или Австрии, одного чемодана было мало. Официально подобное стяжательство не поощрялось: первоначально демобилизованные военнослужащие и репатриированные граждане при въезде в СССР даже подвергались таможенному досмотру. В результате они стали продавать свои трофеи перед пересечением границы, на польской территории. В докладе, направленном Сталину 10 июля 1945 года, подчеркивалось, что такое положение дел на руку только «спекулянтам польских приграничных городов»[118]. Но к тому моменту, когда вождь получил эту информацию, порядок уже изменили. Решением, принятым 14 июня 1945 года, демобилизованных солдат освободили от таможенного контроля, и это правило действовало до 1949 года[119], открыв Советский Союз для широкого притока «трофейных товаров». Местные партийные органы фиксировали массовую доставку в страну часов, мотоциклов, пианино, радиоприемников, мебели, картин, тканей, золота и «другого имущества»[120].

16 сентября 1945 года демобилизационный эшелон № 45780, отправленный из Вены, прибыл в Узбекистан. У пассажиров было настолько много вещей, что в кузов пятитонного грузовика со своим багажом помещались не более восьми-десяти человек. Так, багаж одного из ветеранов весил «больше шестидесяти пудов» (а именно 983 килограмма). В тот же день в Ташкент прибыл еще один спецпоезд. Среди прибывших на нем демобилизованных был боец, все руки которого были увешаны золотыми часами – и это вдобавок к «большому количеству чемоданов и сумок». Когда его спросили, зачем он надел все эти часы разом, ветеран ответил, что носить их на руках надежнее, поскольку чемоданы могут украсть[121].

Кстати, кража была не единственным способом утраты трофеев в ходе долгого путешествия домой. Кто-нибудь мог запросто вышвырнуть чужие чемоданы из переполненного вагона, чтобы освободить место для товарища[122]. Кроме того, трофейным имуществом можно было оплачивать нехитрые дорожные потребности возвращавшихся фронтовиков. Будущий песенник Михаил Танич вспоминал: «У меня, не знаю откуда, тоже оказался небольшой аккордеончик, который мне только мешал, и я не проявил ярких музыкальных способностей, как ни старался. Ну никак еще долго не проклевывалась моя будущая профессия. Поэтому в Варшаве аккордеончик был продан за пару бутылок польского самогона бимбера и несколько упаковок – по 100 – сигарет „Пани“. Так сгорела и ушла дымом единственная моя возможность приобщиться к миру музыки»[123]. В 1945 году западный журналист сообщал об обыкновении красноармейцев, служивших на Западе, обменивать трофеи на алкоголь: «Один русский майор предлагал нам мотоцикл в обмен на два литра коньяка»[124]. Оставшиеся после возвращения трофеи можно было обменять на одежду и другие товары первой необходимости. В 1945 году рынки Ташкента, как и рынки Москвы, были переполнены «заграничными вещами»[125]. Иногда местные власти конфисковывали трофейные товары. О незаконных массовых обысках демобилизованных солдат и изъятии у них «различных вещей и предметов, принадлежащих им лично», сообщалось, например, в сентябре 1945 года из Казахстана[126].

Однако не все возвращались домой с добычей. Большая часть армии не видела ни Германии, ни Австрии, из которых преимущественно и вывозились «трофеи». К концу войны советские вооруженные силы насчитывали 12,8 миллиона человек[127]. Очевидно, что не каждый из них добрался до Запада. Но даже если представить себе, что к завершению боевых действий все без исключения военнослужащие двинулись в Германию и Австрию или что армия целиком расположилась на оккупированной Советским Союзом территории европейских стран, то это все равно составит лишь около половины общего числа участников войны. На самом же деле доля советских солдат, побывавших в Европе, должна быть значительно ниже – где-то около 10 %[128]. И хотя даже Восточная Польша, один из беднейших европейских регионов того времени, в 1939 году показалась красноармейцам краем материального изобилия[129], именно гигантская разница в материальном достатке между СССР и Германией или Австрией, сочетаясь с ненавистью к врагу и попустительством (а иногда и потворством) командования грабежам, привела к массовым «реквизициям» заграничных ценностей[130].

Таким образом, чтобы возвратиться домой с «трофеями», требовалось оказаться в нужном месте в нужное время. Вторым условием успеха был доступ к транспортировке, поскольку вещи необходимо было как-то доставить на родину. Небольшие предметы отправлялись обычной полевой почтой; раз в месяц солдатам и сержантам разрешалось бесплатно отправлять родным посылку весом до пяти килограммов, офицерам за небольшую плату – вдвое больше, а генералам – до шестнадцати килограммов[131]. Военные власти распределяли для этого специальные «посылочные» купоны, и в воинских частях оживленно торговали ими. В результате число посылок, получаемых некоторыми женами фронтовиков, заметно превышало установленные нормативы. Так, одна супруга за 1945 год получила 32 посылки, а другая – 43. Среди прочих вещей, отправленных с Запада мужем первой из них, были четыре радиоприемника и два аккордеона. Другая благоверная, продав содержимое полученной ею 21 посылки, заработала, как рассказывали, 250 тысяч рублей, огромную по тем временам сумму[132]. Однако этот способ доставки трофейного имущества сталкивался с трудностями двоякого рода. Во-первых, лишь относительно мелкие товары можно было доверить почтовому ведомству: отправка, скажем, велосипедов или мотоциклов из-за этого оказывалась невозможной. Во-вторых, посылки далеко не всегда приходили целыми и невредимыми: почтовым работникам тоже хотелось получать какое-то «вознаграждение» за свои труды[133].

Иначе говоря, очень важен был доступ к транспортным потокам, который в основном зависел от звания. Костюмы, гармони, небольшие подарки для близких рядовые могли унести сами. Но что было делать, скажем, с мелким колесным транспортом, не бросишь же такое добро на произвол судьбы? «Тысячи велосипедов и мотоциклов, попробуй провези их через всю Европу. Эшелоны-то состояли из теплушек: сорок человек или восемь лошадей. Ведь ехали миллионы рядовых, самая настоящая армия-победительница. Генералы и офицеры свои велосипеды доставляли каким-то более хитрым способом»[134]. 9 июня 1945 года государство установило нормативы вывоза: генералам разрешалось вывезти автомобиль, пианино или рояль, радиоприемник, охотничье ружье и часы, а остальным офицерам можно было бесплатно отправить домой мотоцикл или велосипед. Кроме того, и тем, и другим позволялось покупать «в необходимых количествах» ковры, гобелены, меха, посуду и другие потребительские товары[135]. Но установленные ограничения часто игнорировались. Привычка высокопоставленных военных вывозить из оккупированной Германии неимоверное количество товаров была использована Сталиным и его приспешниками в расправах с неугодными представителями генералитета в послевоенное время. В 1947 году сам маршал Жуков был обвинен в грабежах и мародерстве в Германии[136].

Подобные обвинения в адрес высшего военного руководства не всегда были безосновательными. В 1945 году некий командир полка конфисковал все «трофейные товары и продукты» у своих подчиненных только для того, чтобы отобрать лучшее для себя. Он также незаконно «реквизировал» автомобиль, который впоследствии продал за 15 тысяч рублей. Другой военачальник, генерал-майор, приказывал своим подчиненным в Германии красть для него вещи, которые он затем отправлял по железной дороге своей семье в Москву: среди этой «добычи» были 1700 метров разнообразных тканей, «много изделий из кожи», картины, мебель, сахар и полкилограмма золота. Если во время войны генералы редко получали взыскания по партийной линии, то с окончания боевых действий по 1946 год 85 генералов были подвергнуты дисциплинарным санкциям, причем двадцать из них были исключены из партии. Как правило, основаниями для разбирательств служили три причины: «недостойное поведение в быту» (то есть пьянство и сексуальные скандалы), злоупотребление служебным положением в корыстных целях и «незаконное приобретение трофейного имущества»[137]. Отнюдь не случайно тем попавшим в официальную справку военнослужащим, которому удалось в спецпоезде, отправлявшемся из Берлина, найти место для рояля, мягкой мебели, картин, посуды, а также женских украшений, оказался не рядовой, а капитан[138]. Перебежчик Петр Пирогов рассказывал в 1950 году, как политрук его полка использовал самолет, чтобы после Победы отправлять своей жене «всякое женское барахло»[139].

Таким образом, среди тех военнослужащих, которые в 1945-м отказывались устраиваться на работу из-за того, что привезли домой «достаточно, чтобы прожить от одного года до двадцати лет», скорее всего, преобладали офицеры, а не рядовые бойцы[140]. Что же касается большинства ветеранов, то для них материальная сторона Победы выглядела примерно так же, как и для фронтовика, будущего поэта-песенника Михаила Танича: «Серые шинели, розовые сны – это все, что мы сумели принести с войны»[141]. Те, кто считал мародерство отвратительным или не желал марать руки вещами, принадлежавшими ненавистному врагу, вообще возвращались из Германии только со своими старыми шинелями[142].

Но даже та малость, которую приносил с фронта среднестатистический ветеран, оказывалась весьма значимой в экономике крайнего дефицита, в придачу разрушенной долгой войной. Власти не уставали повторять, что ситуация будет налаживаться. Демобилизация встраивалась в масштабную агитационную кампанию, организуемую партией и государством и призванную противостоять одному из последствий, которые вызвал поток трофеев – а именно осведомленности населения о том, что жизнь за пределами СССР в материальном отношении лучше, чем в стране победившего социализма. Власти понимали, что такие познания могут стимулировать политическое недовольство. Временами они даже опасались зарождения нового освободительного движения, подобного восстанию декабристов – офицеров, выступивших против царя в 1825 году, после краха наполеоновского вторжения 1812-го и последующего взятия Парижа объединенными силами русской и прусской армий в 1814-м. Логика агитаторов была понятной: «После войны 1812 года наши солдаты, увидевшие французскую жизнь, сопоставляли ее с отсталой жизнью царской России. Тогда это влияние французской жизни было прогрессивным, ибо оно дало возможность русским людям увидеть культурную отсталость России, царский гнет и т. п. Отсюда декабристы сделали свои выводы о необходимости борьбы с царским произволом. Но сейчас иное дело. Может быть, помещичье имение в Восточной Пруссии и богаче какого-то колхоза. И отсюда отсталый человек делает вывод в пользу помещичьего хозяйства против социалистической формы хозяйства. Это влияние уже регрессивно. Поэтому надо беспощадно вести борьбу с этими настроениями…»[143].

Одним из способов преодоления таких «настроений» стали бесконечные заверения в том, что СССР, якобы в отличие от своих бывших союзников-капиталистов, неустанно заботится о собственных ветеранах. «Только в нашей социалистической стране возможна такая забота о демобилизуемых воинах. Это внимательное, чуткое отношение к защитникам Родины вытекает из самого характера нашего советского общественного строя, из политики советского правительства, как подлинно народного правительства. … По-иному обстоит дело в капиталистических странах, где переход от войны к мирному времени вызвал падение уровня производства, закрытие предприятий, рост безработицы. В капиталистических странах демобилизуемые пополняют миллионные армии безработных»[144].

В Советском Союзе, напротив, ветеранов требовалось интегрировать в производственную жизнь не позднее чем через месяц после их возвращения. Предполагалось, что их новое место работы будет учитывать приобретенные в армии опыт и специальность, а должность окажется не ниже довоенной. По закону демобилизованные солдаты имели право на широко рекламируемую, хотя и довольно ограниченную, помощь со стороны государства: так, им выдавался полный комплект обмундирования (но не гражданской одежды), оплачивался проезд до места жительства, в пути предоставлялось питание, а по прибытии выдавалась единовременная выплата, размер которой зависел от звания и выслуги. Республиканские и региональные власти, исполнительные комитеты советских органов, руководители предприятий, учреждений и организаций в городских районах были обязаны обеспечивать прибывающих ветеранов жильем и топливом. Исполкомам районных и сельских советов, а также правлениям колхозов поручалось оказывать возвращающимся в деревню демобилизованным «всемерную помощь», содействуя им в трудовом и хозяйственном обустройстве. Кроме того, в регионах, пострадавших от немецкой оккупации, демобилизованные солдаты, которым предстояло отремонтировать или построить жилища, имели право на бесплатную строительную древесину и беспроцентные ссуды[145].

Идеологическая машина заботилась о том, чтобы агитаторы и пропагандисты упоминали об этой скромной государственной поддержке снова и снова, на все лады[146]. Ветеранские льготы предлагалось считать выражением того, «как высоко наш народ ценит воинов-победителей», принимая возвращающихся героев с «отеческой, сталинской любовью». «В мире нет другой страны, где бы государственное законодательство было проникнуто такой заботой о военнослужащих и их семьях». Вернувшийся защитник Родины был объявлен «самым почетным человеком в советской стране»: «Он отстоял нашу вольную, счастливую жизнь и ему – всенародная благодарность и уважение»[147].

Воспринимая всю эту пропаганду, вернувшиеся ветераны, которые ощущали себя заслуженными людьми, резонно рассчитывали на особое к себе отношение. Им казалось, что жертвы, принесенные ими ради страны, должны получить достойное послевоенное воздаяние. Однако в официальном дискурсе постоянно подчеркивалось, что особый статус ветеранов влечет за собой и особые обязанности. Фронтовикам предстояло сделаться образцовыми гражданами; и в качестве таковых они не имели времени отдыхать, наслаждаясь плодами своих побед, им рекомендовалось срочно возвращаться к работе, восстанавливать деревни, города, экономику. В системе советских общественных ритуалов новое общественное положение ветеранов напрямую связывалось с продолжением служения государству: «На отеческую заботу о них всего советского народа, советского правительства и лично товарища Сталина каждый демобилизованный ответит подвигами в труде, самоотверженной работой в промышленности, в сельском хозяйстве, на транспорте»[148].

Демобилизационные льготы официально трактовались в качестве вознаграждения за безупречную службу в годы войны и в то же время как щедрый государственный дар, за который придется расплатиться скорейшим возвращением к труду[149]. Правда, мысль о том, что последнюю часть необходимо отработать, бывшие фронтовики нередко пропускали мимо ушей. Исходя из этого, главная задача политработников виделась в том, чтобы «славные солдаты несли высокое призвание гражданина Советского Союза во время мирного и созидательного труда с таким же достоинством, как и во время сражений на передовой, чтобы приумножить честь и мощь своей Родины». Независимо от работы, поручаемой бывшему солдату, он «обязан быть образцом самоотверженности, организованности и дисциплины»; от него ждут, что он «сам будет хорошо работать и вдохновлять других на героические трудовые подвиги». Причем, словно этого было недостаточно, от измученных долгой и жестокой войной бойцов ожидалось также кураторство над кружками военной подготовки, создаваемыми для взращивания новых поколений «защитников Родины»[150]. Самым же главным считалось то, что ветерану предстояло стать «верным помощником местных органов советской власти и страстным агитатором идей партии Ленина-Сталина»[151]. Фронтовики прославлялись в печати и восхвалялись пропагандистами: они задавали ролевые модели. Фактически, этим «Über-ветеранам» не оставалось ничего другого, как немедленно вернуться к гражданской жизни и сразу же начать выполнять и перевыполнять план, мобилизуя советских людей на восстановление и совершенствование социализма[152]. И если первостепенной задачей ветеранов было скорейшее возвращение к труду, то приоритетной задачей местных властей, соответственно, становилось трудоустройство бывших фронтовиков с учетом умений и навыков, приобретенных ими в армии[153].

Таким образом, в пропагандистских усилиях, которыми обставлялась демобилизация, выражались довольно противоречивые смыслы. С одной стороны, признавалось, что ветераны могут за свое служение обществу рассчитывать на материальные и символические блага; с другой стороны, предполагалось, что они не станут кичиться своим специальным статусом или гласно претендовать на какое-то особое отношение. В знаменитой речи, обращенной к женщинам, служившим в вооруженных силах, председатель президиума Верховного Совета СССР Михаил Калинин очень ясно высказал эту мысль: «Не зазнавайтесь на своей будущей практической работе. Не вы говорите о своих заслугах, а пусть люди о вас говорят – это лучше»[154]. Мужчин тоже предостерегали от неуместного высокомерия или избыточной настойчивости. Независимо от пола, ветеранам рекомендовалось быть скромными. Да, они могли рассчитывать на общественное поощрение, но не должны были настаивать на этом: «Воин-победитель, возвращающийся с фронта, может не беспокоиться о своем завтрашнем дне. <…> Труженики советского тыла с распростертыми объятиями примут в свою дружную семью героя вчерашних боев. Важно только, чтобы сам герой держался при этом так, как подобает истинному герою: с достоинством, но без спеси, без излишнего зазнайства, свободно и просто, но с подобающим воспитаннику Красной Армии приличием. Это также нужно разъяснить сейчас всем и каждому, кто демобилизуется из армии»[155].

Власти исходили из того, что официальная интерпретация статуса ветеранов, а также получаемых ими демобилизационных привилегий необходима. Возвращающихся солдат старались с головой погружать в этот дискурс, а агитационная работа с ними сопровождала весь процесс демобилизации от начала и до конца. В идеале агитаторы и офицеры должны были проводить индивидуальные разъяснительные беседы с солдатами, пока те еще находились в подразделениях. В таких беседах следовало рассказывать об их «новых задачах», «сохранении боевых традиций» (имелась в виду героическая история воинских частей), «примерном труде на благо народа». Кроме того, солдатам предписывалось читать лекции на следующие темы: «Забота советского правительства и большевистской партии о воинах Красной Армии», «Помощь и льготы демобилизуемым», «Всегда помни о традициях своего полка», «Что ждет тебя на Родине». Ветеранам, возвращающимся в деревню, вдобавок предстояло изучать решения партии и правительства по сельскохозяйственным вопросам. Лишь после такой подготовки солдата с чистой совестью можно было отправлять домой. Агитаторы и парторги участвовали в церемониях отхода «празднично украшенных» спецпоездов, все вагоны которых рекомендовалось по возможности оснащать радиоточками[156]. По пути следования агитационная работа с солдатами продолжалась: на всех станциях, где останавливались составы, имелись агитпункты[157]. Сразу по приезде, после торжественной встречи, ветеранов ждали новые индивидуальные консультации об их правах и обязанностях, а также о возможности (и необходимости!) трудоустройства[158].

Однако в хаосе и беспорядке реальной советской жизни пропаганда и агитация оказывались не столь вездесущими, как можно было предположить, исходя из рапортов самих пропагандистов или газетных репортажей об их работе. Возвращающиеся солдаты далеко не каждую минуту были погружены в официальный дискурс. Газеты, впрочем, неизменно ценились, и на то имелись свои причины: советская экономика никогда не уделяла должного внимания производству туалетной бумаги или папирос, а пропагандистские материалы очень помогали в замене как одного, так и другого. Некий агитатор, задавший опекаемым им солдатам вопрос о том, удалось ли им почитать свежую газету, получил ответ: «Была одна, да скурили»[159].

Но прежде чем использовать газетную бумагу столь профанным образом, демобилизованные, разумеется, старались извлечь из нее полезную информацию – хотя и не всегда ту, которая виделась желательной с позиций советской пропагандистской машины. Особенно живой интерес ветераны проявляли к статьям, посвященным ожидающим их льготам, а также правилам и условиям их получения. Партийным агитаторам часто задавали вопросы о процедурах, связанных с заменой утраченных военных наград, которые, как известно, позволяли претендовать не только на статус, но и на материальные и финансовые выгоды. Агитаторы, в свою очередь, обращались в издания, с которыми сотрудничали, а те публиковали на своих страницах требуемые разъяснения[160]. Также пропагандисты растолковывали фронтовикам, как конкретно их будут опекать после возвращения в родные места. «Свою первую беседу [в качестве агитатора] я провел в Восточной Пруссии, уже после победы над гитлеровской Германией, когда солдаты старших возрастов стали уходить по демобилизации, – писал один из них. – Из нашего расчета уходили домой четыре человека. Я рассказал им о льготах для демобилизованных, разъяснил, какой заботой окружает наше правительство защитников Родины»[161]. Ветераны чутко прислушивались к речам агитаторов и офицеров, а также сообщениям газет о том, что они заслужили право на особое отношение. В диалогах друг с другом, а также в размышлениях – времени и на разговоры, и на думы в долгой дороге у них более чем хватало – они рисовали картины, в которых, как правило, сильно преувеличивались как намерения, так и возможности государства окружить их заботой. Солдатские беседы имели решающее значение в формировании твердой убежденности в том, что советское общество обязано воздать ветеранам по их великим заслугам. Это ощущение продолжало объединять фронтовиков и после того, как они разъезжались по домам и вливались в гражданскую жизнь; более того, оно становилось даже крепче, поскольку творцы официального дискурса в ходе демобилизации широко играли на этих чувствах, желая успокоить потенциально проблемную группу.

В советской истории много примеров того, какими неимоверными трудностями в СССР сопровождались перемещения больших масс людей, будь то репатриируемых, эвакуируемых или демобилизуемых. В ходе демобилизации гигантской армии непроработанная логистика и неразвитая инфраструктура не позволяли эффективно и гладко перемещать потоки стремящихся домой солдат. Однако даже в условиях послевоенного хаоса импровизации в сочетании с приемами кризисного управления позволяли властям сохранять контроль над ситуацией. Органы безопасности регулировали уровень агрессии в обществе: чередуя «выпускание пара» и подавление недовольства, они удерживали крышку на кипящем котле послевоенного советского общества. Пропагандистский аппарат, в свою очередь, заботился о том, чтобы ожидания бывших солдат на особое отношение оправдывались – по крайней мере, на символическом уровне, поскольку фронтовики все еще представляли сплоченную и отчасти даже вооруженную (а значит, и потенциально опасную) социальную группу. Постоянные повторения того, что «ни одна страна в мире не заботится о защитниках Родины так, как Советский Союз», приукрашивание и раздувание довольно скупых положений законодательства о демобилизации, помпезные встречи первых групп прибывающих ветеранов и их прославление в газетах – все это создавало впечатление, что особый статус гарантирован жертвенностью и героизмом фронтовиков, проявленными в годы войны. Нормы, позволявшие солдатам отправлять домой или привозить с собой отобранные у врага «трофеи», дополняли эти символические жесты некоторым материальным подкреплением, причем таким, которое ничего не стоило государству. На первых порах нужно было иметь отличный слух, чтобы за громом победных салютов расслышать глухо, но постоянно звучащий лейтмотив: «Времени почивать на лаврах нет, пора возвращаться к работе!» И если в ходе демобилизации наставление «не важничать» все еще дополнялось обещаниями особого отношения к героям – обещаниями, которые большинство ветеранов воспринимало с полнейшей серьезностью, – то к 1948 году, как только режиму стало ясно, что демобилизация прошла без потрясений, официальный дискурс сделался более однозначным. Призыв «не почивать на лаврах» стал доминирующим.

Глава 2. Добро пожаловать в нормальную жизнь

Ожидания, возникавшие в ходе и сразу после войны, были обречены на то, чтобы не сбыться[162]. Некоторые из них невозможно было реализовать и при самых благоприятных обстоятельствах – в этот ряд попали, например, мечты о послевоенной жизни как о бесконечном празднике. Фантазии о безграничном изобилии могли быть искаженными проекциями недоступного «зарубежья», где якобы люди работали всего по три месяца в году, но при этом жили в достатке[163]. Однако подобные картины не имели никакого отношения к реальности – причем по обе стороны границы, которая вскоре превратилась в «железный занавес». Гораздо более реалистичным многим фронтовикам представлялось то, что наградой за безупречную службу крестьян советскому режиму станет упразднение ненавистного колхозного строя[164]. Но такое изменение – в принципе столь же возможное и представимое, как и легализация черного рынка, – было бы равносильно отказу от одного из столпов сталинизма, а именно эксплуатации крестьянского большинства во благо индустриализации. И хотя в послевоенные годы действительно велись закулисные дискуссии об экономической реформе, главный урок, усвоенный Сталиным во время войны, лишь добавил ему уверенности в том, что его «революция сверху» была исторически необходимой. Поэтому расшатывание колхозных установлений, наметившееся в военный период, предсказуемо обращалось вспять, а большая часть незначительных экономических и культурных послаблений военного времени была быстро свернута[165]. По сути, Сталин и его режим пытались восстановить «советский порядок по шаблону, который вождь в основном навязал стране еще до операции „Барбаросса“»[166]. Такая линия имела далеко идущие последствия не только для ветеранов, но и для всех советских граждан: им пришлось возвращаться в «нормальный сталинизм» – то есть к жизни, которую большинство людей воспринимало как далекую от нормы. Главным действующим лицом этой нормальности был нескладный, но вездесущий бюрократический аппарат[167].

В таких условиях даже самые скромные утопические надежды – например, на помощь в непростой адаптации к гражданской жизни или в обретении особого ветеранского статуса – обернулись для большинства несбывшимися розовыми мечтами. Говоря напрямую, обещания, раздаваемые фронтовикам при демобилизации, просто невозможно было исполнить. Ресурсов было слишком мало, а ветеранов, претендовавших на них, слишком много; нефункциональный, недоукомплектованный и перегруженный административный аппарат был неспособен обеспечить государственную заботу для миллионов; наконец, восстановление разрушенной страны оставалось гораздо более важной задачей. Экономическая ситуация была, мягко говоря, плохой, даже по сравнению с остальной послевоенной Европой. Голод 1946–1947 годов еще основательнее понизил уровень жизни населения, а режим был сосредоточен на развивающемся глобальном конфликте с США и, таким образом, на подготовке к возможной новой войне[168].

Но даже на таком фоне власти не забывали трубить о своей помощи ветеранам на всем протяжении массовой демобилизации (1945–1948). Определенная поддержка им действительно оказывалась; цифры, приводимые в опубликованных или в архивных источниках того периода, на первый взгляд выглядят даже впечатляющими. Однако сравнение данных относительно материальной помощи с демобилизационной статистикой в четырех регионах показывает, насколько мизерным на деле было это содействие (таблица 2.1). Так, в Башкирской АССР на каждого демобилизованного пришлись в среднем один рубль денежной помощи, два килограмма хлеба, крошечный кусочек ткани (длиной в один сантиметр) и никакого топлива для обогрева жилища. Из каждой тысячи ветеранов только единственный получил одну голову крупного рогатого скота, двенадцать – одну пару обуви, шесть – один предмет одежды. Понятно, что за подобным усреднением может скрываться крайне неравномерное распределение льгот: одним выдали гораздо больше среднестатистической нормы, а другим вообще ничего не досталось. Для того чтобы получить финансовую или натуральную помощь, фронтовику приходилось убеждать уполномоченные государственные органы в том, что его потребности важнее, чем нужды сотен или даже тысяч прочих граждан. Любому, кто не хотел остаться с пустыми руками, следовало добиваться помощи с максимальной напористостью и агрессивностью, используя две зарекомендовавшие себя советские практики: «письма во власть» и личные ходатайства[169].

Таблица 2.1. Материальная помощь демобилизованным солдатам и офицерам

Источники: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 699. Л. 6 (материальная помощь); Донченко В. Н. Демобилизация Советской Армии и решение проблемы кадров в первые послевоенные годы // История СССР. 1970. № 3. С. 99. В показателях Сталинской и Кемеровской областей количество демобилизованных приведено с учетом второй половины 1946 года, а цифры материальной помощи – без учета.

Ветераны и их семьи относились к числу самых активных граждан, подававших прошения на местном уровне – 81 % всех писем с просьбами и жалобами, полученных органами социального обеспечения Свердловской области в 1944 году, поступили от инвалидов войны[170]. В ходе проверки 481 организации в Казахстане прокуратура установила, что в третьем квартале 1945 года они приняли в совокупности 2691 жалобу. Из этого числа 60 % были написаны членами семей военнослужащих, 31 % – инвалидами войны и 8 % – демобилизованными[171]. Попытки добиться помощи в налаживании гражданской жизни обычно начинались с местного уровня, но зачастую, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки, ветеранам приходилось обращаться и выше. Рассмотрим, простую, казалось бы, проблему воссоединения семьи. Одного солдата собирались демобилизовать, но его жене, эвакуированной в 1941 году, не разрешали вернуться в родную Одессу, потому что город имел статус «закрытого». Заручившись поддержкой командира, этот фронтовик писал письма в городской совет, где просил позволить его жене приехать домой, но ответ всегда был отрицательным. Ветеран, однако, продолжил бороться: «Я обращался за помощью в облисполком, обком, горком, к облвоенпрокурору, но никто не хочет слушать. Бездушные люди». Ничего не добившись на уровне города и области, он обратился с письмом к генеральному прокурору СССР[172]. И только здесь ему наконец улыбнулась удача. Прокуратура быстро отреагировала, обращение заявителя было передано в Одессу, и в сентябре 1945 года городской совет выдал необходимые документы, позволявшие семье воссоединиться[173].

Другой ветеран-инвалид войны из Сталинской (ныне Донецкой) области так описал свой «марш протеста» по советским учреждениям (метафору в данном случае можно понимать буквально): «… Приехал домой и до сего времени живу в очень плохих условиях, хожу каждый день в Буденновский райисполком, в прокуратуру Буденновского района, в Буденновский райпартком; бываю в милиции, бываю в горисполкоме, нигде я не могу добыть правды, чтобы мне с моей семьей дали квартиру. … На фронте жил в сырых окопах один, а дома живу с семьей под открытым небом…»[174]. Поскольку местные структуры нередко были перегружены, ветеранам приходилось целыми днями простаивать в очередях – порой только для того, чтобы услышать, что они обратились не в то учреждение, что нужны другие документы или что нужно зайти еще раз через неделю. В Чебоксарах, столице Чувашской АССР, просители нередко ждали появления начальника горжилуправления все утро; чиновник принимал только с девяти до двенадцати часов[175]. В Сумской области Украины офицеры-отставники сидели в приемной, пока председатель горсовета использовал свое рабочее время для стрижки и бритья[176]. В жилищном управлении Баку прием демобилизованных по вопросам обеспечения жильем вообще не проводился. Ветераны целыми днями, с утра до вечера, толкались в коридорах администрации, тщетно дожидаясь откликов на свои заявления[177]. В Калининской области в исполкомах местных советов даже не было комнат для посетителей; просителям приходилось часами простаивать в коридорах. 22 марта 1946 года в девять часов утра демобилизованный Зуев занял очередь на прием к председателю исполкома Центрального района Калинина; его приняли где-то к полудню, но у других просителей бывало и похуже. Демобилизованная Воскобойникова пыталась попасть в областную прокуратуру, на дверях которой часы приема вообще не были обозначены; 26 марта она провела в ожидании семь часов, а на следующий день еще три часа. В архивной справке не говорится, отказалась ли она от своей затеи или ее все же приняли прокурорские работники[178]. Инвалидам из Кисловодска, жизнь которых зависела от пенсий, начисляемых городским управлением социального обеспечения, в случае нарушений или сбоев приходилось писать жалобы по два или три раза, но и это не гарантировало получения ответа[179]. Некий бывший фронтовик, колхозник из Калининской области, отчаянно нуждался в помощи, чтобы прокормить свою семью – двоих детей и больную жену. В течение одного месяца он трижды обращался в местный совет, но не добился вообще никакой реакции[180].

Учитывая урон, причиненный войной, жилье было приоритетом для многих семей. Даже если дома и не были разрушены, то, как правило, они находились в плачевном состоянии. Чтобы сделать их пригодными для жизни, нередко требовались многие месяцы упорного труда. Демобилизованному В. С. Цацкину из Москвы пришлось три года обивать пороги государственных учреждений, прежде чем в 1948 году вмешательство секретариата председателя Верховного Совета СССР сдвинуло его жилищный вопрос с мертвой точки. Поначалу этот гражданин писал в Московский городской совет, который пересылал его письма в московское жилищное управление. Он пять раз обращался в упомянутое жилуправление, по крайней мере один раз – в прокуратуру своего района, трижды – в местную газету «Московский большевик». Кроме того, он получил заключения четырех комиссий, которые, изучив условия его проживания, неизменно выдавали справки о том, что ремонт его жилища должен быть сделан «незамедлительно». За время этой трехлетней кампании Цацкин собрал «более десятка» постановлений районного жилуправления о безотлагательном ремонте своей квартиры, но к ремонтным работам так никто и не приступил[181].

Тем людям, которые возвращались после трудовой мобилизации, нередко приходилось вести длительные бюрократические баталии ради того, чтобы их документы, необходимые для получения пенсий по инвалидности, были пересланы прежним работодателем новому работодателю[182]. Письма на эту тему нередко путешествовали между облисполкомами, горисполкомами и райисполкомами, а потом оседали в архивах, поскольку заявители тем временем переезжали в другое место. Многие ветераны становились жертвами перегруженности бюрократов, не позволявшей им вникать в детали поступавших обращений. Так, некий инвалид войны написал жалобу в районное управление соцобеспечения, суть которой заключалась в следующем: председатель колхоза лишил его права на хлебную дотацию из-за отказа участвовать в лесозаготовках, несмотря на то, что ветеран, будучи инвалидом II группы, физически не мог выполнять тяжелые работы (и, кстати, был освобожден от них по закону). Поскольку председателя приводимые аргументы не убедили, фронтовик, собственно, и решил апеллировать к местным властям. Однако инспектор собеса, рассматривавший его дело, отреагировал на солдатские беды универсальным рецептом: «Товарищ Крылов, райсобес на Ваше заявление сообщает, что при первой возможности просьба будет удовлетворена». Вскоре после этого заявление товарища Крылова вообще было утеряно[183].

В конечном счете, разочарование вело ветеранов в Москву, где они толпились в приемных всевозможных учреждений и ведомств. Но прежде чем отправится в столицу, они писали, писали и писали. Бывшие солдаты заваливали просьбами и жалобами все этажи советской и партийной иерархии. В архивных фондах одного только Верховного Совета СССР хранятся тысячи писем демобилизованных. Его соответствующий отдел, отвечавший не только за личный прием граждан, но и за обработку получаемой от них корреспонденции, тонул в потоке поступающих бумаг. Другим излюбленным адресатом для жалобщиков выступали центральные газеты. В августе и сентябре 1945 года редакция газеты «Известия», например, получила огромное количество писем с жалобами от демобилизованных. Прежде чем написать в газету, их авторы, как правило, безуспешно обращались в районные и городские советы или соответствующие собесы[184].

Результаты всех этих усилий были весьма неоднозначными, хотя некоторым все же удавалось преуспеть. Так, профессиональные мошенники, в послевоенные годы пытавшиеся погреть руки на полагающихся ветеранам льготах, не раз демонстрировали, что невозможное возможно. Одним из самых дерзких советских аферистов той поры был Вениамин Вайсман. Его случай – яркий пример того, чего можно было добиться просьбами и увещеваниями, пользуясь ими умело и умно[185]. Вайсман решил прибегнуть к мошенничеству после того, как «профессиональная травма» положила конец его карьере: этот человек, осужденный за воровство, в 1946 году во время неудачного побега из лагеря потерял обе ноги и руку из-за обморожения. Отказавшись от прозябания в провинции, он до самого своего ареста в 1947-м предпочитал «работать» в Москве. Раздобыв где-то документы, свидетельствующие о том, что он является дважды Героем Советского Союза, а также кавалером семи орденов и трех медалей, Вайсман всякий раз отправлялся за помощью непосредственно в центральные ведомства. Этот человек был на редкость удачлив: «Ему почти всегда удавалось попадать на прием к министрам или заместителям министров (дело само по себе нелегкое) и выманивать у них десятки тысяч рублей или товары равноценной стоимости. В общей сложности на удочку Вайсмана попались 27 министерств, в числе его жертв оказалось множество советских руководителей высокого ранга, например, министр металлургической промышленности И. Т. Тевосян, министр транспортного машиностроения В. А. Малышев, министр финансов А. Г. Зверев»[186]. За единственный год своей деятельности он обзавелся не только крупной суммой денег, одеждой (включая «синий американский костюм»), обувью и тканями, но также квартирой в Киеве, билетом на самолет, чтобы добраться до своего нового жилища, и всей необходимой для обустройства мебелью[187].

Правдами или неправдами, но некоторым фронтовикам все-таки удавалось получить государственную помощь. Но, как видно из таблицы 2.1, в расчете на одну ветеранскую душу выделенных денег и товаров решительно не хватало. В итоге оформилась четкая иерархия, положение в которой определяло получаемую долю скудного государственного пирога: демобилизованный солдат в среднем получал больше, чем любой заявитель из гражданских, но меньше, чем орденоносцы и прочие особо отличившиеся. На инвалидов войны усредненно приходились совсем миниатюрные суммы – вероятно, из-за того, что их было слишком много[188]. Итог рассмотрения конкретного обращения зависел и от многих других факторов: от социальных навыков просителя, прихотей советских чиновников, шестеренок бюрократической машины, а также готовности ведомственного исполнителя показать то или иное письмо «важной шишке». Бо́льшая часть корреспонденции, адресованной высшим инстанциям, просто отправлялась назад с указанием разобраться на месте. Лишь в том случае, если высокопоставленное лицо решало, что проблема заслуживает особого внимания, обращение или жалобу «ставили на контроль». В подобных ситуациях ветераны действительно могли получить все то, что им причиталось. Инвалид войны В. Н. Никитин из Свердловска поделился с чиновниками следующей историей. В 1946 году он выписался из госпиталя и отправился домой, но по дороге, в Москве, у него украли армейскую расчетную книжку, на которой числилась приличная сумма в 7180 рублей 82 копейки. Он немедленно уведомил о потере Госбанк, отвечающий за выплаты бывшим фронтовикам. Оттуда солдату сообщили, что его депозит будет восстановлен в течение шести месяцев. «Я написал несколько писем, но не получил определенного ответа, они все тянут», – рассказывал ветеран. В декабре 1946 года Никитин отправился в Москву, чтобы решить эту проблему, но теперь ему сказали, что он получит свои деньги в марте следующего года. К апрелю он все еще ничего не имел. Тогда он написал еще одно письмо в Госбанк, на которое получил обескураживающий ответ: «Ваш счет закрыт, деньги получены, мы пытаемся выяснить, кто их получил». После этого заявитель решил, что без помощи высокого начальства уже не обойтись. Он написал обращение к председателю президиума Верховного Совета СССР, в аппарате которого дело сочли достойным внимания, передав его в военную прокуратуру. Бюрократическая машина заработала, и Никитин наконец обрел свои кровные[189].

В некоторых случаях привилегии «продавливались» сверху, невзирая даже на то, что соответствующие решения высокого начальства шли вразрез с реальностью, гранича с абсурдом. Именно таким было дело Якова Озерова, которое весной 1946 года превратилось в настоящую головную боль для Московского городского отдела народного образования[190]. 23 июня 1941 года Озеров отправился добровольцем в Красную Армию и по закону, вернувшись с фронта, имел право восстановиться на довоенной должности – то есть получить не просто аналогичную работу, как нередко случалось с другими демобилизованными, а именно то же самое оставленное им довоенное место[191]. Озеров, похоже, любой ценой намеревался воспользоваться этой привилегией. До 1941 года он работал директором оздоровительной школы № 4 Мосгороно. Это учреждение, как и многие другие подобные, во время войны было закрыто, а его здание передано под военные нужды. По возвращении Озерова из армии Мосгороно предложил ему вернуться на директорскую должность. «В интересах дела», как выразился начальник ведомства Орлов, ветерана попросили возглавить школу № 8, которая вновь начала работать, – вместо школы № 4, которая по-прежнему оставалась закрытой. О назначении Озерова был издан соответствующий внутренний приказ.

Однако ветеран остался недоволен. В конце концов, он имел право на ту же самую, а не на аналогичную работу. В положенный день он не явился на рабочее место и, к большому огорчению чиновников и учащихся, задержал открытие школы. Он проигнорировал просьбы Мосгороно принять новое назначение, вместо этого обратившись с жалобой в прокуратуру[192]. Прокурор не поддержал совершенно разумный довод Мосгороно о том, что школы № 4 больше нет и что Озерову стоило бы занять аналогичную должность в школе № 8. В письме заместителю наркома просвещения РСФСР прокуратура указала, что закон явно на стороне Озерова и потому должен быть исполнен: «Прошу Вас дать категорическое указание зав. Мосгороно тов. Орлову о восстановлении Озерова в ранее занимаемой должности»[193]. Такая позиция правоохранительных органов решила все вопросы. Озеров был назначен директором школы № 4, которую теперь надлежало вновь открыть именно из-за его восстановления в старой должности[194].

Впрочем, даже если какому-то ветерану удавалось заручиться поддержкой вышестоящих органов, исход просьбы, обращения или жалобы все еще оставался писаным вилами по воде. Местные власти могли решить, что у них нет ресурсов[195], что заявитель на деле не нуждается в помощи[196], что жалоба не обоснованна[197]. У местных властей просто не хватало сил и средств, чтобы учесть привилегии и права каждого ветерана. Рассуждения о том, что их слишком много, чтобы можно было помочь всем, бывшие фронтовики слышали очень часто[198]. В таком контексте поддержка вышестоящих органов никак не могла быть гарантией изыскания необходимых ресурсов. Например, в июне 1945 года инвалид войны Докторов подготовил обращение к председателю горисполкома города Чебоксары с просьбой помочь ему с жильем. Чиновник согласился, оставив на обращении резолюцию: «Товарищ Дмитриев! Просьбу выполнить». Соответственно, начальник горкомхоза, которому и была адресована упомянутая резолюция, тоже поддержал просителя, написав начальнику горжилуправления: «Товарищ Абрамочкин! Внесите в список». Однако последний, как оказалось, возражал. Зная о ситуации с жильем, сложившейся в городе, он снабдил письмо Докторова еще одной, окончательной, резолюцией: «В ходатайстве отказано в связи с отсутствием квартир»[199].

Еще одной неприятностью могло стать получение совсем не той помощи, о которой ходатайствовал заявитель. Инвалид войны мог, например, попросить в местном собесе пару брюк и мужское пальто, а вместо этого получал юбку и женский плащ; одновременно кому-то из его товарищей, напротив, выдавались мужские брюки вместо заказанного им платья для жены[200]. По логике местных чиновников, брать нужно было то, что дают: ведь потом на барахолке все полученное можно будет выменять на то, что действительно требуется[201]. Порой бывало и так, что в помощи не отказывалось, но вот принять ее попросту не было никакой возможности. Например, когда инвалид войны И. А. Половикин из Костромской области после долгих бюрократических проволочек наконец-то получил желанные дрова для своей печки, забирать их нужно было за двадцать километров от его дома, а транспорт при этом не предоставлялся[202].

Иногда решение проблем затягивалось из-за конкуренции за скудные ресурсы, от притязаний на которые никто упрямо не хотел отказываться. Наиболее частые конфликты такого рода возникали из-за жилья. Подавляющее большинство (73 %) жалоб от демобилизованных солдат, поступивших в прокуратуру Московской области в июле и первой половине августа 1945 года, касались именно этой проблемы. Многие ветераны добивались выселения новых жильцов из комнат или квартир, в которых они проживали до войны и на возвращение которых имели законное право[203]. Хотя, как правило, их усилия венчались успехом, были случаи, когда им приходилось годами бороться за собственную жилплощадь. Такие ситуации возникали там, где квартира или комната, занимаемая фронтовиком в довоенную пору, в его отсутствие передавалась либо лицу с равноценными правами или серьезными связями, либо учреждению, которое могло претендовать на бо́льшую важность, чем какой-то отдельный ветеран.

28 июня 1945 года Совет народных комиссаров Советского Союза разрешил властям Украинской ССР допускать отступления от нормы, требовавшей возвращать демобилизованным воинам их прежнее жилье; если их квартиры оказывались занятыми кем-то из высших эшелонов советской интеллигенции, то возвращение не предусматривалось. Вместо этого остававшихся ни с чем ветеранов из таких городов, как Киев, Львов или Черновцы[204], предлагалось «при наличии возможности» обеспечивать другим жильем. Аналогичный конфликт статусов имел место в ситуации, когда довоенное жилье ветерана было передано какому-нибудь известному военачальнику[205].

Если в случаях, описанных выше, ветераны проигрывали официально и законодательно утвержденной распределительной иерархии, то в другой категории дел им приходилось уступать иерархии de facto, сформированной реалиями власти, а не конструкциями закона. В этом плане показательно дело майора Л. Л. Туркия, которому, чтобы вернуть свое жилье, пришлось схлестнуться с одним из начальников НКВД, составной части могущественного сталинского аппарата госбезопасности. Врач Туркия был призван на фронт по повестке, а его жена ушла туда добровольцем. По действующему законодательству их право на частный дом с тремя комнатами и кухней, которым они владели в Сухуми, было гарантировано: жилище должны были вернуть хозяевам независимо от того, как оно использовалось в военные годы. Уходя на войну, семейство оставило свой дом на попечение родственника, который поселился в одной из комнат, в то время как остальные, где хранились личные вещи хозяев, стояли запертыми. Вскоре исполняющий обязанности председателя горисполкома товарищ Гохокидзе, подыскивая новую квартиру для заместителя наркома внутренних дел Абхазии товарища Енукидзе, который постоянно испытывал нехватку жилплощади, приказал выселить присматривавшего за домом человека, взломать запертые комнаты и выбросить оттуда все имущество четы Туркия, которое их родственники сумели увезти лишь частично. При этом родственникам пригрозили «репрессиями», если они напишут о произошедшем находящемуся на фронте законному владельцу дома.

После того как родня все же сообщила ему о случившемся, Туркия в октябре 1944 года написал обращение к главному военному прокурору, который начал процесс выселения незаконного арендатора. По причинам, которые представляются очевидными, но в архивном документе остаются неупомянутыми, это не сработало, и дело было передано в абхазскую прокуратуру. Здешний прокурор проинформировал горисполком Сухуми о том, что незаконных жильцов необходимо выселить, а также лично пообщался по этому вопросу с местными партийными чиновниками и даже с народным комиссаром внутренних дел Абхазии. Все это не принесло результатов, поскольку Енукидзе просто игнорировал любые формальные решения, продолжая жить там, где и жил. Ответственный прокурорский работник столкнулся с неразрешимой проблемой: кто же все-таки должен выселить второго человека в республиканском НКВД? Он попытался обратиться в местную военную прокуратуру, поскольку Енукидзе формально находился под ее юрисдикцией. Но это ведомство наотрез отказалось помогать ему в нелегком деле. Прокурор Абхазии тоже не спешил применять административные меры в отношении Енукидзе, ссылаясь на то, что раз с войны никто еще не вернулся, то и ссылаться на указ от 5 августа 1941 года нет нужды. Одновременно он размышлял о том, как бы вообще увильнуть от решения щекотливого вопроса. После его обращения в правительство Абхазии вроде бы были приняты «надлежащие меры» – но снова ничего не изменилось. Никому не хотелось связываться с могущественным нарушителем. К немалому облегчению всех, причастных к скверной ситуации, вопрос окончательно разрешился сам собой: Енукидзе был переведен на другое место службы[206].

Прошло несколько лет, прежде чем настойчивые усилия Туркии увенчались успехом; причем стоит иметь в виду – все были единодушны в том, что закон на его стороне. Вслед за первой своей жалобой, поданной в ноябре 1944 года, заявитель написал в газету «Известия». Демобилизовавшись как инвалид войны II группы, он обосновался в Тбилиси, «без жилья, но зато в армейской форме». Поскольку обращения и жалобы не принесли результата, он попытался подать иск в суд. Однако судебное решение о возвращении ему имущества не выполнялось на протяжении полутора лет, а письма с требованиями его исполнить игнорировались. В 1945 году он называл свое материальное положение бедственным; спать ему приходилось на кухне[207].

Ветеранские права могли нарушать не только люди, занимающие более высокое положение в формальной или неформальной иерархии власти и потребления. На привилегии ветеранов, касающиеся жилплощади, могли покушаться, например, и целые учреждения. Если, скажем, во время войны в доме был развернут госпиталь, то не помогали ни статус демобилизованного, ни постановления облисполкома, ни обращения в Верховный Совет. Пока госпиталь оставался в спорном здании, ветерану приходилось платить за аренду другой квартиры, хотя он не только формально продолжал владеть домом, но и обладал признанным правом вернуться в свое жилье. Такие случаи были особенно частыми в пострадавших от сильных разрушений западных регионах СССР[208]. Наконец, правовая коллизия, касающаяся привилегий, неизбежно возникала в тех случаях, когда одного демобилизованного селили в квартиру, принадлежащую другому демобилизованному. Учитывая общую нехватку жилья, такие ситуации не были редкими[209].

Ходатайство о предоставлении льгот было не единственной заботой, связывающей ветеранов с государством. Важнейшими этапами возвращения к гражданской жизни оказывались постановка демобилизованного на учет, выдача ему документов, получение прописки и надлежащее оформление орденов, медалей и ранений. Эти вопросы приходилось решать в перегруженных и недоукомплектованных учреждениях, зачастую функционировавших в кафкианском духе. Ветеран Сталинграда Виктор Некрасов так описал начало жизни «на гражданке» в своей повести «В родном городе», опубликованной в 1954 году: «Так началась новая полоса в жизни Николая. Началась с беготни по учреждениям. В военкомате надо было встать на учет, получить пенсионную книжку, в милиции сдать какие-то анкеты и фотографии для оформления паспорта, получить продуктовые карточки. Везде были очереди, и надо было кого-то дожидаться, или не хватало какой-то справки, или надо было ее заверить у нотариуса, а там тоже была очередь, или опять надо было кого-то дожидаться»[210].

Если кто-то из ветеранов возвращался не в тот регион, где родился, то мороки было гораздо больше. Некий фронтовик за полгода отправил несколько запросов в ЗАГС своего родного региона, прося прислать ему копию свидетельства о рождении, которая была необходима для получения паспорта. Пока ответ не приходил, обзавестись удостоверением личности ему не удавалось. И подобных историй было немало. После демобилизации солдаты получали временный паспорт, который через некоторое время надлежало заменять новым. Временный паспорт выдавался на основании военных документов, но для замены его на постоянный требовалось, помимо прочего, свидетельство о рождении. Если такая бумага пропадала в пламени войны, то тогда необходимо было запросить по месту своего рождения официальное подтверждение ее утраты. Ветерана, раздобывшего наконец необходимые документы, направляли на медицинскую комиссию, которой предстояло установить возраст претендента на паспорт. Но проблема заключалась в том, что получить любую из упомянутых бумаг было чрезвычайно сложно, так как ЗАГСы буквально захлебывались в обрушившихся на них ходатайствах. Запросы оставались без ответа на протяжении нескольких месяцев, и даже личные поездки на родину не всегда помогали. А это порождало грандиозные трудности не только с получением прописки, но и с поисками работы[211].

Таким образом, какофония административной машины создавала много неудобств для возвращающихся бойцов. Однако из той же самой неразберихи можно было, при наличии определенных талантов, извлекать ощутимую выгоду для себя. Упоминавшийся выше Вайсман был лишь наиболее выдающимся примером весьма распространенного явления: люди, которым угрожали репрессии или которые хотели приобщиться к ветеранским льготам, пытались выдавать себя за бывших фронтовиков. В ходе демобилизации подобное мошенничество с личными данными получило особо широкое распространение. В частности, дезертиры порой изображали из себя демобилизованных солдат, документы которых были украдены во время возвращения с фронта, а военнослужащие, юный возраст которых еще не позволял демобилизоваться, приписывали себе годы, чтобы поскорее проститься с армией[212]. Боевые награды «со всеми сопутствующими документами, подписанными и заверенными надлежащим образом», запросто можно было купить на базарах; хотя имя «героя» в такие бумаги вписывалось при покупке, они позволяли претендовать на незаслуженный статус, а в некоторых случаях и на материальное вознаграждение[213]. Кроме того, после завершения войны органы госбезопасности периодически задерживали «аферистов или шпионов» с поддельными партийными документами. В марте 1946 года «демобилизованный» с фальшивым партбилетом сумел даже сделаться прокурором одного из районов Белоруссии[214].

Другой ветеран попытался ввести в заблуждение парторганизацию в Горьком. Пытаясь скрыть тот факт, что в апреле 1946 года его исключили из партии и лишили командирской должности, он изготовил письмо, написанное якобы в политуправлении войск Министерства внутренних дел на Кавказе, в котором утверждалось, что его партийный билет сгорел и что, согласно приказу главного политуправления вооруженных сил от 19 февраля 1947 года, предъявления самого этого письма будет достаточно для выдачи дубликата партбилета. Злоумышленник напечатал свой «документ» на заводской пишущей машинке, к которой каким-то образом получил доступ; причем вместо бланка организации он был выполнен на обычной папиросной бумаге, а заверяла его неразборчивая печать жилищной конторы того же предприятия, тоже почему-то оказавшаяся в руках у изобретательного фронтовика. Аферист бросил свое послание в обычный почтовый ящик неподалеку от того райкома, который, как он надеялся, выдаст ему новый партбилет. Второй секретарь, получив «документ», счел его достоверным и запустил процесс подготовки новой учетной карточки. Ветеран также представил фиктивные справки о том, будто он в 1939 году работал директором машинно-тракторной станции (МТС), является кавалером ордена Трудового Красного Знамени и выпускником Одесского сельскохозяйственного института. Эти «личные достижения» очень помогли ему в трудоустройстве в качестве директора МТС. Он присочинил и еще кое-что, утверждая, например, что состоял в партии еще до войны, хотя на самом деле стал коммунистом позже, уже на фронте. Среди всех этих выдумок была и басня, согласно которой его отец, в послевоенные годы осужденный за пособничество оккупантам, якобы погиб под Берлином[215]. В обширной схеме был единственный изъян – мошенник не изменил своего имени. Поэтому, когда в райком из горвоенкомата поступило его личное дело, жульничество было раскрыто[216].

Эти истории ярко показывают, в какой неразберихе проходило возвращение ветеранов к нормальной жизни. Местные партийные организации нередко были перегружены заявлениями коммунистов, прибывших из армии. В 1945 году поток фронтовиков нарастил численность парторганизаций на 19 %[217]. Даже два года спустя, в 1947 году, в городской партийной организации Горького в ожидании учетных карточек оставались около 1800 человек[218]. Ситуацию усугубляла (с точки зрения властей) или облегчала (с позиций предприимчивых людей, переформатировавших собственное прошлое ради лучшего будущего) утрата больших массивов архивных данных. В военный период документацию 199 местных партийных комитетов в западных областях не успели эвакуировать; следовательно, она была либо уничтожена, либо захвачена немцами. Среди утерянных документов оказались 41 800 учетных карточек. Кроме того, еще 19 000 учетных карточек были потеряны или уничтожены в армейских парторганизациях. Столкнувшись с такой ситуацией, усугубляемой огромным наплывом демобилизованных коммунистов непосредственно после войны, местные парткомы зачастую не могли определить, кто на самом деле лишился членского билета, а кто только представлялся пострадавшим. «В результате этого, – сетовал автор служебной записки, – аферистам и всякого рода проходимцам иногда удается по поддельным документам получить партийные билеты»[219].

Таким образом, у перехода к гражданской жизни имелся отчетливо советский привкус, обусловленный не только масштабными разрушениями, пережитыми страной, но и внутренними особенностями коммунистического строя. Сравнение делает эту специфику еще более очевидной. Военнослужащие США часто переживали свое вхождение в армейский быт как вторжение бюрократической машины в их личное пространство, порождающее ненужные хлопоты, не поддающуюся разумному осмыслению волокиту и непостижимые правила – все то, что бойцы именовали обобщающим термином «чушь собачья» [chickenshit][220]. Демобилизация, таким образом, становилась для них транзитом из мира бессмыслицы в мир здравомыслия. Советские ветераны, напротив, чаще всего ощущали обратное. Для них «чушь собачья» начиналась, как только они окунались в гражданскую жизнь. «Вместо отдыха после четырех лет военных скитаний, вместо того чтобы набраться сил для будущей жизни и работы, вместо того чтобы помочь жене наладить разрушенный быт, приходится нервничать, переживать, воевать с бездушными и узколобыми людьми», – писал один из них генеральному прокурору СССР[221]. Возврат к советской «нормальной» жизни, в которой неизбежно доминировал дурно функционирующий госаппарат, управляющий экономикой дефицита, отчасти объясняет «ностальгию по фронту» и «тоску по окопам», которые, по крайней мере в ретроспективе, казались ветеранам миром, избавленным от бюрократизма и «тыловой нечисти»[222].

Но избежать неприятного общения было невозможно: материальные и денежные вопросы, пенсии и документы, включая разрешение на проживание, регистрацию жилья, подтверждение орденов и медалей, установление категории инвалидности, – все перечисленное толкало ветерана в объятия бездушной бюрократической машины. Обеспечение крыши над головой требовало наибольших хлопот: жилищные привилегии некоторых ветеранских категорий вынуждали к взаимодействию с органами власти; большая часть жилого фонда контролировалась государственными учреждениями; дефицит жилья оборачивался конфликтами как с индивидами, так и с организациями, для разрешения которых государство было необходимо в качестве арбитра. На содействие государства рассчитывали и в тех случаях, когда речь заходила об одном из главных аспектов включения в гражданскую жизнь – о работе. «Прошу Верховный Совет рассмотреть мою жалобу и оказать мне помощь в устройстве на работу, так как местные власти не оказывают никакой помощи, – писал один из ветеранов, потерявший во время войны ногу и не способный заниматься тяжелым физическим трудом. – Я уже жаловался в район, никаких мер со стороны района нет. Жаловался в область, совершенно нет ответа, а также нет ответа и из республики»[223].

Иначе говоря, несмотря на свои тоталитарные амбиции, советскому государству было еще далеко до идеальной бюрократической машины, способной не только контролировать, но и опекать своих граждан. Пропагандистские посулы, раздаваемые вернувшимся фронтовикам, физически не могли быть выполнены, причем даже в том случае, если бы режим всерьез вознамерился воплотить их в практику: слишком отсталой была управленческая система, слишком скудны ресурсы и слишком велики проблемы, с которыми столкнулась страна, опустошенная войной и стоявшая на пороге нового глобального конфликта – на этот раз с американцами. Добиться от этого самовлюбленного и хромающего чудища содействия или помощи было архитрудной задачей. Лишь редкий талант общения с различными уровнями бюрократии и сопутствующая ему удача могли увенчаться для кого-то желанными результатами. Большинству же ветеранов приходилось обходиться без государственной поддержки, в одиночку преодолевая бесчисленные бюрократические рогатки, густо расставленные той институцией, которая в официальном дискурсе именовалась «нашей дорогой партией и нашим дорогим правительством». Неизбежные разочарования влекли за собой обиду и раздражение: «После войны нам обещали хорошую жизнь, а на деле повысили налоги, и жизнь становилась все хуже и хуже. И за что мы боролись, мы сами не знаем»[224]. В то же время хождение по кабинетам, подготовка прошений, жалоб и заявлений, да и сам процесс отстаивания собственных интересов – все это укрепляло фронтовиков в мысли, что они особенные граждане, заслужившие особого к себе отношения. В годы массовой демобилизации ветераны постоянно сталкивались друг с другом в учреждениях, стоя в очередях и толпясь в коридорах. Долгое ожидание предоставило им достаточно времени, чтобы убедить друг друга в праве на лучшую жизнь.

Глава 3. Возвращение «на гражданку»

В ходе демобилизации бывшие солдаты вряд ли сумели бы добраться до дома, если бы рассчитывали только на государственную помощь. Но и после возвращения в родные места их подключение к мирной жизни потерпело бы неминуемый провал, если бы ветераны доверились в этом деле исключительно «хромому монстру» – советскому государству. Так или иначе, в большинстве своем фронтовики все-таки вернулись, сначала просто домой, а потом и к гражданской жизни. В реальности у них не было иного выбора, кроме как заново интегрироваться в общество, так как на государственную поддержку рассчитывать не приходилось. Скромное социальное обеспечение, предусмотренное законодательством о ветеранах, и еще более скудная фактическая помощь препятствовали консолидации бывших военнослужащих в группу, обладающую особым статусом и отличающуюся от остальных военных и гражданских групп. Как правило, возвращение в «нормальную советскую жизнь» обеспечивалось их собственной предприимчивостью и содействием окружавших их людей – родственников, друзей или просто добрых знакомых. Обмен разнообразными услугами – формальный или неформальный, легальный или противозаконный – позволял добывать необходимые товары, находить жилье и подыскивать работу. Криминальная и полукриминальная теневая экономика многим помогала справиться с временными трудностями, а для некоторых вообще становилась единственным шансом на выживание. Легальные, полулегальные и нелегальные религиозные общины также оказывались подспорьем, предоставляя ветеранам ресурсы и связи, которые способствовали возвращению к мирным будням. Таким образом, ветераны были вовлечены в различные институциональные отношения, эффект от которых часто подкреплялся действиями государства, но никогда не сводился только к ним[225].

Государство играло относительно малую роль в решении проблем, связанных с обеспечением пропитанием, кровом и необходимым имуществом – то есть всем тем, что особенно остро требовалось людям, вернувшимся с фронта. Возьмем, к примеру, жилье. В конце 1945 года в Москве лишь 1 % демобилизованных солдат успел получить жилье или хотя бы встать в жилищную очередь. Остальные 99 % вынуждены были обустраиваться в столице самостоятельно[226]. Поиск работы являл еще один прекрасный пример того, насколько важными при интеграции в гражданскую жизнь оказывались личные связи и смекалка. Теоретически фронтовики могли рассчитывать на помощь партийных и государственных органов всех уровней, поскольку закон обещал им должности не ниже тех, какие они занимали до войны. Однако, как показано на диаграмме 3.1, ветераны не часто обращались в государственные органы, например, в местные бюро по трудоустройству, которым предписывалось помогать им в поисках работы. Вместо этого большинство, которое с течением времени выросло с 51 % до 61 %, использовало другие каналы. Именно об этом и пойдет речь в настоящей главе.

Одним из главнейших институтов советской повседневности была семья[227]. Она решала психологическую проблему самоидентификации после бездомных скитаний военных лет, выступала экономической ячейкой, а также средством выживания – и, тем самым, важнейшей основой для налаживания мирной жизни. Воссоединение с выжившими родственниками или установление новых семейных связей было одной из первостепенных задач, которые солдату требовалось решить незамедлительно по возвращении. Интересно, что официальные источники, как правило, не афишировали роль родни и супругов в интеграции в гражданскую жизнь. Описания этого аспекта послевоенной повседневности с большей вероятностью можно встретить в мемуарах, беллетристике или фильмах, нежели в государственных или партийных архивах – то есть в источниках народного творчества и коллективной памяти, а не в официальных трактовках прошлого. Все перечисленное содержит огромное количество неофициальной информации, доступной для критического исторического анализа[228]. Более того, после смерти Сталина на фоне укрепляющегося культа войны воспоминания, литература и кино часто функционировали в качестве эрзац-истории, поскольку академическая историческая наука находилась под жестким контролем. Проще говоря, в годы относительной культурной релаксации в художественных репрезентациях прошлого могли обсуждаться вопросы, еще не доступные для советских историков.

Диаграмма 3.1. Частота обращения демобилизованных, ищущих работу, в государственные службы трудоустройства (в городах, с начала массовой демобилизации, в процентах)

Источник исходных данных: ГАРФ. Ф. р-9517. Оп. 1. Д. 56. Л. 125, 115, 88, 78, 73, 58, 53, 47, 44, 39, 34, 31, 26, 15, 10, 7.

Для современных историков проблема цензуры стоит не так остро, так как они могут относительно свободно изучать ранее секретные архивы. Однако некогда «закрытые» материалы порой способны вводить в заблуждение. Партию-государство, которая бережно собирала и хранила эти документы, интересовали прежде всего те аспекты повседневной жизни советских граждан, которые либо грозили подрывом авторитета режима, либо отражали несовершенство государственного аппарата; именно поэтому в попытках реконструировать жизненные миры прошлого так важно привлекать свидетельства, не относящиеся к архивным. В то же время предвзятость архивов можно использовать для исследовательской пользы. Например, неоспоримый вывод о необычайной важности родственников и родственных связей при обустройстве «на гражданке» можно сделать на основании тех случаев, где никакой родни у бывших фронтовиков не оставалось. Так, инвалиды войны – в правовом плане, кстати, наиболее привилегированная группа ветеранов – оказывались в полной нищете, если им не помогали родные люди. Именно об этом свидетельствуют их письма в Верховный Совет СССР:

«Родственники мои погибли во время оккупации, только одна жена и та совершенно больная и совершенно работать не может»[229].

«Родных не имею»[230].

«…Я – инвалид Отечественной войны, семья у меня нетрудоспособная»[231].

«У меня есть нетрудоспособный отец 60 лет, сестра 1935 года рождения и нетрудоспособная мать 57 лет»[232].

«Семья у меня нетрудоспособная, и до моего прихода ничего не строила, никакого дома…»[233].

«…А как же я должен жить? Родных у меня нет, родные расстреляны немцами. Я живу в частной квартире [то есть ветеран снимал чужое жилье. – М. Э.], я живу в плохих условиях»[234].

«…Помощи нет ниоткуда, семья моя нетрудоспособная – шесть душ…»[235].

Как правило, частное существование ветерана, не интегрированного в социальные сети и вынужденного рассчитывать лишь на помощь государства, становилось откровенно горестным. Однако наличие родственников тоже ничего не гарантировало: жизнь могла стать чуть «веселее», но не переставала быть ужасно трудной. В ситуации, где ветерану с расшатанными за годы войны нервами приходилось жить в шестнадцатиметровой комнате в коммуналке, причем совместно со своей сестрой, взрослой племянницей, ее мужем и их ребенком, не было ничего из ряда вон выходящего[236]. И это еще сравнительно неплохо: ведь другие вынуждены были ютиться в «непригодных для жизни» землянках, правдами и неправдами добывать топливо для обогрева и укладывать детей на голом полу[237].

Тем, кого не могли поддержать родственники, на помощь приходили друзья и знакомые, а также семьи друзей и знакомых. Когда Раббан Идиев вернулся с войны, он узнал, что его жена, двое детей и две сестры погибли. В живых остался только его шестилетний сын, живущий в потрепанной кибитке. На протяжении двух недель ветеран и мальчик жили у соседки, пока наконец представитель обкома партии не обеспечил их жильем[238]. Другой семье из четырех человек полгода пришлось кочевать по разным знакомым, которые позволяли им оставаться на ночь или на две[239]. Фронтовику Григорию Чухраю, в будущем известному советскому кинорежиссеру, первое пристанище в Москве предоставила семья друга детства[240]. Личные связи использовались с максимальной взаимной выгодой. К примеру, у друзей и знакомых можно было одолжить денег, если государственный кредит на строительство жилья оказывался недостаточным[241]. Или же с их помощью можно было заработать, как это сделал демобилизованный солдат, который четыре дня трудился на соседку-колхозницу за четыре килограмма зерна, чтобы прокормить свою семью[242].

Таким образом, ветераны строили жизнь в социальном мире, где нуклеарные и расширенные семьи были взаимосвязаны, а иногда и переплетены, с одной стороны, с различными учреждениями и организациями партии-государства, а с другой стороны, были встроены в более широкие сети дружбы, взаимопомощи и обоюдовыгодного обмена[243]. Как правило, демобилизация означала возвращение в довоенное социальное окружение[244]; но связями, которые сложились во время войны, тоже очень дорожили – между незнакомыми прежде людьми налаживались узы военного товарищества, скрепляемые общим боевым опытом. Популярным местом встреч бывших фронтовиков стали заведения, зачастую имевшие типовое название «Голубой Дунай» и представлявшие собой пивнушки и забегаловки[245]. У будущего поэта-песенника Михаила Танича, например, были друзья, которые любили встречаться в «знаменитой пивной на Богатяновском» в Ростове-на-Дону; они делали это настолько часто, что ростовская госбезопасность заподозрила в дружбе трех студентов антисоветскую деятельность[246]. Подобные связи ширились по принципу «друг моего друга – мой друг». Они выполняли множество функций: сохраняли память о военных годах, поддерживали ощущение «боевого братства», питали «фронтовую ностальгию», помогали свыкнуться с военным и послевоенным опытом. Решали они и более практические задачи. Где-то между 1945-м и 1956-м Иосиф Прут подружился с писателем Эммануилом Казакевичем. Их познакомил общий товарищ Вениамин Рискинд, еще один фронтовик. В 1956 году Казакевич и Прут в складчину купили Рискинду костюм, так как исполнять песни в армейской гимнастерке десятилетней давности – единственном наряде, который у него тогда имелся – уже было невозможно[247].

К сожалению, поддерживать дружбу было не так-то легко. Нередко послевоенная жизнь разделяла бывших фронтовых товарищей: география и социальные различия не позволяли общаться. Лишь в редких случаях узы, завязавшиеся в годы войны, выходили за рамки ежегодного поздравления с Днем Победы[248]. Многие ветераны вообще утратили контакты со своими боевыми друзьями, увидев их вновь лишь в 1960, 1970 или 1980-х годах, в контексте деятельности появившегося ветеранского движения, инициировавшего встречи сослуживцев[249]. Так, первая после войны встреча бойцов 3-го гвардейского механизированного Сталинградского корпуса состоялась только в 1963 году, а некоторые из ветеранов этого подразделения не могли повидаться с однополчанами вплоть до 1975 года[250]. Ветераны 168-го противотанкового полка, в котором служил Михаил Танич, не виделись четыре десятилетия, пока встреча, состоявшаяся в 1985 году, наконец не собрала оставшихся в живых вместе[251].

Активное общение ветеранов после возвращения на родину обычно ограничивалось адаптационным периодом, когда солдаты уже демобилизовались, но еще не успели полностью интегрироваться в гражданские реалии[252]. Вероятно, в поддержании фронтовых уз больше были заинтересованы молодые ветераны, не успевшие в полной мере врасти во взрослую жизнь до войны, нежели их старшие товарищи, возвращавшиеся к более или менее знакомым социальным ролям и кругам. Однако и молодежи, как правило, хватало ненадолго. Хорошим примером, вновь заимствованным из мира творческой интеллигенции, могут послужить трое фронтовиков: Алексей Охрименко, Сергей Кристи и Владимир Шрайберг, вместе сочинявшие песни в первые послевоенные годы. «Потом, к сожалению, наша троица расстроилась, – вспоминал позже Охрименко. – То есть не то, что мы, не дай Бог, поругались, – мы дружили и продолжали дружить, но у Володи наступила пора диплома – он ВГИК кончал, Сережа уехал в Подмосковье, где работал потом в газете в Воскресенске. И уже после 1951 года мы вместе никогда ничего не писали»[253].

Почему отношения ветеранов в послевоенном мире оказывались такими хрупкими? Одной из причин были государственные репрессии. Выше уже упоминалось об аресте Михаила Танича и его собутыльников, которые слишком любили поговорить. Подобная участь не была редкостью. Студент Московского университета Владимир Кабо и его товарищ по фронту Юрий Брегель, тоже не умевшие держать язык за зубами, подверглись аресту по аналогичным обвинениям. (Эти двое в придачу были евреями, что лишь усугубляло их положение в послевоенной атмосфере ксенофобии и нетерпимости к «безродным космополитам»[254].) Ветераны действительно составляли значительный пласт арестованных и осужденных за «антисоветскую агитацию» – пункт 10 статьи 58 Уголовного кодекса РСФСР – в послевоенные годы[255].

Размыванию военных уз способствовали и более заурядные причины, как в случае с тройкой композиторов-фронтовиков. Послевоенная жизнь была тяжелой. Требовались связи, с помощью которых можно было бы справиться с базовыми проблемами, включая обеспечение жильем, пропитанием, деньгами. Чрезвычайной важностью обладали контакты с людьми, занимавшими руководящие должности и регулировавшими доступ к товарам и услугам, которые распределялись государством. Многие из подобных позиций находились в руках тех, кто не воевал, и потому налаживание связей типа «фронтовик – тыловик» было жизненной необходимостью[256]. В то время как горизонтальные, более или менее симметричные и взаимные отношения, называемые дружбой, играли незаменимую эмоциональную роль в процессе обустройства «на гражданке», практические проблемы, которые ставила новая реальность, вынуждали ветеранов встраиваться в систему вертикальных и зачастую асимметричных отношений типа «патрон – клиент»[257]. Это, в свою очередь, расшатывало фронтовые узы: для преодоления послевоенных бытовых проблем связи с «тыловиками» оказывались гораздо полезнее. Контакты, налаженные в военные годы, были прочнее в тех случаях, когда взаимодействие ветеранов в мирной жизни подразумевало и вертикальные отношения. Например, офицер, попадавший на гражданскую руководящую должность, мог привести с собой своих «окопных» подчиненных, тем самым воссоздавая (к неудовольствию штатских коллег) дух фронтового взаимодействия в гражданской управленческой цепочке[258]. Бывало и такое, что прежние подчиненные следовали за своими бывшими командирами просто потому, что у них не осталось родственников и идти больше было некуда. Даже арест бывшего командира не помешал старшине, одному из персонажей Александра Солженицына, отправиться в Ростов-на-Дону, чтобы снять угол в квартире у жены этого «врага народа»[259].

Вторым типом связей между ветеранами становились отношения, устанавливавшиеся после войны между незнакомцами, которых тем не менее сближал прежний фронтовой опыт. Зачастую дело ограничивалось мимолетными встречами в пивных и забегаловках. В дневнике Казакевича описана одна такая встреча, состоявшаяся 9 мая 1950 года: «В этот день тысячи ленинградцев шли на братское кладбище – место погребения умерших в блокаду. Я зашел в пивную. Два инвалида и слесарь-водопроводчик – старые ленинградцы – пили пиво и вспоминали войну. Один плакал, потом сказал: „Если будет война, я опять пойду“»[260]. В повести «В родном городе» Виктор Некрасов описывает очень похожую сцену: два фронтовика, случайно встретившись в рюмочной, заводят разговор о войне, которая по сюжету была тогда в полном разгаре. В отличие от ситуации, описанной Казакевичем, эта встреча из ночной пьянки переросла в крепкую, хотя иногда и напряженную дружбу, основанную на эмоциональной и бытовой поддержке, которая помогла товарищам пережить процесс адаптации к гражданской жизни[261]. Прочность подобной дружбы опять-таки зависела от того, насколько она отвечала запросам послевоенного периода. Многие ветераны, получившие административные должности после демобилизации, охотнее шли на сотрудничество с другими ветеранами, так как доверяли им больше, чем кому-либо еще. Эта тенденция, возможно, сильнее проявлялась в ранее оккупированных регионах, где человека окружали потенциальные «предатели», хотя подобные репрезентации послевоенной жизни были нередки и в Москве[262]. Сочетание ветеранских уз с управленческими позициями в государственных учреждениях – и, следовательно, с доступом к товарам и услугам, а также к трудовым вакансиям – способствовало долгосрочности отношений.

Еще одним контекстом, в котором послевоенные связи между ветеранами демонстрировали устойчивость, была сфера высшего образования. В студенческом сообществе ветераны оставались особой группой. Это были (в основном) мужчины в преимущественно женском окружении, немного старше остальных студентов. Возрастные и гендерные отличия в сочетании с приобретенным на войне опытом сделали ветеранскую идентичность заметным компонентом культуры высшего образования послевоенной поры. Кроме того, бывшими фронтовиками по большей части были укомплектованы политические органы образовательных учреждений – комсомольские и партийные ячейки, – что позволило им стать доминирующим ядром студенчества[263]. Наконец, они, как правило, делили комнаты в общежитии с другими ветеранами, а это создавало возможности для укрепления отношений посредством традиционных практик мужского сплочения – пьянством и застольными разговорами[264].

Другим местом, где военный опыт вторгался в мирную повседневность, стали открытые после Победы специализированные учреждения для инвалидов войны[265]. Здесь, правда, бывшим бойцам приходилось делить не групповой престиж, как в вузах, а групповую депривацию. Нежелание директоров предприятий брать инвалидов на работу, неразвитость системы социального обеспечения, нечеловеческие условия жизни в подобных учреждениях – все это в сочетании с относительной защищенностью в случае судебного преследования повышало в глазах инвалидов войны ценность таких альтернативных способов заработка, как спекуляция, нищенство или воровство. Хотя мне не удалось найти ни одного примера преступных группировок, состоявших только из бывших фронтовиков, инвалиды войны нередко оказывались их лидерами[266].

Популярность полулегальных и откровенно незаконных способов заработка среди ветеранов показывает, до какой степени теневая экономика, вращающаяся вокруг рынков и рыночных обменов, обеспечивала альтернативный канал доступа к материальным благам и к создаваемому ими социальному образу относительного благополучия. Несмотря на риторическое превознесение «плановой экономики», рыночные механизмы продолжали играть заметную роль в функционировании советского общества. Система распределения просто не могла бы функционировать без обширной сферы полулегальных («серых») и нелегальных («черных») обменов. Весьма важное значение в продовольственном снабжении населения, особенно во время войны и сразу после нее, имели также разрешенные законом базары и колхозные рынки, где крестьяне могли продавать излишки продукции со своих огородов[267]. Во всех осуществляемых трансакциях легальный обмен и нелегальные сделки шли бок о бок, а официальные и неофициальные распределительные сети тесно переплетались друг с другом. Стремясь к сытой и добротной послевоенной жизни, ветераны опирались как на официальную, так и на неофициальную «иерархию распределения»[268]. Отчасти напоминая семью и фронтовое товарищество, теневое общество тоже комбинировало психологическую поддержку с материальной помощью. Для некоторых возвращающихся бойцов оно предлагало альтернативный образ жизни, удовлетворявший психологические потребности, которыми пренебрегала пропагандируемая официозом жизнь долга, дисциплины и служения[269].

«Теневое общество» не только обеспечивало занятость тем, кто не мог или не хотел связывать себя с официальным миром «общественно-полезного труда», но и предоставляло возможности для обмена трофеев, вывезенных из Германии, на те или иные нужные вещи. Сергею, герою послевоенного романа Юрия Бондарева «Тишина», пришлось продать трофейные часы, чтобы на вырученные деньги купить гражданский костюм. Известным местом проведения подобных сделок стал Тишинский рынок в Москве[270]. «Рынок этот был не что иное, как горькое порождение войны, с ее нехватками, дороговизной, бедностью, продуктовой неустроенностью. Здесь шла своя особая жизнь. Разбитные, небритые, ловкие парни, носившие солдатские шинели с чужого плеча, могли сбыть и перепродать что угодно. Здесь из-под полы торговали хлебом и водкой, полученными по норме в магазине, ворованным на базах пенициллином и отрезами, американскими пиджаками и презервативами, трофейными велосипедами и мотоциклами, привезенными из Германии. Здесь торговали модными макинтошами, зажигалками иностранных марок, лавровым листом, кустарными на каучуковой подошве полуботинками, немецким средством для ращения волос, часами и поддельными бриллиантами, старыми мехами, фальшивыми справками и дипломами об окончании института любого профиля. Здесь торговали всем, чем можно было торговать, что можно было купить, за что можно было получить деньги, терявшие свою цену»[271].

Если Сергей обращался к теневому обществу «черного» рынка лишь разовым образом, то для многих других оно сделалось настоящим домом и альтернативой «приличной» жизни. О таких процессах архивные документы повествуют довольно скупо. И снова наилучшими источниками выступают мемуары и художественные произведения. Так, в повести Юрия Нагибина «Терпение», вышедшей в 1982 году, есть довольно показательный эпизод. Став на фронте инвалидом, Паша отказывается возвращаться домой после войны. После нескольких неудачных попыток освоить новую профессию он отворачивается от «нормального» общества и начинает странствие по теневым субкультурам. «Он торговал вроссыпь отсыревшими „Казбеком“ и „Беломором“, а выручку пропивал с алкашами в пивных, забегаловках, на каких-то темных квартирах-хазах, с дрянными, а бывало, и просто несчастными, обездоленными бабами, с ворами, которые приспосабливали инвалидов к своему ремеслу, „выяснял отношения“, скандалил, дрался, научился пускать в дело нож. И преуспел в поножовщине так, что его стали бояться. Убогих он не трогал, здоровых пластал без пощады. Ему доставляло наслаждение всаживать нож или заточенный напильник в распаленного противника и чувствовать, что он, огрызок, полчеловека, сильнее любой все сохранившей сволочи. Он думал, что в конце концов его зарежут соединенными силами, и не возражал против такого финала. Но обошлось без крови – жалким, гадким, смехотворным позором. Раз к концу дня, по обыкновению на большом взводе, он сцепился с девкой из магазина, поставлявшей им краденые папиросы. Девка его надула, чего-то недодала, но не денег было жалко, взбесила ее наглость. Он преследовал ее на своей тележке по Гоголевскому бульвару от метро до схода к Сивцеву Вражку. Девка была здоровенная, все время вырывалась, да еще со смехом. А ударить бабу по-настоящему он даже тогда не мог. Так дотащились они до спуска на улицу, здесь он опять ухватил ее за карман пыльника. Она дернулась, карман остался у него в руке, а он сорвался с тележки и кубарем полетел по ступенькам. При всем честном народе. На тележке же штаны не обязательны, их все равно не видно за широким твердым кожаным ободом. И тогда он сказал себе: все, это край. И подался на Богояр». В произведении Нагибина остров Богояр предстает «последним приютом тех искалеченных войной, кто не захотел вернуться домой или кого отказались принять». Увечные фронтовики основали здесь собственную субкультуру, помогая друг другу; в созданном ими «братстве» Паша стал «командиром». Прототипом вымышленного Богояра для Нагибина послужил реальный остров Валаам на Ладожском озере под Ленинградом, где находилось целое поселение для истерзанных войной людей и куда писателю удалось съездить[272].

Взаимодействие с теневым социумом сталинизма – с «черным рынком» и криминальными субкультурами – было присуще не только инвалидам войны. Другие фронтовики, вернувшиеся после битв невредимыми, также промышляли «спекуляцией», порой отказываясь браться за другую работу[273]. Часть демобилизованных в Краснодарском крае, как писал в 1947 году местный чиновник, «не желая работать, занимаются торгашескими делами на базарах и в других местах»[274]. Некоторые ветераны активно добивались для себя таких должностей, которые позволяли бы выкачивать товары из официальной распределительной сети и продавать то, что не потреблялось самостоятельно, на «черном» рынке. Огромной популярностью пользовались рабочие места в хозяйственном секторе предприятий, а также в учреждениях общественного питания – на кухнях и в столовых[275]. В конце 1945 года на заседании ростовского горкома обсуждался тот факт, что «многие» демобилизованные «соглашаются работать только в торговых организациях или столовых, даже если они раньше не работали на таких работах, или они требуют руководящих должностей с повышенными продовольственными пайками»[276]. Помимо «руководящих» и «управленческих» позиций вернувшиеся фронтовики очень интересовались любой работой в сфере торговли[277]. Весьма востребованной была профессия водителя, поскольку многие ветераны обучились вождению во время армейской службы. Эту профессию любили не только за то, что управление автомобилем само по себе доставляло удовольствие, но и потому, что она позволяла неплохо зарабатывать, используя транспортное средство в частных перевозках для нужд «черного» рынка[278]. Перевозимые товары регулярно «падали» с грузовика и «подбирались» водителем. «Трофеи», доставленные с оккупированных западных территорий, могли послужить стартовым капиталом для начинающего торговца-нелегала. Так, в конце 1946 года у предприимчивого ветерана из Тамбова милиция конфисковала 4622 меховых изделия. Он похитил шкурки в конце войны из берлинского мехового магазина и теперь собирался продать их в Москве[279]. Другой такой же «предприниматель» в октябре 1946 года пригнал из Германии машину, полную трофеев. Его шурин взялся за реализацию товара, но весной 1947 года дельцов арестовали[280].

Реинтеграции «на гражданку» также могли способствовать религиозные организации и религиозные практики, которые играли важную роль в жизни многих советских граждан – несмотря на давнюю неприязнь государства и партии к подобным «суевериям»[281]. Предполагалось, что в светском большевистском государстве руководящие члены Коммунистической партии должны быть воинствующими атеистами. Для большевиков – как и для большинства марксистов – религия была частью «надстройки», «опиумом народа», как выразился некогда Карл Маркс. Это духовное «успокоительное» делало жизнь при капитализме более или менее сносной, но одновременно оно побуждало эксплуатируемых мириться с угнетением. По идее, весь этот иррационализм должен был исчезнуть после того, как революция уничтожила его «объективную основу»: рационалистическому научному мировоззрению предстояло занять место уходящей религии. Этот базовый подход оставался неизменным, но конкретная политика проводилась с учетом тактических соображений. По указанной причине периоды воинствующего атеизма (1917–1921, 1929–1939, 1959–1964) чередовались с более прагматичным отношением к вере и религии – социальным явлениям, которые, несмотря ни на что, упорно отказывались отмирать[282].

Поздний сталинизм стал одним из таких периодов относительного либерализма. С аннексией Восточной Польши в 1939 году в советское общество влились миллионы верующих христиан и их церковные организации. Не желая провоцировать возмущение на западных приграничных территориях, власти отодвинули воинствующий атеизм на задний план. В 1940 году Советский Союз даже вернулся от пятидневной недели к прежней семидневной. Во время войны политика в отношении религии еще более смягчилась, а Русская православная церковь (РПЦ) была кооптирована в мобилизационную кампанию. В 1943 году Сталин встретился с иерархами РПЦ и разрешил открытие православных церквей, монастырей и семинарий, а попутно и мусульманских учебных заведений[283]. Теперь церковь благословляла танковые колонны и молилась о победе. Снисходительное отношение к церкви сохранялось и после войны, пока Никита Хрущев в 1959 году не развернул новое наступление на религию. До той поры религиозные взгляды можно было исповедовать относительно свободно, если только человек не был кандидатом в члены или членом Коммунистической партии: от таких людей ожидали исключительно непоколебимого атеизма[284]. Верующие в массовом порядке лоббировали открытие церквей и без утайки отправляли религиозные обряды[285].

Религиозные общины были важны для ветеранов из-за того, что в них реализовались те важнейшие функции оказания благотворительной помощи и сохранения исторической памяти, которым государство уделяло лишь поверхностное внимание. Местные религиозные общины заботились об инвалидах и сиротах войны[286]. Как сообщалось в официальных документах, в Ворошиловградской области Украины «в ряде районов представители советских организаций обращаются к церковникам и религиозным общинам с просьбами оказать помощь детям-сиротам и инвалидам Отечественной войны»[287]. Несмотря на неодобрение со стороны центральных органов, испытывавшее затруднения местное начальство «обращалось к священникам и религиозным общинам с просьбой о помощи семьям солдат, инвалидам и сиротам» и в других регионах СССР[288]. В Краснодарском крае священники и церковные активисты организовывали строительство мемориалов, посвященных героям войны[289]. В апреле 1949 года выпускники музыкального училища для инвалидов войны в Московской области обнаружили, что у них не хватает инструментов для освоения новой специальности баяниста. Справедливо предполагая, что от государства помощи не дождаться, они обратились в Московский патриархат с просьбой выделить им деньги для приобретения тринадцати аккордеонов[290].

После демобилизации доля мужчин среди церковной паствы заметно выросла. Так, в Куйбышевской области в 1945 году мужчины составляли около 10 % прихожан, а в первом квартале 1946 года их доля увеличилась до 30–40 %; многим из них было от 20 до 40 лет[291]. Особую важность приобрели религиозные «ритуалы перехода» – самые главные православные обряды. Показательным примером служит брак, представлявшийся важным этапом возвращения к гражданской жизни. В марте 1945 года некий старший лейтенант-танкист в парадной форме, со Звездой Героя Советского Союза и пятью нашивками за ранения, явился в одну из казанских церквей, чтобы обвенчаться со своей невестой; в итоге ветерана исключили из партии за «темноту и отсталость»[292]. Похожая история произошла и с Юлианом Дулевским, вступившим в партию в 1943 году. После демобилизации он жил с родителями и не работал. Тем не менее вскоре ему захотелось жениться. Накануне церемонии он отправился в райком партии, чтобы попросить разрешение на венчание. Секретарь объяснил ему, что партийцы не заключают церковные браки. Дулевский явно не понимал, в чем тут проблема, поскольку потом еще два раза обращался за разрешением – но снова безрезультатно. В конце концов, он все равно вступил в брак по православному обряду, за что был изгнан из партии[293]. В январе 1945 года церковное венчание коммуниста состоялось в Мордовии, где женился сельский активист, ветеран войны 1922 года рождения[294]. Совет по делам РПЦ докладывал о многочисленных церковных венчаниях, скреплявших браки образованных комсомолок (учительниц) и ветеранов-фронтовиков[295].

Все подобные случаи были составной частью более серьезной внутрипартийной проблемы. В Воронежской области 80 % исключенных из партии за участие в религиозных обрядах в 1946 и 1947 годах составили ветераны войны[296]. Многим верующим, попавшим на фронт, пришлось вступить в партию. Естественно, после демобилизации эти «молодые» – не по годам, но по партийному стажу – коммунисты нередко исключались из партийных рядов из-за включенности в религиозную деятельность[297]. Многие коммунисты, сокрушался обкомовский функционер летом 1947 года, «забыли указания нашей партии о том, что религия не является частным делом». Особенно это касалось тех, кто присоединился к большевикам в военную пору[298].

Присутствие верующих ветеранов во всех возрастных когортах не должно вызывать слишком большого недоумения. В конце концов, в ходе всесоюзной переписи 1937 года многие мужчины, которым позже предстояло идти на фронт, идентифицировали себя в качестве верующих – особенно часто это делали люди малообразованные. Даже в самой «атеистической» группе (грамотные мужчины, родившиеся после революции) четверть указала свою религиозную принадлежность (см. таблицу 3.1). Принимая во внимание подобные цифры, неудивительно, что в отчете НКВД о реакции красноармейцев на состоявшуюся в 1943 году встречу Сталина с высшими иерархами православной церкви отмечалось «общее удовлетворение» и лишь незначительное недовольство[299].

Ослабление антицерковных гонений в военные годы вряд ли могло обратить верующих солдат в атеизм. Более того, релаксация зашла настолько далеко, что на массовых мероприятиях с участием военнослужащих появилась возможность читать проповеди: «На офицерских собраниях митрополит Николай говорил о вере, религии, о смысле жизни. С каким глубоким вниманием и интересом, с каким сочувствием, слушали его офицеры, какое он на них производил впечатление, и какие интересные беседы потом завязывались!»[300].

Некоторым демобилизованным бойцам религия и община единоверцев предоставляли нечто большее, нежели просто помощь в адаптации или в поиске смысла бытия. Для кого-то религия становилась средоточием социальной активности или даже определяющим жизненным выбором. В то время как в самих христианских общинах преобладали женщины, их руководящие органы (помимо священства), включая церковные советы и ревизионные комиссии, в подавляющем большинстве находились в руках мужчин[301]. Перерегистрация этих институций, проведенная в начале 1949 года, выявила в их составе 5585 человек, удостоенных государственных наград (8,4 % общего числа). Большая часть из них приходилась на бывших рядовых и сержантов, а также обладателей гражданских наград, но при этом 107 человек оказались ветеранами, ранее имевшими офицерские звания[302].

Таблица 3.1. Процентная доля мужчин в возрастных группах, идентифицирующих себя в качестве верующих, в 1937 году

Источник: Жиромская В. Б. Демографическая история России в 1930-е годы. М.: РОССПЭН, 2001. С. 198.

Кто-то из ветеранов после демобилизации принял священнический сан. Лев Поляков из Ленинграда окончил в 1939 году медицинский институт и десять лет прослужил армейским врачом. За это время он экстерном окончил Ленинградскую духовную академию, а в сентябре 1949-го стал священником Преображенского собора в Ленинграде[303]. Но самым известным ветераном, сделавшимся впоследствии религиозным деятелем, был архимандрит Кирилл из Троице-Сергиевой Лавры, родившийся в 1919 году. Кирилл, в то время еще сержант Иван Павлов (не путать со знаменитым защитником Сталинграда, его полным тезкой), пришел к Богу, найдя в Сталинграде среди мусора, под обломками разрушенного дома, Евангелие – «бальзам для души», умиротворяющий в превратностях войны. Павлов был демобилизован в 1946-м в Венгрии, откуда поехал в Москву, чтобы в кафедральном Елоховском соборе узнать, есть ли в стране духовные учебные заведения. Там ему сказали, что в Новодевичьем монастыре открылся православный Богословский институт, будущая Московская духовная семинария. Сержант, еще не снявший армейскую форму, направился прямиком туда. После определенной подготовки его приняли на учебу, причем он оказался отнюдь не единственным фронтовиком в монастыре[304].

Ветераны, обосновавшиеся в Новодевичьем монастыре, не были каким-то исключительным явлением. Демобилизованный капитан Ермолаев, член партии, поступил в духовное учебное заведение в 1946-м[305]. Как с гордостью сообщал «Журнал Московской патриархии», в 1947 году «около пятидесяти» демобилизованных фронтовиков обучались во вновь открытых в Москве православных академии и семинарии. Все они имели государственные награды, причем большинство составляли бывшие офицеры[306]. К 1 января 1948 года 59 демобилизованных бойцов были зачислены в духовные учебные заведения, где составили 10 % общего количества учащихся[307]. Отслужившие офицеры имелись и среди новых диаконов и священников; причем они получили сан вопреки тому, что против их рукоположения выступал Совет по делам Русской православной церкви (фактически государственное надзорное учреждение)[308]. Здесь можно было бы привести множество других подобных примеров[309].

В целом же в ветеранских рядах выделялись две группы «людей Божьих». К первой группе относились те, кто служил церкви еще до войны, потом воевал, а затем вернулся в ту институцию, которая теперь получила официальное признание. Некоторых демобилизовали с действительной военной службы еще до окончания сражений, если они «соглашались вернуться к церковному служению»[310]. Другие возвращались в лоно церкви уже после Победы. Интересен пример Петра Серегина, родившегося в 1895 году в Пензенской губернии в глубоко религиозной крестьянской семье. По примеру отца, певшего в церковном хоре, Петр с 1921 года служил псаломщиком в местной церкви. Через год он стал диаконом, а уже в 1925 году был поставлен настоятелем храма в соседней деревне. Затем последовали репрессии 1930-х годов: в 1931-м Серегина арестовали и отправили в Карелию на строительство Беломорско-Балтийского канала. Освободившись в 1935 году, он остался в Карелии, где занимался мирской работой; туда же перебралась и его семья. В 1941-м его призвали в армию. Серегин закончил войну в 1945 году в Будапеште, демобилизовался и вернулся к своим родным, которых хаос военных лет забросил в Петрозаводск. В 1946 году Петр возобновил церковную карьеру, прерванную террором и войной: он начал служить в Крестовоздвиженском соборе в Петрозаводске[311].

Вторая группа состояла из таких людей, как Кирилл (Павлов): в прежнюю пору они не были не только членами церковной иерархии, но иногда даже и активными верующими. Появление этой страты стало одной из составляющих церковного возрождения, начавшегося после того, как государство в военные годы перешло от подавления религии к допущению ее функционирования под контролем властей. Василий Афонин родился в 1926 году в крестьянской семье. Он отправился на фронт шестнадцатилетним добровольцем в 1942-м, дослужился до младшего лейтенанта и даже был представлен к званию старшего лейтенанта – но так и не получил его, поскольку начальство узнало о его планах стать священнослужителем. В результате вместо повышения его понизили в должности. После демобилизации, с 1947-го по 1950-й, Афонин трудился рабочим в Ленинграде, затем получил православное образование в Ставропольской духовной семинарии и в 1954 году был рукоположен в священники[312].

Кое-кто из ветеранов не желал ограничивать себя проблематичным, но вполне легальным выбором, делаемым в пользу официально признанных конфессиональных групп. Некоторых привлекали непризнанные или вообще незаконные религиозные объединения[313]. Так, должностные лица, надзиравшие над религиозными учреждениями, увязывали шквал просьб об открытии церквей с деятельностью так называемых «вольных» проповедников, среди которых было много ветеранов: «Значительную роль в организации верующих для подачи заявлений играет заштатное, безместное духовенство, монахи, а также бывшие церковные старосты и казначеи, которые в открытии церквей усматривают источники личного дохода. Нередко в числе таких лиц встречаются инвалиды Отечественной войны», – говорилось в официальной справке[314]. Например, в мае и июне 1946 года один из таких «вольных» религиозных активистов, инвалид войны, организовал в Пензенской области молебен о дожде, в котором приняли участие 150 человек[315].

В мае того же года такой же проповедник по имени Борис Самойлов организовал трехдневную религиозную церемонию, сопровождавшуюся молитвой о дожде, в одной из деревень Воронежской области. По приблизительным подсчетам, в мероприятии приняли участие 300–400 человек. Самойлов родился в 1923 году в Липецке и там же окончил начальную школу. В 1943 году он ушел добровольцем на фронт, но позже был демобилизован по состоянию здоровья и работал инструктором по военному делу. В марте 1945 года он начал «вести бродячий образ жизни», доставляя властям немало хлопот своей активностью в качестве «вольного» проповедника. 16 мая 1946 года, под вечер первого дня организованного им молебна, местное начальство попыталось разогнать несанкционированное собрание и арестовать смутьяна. Когда на место прибыли милиционеры, часть толпы разбежалась, но оставшиеся оказали сопротивление и даже избили одного из стражей порядка. С наступлением ночи процессия разошлась, но около сотни участников направились к избе Самойлова, которая служила молельным домом. Во время богослужения в своем жилище Самойлов назвал местных чиновников пьяницами и хулиганами и попросил толпу защитить его и «церковь». «Мы никуда не уйдем», – ответили люди. По-видимому, именно их решимость обеспечила спокойствие на весь следующий день. Но 18 мая ситуация вновь обострилась. К неофициальной «церкви» Самойлова подъехал автомобиль, из которого вышли шесть человек: местный прокурор и начальник местной милиции с четырьмя подчиненными. Самойлов забаррикадировался внутри, чтобы избежать ареста. Прибывшие попытались взломать дверь топором, но им помешала толпа, которая бросилась на выручку «пастыря». Сторонники проповедника вынудили представителей советской власти удалиться. Самойлов вышел из своей «церкви» и снова обратился к собравшимся. Он угрожал призвать на свою защиту людей из окрестных деревень, если только власти вновь попытаются арестовать его силой. Толпа кричала, что будет защищать своего религиозного лидера, несмотря ни на что. Самойлову определили охрану из ста человек, а ночью почти четыреста человек присоединились к нему в молитвах и песнопениях. Тогда власти решили сменить тактику, пригласив священника из соседнего Борисоглебска, который начал официальную службу в другой части села. Это дезориентировало верующих; верность Самойлову и его «церкви» сохранила лишь небольшая группа. В конце июля секретарь Воронежского обкома сообщал в ЦК, что Самойлов «после 22 мая богослужения не вел». Судя по всему, на тот момент его еще не арестовали[316].

Самойлов был не единственным неформальным религиозным лидером, выдвинувшимся из ветеранской среды. В 1946 году на комбинат «Пролетарский», находившийся в городке Пролетарск Ростовской области, вернулся бывший танкист, увенчанный многочисленными наградами. Спустя три года, как сообщают архивные документы, «он попал под влияние секты евангелистских христиан и принял в ней активное участие, возглавлял секту, являлся ее духовным проповедником»[317]. Или вот другая похожая история. В декабре 1951 года суд Ростовской области признал группу в составе четырнадцати человек виновной в «антисоветской агитации», приговорив ее членов к различным срокам заключения, составлявшим от десяти до 35 лет. В вину им вменялось то, что они якобы были членами антисоветского религиозного подполья – «сектантами-иоаннитами церковно-монархического толка», организация которых, в свою очередь, входила в более крупное «хлыстовское» движение[318]. Начиная с 1945 года эти люди, согласно материалам дела, проводили тайные собрания на квартирах, агитировали против режима, фабриковали и распространяли ложь о советской действительности, нападали (вербально) на членов советского правительства и активно вербовали новых приверженцев[319]. Одним из последователей секты был ветеран Отечественной войны Григорий Путилин, родившийся в 1893 году в Ростовской губернии в крестьянской семье. Этот человек окончил лишь два класса школы, был женат, в партии не состоял, к уголовной ответственности ранее не привлекался, был награжден медалью «За боевые заслуги». До ареста 27 июня 1951 года ветеран работал охранником. На суде он заявил, что состоял в организации иоаннитов с 1920-х годов. Именно Путилина Министерство государственной безопасности (МГБ) обвинило в организации группы, что он впоследствии отрицал в своей жалобе на приговор[320].

Ветераны изо всех сил старались встроиться в мирную жизнь. Их успех в этом деле зависел от умения добиваться государственной помощи, поддержки со стороны родных, а также способности устанавливать контакты с другими ветеранами, единоверцами, соседями, коллегами по работе, знакомыми и друзьями. Разумеется, решающую роль в налаживании послевоенного быта играли женщины – как матери, сестры, жены или любовницы; как основная рабочая сила послевоенного общества; как центральные фигуры большинства семей. Без их вклада реинтеграция как мужчин-ветеранов, так и женщин-ветеранов в гражданскую жизнь не получилась бы[321]. Женщины были не только «целительницами израненных душ», как это зачастую изображается в послевоенной литературе, но и добытчицами, а также помощницами ветеранов в реальной жизни[322]. Самым ярким тому доказательством выступали инвалиды войны, поскольку им, как никому другому, требовалась ежедневная поддержка, которую слаборазвитая система социальной помощи предоставить не могла[323]. Работающие жены вносили значительный вклад в семейный бюджет. Так, например, 35-летний безработный инвалид войны получал пенсию в размере 180 рублей, в то время как его жена зарабатывала около 300 рублей[324]. Денежный доход семьи другого фронтовика, который жил и работал в колхозе, состоял из его пенсии по инвалидности (96 рублей), социальных выплат по многодетности, получаемых его женой (100 рублей), и дохода его дочери (400 рублей)[325]. (В последнем случае стоит обратить внимание на то, что основная доля семейного бюджета (84 %) приходилась на долю женщин.) Впрочем, инвалидам войны было что предложить женщинам взамен – причем даже помимо того, что как мужчины они и так считались весьма дефицитным товаром на брачном рынке. Например, для студенток, обучавшихся в больших городах, брак с подобными людьми был особо выгоден, поскольку жены инвалидов-фронтовиков признавались «немобильными», то есть освобождались от необходимости уезжать по распределению в провинцию[326]. А для тех женщин, кто занимался незаконной деятельностью, например, спекуляцией, связь с инвалидом войны также оказывалась неоценимо полезной, поскольку до развертывания в начале 1950-х кампании по борьбе с «тунеядцами» (неофициальный) статус инвалида войны обеспечивал им самим и их близким частичный иммунитет от судебного и/или уголовного преследования[327].

Отношения между мужчинами и женщинами, таким образом, оказывались в самом фокусе реинтеграции в гражданское существование, а следовательно, послевоенные годы были отмечены обострением гендерного конфликта. «Многие отцы, – сообщал секретариат президиума Верховного Совета СССР в 1947 году, – оторванные в течение ряда лет от своих семей, не возвращаются к ним после войны и в то же время не оформляют официальных разводов со своими женами, так как в противном случае им пришлось бы сообщить семьям свой адрес и платить алименты на воспитание детей»[328]. Неразберихой послевоенного времени многие пользовались в собственных интересах. Так, некий солдат перестал писать своей жене в 1942 году. Несмотря на все ее усилия выяснить о нем хотя бы что-нибудь, до 1945-го она не знала, жив ли ее муж или мертв. Наконец, она получила письмо, в котором говорилось: «Муж ваш жив, жил в Баку, женился, бросил жену, взял другую и сейчас находится в Польше»[329]. Такие случаи становились возможными из-за ограниченной дееспособности советского государства в послевоенные годы. Например, до 1947 года прокуратуре было трудно искать таких «алиментщиков», поскольку организация воинского учета в местных военкоматах оставалась из рук вон плохой[330].

Нежелание выплачивать алименты было не единственной причиной, заставлявшей мужа не возвращаться к жене. Банальная возможность менять партнерш или иметь сразу несколько семей тоже играла свою роль. Подобная мужская практика распространилась, по крайней мере, с 1930-х годов, а острая нехватка мужчин в послевоенные годы («мужчин не было, мужчины погибли на войне») сделала ее обычным делом. Семейное законодательство 1944 года еще более усугубило проблему, освободив отцов от финансовой ответственности за детей, зачатых вне брака[331]. Наконец, еще одной причиной стала предоставляемая армейской службой социальная мобильность. Один ветеран, призванный в армию в 1939 году, поднявшись во время войны по служебной лестнице, решил, что его прежняя семья больше не соответствует его новому статусу; как говорила его супруга, «очевидно, нашел себе новую, фронтовую семью». Этот человек направил своей жене письмо, в котором сообщал о собственной смерти. Она не купилась на этот трюк, нашла номер ящика его полевой почты и в ответном послании потребовала, чтобы он начал выплачивать алименты. Ее дальнейшие поиски дали неоднозначные результаты: согласно противоречивым данным, супруг, демобилизовавшись, был осужден за хулиганство в Бобруйске; жил в Харькове; обосновался в Полтаве. В 1947 году ему все еще удавалось скрываться. Аналогичный случай описывался в письме, направленном в Верховный Совет СССР Игорем и Стеллой, детьми другого «беглого» ветерана, на этот раз из Алма-Аты: «…Наш папа находился в рядах Советской Армии с 1928 года в кадровом составе. С первых дней Великой Отечественной войны он в звании капитана был направлен на фронт. В 1943 году ему уже было присвоено звание полковника артиллерии. … Оказывается, у него уже была новая семья, с которой он жил с 1942 года в Москве, а нас в это время обманывал, заявляя, что живет один. Последнее свое письмо он писал 25 марта 1947 года из Москвы, где указал, чтобы ему в Москву не писали, так как его там нет, что должен демобилизоваться и ехать к нам. Маму же Сталинский ВК [военкомат] вызывал 3 апреля и предупредил, что папа два месяца уже демобилизован и что мы переполучили за него пособие на наше содержание в сумме 800 рублей, и грозил передать дело в суд. Эти деньги мама вернуть не может, так как она до последней копейки тратит на наше воспитание. <…> До последнего дня наш папа скрывается от нас, а воспитывать нас маме невозможно. <…> Провожая папу на фронт, мы были уверены, что он завоюет нам счастливое детство, а оказывается, он завоевал себе новую счастливую жизнь с новой семьей, а нас бросил на произвол судьбы без угла и без денежного содержания…»[332]. Послевоенная дидактическая литература обращала внимание на эту проблему, проводя разъяснительную работу среди тех, кто зазнался, поездив по заграницам, и не желает возвращаться к довоенным подругам или женам: «Он повидал большой мир – Будапешт, Кенигсберг, Вену… До войны он даже не знал этих названий. Таким парням ничего не нравится дома: ни города, ни девушки, ни наши дела. Он задирает нос. Разве вы не видите, что он привык к [чему-то] другому!»[333].

Что касается ветеранов-инвалидов, то они зачастую не возвращались домой по совсем другим причинам. Советская культура, пропагандировавшая атлетическое мужское тело и подвиги здоровых социалистических суперменов, осложняла и без того непростой процесс реабилитации после понесенных увечий. Хотя положительные ролевые модели инвалидов, преодолевающих свою физическую ограниченность, действительно существовали, из тех же примеров становится ясно, как трудно было сформировать подобное отношение к жизни[334]. Столкнувшись с серьезными сомнениями в своей мужской состоятельности, а также со страхом перед обществом, где повседневная жизнь была тяжелой даже для физически здоровых людей, многие инвалиды-фронтовики решали, что они не должны становиться обузой для своих жен и родителей[335]. Немало было и тех, кого прежние жены бросали ради более перспективных партнеров[336].

В некоторых случаях нежелание демобилизованного бойца возвращаться к жене мотивировалось решением остаться с женщиной, которая делила с ним тяготы фронтовой жизни. «В 1945 году он меня покинул, а с собой привез другую женщину – фронтовую»[337]. Иногда такие привязанности заканчивались трагически. Один высокопоставленный офицер (генерал-майор), который до войны состоял в браке и имел двоих детей, с 1944 года жил с фронтовой медсестрой, у которой тоже был от него ребенок. В мае 1946 года один из его сыновей, демобилизовавшись, решил переехать жить к отцу вместе со своей женой. Как и следовало ожидать, такая затея не увенчалась успехом. Во время одного из скандалов сын застрелил отцовскую любовницу[338].

Эта крайняя ситуация иллюстрирует более масштабное явление, а именно враждебность по отношению к женщинам-фронтовичкам, которые в народе слыли «походно-полевыми женами» (ППЖ) или «фронтовыми подругами». Если такая женщина надевала форму и медали, то вполне могла услышать в свой адрес нелицеприятные выкрики типа: «Ага, вон идет фронтовая шлюха!». И если девушка-ветеранка питала надежду выйти однажды замуж, то ей не стоило ни афишировать сам факт участия в войне, ни гордиться этим и уж тем более ни демонстрировать боевые награды[339].

Но, разумеется, виктимизация – лишь часть повествования о женщинах на войне[340]. Помимо нравственных страданий, которые им приходилось претерпевать из-за распространенных стереотипов, задевающих их сексуальность, фронтовичек славили и чествовали. В конце войны и в годы демобилизации официальные средства массовой информации неустанно акцентировали роль женщин-военнослужащих в разгроме нацистской Германии. В 1945 году «Блокнот агитатора» писал: «Советские женщины бесстрашно шли в бой. Они были активными участниками [войны] и верными помощницами воинов Красной Армии на всех этапах гигантской борьбы с немцами. … Они были в первых подразделениях наших войск, начавших наступление под Москвой суровой зимой 1941 года. Они сражались на Курской дуге, шли вместе с наступающими воинами на Запад. Они форсировали Днепр и Вислу. Их можно видеть теперь на полях сражений в Восточной Пруссии, Силезии, Бранденбурге. Скромные воины, они всегда готовы к подвигу, к самопожертвованию во имя Родины»[341]. В репортажах о демобилизации, публикуемых в «Красной звезде», упоминалось о героизме женщин-военврачей[342], а также о торжественном приеме, оказанном «девушкам-воинам» по возвращении в Ленинград в конце июля 1945 года[343]. Даже в 1947 году, когда подавляющее большинство женщин уже давно демобилизовалось, пропагандистские издания не забывали о том, что «многие советские женщины» ушли в Красную Армию добровольно: 120 000 из них были награждены «за героизм и мужество, проявленные в боях с врагом», а 69 стали Героями Советского Союза[344]. За рамками военных публикаций роль женщин-фронтовичек продолжала подчеркиваться до конца 1940-х годов[345], а Хрущев упомянул о них в своем «закрытом докладе» 1956 года («величайший подвиг совершили в войне наши советские женщины»)[346]. Кроме того, образ женщин-воительниц широко использовался в кинематографе – одном из главных ретрансляторов набиравшего силу культа войны. Это происходило на протяжении 1960–1980-х годов и даже позже[347].

Неофициальный дискурс не только порочил женщин, оказавшихся на передовой. Были люди, которые искренне полагали, что идеальными спутницами жизни для ветеранов-мужчин способны стать только женщины, тоже участвовавшие в боях, поскольку лишь они могут понять, что значит оказаться «на гражданке» после многих лет войны[348]. Другие же, напротив, оставляли своих боевых подруг ради «гражданских» женщин в нарядных платьях, пытаясь начисто стереть войну из своей памяти. Здесь уместно сослаться на разговор, который состоялся у писательницы и исследовательницы женского фронтового опыта Светланы Алексиевич в купе поезда с двумя ветеранами-мужчинами где-то на рубеже 1970–1980-х годов[349]. Один из них в годы войны был ярым противником женщин на фронте и оставался таковым на тот момент. Его особенно беспокоили женщины-снайперы, которые, как он подозревал, пристрастились к выслеживанию и убийству мужчин, а это явно не добавляло им привлекательности в глазах потенциальных супругов. Другой ветеран, однако, был восхищен женским героизмом, проявления которого ему довелось наблюдать: он называл женщин-ветеранов «нашими подругами», «нашими сестрами», «замечательными девушками». И он сожалел о том, что, по его мнению, становилось их типичной послевоенной судьбой. «Но после войны… После грязи, после вшей, после смертей… Хотелось чего-то красивого. Яркого. Красивых женщин… Мы старались забыть войну. И девчонок своих тоже забыли…»[350].

Уличной враждебности и попыткам полностью вычеркнуть из частной жизни все, что напоминало о войне, противостоял второй, более позитивный подход, оставивший заметный след в военной и послевоенной литературе, которая касалась реинтеграции ветеранов в гражданскую жизнь. В романе Петра Павленко «Счастье» главный герой сначала расстается со своей фронтовой любовью, поскольку ему невыносима мысль о том, что ей придется заботиться о нем как о калеке. В конечном счете, однако, его попытка наладить отношения с женщиной «с гражданки» терпит неудачу, и на последних страницах романа пара воссоединяется вновь[351]. В качестве другого примера того же рода можно сослаться на одну из центральных сюжетных линий повести Виктора Некрасова «В родном городе», которая посвящена личной жизни героя в послевоенные годы. Капитан Николай Митясов возвращается домой и обнаруживает, что его жена Шура изменила ему с другим ветераном. После нескольких болезненных попыток расстаться пара, в конечном счете, опять начинает жить вместе, но герой уже не чувствует себя как дома: за годы войны между супругами пролегла непреодолимая пропасть. В конце концов, Митясов вновь оставляет жену ради сожительницы, которая способна его понять: ею оказывается Валя, фронтовичка с солдатскими манерами и минимумом женственности. В отличие от мучительного общения с женой, «с Валей было легко и просто. <…> У них был общий язык – немного грубоватый фронтовой язык»[352].

Оба дискурсивных полюса – женщина-ветеранка как идеальная партнерша и она же как неисправимая шлюха – представлены в повести Жанны Гаузнер 1947 года «Вот мы и дома…», в которой одной из главных героинь выступает демобилизованная фронтовая медсестра. В начале произведения некая пожилая женщина характеризует приписываемую фронтовичкам мораль в следующих словах: «На войне, говорят, девицы не очень скучно жили». Но при этом сама медсестра изображается положительным персонажем. Когда она влюбляется в другого ветерана, один из героев комментирует: «Хорошая пара, они ровесники, оба воевали. Все в порядке»[353].

Этот акцент на совместимости людей, спаянных фронтовым опытом, не был просто выдумкой романистов, оторванных от реальности. Вот как одна фронтовичка вспоминает о своей популярности «на гражданке», а также о своих послевоенных приоритетах: «Я производила впечатление на окружающих своей активностью, жизнерадостностью, спокойной уравновешенностью. Да, мы, возвратившиеся с войны победителями, не могли быть иными. Думаю, что и внешний вид мой производил хорошее впечатление: ходила я в военной форме (другого ничего не было), с красивым орденом на груди (Красной Звезды). Здоровая, веселая, вьющиеся волосы, гордо поднятая голова. Не удивительно, что заведующий районо влюбился в меня и в конце учебного года предложил выйти за него замуж. Это не входило в мои планы, и, кроме того, мне казалось, что фронтовичке не стоит выходить замуж за прожившего войну в тылу»[354]. Упомянутый Алексиевич ветеран, вспоминая свое предсказание о том, что на некой вернувшейся с войны «даме с кинжалом» никто не женится, с удовлетворением отмечал, что, напротив, самый видный офицер стал ее мужем[355].

Нельзя ли предположить, что некоторое неприятие, с которым бывшие фронтовички сталкивались в гражданской жизни, было обусловлено не столько отступлением от гендерных ролей, которое они допускали во время войны, сколько их особой способностью к самоутверждению, а также популярностью и востребованностью в мужской среде? По крайней мере, это могло бы отчасти объяснить ту жестокость, с какой другие женщины порой относились к фронтовичкам. Одна из собеседниц Алексиевич рассказывала: «Сели вечером пить чай, мать отвела сына на кухню и плачет: „На ком ты женился? На фронтовой… У тебя же две младшие сестры. Кто их теперь замуж возьмет?“. Представляете: привезла я пластиночку, очень любила ее. Там были такие слова: и тебе положено по праву в самых модных туфельках ходить… Это о фронтовой девушке. Я ее поставила, старшая сестра подошла и на моих глазах разбила, мол, у вас нет никаких прав. Они уничтожили все мои фронтовые фотографии…»[356]. А другая ее героиня, тоже женщина-ветеран, была публично унижена своей руководительницей: «Прихожу на совещание, и начальник, тоже женщина, увидела мои колодки и при всех высказала, что ты, мол, нацепила колодки, что ты себе позволяешь. У самой был трудовой орден, она его носила, а мои военные награды ей почему-то не понравились»[357].

Несмотря на не очень приятную атмосферу, царящую вокруг, союзы между фронтовиками и фронтовичками часто оказывались успешными. «Тогда я думал, что они просто шлюхи, – признавался ветеран, которому не довелось романтически преуспеть на передовой, – но оказалось, что эти отношения могут длиться всю оставшуюся жизнь»[358]. Многие «хорошие и крепкие семьи» сложились на основе фронтовой любви[359]. Бывшая снайперша, встретившая своего мужа во время войны, помнит о преимуществах совместного военного опыта: «Ему не надо объяснять, что у меня нервы»[360]. Другие женщины-фронтовички, опрошенные Алексиевич, также были замужем за мужчинами, которых они встретили в окопах. На момент интервью, в конце 1970-х или начале 1980-х годов, они по-прежнему были вместе[361].

Кто-то предпочитал скрывать свою службу в армии, но это был лишь один из тактических приемов, позволявших справиться с непростой ситуацией. Другие же исходили из того, что лучшая защита – это нападение: «Я горжусь тем, что была на фронте, как прожила военные годы»[362]. Наконец, третьи в целом соглашались с бытующими в обществе стереотипами, но использовали их к собственной выгоде – обращая против других женщин-фронтовичек. В своих частично беллетризованных воспоминаниях о войне, опубликованных в 1948 году, военный врач Ольга Джигурда подробно описала свою коллегу, которая фигурирует в тексте как «доктор Ветрова». Эта военврач заводит роман с высокопоставленным офицером, становится его полевой женой, пользуется всевозможными незаслуженными привилегиями и игнорирует военную иерархию. Вскоре, однако, следует справедливое возмездие за попрание моральных, сексуальных, иерархических норм: любовник бросает Ветрову, начальство и коллеги начинают сторониться ее, и, наконец, она с позором демобилизуется из-за беременности, ставшей результатом ее любовной связи. Джигурда колеблется между жалостью к наивной коллеге и высоконравственным негодованием: «Демобилизуйтесь и отправляйтесь домой, в Ташкент, и не мешайте нам воевать. Такие, как вы, не нужны здесь!»[363]. Другие женщины осуждали «фронтовых шлюх», чтобы подчеркнуть собственное превосходство над ними. Так, в письме члену политбюро Клименту Ворошилову, написанном в конце 1945 года, некая женщина, ушедшая на фронт добровольно, указывала на широкое распространение в армии «женской распущенности», одновременно подчеркивая собственную непогрешимость. «В феврале месяце 1943 года женщин стало на фронте больше, – возмущалась она. – Меня неприятно поразило то, что среди них были и такие, которые прилично „устроились“: занимались нарядами, сплетнями, флиртом…». Не желая уподобляться подобным женщинам, заявительница настояла на том, чтобы ее поскорее отправили на передовую; это повлекло за собой тяжелое ранение, сделавшее ее инвалидом на всю жизнь[364].

Трудности и проблемы, с которыми сталкивались возвращавшиеся с войны женщины, не ограничивались лишь их неоднозначным восприятием в обществе. Тяжелее всех возвращение давалось беременным фронтовичкам. Одну из таких арестовали в 1945 году после того, как она попыталась убить своего новорожденного младенца[365]. Другая покончила с собой после очередной бурной ссоры с матерью из-за беременности; этой девушке был 21 год, она пережила войну и только что демобилизовалась[366]. Наконец, еще одна фронтовичка, оставшись после демобилизации с малышом на руках, изготовила «контрреволюционное письмо», адресованное председателю президиума Верховного Совета СССР и написанное от имени новой любовницы мужчины, который был отцом ее ребенка. Женщине хотелось убрать соперницу с дороги, но ее разоблачили и осудили на семь лет[367].

Наконец, еще одной группой фронтовых женщин, столкнувшихся с огромными проблемами в послевоенной жизни, были инвалиды. Их шансы на обретение «женского счастья» были очень малы, поскольку их зачастую за глаза считали «порченым товаром»[368]. Некоторые фронтовички пытались скрывать инвалидность и даже уничтожали документы, которые давали им право на государственную поддержку, тем самым лишая себя той незначительной помощи, которую могли бы получать[369]. Поскольку женщины – инвалиды войны не могли опираться на партнеров и полностью зависели от государства, в послевоенные годы они входили в число наиболее обездоленных подгрупп ветеранов[370].

Часть II. Победители и жертвы

Глава 4. «Отличная профессия»

Коммунистическая партия и советское правительство проявляют огромную заботу об инвалидах Великой Отечественной войны.

Постановление Всесоюзного центрального совета профессиональных союзов (ВЦСПС) от 8 июля 1944 года [371]

– Вы летчик?

– Был…

Пауза.

– А теперь?

– Инвалид второй группы. Отличная профессия.

– Не надо так говорить, – сказала Шура.

Виктор Некрасов, «В родном городе» (1954) [372]

От 10 % до 19 % выживших солдат были официально признаны «инвалидами войны». В подавляющем большинстве своем они имели низкие звания и получили ранения рук или ног. Отсюда следовало, что их перспективы в послевоенной жизни ограничивались не только военным прошлым (рядовые солдаты, как правило, получали «на гражданке» работу похуже, чем офицеры), но и тем, что многие профессии, как зачастую и сама возможность физически передвигаться, были для них закрыты. Эта группа подвергалась ощутимой маргинализации. Скудная государственная помощь, примитивные и некачественные протезы и инвалидные коляски, острый дефицит рабочей силы в экономике, недоразвитость общественных институтов, ориентация официального дискурса на идеализированного советского сверхчеловека, далекого от реальных людей из плоти и крови, – все это, взятое в совокупности, сделало жизнь многих инвалидов послевоенной поры жалкой и несчастной[373].

Согласно официальной статистике, за годы войны 3,8 миллиона военнослужащих были демобилизованы по медицинским показаниям, а 2,6 миллиона остались «инвалидами навсегда»[374]. Официальная статистика куда радужнее реальности, поскольку советские власти неохотно предоставляли статус инвалида покалеченным солдатам[375]. Те, кто переживал то, что сейчас назвали бы посттравматическим стрессовым расстройством (ПТСР), вообще не брались в расчет, если их страдания не выражались в каких-то явных физических симптомах[376]. В зависимости от степени увечий и трудоспособности официально выделялись три группы инвалидности. Инвалиды I группы отличались наиболее серьезными нарушениями здоровья и не могли работать «ни при каких обстоятельствах»; инвалиды II группы, также пострадавшие от тяжелых увечий – например, потерявшие две конечности или более, – имели возможность трудиться, если для них создавались особые условия; наконец, инвалиды III группы, потерявшие или повредившие одну конечность или орган, считались пригодными для работы на общих основаниях – хотя, возможно, и не по своим довоенным специальностям[377]. Уполномоченные государственные инстанции шли на присвоение инвалидности с неохотой; но если все-таки избежать этого не удавалось, то III группа представлялась самой предпочтительной. Одной из основных задач врачебно-трудовой экспертной комиссии (ВТЭК) в послевоенные годы стало зачисление максимально возможного числа инвалидов именно в III группу, поскольку шансы на их возвращение к трудовой деятельности в таком случае оказывались самыми высокими[378]. В результате доля инвалидов III группы среди бывших рядовых и сержантов составляла 68 % общего числа инвалидов войны, за ними следовала II группа, на которую приходился почти 31 %, и лишь менее 2 % были отнесены к I группе[379].

Из-за того, что инвалиды войны получали официальный статус, их послевоенная жизнь отражалась в архивных документах более полно, чем жизнь других ветеранов. Это, соответственно, позволяет уточнить и подтвердить некоторые умозаключения, сделанные в предыдущих главах[380]. Обратимся, например, к захватывающим перипетиям ветеранских сражений с бюрократией, описанным в главе 2. Потеря пенсионной книжки могла лишить инвалида государственных выплат на целых два года, особенно если здоровье не позволяло ему донимать своими просьбами и требованиями различные учреждения. На первых порах ВТЭК требовала обязательного ежегодного (или полугодичного) освидетельствования, призванного подтвердить инвалидность, причем даже от тех, кто потерял на фронте руку или ногу («как будто заново отрастет», – с горечью иронизировали ветераны). Это абсурдное правило было изменено лишь в 1948 году, когда некоторые неизлечимые увечья и болезни, включая слепоту, определенные ампутации и паралич двух или более конечностей, были изъяты из перечня увечий, подлежащих регулярной проверке[381]. В последующие десятилетия только инвалиды III группы должны были проходить эту процедуру каждые пять лет[382]. Если бы ВТЭК сразу начала работать в таком режиме, то это облегчило бы и без того незавидную участь очень и очень многих фронтовиков.

Врачебно-трудовая экспертная комиссия Молотова (ныне Пермь) занимала в центральной городской поликлинике угол коридора, отделенный деревянной перегородкой, за которой инвалиды раздевались, проходили осмотр и заполняли бумаги. У ВТЭК в Куйбышеве (ныне Самара), по крайней мере, имелась собственная одноместная палата в больнице, но там отсутствовала комната ожидания. Когда в 1950 году работу комиссии решило проверить вышестоящее начальство, перед дверью обнаружили 26 инвалидов, многие из которых стояли в очереди на костылях. В деревне дела обстояли еще хуже. Так, по имеющимся сообщениям, одна из подобных комиссий работала в неотапливаемом помещении при средней температуре 7–9 градусов. Очереди на прием были длинными: ждать приходилось от двух недель до двух месяцев[383]. Нередко возникали и иные проблемы, обусловленные институциональной отсталостью[384].

Учитывая относительное обилие архивных материалов, посвященных инвалидам-фронтовикам, именно с их проблем можно начать дискуссию об одном из главных результатов послевоенной реинтеграции, задавшем содержание второй части моей книги: а именно, о складывании своеобразной социальной иерархии среди бывших солдат. В этой стратификации были два аспекта, которые особенно легко анализировать применительно к этому случаю – я говорю об экономическом положении и социальном статусе. Если первое определяется неравным распределением товаров, услуг и прочих благ среди населения, то второе выступает результатом неравного приписывания общественных заслуг, зачастую закрепляемого в законе. В большинстве капиталистических стран экономическое расслоение имеет большее значение, а социальный статус обычно следует за богатством. Но в Советском Союзе это соотношение было обратным, поскольку значительная часть экономики находилась в руках государства. Да, теневая экономика могла привносить в социальную стратификацию такие элементы, которые не были связаны со статусом, но, как правило, материальное положение человека все-таки определялось тем, насколько его заслуги признаны официально[385].

В ситуации с инвалидами войны экономическое положение и социальный статус, накладываясь друг на друга, выстраивали иерархию нищеты, формируемую комплексным взаимодействием целого ряда факторов: довоенными социальными перепадами, гендерными особенностями, последствиями осуществляемого государством политического и экономического курса для индивидов и их семей. Законодательство о соцобеспечении задавало градацию поддержки, зависящую от классификации ветеранов по группам инвалидности, довоенного дохода и воинского звания. Доступ инвалида к товарам, услугам и – в конечном счете – сами шансы на лучшую жизнь зависели от того, в какой степени его или ее семья могла функционировать как экономическая единица. Способность убедить медицинскую комиссию в том, что человека надо отнести к группе, пользующейся бо́льшими льготами, или умение добиваться этих льгот от громоздкой бюрократической машины тоже играли важную роль наряду с чисто физическими аспектами инвалидности. Ведь в конце концов, даже независимо от вердикта докторов для повседневного существования было очень важно, остался ли ветеран слепым или зрячим, потерял ли он одну конечность или остался вовсе без рук и без ног.

Подобно всему ветеранскому сообществу и советскому социуму в целом, частью которых они являлись, инвалиды войны были весьма дифференцированной социальной группой. Однако, несмотря на расслоение, все они, будучи «инвалидами Отечественной войны», обладали одним и тем же статусом. Смысл этой категории выходил далеко за рамки материальных аспектов, касающихся ветеранского благосостояния. Инвалиды войны оставались единственной ветеранской группой, чье право на особое обращение признавалось, хотя бы теоретически, с окончания в 1948 году массовой демобилизации и далее. И это еще одна причина, побуждающая нас повнимательнее присмотреться к израненным солдатам после их возвращения домой: их пример отсылает к теме третьей и заключительной части моей книги, которая посвящена преобразованиям ветеранского сообщества как «нового социума». В этой истории инвалиды войны сыграли самую видную роль. Каждодневное подтверждение их особого статуса гораздо резче и острее, чем у их более здоровых товарищей, обнажало контраст между ожиданиями и действительностью, пропитанной фрустрацией и одиночеством. Так вызревала диалектика дискурса и опыта, ключевая для массовой психологии того «сообщества заслуживающих», которое позже сформировало костяк ветеранского движения в СССР.

Категория «инвалид войны» появилась уже в межвоенный период, когда социальное обеспечение солдат-инвалидов стало рассматриваться в качестве важного аспекта поддержания морального духа армии[386]. В период с 1940-го по 1948 год круг людей, имеющих право на льготы инвалида, постепенно расширялся до тех пор, пока не охватил более или менее всех лиц, лишившихся здоровья на фронте (см. таблицу 4.1[387]). Тем самым инвалиды войны превратились в одну из самых привилегированных групп ветеранов. Им назначались особые пенсии, для них действовали специальные трудовые нормы, им предоставлялись льготы в получении высшего образования; кроме того, предполагалось, что они получат привилегированный доступ к жилью, топливу, продовольствию и прочим благам. Для инвалидов действовали особые условия погашения кредитов, выдаваемых на жилищное строительство, а также налоговые льготы[388].

Таблица 4.1. Расширение категории «инвалиды войны» в советском пенсионном законодательстве

Их статус сохранялся и после 1947–1948 годов, когда прочие бывшие военнослужащие в большинстве своем лишились льгот[389]. С тех пор и до конца 1970-х годов инвалиды войны были, по сути, единственной подгруппой с особым, постепенно конкретизирующимся правовым статусом. Знаменательный Закон СССР «О государственных пенсиях» 1956 года унифицировал временное законодательство для инвалидов войны, раньше принимавшееся ad hoc, и увеличил пенсии для некоторых категорий[390]. Этот акт, однако, не изменил самих основ пенсионного обеспечения жертв войны. В частности, несмотря на общественную дискуссию, посвященную этому проблемному вопросу, в законодательстве сохранялся принцип, согласно которому размер пенсии выводился из комбинации нескольких факторов: а именно степени увечья, воинского звания и довоенного дохода. Такой подход серьезно ущемлял инвалидов войны, принадлежавших к самым молодым когортам, поскольку в предвоенное время они вообще не имели доходов – их пенсии в результате оказывались минимальными[391].

В 1959 году пенсии инвалидов II группы увеличили на 10 %, а в 1964 году установили новые минимальные выплаты для инвалидов I и II групп. В 1965 году работающим инвалидам III группы, независимо от того, сколько они зарабатывали, была гарантирована минимальная, по крайней мере, пенсия[392]. В 1962-м и 1964 годах некоторые категории инвалидов, включая и инвалидов войны, получили право на бесплатный проезд в городском общественном транспорте[393]. В том же году в постановлении Совета министров СССР «О расширении льгот инвалидам Отечественной войны и членам семей военнослужащих, погибших в Великой Отечественной войне» инвалидам были предоставлены новые привилегии в отношении доступа к рабочим местам и гибкости рабочего графика, медицинского обеспечения, пенсий, жилья, снабжения дефицитными товарами и транспортного обслуживания[394]. В 1967 году в связи с празднованием пятидесятой годовщины Октябрьской революции пенсии были увеличены. В 1970 году новый официальный документ пообещал установить «конкретные сроки для улучшения условий жизни инвалидов». В 1973 году состоялось очередное повышение пенсий, а в 1975 году 30-летие Победы было отмечено введением новых льгот на проезд в общественном транспорте, пенсионное и медицинское обслуживание, обеспечение жильем и оплату коммунальных услуг. Тогда же у ветеранов-инвалидов, лишившихся ног, появилась возможность приобрести личный автотранспорт, приспособленный под их нужды. Инвалидам Великой Отечественной войны наконец-то начали выдавать удостоверения, что позволило им с большей решительностью заявлять о своих особых правах[395].

Новый всплеск законодательной активности в интересующей нас сфере наметился с конца 1970-х годов; он был обусловлен переориентацией ветеранской политики с организационного оформления статуса к признанию за его обладателями особых прав[396]. Это привело к постепенному созданию полноценной системы льгот для инвалидов войны, начавшемуся в 1980-е годы и продолжавшемуся позже. Элементами новой системы стали освобождение инвалидов I и II групп от сельскохозяйственного налога[397], а также от налогов, взимаемых с частных гаражей и автотранспортных средств[398]; особые привилегии в отношении медицинского обслуживания, общественного и личного транспорта, некоторых жилищных и бытовых вопросов (включая льготы на установку домашних телефонных аппаратов и получение дачных участков), а также трудоустройства. Хаос указов, постановлений, распоряжений и законов был упорядочен в новых «Положениях о льготах для инвалидов Отечественной войны и семей погибших военнослужащих», принятых Советом министров СССР 23 февраля 1981 года и заменивших 35 других правовых актов, которые вступили в силу с 1942-го по 1979 год[399]. С принятием «Положений» нормотворчество в отношении инвалидов войны не прекратилось, но с этого момента их статус постепенно начал растворяться в более широкой категории «участник Великой Отечественной войны», которая с 1978 года сделалась основой законодательства о социальном обеспечении ветеранов-фронтовиков.

Насколько щедрой была государственная помощь? Выбирая отправную точку, которая позволила бы оценить практический эффект государственного содействия инвалидам, обратимся к размерам их пенсий. Прежде всего объем выплат зависел от группы инвалидности (I–III), которая рассматривалась в качестве главного показателя физической ущербности. Пенсии для профессиональных военных рассчитывались по иным правилам, нежели пенсии для рядового и сержантского состава, а также младших командиров, проходивших службу по призыву[400]. Избегая излишнего погружения в детали, я ограничу себя последней из упомянутых тем, регламентируемой правительственными постановлениями от 16 июля и 12 ноября 1940 года[401].

Как видно из таблицы 4.2, пенсия инвалидов войны по минимуму составляла 90 рублей, а по максимуму 500 рублей – огромный разброс. В нижней части этой шкалы жизнь инвалида выглядела незавидной, в особенности если его благополучие зависело только от пенсии. «Герои Отечественной войны, калеки с многочисленными орденами и медалями, скитались по обширным районам страны, прося милостыню, чтобы выжить, – писал советский перебежчик Абдурахман Авторханов. – Ежемесячные пенсии благодарного правительства едва покрывали скромную стоимость жизни в течение одной недели»[402]. Те инвалиды I группы, которые получали минимальную пенсию в 150 рублей, относились к беднейшим слоям советского городского населения. К середине 1946 года лишь 15 % рабочих и служащих зарабатывали 150 рублей или меньше[403]. Между тем, в Москве только для оплаты продуктов питания, получаемых по продовольственным карточкам, одинокому работнику требовались 79 рублей в месяц, а работнику с одним ребенком 116 рублей в месяц[404]. Состоявшееся в 1946 году увеличение до 300 рублей ежемесячной минимальной пенсии инвалидов I группы, которые по определению не могли трудиться, никак не выводило эту категорию из состояния крайней бедности[405]. К тому времени фактический размер зарплаты в 300 рублей или меньше означал, что половину этой суммы, если не более, придется потратить на продукты, покрывающие «минимум, необходимый для пропитания человека»[406]. К 1956 году подобный доход позволял приобретать хлеб и некоторые рыбопродукты, «но не мясо, масло или какую-то одежду помимо рабочей»[407]. Таким образом, вывод о том, что без дополнительного источника дохода прожить на пенсию одинокого инвалида было «очень трудно или почти невозможно», оказывался особенно актуальным для тех, кому назначалась минимальная пенсия[408].

Таблица 4.2. Пенсионные выплаты инвалидам Отечественной войны

Источник: Постановления СНК СССР от 16 июля и 12 ноября 1940 года. Эти нормативы распространялись на лиц, которые до войны были рабочими или служащими. Пенсии кадровых военных регулировались иными нормативами.

Максимальная пенсия по фронтовой инвалидности, составлявшая 400 рублей для рядовых и 500 рублей для офицеров, напротив, перемещала ее получателя в высокодоходный слой послевоенного советского социума. В 1946 году только 35 % советских рабочих и служащих получали от 300 до 600 рублей в месяц. У кадровых офицеров размер пенсии мог достигать 900 рублей, что было «очень большой суммой» по сравнению со средней зарплатой[409]. Но доля инвалидов, получающих максимальные пенсионные выплаты, оставалась крайне незначительной. К концу 1946 года менее 2 % инвалидов войны во всем Советском Союзе имели I группу инвалидности, около 30 % – II группу и около 69 % – непопулярную III группу, вынуждавшую работать ради выживания[410]. Из всех пенсионеров, включая инвалидов войны, но не ограничиваясь ими, в 1946 году только 3 % получали более 300 рублей, а 77 % – 150 рублей и меньше[411]. Таким образом, большинство инвалидов пребывало в ситуации, когда символическое подтверждение их статуса сочеталось с отчаянной нищетой. Подобные вещи, как известно, – прямая дорога к ресентименту.

Учреждения, созданные для оказания помощи раненым военнослужащим, также сочетали в своей деятельности показную заботу и фактическое пренебрежение. Инвалидные кооперативы, которые должны были обеспечивать особые трудовые условия для инвалидов в целом и инвалидов войны в частности, не справлялись со своей задачей. Необходимость выполнять производственные планы по-прежнему довлела над ними больше, чем забота о благополучии сотрудников. Покалеченные фронтовики, которые, по идее, должны были иметь привилегированный доступ к трудоустройству в этих структурах, к концу 1940-х годов составляли лишь 26 % общего числа их работников. Кроме того, сама экономическая роль кооперативов в поддержании благополучия страдавших от ран бойцов оставалась ничтожной, поскольку в них был занят лишь 1 % инвалидов войны, имевших официальную работу (см. таблицу 4.3). В значительной мере эти цифры объяснялись условиями труда, которые царили в кооперативах. Зачастую в них не предпринимали никаких специальных мер для удовлетворения особых потребностей сотрудников с ограниченными возможностями: производственные помещения располагались в грязных и сырых подвалах без вентиляции; питьевую воду держали в ведрах и баках; больные с открытыми формами туберкулеза трудились бок о бок с другими работниками; отсутствовали медпункты, столовые, общежития и детские учреждения. Из-за всего перечисленного инвалиды в массовом порядке покидали подобные предприятия: в некоторых случаях отток работников достигал 60 % и даже 80 %[412].

Едва ли лучше обстояли дела и в домах инвалидов – во втором типе учреждений, предназначенных для обслуживания солдат, которые пострадали в боях. В то время как кооперативы нанимали в основном инвалидов III группы, способных выполнять производственные задания, дома инвалидов были ориентированы на тех, кто не мог ухаживать за собой и потому нуждался в особом обслуживании. Однако, как и следовало ожидать, ужасные бытовые условия в таких заведениях были «не исключением, а правилом»[413]. Чтобы получить более полное представление об этом, кратко сопроводим местного чиновника в его инспекционной поездке по четырем домам инвалидов Саратовской области, предпринятой в 1946 году. Ревизор обнаружил, что здания на протяжении многих лет не ремонтировались, а основные предметы мебели остаются в крайнем дефиците. В столовых на сотню (или более) постояльцев приходились всего три-четыре стола. Нередко не на чем было посидеть ни в столовой, ни в палатах. Поскольку прикроватных тумбочек тоже не хватало, предметы повседневного обихода хранились где ни попадя. В отчете отмечалось, что такие предметы, как платяные шкафы или вешалки, остаются в домах инвалидов – как, кстати, и в школах-интернатах, – большой редкостью. Обеспеченность тарелками и посудой тоже была «исключительно плохой»; в ходе инспекции не удалось выявить «ни одного» дома инвалидов, который не нуждался бы в одеялах, матрасах и подушках. Летние одеяла отсутствовали вообще, а толстые зимние одеяла использовались круглый год, причем без пододеяльников. «Нетрудно представить их состояние, а отсюда [легко вообразить] и общее гигиеническое состояние учреждений, в которых обслуживаются люди, защитившие Родину, члены семей погибших воинов, пенсионеры и другие граждане», – писал негодующий чиновник, обращаясь за помощью к правительству РСФСР[414].

Не все дома инвалидов были настолько плохими, как в представленном саратовском примере, тем не менее общая картина, складывающаяся в ходе ознакомления с архивными источниками, остается прежней: мы имеем дело с полнейшей нищетой и тотальной безысходностью[415]. Мрачное впечатление усугубляется специфической предвзятостью официальных источников, старательно бичующих то, что явно не работает так, как должно; что же касается улучшений, то они если и обнаруживались с течением времени, то оставались мизерными. Неудивительно, что ветераны, как правило, старались игнорировать всевозможные учреждения, создаваемые для «заботы» о них: так, по состоянию на 1 января 1946 года школы профессиональной переподготовки, созданные при Народном комиссариате социального обеспечения РСФСР, провалили плановый набор на замещение 585 мест, предусмотренных для инвалидов войны (недобор составил 12 %). В одной из таких школ в Калининской (ныне Тверской) области, где должны были обучаться 90 инвалидов войны, были заполнены всего 20 мест[416], так как многие слушатели не пожелали завершать обучение[417]. В течение 1947 года почти половина всех инвалидов войны, работавших в кооперативах Всероссийского союза кооперации инвалидов (Всекоопинсоюз), оставили эти учреждения[418].

То, что социальное обеспечение оставалось скудным, а пенсионные выплаты в большинстве случаев подразумевали полуголодное существование, не было случайностью или следствием общей послевоенной разрухи – хотя последнее, безусловно, усугубляло ситуацию. Социальная политика в СССР вполне сознательно направлялась на то, чтобы побудить гражданина трудиться. Трудоустройство рассматривалось как «важнейшая государственная задача»[419]. Согласно официальному дискурсу, потребности каждого отдельного ветерана и потребности государства в этом отношении полностью совпадали: советской власти требуется участие инвалидов в восстановлении страны, а советскому человеку полезнее работать, поскольку это интегрирует его (или ее) в социалистическое общество и способствует самоутверждению[420]. Чтобы добиться подобной «гармонии», на работодателей оказывалось давление сверху, которое вынуждало их полностью вычерпывать квоты, предусматриваемые для трудоустройства инвалидов. Руководители предприятий были недовольны; как выразился один из директоров, «у меня завод, а не райсобес»[421].

Борясь за выживание в подобных условиях, многие инвалиды стремились подкрепить свои зарплаты и пенсии финансовой поддержкой со стороны родственников, материальной помощью от различных социальных учреждений, а также возделыванием частных огородов или выращиванием какой-нибудь домашней живности[422]. Это породило существенное социальное расслоение, которое не поддается точной количественной оценке и не увязывается с официальными размерами пенсий или зарплат, но которое, тем не менее, имеет решающее значение для понимания всей послевоенной жизни. Инвалиды войны были вовлечены во все разновидности «альтернативных занятий», от вполне легальной деятельности по вскапыванию и прополке грядок до полулегальных дел типа частного предпринимательства или попрошайничества и совсем нелегальных типа воровства и бандитизма. По данным Совета министров СССР, на конец 1946 года 248 000 инвалидов войны II и III групп официально числились безработными[423]. Но за этой цифрой, охватывающей 10 % всей численности увечных бойцов, скрывалась лишь верхушка айсберга, поскольку многие инвалиды войны либо, числясь на официальной работе только формально, занимались другими видами деятельности, либо же совмещали свою официальную работу с альтернативной подработкой[424].

Одной из причин, позволявших обходиться без официального трудоустройства, выступало умение «добывать» деньги, товары и услуги на самых разных уровнях политико-экономической системы. Поскольку обязанность помогать инвалидам войны вменялась всем уровням административного, экономического и партийного аппарата, некоторым удалось пользоваться этим параллелизмом, чтобы обеспечивать себя дефицитными товарами и денежными средствами. Такие люди, даже относительно неплохо сводя концы с концами, продолжали писать письма куда только можно, жалуясь на отсутствие сочувствия и содействия[425]. Так, в справке ответственного партийного чиновника из Челябинской области говорилось: «Оказанием материальной помощи инвалидам Отечественной войны занимаются партийные, советские, профсоюзные, комсомольские, хозяйственные организации, предприятия и учреждения, торговые организации и органы собеса. В результате чего отдельные инвалиды Отечественной войны в различных организациях получили большие суммы денег и много промтоваров. Так, например, инвалид Отечественной войны Шишков, работавший до инвалидности на Магнитогорском металлургическом комбинате, с мая по ноябрь 1944 года получил в различных организациях (дирекции завода, завкоме, горсобесе) 14 000 рублей деньгами и 30 различных видов промтоваров. Попов – только от завкома и дирекции завода № 259 в 1944 году получил денег 600 рублей и 10 разных вещей промтоваров (сапоги, костюм, двое ватных брюк, отрезы материала и т. д.). Аналогичные факты имеют место и в других проверенных городах»[426].

Другие ветераны не работали из-за того, что их время и силы полностью тратились на собственное домашнее хозяйство, позволявшее производить продовольствие. В рамках кампании, начавшейся еще во время войны и продолжавшейся по крайней мере до 1949 года, многие инвалиды-фронтовики получили земельные участки, обычно располагавшиеся неподалеку от места проживания или поблизости от железнодорожной линии[427]. Эти делянки становились центральными элементами стратегии выживания для тех, кому посчастливилось ими обзавестись. Уже во время войны управление социального обеспечения Ивановской области следующим образом описывало наиболее распространенные причины, отвращающие инвалидов III группы от официальной занятости: «Часть их проживает в городах, они имеют свои дома, приусадебные участки, корову, коз, кур и т. п. и предпочитают заниматься своим подсобным хозяйством на огородах, по уходу за скотом, заготовкой в летний период кормов, а также заготовкой топлива, часть работает на дому, беря частные подработки по пошиву и ремонту обуви и т. п.»[428]. В 1945 году среди инвалидов войны, живущих во Владимирской области, мелкое кустарное ремесло оставалось одним из основных альтернативных способов жизнеобеспечения[429]. Несомненно, кустари-одиночки нашли свою экономическую нишу: профессия сапожника, портного или просто мастера по ремонту бытовых инструментов приносила «неплохой доход»[430]. Инвалиды войны, обладавшие особо ценными навыками – например, кузнецы, – также работали на себя в качестве странствующих ремесленников[431].

Инвалиды войны старались пользоваться всеми прорехами и лазейками действующего законодательства. Как известно, инвалиды войны III группы вообще не получали пенсий, если они не работали; кроме того, пенсия урезалась в том случае, если трудящийся инвалид зарабатывал слишком много – а именно более 200 рублей ежемесячно в несельскохозяйственном секторе[432]. Таким образом, тем, кто жил в городе и имел огород, корову или несколько кур, выгоднее было официально работать неполный день, посвящая остальное время натуральному хозяйству и получая при этом полную пенсию. Реакция государства на подобную хитрость не заставила себя долго ждать: вскоре правительственное постановление от 4 октября 1948 года вдвое сократило пенсии тех инвалидов III группы, которые, помимо заработной платы (независимо от ее размера), имели какие-то иные источники доходов. Эти правовые новации поставили низкодоходную прослойку инвалидов-фронтовиков в весьма тяжелое положение. Теперь наличие у инвалида участка в шесть соток, засаженного картофелем, позволяло государству урезать выплачиваемую ему пенсию вдвое, но при этом огород никак не мог компенсировать подобные финансовые потери. Упомянутое постановление значительно сократило шансы тех, кто зарабатывал мало, на сколько-нибудь сносное существование. Люди лишились проверенной стратегии выживания, при которой человек с зарплатой менее 200 рублей мог дополнительно получать пенсию и извлекать при этом прибыль из своего хозяйства[433].

Еще одной альтернативой официально санкционируемому заработку была «спекуляция». В начале 1945 года в Златоусте Челябинской области около 50 % безработных инвалидов войны II группы поддерживали себя торговлей, а в Магнитогорске таковых было 32 %. Среди инвалидов III группы, проживавших в одном из районов Челябинска и отказывавшихся трудиться, «спекулянты» составляли 44 %. На челябинских городских рынках ежедневно занимались торговлей от 70 до 120 инвалидов войны[434]. Помимо денег, имелись и другие причины, из-за которых искалеченные солдаты подавались в торгаши: среди них можно упомянуть нестабильность материального положения, проблемы с «нормальным» трудоустройством, частичный иммунитет от судебного и/или уголовного преследования, отсутствие в пенсионном законе стимулов к официальному устройству на работу. Кроме того, еще до начала массовой демобилизации инвалиды войны оказались одной из наименее контролируемых государством групп населения. В отличие от заводских рабочих или военнослужащих, они не были привязаны к какому-то одному месту; их свобода передвижения была гораздо более широкой, что весьма способствовало занятиям «спекуляцией»[435]. Дополнительным стимулом выступал и доступ к товарам, распространяемым структурами соцобеспечения: «Нередко инвалидам Отечественной войны общественными организациями и собесами, в качестве оказания материальной помощи, выдаются вещи, в которых они не нуждаются; тем самым инвалиды Отечественной войны поощряются в спекуляции»[436]. Наконец, в Москве инвалидам войны предоставлялась скидка в 35 % в дорогих «коммерческих» магазинах; благодаря такой привилегии они могли с выгодой для себя перепродавать дефицитные товары[437].

Спекуляция была тесно связана с попрошайничеством, другой разновидностью незаконной деятельности, которая поддерживала многих инвалидов войны «на плаву». Некий инвалид II группы, лишившийся на фронте ног, вернулся домой в первой половине 1945 года. Он обнаружил, что его дом разрушен, а местные власти либо не желают, либо не могут ему помочь. Зимой у них с женой не было ни дров, чтобы топить, ни хлеба, чтобы есть. Тогда ветеран решил петь на базаре, чтобы заработать на пропитание; это помогло супругам пережить зиму[438]. Но к попрошайничеству вела не только острая нужда. Свою роль играла и готовность многих граждан подавать милостыню тем, кто проливал кровь, защищая Родину – у этой российской практики своя собственная и давняя история[439].

Инвалиды Отечественной войны занимали видное место в субкультуре нищих, бродяг, мошенников, которые жили на вокзалах, путешествовали из города в город, собирали подаяния, воровали, занимались мелкой торговлей и докучали государственным учреждениям просьбами о помощи. Нередко они вели себя достаточно агрессивно, целыми группами осаждая высокие приемные, где создавали абсолютно ненормальную обстановку[440]. Когда в 1945 году московские власти попытались ограничить количество билетов на поезда, получаемых инвалидами-фронтовиками (а потом перепродаваемых ими на черном рынке), «большая группа покалеченных и увечных напала на окружной штаб милиции, который выписывал проездные документы. Пока ветераны занимались самостоятельным оформлением билетов, прибыл отряд МВД, вооруженный автоматами; солдаты произвели несколько очередей в воздух и арестовали уцелевших экс-героев»[441].

К 1990-м годам под впечатлением от подобных историй в коллективной памяти городской России распространилось убеждение в том, что Сталин приказывал вылавливать инвалидов войны и отправлять их в отдаленные районы страны. Предполагалось, что эта кампания против ветеранов началась «примерно через два года после завершения войны»[442]. Впрочем, другие источники ставят подобные воспоминания под сомнение. В июле 1947 года некто письменно пожаловался секретарю ЦК Андрею Жданову на то, что пассажиров пригородных поездов одолевают нищие, поющие псалмы и требующие за это мзду, причем среди них много инвалидов-фронтовиков. Глядя на эти сцены, автор письма опасался, что у иностранцев может сложиться впечатление, «будто наша страна – страна нищих». Реагируя на подобные обращения, секретариат ЦК партии обратился к Министерству внутренних дел с предложением «усилить борьбу с детской беспризорностью»[443]. Хотя в соответствующих документах инвалиды войны отдельно не упоминались, связанная с ними проблема никуда не делась даже через три года, особенно на окраинах крупных городов. Мишель Горди, русскоязычный корреспондент французской газеты «France Soir», сообщал из Советского Союза в 1950 году: «На нескольких крупных железнодорожных станциях, в залах ожидания, я видел толпы пассажиров, чья удручающая бедность бросалась в глаза. Меня поразило количество ветеранов-инвалидов, передвигавшихся в лучшем случае на костылях. Те же из них, кто потерял обе ноги выше колена, сидели на платформах на специальных самодельных тележках, которые нужно было приводить в движение собственными руками»[444]. Год спустя, в 1951 году, подобные сцены все еще казались властям настолько серьезной проблемой, что Совет министров и президиум Верховного Совета призвали к согласованной борьбе с теми, кто был назван «антиобщественными, паразитическими элементами». Милиции предписывалось задерживать подобных людей[445].

Исследователям не удалось ни подтвердить, ни опровергнуть широко распространявшийся в послевоенные времена слух о том, что государство якобы организовало специальную кампанию по выселению нищенствующих инвалидов войны из крупных центров в далекую глубинку. Хотя доступ к архивам остается неполным, а некоторые документы, возможно, были утрачены, недавние исследования убедительно свидетельствуют о том, что исчезновение из больших городов тех инвалидов войны, кто занимался попрошайничеством, стало побочным следствием указа 1951 года, направленного против «антиобщественных, паразитических элементов», а также последующей «энергичной кампании против попрошаек», развернутой в 1952–1954 годах. По-видимому, перечисленные мероприятия нельзя было считать акцией, направленной исключительно против инвалидов войны. Тем не менее в пользу упомянутой выше интерпретации говорит, в частности, тот факт, что знаменитая колония ветеранов-инвалидов в Валаамском монастыре на Ладожском озере начала свое существование именно в 1952 году, то есть сразу после старта кампании. Подобно бывшим военнопленным, на которых обрушилась безумная борьба с космополитизмом, ветераны-попрошайки и ветераны-спекулянты были «вычищены» еще более масштабной кампанией против «паразитов»[446].

Стратегии выживания, которые применяли инвалиды войны, отнюдь не исчерпывались спекуляцией и попрошайничеством. Можно было, скажем, получать пенсию в 220 рублей и умудряться не работать – продажа сигарет на рынке под это понятие не подпадала, – потому что местное отделение Государственного банка забыло запросить документ, подтверждающий ветеранское трудоустройство[447]. Зарабатывая на жизнь, можно было играть в азартные игры на базаре[448] или неофициально трудиться на пивзаводе, получая зарплату «натурой», а затем сбывая ее излишки[449]. Можно было присоединиться к преступной группировке, специализирующейся на краже зерна[450] или вооруженных ограблениях[451]. Наконец, кто-то мог даже пробовать себя в качестве фальшивомонетчика[452]. Из 160 инвалидов войны, привлеченных к уголовной ответственности в автономной Республике Башкирия в 1944 году, 23 были осуждены за спекуляцию, 77 – за кражу, 7 – за грабеж и 23 – за хулиганство[453]. В первые восемь месяцев того же года милиция Новосибирской области арестовала 160 инвалидов войны, из них 58 – за кражу, 17 – за угон скота, 12 – за грабеж, 2 – за разбой, сопряженный с убийством, 23 – за злостное хулиганство, 11 – за подделку документов и продовольственных карточек, 20 – за спекуляцию[454].

Не исключено, что в 1940-е годы незаконной деятельности инвалидов войны способствовало относительно мягкое отношение к ним со стороны государственных структур. Так, в директиве Народного комиссариата юстиции СССР и Генеральной прокуратуры СССР от 23 июля 1943 года подчеркивалась необходимость «особого подхода» к инвалидам войны, впервые совершившим «мелкие правонарушения». Местные суды не всегда следовали такой линии, что в октябре 1945 года обернулось жалобой союзного Народного комиссариата юстиции на то, что «суды не расследуют причины, заставляющие инвалидов [войны] совершать кражи, и не ставят вопрос перед соответствующими органами относительно их трудностей при устройстве на работу»[455]. Не все, однако, смотрели на вещи подобным образом. Например, председатель исполкома Моссовета Георгий Попов в начале декабря 1945 года сетовал: «Надо понять, что никакой скидки [рецидивистам, имеющим по две или три судимости] мы давать не могли, вне зависимости от их заслуг перед нашей страной»[456]. От местных судов ожидалось, что они разберутся, кто из подсудимых лишь оступился и нуждается в помощи, а кто решил «не возвращаться в советскую экономику и встать на преступный путь». Задача, безусловно, была непростой, учитывая, что инвалиды войны, как сообщал московский судья в 1945 году, составляли до половины обвиняемых по уголовным делам, которые в тот период рассматривались в народных судах[457]. Парадоксальным образом судейская снисходительность к искалеченным защитникам Родины иногда работала им во вред: некоторым отказывали в руководящих должностях, опасаясь, что в случае злоупотребления полномочиями их не удастся привлечь к уголовной ответственности[458].

Сложно судить, сколько именно увечных ветеранов воспользовались недоработками советского законодательства, обеспечивая себе более или менее терпимую жизнь. Мы знаем, что были истории впечатляющего успеха: можно вспомнить случай Вайсмана, описанный в главе 2. Но столь же очевидно и то, что множеству других приходилось бороться за выживание изо всех сил. Подобно миру советского официоза, теневая советская реальность тоже производила своего рода «сортировку» инвалидов. В обоих мирах некоторые преуспевали, но многие бедствовали. Вместо того чтобы занять зарезервированные для них рабочие места, требующие квалификации, многие инвалиды-фронтовики предпочитали работать охранниками или грузчиками[459]. Большинство свердловских инвалидов войны, которые уже не могли трудиться в своих прежних профессиях, устраивались в охрану или на другие подсобные работы[460]. Несмотря на значительные различия между регионами и даже между предприятиями одного и того же региона, большинству покалеченных бойцов все же доставались низшие должности. И если на одном конце спектра находился Ленинград, где 75 % инвалидов войны в 1945 году занимались квалифицированным трудом[461], то на другом его конце можно было найти такие регионы, как Свердловская область, где автор внутреннего отчета, стремясь затушевать тот факт, что 82 % инвалидов войны получили не слишком хорошие рабочие места, сосредоточил внимание на оставшихся 18 %, среди которых оказались руководители производства (11 %), председатели колхозов (2 %), инженерно-технические работники (3 %), а также те, кто обзавелся новой профессией (2 %)[462].

Усугубляли ситуацию ветеранские проблемы со здоровьем. Плохое жилье, тяжелый труд, долгие поездки на работу и обратно, крайне скудное питание не способствовали физическому восстановлению. Достать протезы и инвалидные коляски было практически невозможно. Туберкулез, плохо заживающие культи ампутированных конечностей и вновь открывающиеся раны в послевоенное время были очень распространенными явлениями[463]. Например, инвалиду войны II группы В. Гуревичу приходилось проводить в медучреждениях едва ли не половину жизни. В течение года он находился на лечении четыре раза: сначала более месяца, с 15 декабря 1944 года по 18 января 1945 года, а затем с 26 февраля по 19 марта, с 26 мая по 5 июля и, спустя всего несколько дней, с 14 по 25 июля[464]. Проблемы со здоровьем были даже у молодых ветеранов, которые вернулись с войны по крайней мере с целыми конечностями. Григорию Чухраю чуть не пришлось отказаться от мечты стать кинематографистом, потому что в разгар съемок дипломного фильма плохое питание, туберкулез и осколок в легком отправили его на больничную койку. Лишь покровительство Михаила Ромма позволило ему обойти административные препятствия и стать одним из самых известных советских режиссеров[465]. Если у молодого ветерана возникали такие проблемы, то легко представить, какой была жизнь у пожилых и более израненных фронтовиков. Это отражалось даже в художественной литературе соцреализма. Так, главным героем романа Петра Павленко «Счастье» стал полковник Алексей Воропаев – страдающий от туберкулеза инвалид с ампутированной конечностью, который на протяжении большей части повествования либо просто болен, либо вообще прикован к кровати.

Проблемы, подобные тем, с которыми сталкивался вымышленный полковник Воропаев, приходилось преодолевать многим бывшим бойцам. Были среди них и такие, кто, подражая герою романа, нарушал предписания врачей и пренебрегал постельным режимом ради совершения трудовых подвигов. Эти люди сформировали «что-то вроде движения воропаевцев, своеобразной послевоенной вариации движения стахановцев, тон в которой задавали израненные ветераны»[466]. Упоминания об этом явлении можно было встретить в газетных репортажах и прочих официальных публикациях, а также во внутренних документах государственных и партийных органов, посвященных работе с инвалидами войны[467]. Впрочем, подавляющее большинство инвалидов войны просто работали – без лишнего шума и официальной помпы. В регионах РСФСР к осени 1945 года доля трудящихся инвалидов войны колебалась от минимальных 73 % в Курской области до максимальных 93 % в Кировской области[468]. Средние показатели составляли 84 % для всех инвалидов войны совокупно, 62 % – для инвалидов II группы и 96 % – для инвалидов III группы[469]. Эти цифры могут быть завышены по целому ряду причин, но они навряд ли полностью сфабрикованы, учитывая то, что местные власти понимали, что их данные всегда могут быть проверены центральными органами. Более того, нет оснований полагать, что тенденция к завышению этих цифр в различных отраслях экономики проявляла себя по-разному; это позволяет видеть в них индикаторы того, какими путями инвалиды войны решали проблемы своей послевоенной занятости (таблица 4.3)[470].

Таблица 4.3. Трудовая занятость инвалидов войны, получающих пенсию (на 1 ноября 1946)

Источник: ГАРФ. Ф. р-5446. Оп. 48а. Д. 3742. Л. 101.

Большинство ветеранов и инвалидов войны были родом из сельской местности и после 1945 года вернулись работать в родные колхозы. Однако наиболее израненные и покалеченные ветераны чаще всех остальных инвалидов трудоустраивались в городах, что обеспечивало какой-то части бывших крестьян определенную социальную мобильность. В целом больше половины ветеранов-инвалидов работали в деревне, лишь 17 % были заняты в промышленности и еще 28 % в «других организациях» – предположительно на административных должностях в партийно-государственном аппарате. У инвалидов последняя группа была больше аналогичной группы среди остальных бывших солдат (таблица 4.4). Такое сопоставление говорит о том, что инвалиды войны с большей вероятностью переходили в несельскохозяйственные профессии (то есть повышали свой социальный статус, поскольку почти любая работа за пределами колхоза была предпочтительнее невзгод и тягот сельской жизни), чем их относительно здоровые сверстники, уволившиеся из армии в ходе массовой послевоенной мобилизации. Если среди инвалидов в городах смогли устроиться 47 % их общего числа, то среди прочих демобилизованных в несельскохозяйственных профессиях обрели себя лишь 30 %.

Таблица 4.4. Демобилизованные и их трудоустройство на 1 ноября 1946

Источник: ГАРФ. Ф. р-9517. Оп. 1. Д. 56. Л. 7.

Небольшим группам инвалидов войны в послевоенные годы удавалось подняться по социальной лестнице, что подтверждается и другими источниками. Мемуаристы отмечают заметную роль ветеранов-инвалидов крестьянского происхождения даже в таком престижном учебном заведении, как Московский государственный университет[471]. Помимо высшего образования, к которому, по понятным причинам, могли приобщиться немногие, существовал и другой путь вертикальной мобильности, фиксируемый, пусть не идеально, в финансовых показателях. Обзор финансового положения инвалидов войны в Молотовской области (ныне Пермский край) в феврале 1945 года показал, что в среднем работающие инвалиды II группы после войны в финансовом отношении чувствовали себя лучше: если до войны такой человек получал только среднюю зарплату в 504 рубля, то после возвращения с фронта в статусе «инвалида войны» ему полагалась средняя зарплата в 524 рубля плюс пенсия в 276 рублей. При увеличении заработной платы на 5 % их доход (оклад плюс пенсия) вырос на 63 %. Но, как нередко бывает, средний показатель предполагал большой разброс крайних величин. Фактически зарплата повысилась только у 39 %, еще 16 % имели тот же доход, а большинству – 45 % – приходилось довольствоваться меньшими деньгами, чем до войны[472].

Можно ли выявить какие-то закономерности в циркуляции инвалидов войны внутри советской социальной иерархии? Тяжелая инвалидность, если таковая заслуживала отнесения к I группе, как правило, ухудшала материальное благосостояние ветеранов-фронтовиков. Такие инвалиды особенно страдали в тех случаях, когда у них не было семейной или супружеской поддержки. В иных ситуациях их социальное положение в значительной степени зависело от доходов прочих членов семьи, поскольку их собственный финансовый вклад ограничивался лишь скромной пенсией. Инвалиды III группы обычно чувствовали себя немногим лучше, чем их товарищи, пострадавшие от более серьезных увечий, но склонность государственных органов причислять к этой категории как можно больше людей, накладывавшаяся на проблемы с поисками хорошей работы, влекла за собой очевидное следствие: в большинстве своем такие инвалиды в денежном плане ощущали себя более или менее сносно только в одном случае – располагая дополнительным доходом от частной (иногда незаконной) экономической деятельности. Инвалиды II группы, взятые в целом, находились в более выгодном материальном положении. Зачастую их увечья были близки к ранениям, которые характеризовали III группу, но тем или иным образом им удавалось закрепиться в более привилегированной группе. Они тоже порой имели какое-то экономическое занятие, причем над ними не довлели те угрозы, от которых страдали их более несчастные собратья из III группы: их не принуждали к официально регистрируемой занятости и не грозили сокращением пенсий. Кроме того, государственные усилия по переквалификации и переобучению кадров были сосредоточены на тех, кто пострадал наиболее тяжело: то есть на инвалидах I и II групп[473].

Из-за сложнейшего переплетения официальных и неофициальных экономических процессов нисходящая мобильность, предопределяемая усилиями официоза, отнюдь не обязательно влекла за собой реальное снижение качества жизни: в частности, некоторые ветераны сознательно выбирали неквалифицированный труд, поскольку именно он позволял им добывать продукты питания и другие дефицитные товары. По этой причине мясокомбинаты и маргариновые заводы оказывались весьма популярными местами для трудоустройства инвалидов войны[474]. В Ленинграде те 13 % работающих инвалидов-фронтовиков, которые занимались неквалифицированным трудом, подвизались главным образом в пищевой отрасли – на хлебозаводах, шоколадных фабриках или в столовых[475]. Подобные предпочтения, несмотря на неодобрение чиновников, фактически расширяли долю инвалидов войны, нашедших для себя место в советском обществе. Аналогичные процессы отражены и в анализе социального положения 4310 инвалидов войны, предпринятом в 1944 году управлением социального обеспечения Ивановской области. В ходе этой работы было установлено, что 20 % инвалидов тогда занимали менее квалифицированные должности, чем в довоенное время. Почти половина от этой доли поступала так из-за того, что, физически не имея возможности вернуться к довоенной профессии, не успела («пока», как оптимистично сказано в отчете) приобрести новую. По большей части эти люди были плохо образованы. Что касается второй половины, то ее представители просто не хотели работать по своим прежним специальностям, предпочитая им занятия, которые открывали доступ к продовольственным благам: работу в столовых, пекарнях, магазинах или отделах рабочего снабжения (ОРСах). Эта группа составила более 10 % выборки, что значительно сокращало долю нуждающихся в рассматриваемой социально уязвимой группе[476].

Инвалиды Отечественной войны оказались, таким образом, в двусмысленном положении. Они составляли безусловно привилегированную группу, утвержденную законодательством, причем даже после 1947–1948 годов, когда большинство общих ветеранских привилегий были упразднены. Их статус особенно выделялся на фоне других категорий граждан с ограниченными возможностями, включая и инвалидов других войн[477]. Более того, за подобной политикой стояло нечто большее, нежели просто пропаганда. Предусматриваемые ею мероприятия претворялись в жизнь и контролировались различными государственными органами, включая аппарат принуждения[478]. Иначе говоря, у инвалидов войны было больше шансов избежать той немыслимой волокиты, с которой в СССР сталкивался любой нуждавшийся в государственной поддержке. Такая помощь, наряду с сохраняющимся официальным признанием за ними особого статуса и его постоянным ритуальным подтверждением, убеждала инвалидов войны в том, что принесенные ими жертвы дают им право на специальное положение и особое обращение в послевоенном советском обществе. Однако этот особый статус вовсе не гарантировал получение реальных выгод. Потребность государства в тотальной трудовой вовлеченности населения, многочисленность статусной группы, небывалая степень разорения страны, необходимость сохранять мобилизационные установки в условиях «холодной войны», неразвитость советской системы всеобщего благосостояния и общая нехватка экономических ресурсов – все это в совокупности подрывало позитивные эффекты покровительственных законодательных мер, нацеленных на инвалидов-фронтовиков.

Таким образом, утверждение особого статуса инвалидов войны сопровождалось постоянными разочарованиями и посрамлениями надежд, что приводило к гневу, ожесточению и обиде. «Меня все же интересует, – писал один ветеран в 1959 году, – есть ли какие льготы для инвалидов войны, или партия и правительство забыли уже о нуждах тех, кто кровью отстоял независимость нашей Родины?». Другой фронтовик, рассуждая в том же ключе, писал, что он просто не понимает: «Существуют ли фактически правительственные решения о помощи, заботе и льготах для инвалидов войны и семей погибших или все это разговоры и отписки?». «Родина, – сетовал третий, – забывает о нас и не хочет знать, что мы влачим жалкое полуголодное нищенское существование»[479].

Базовое противоречие между символическим статусом и несбывшимися материальными ожиданиями сохранялось до тех пор, пока в 1960–1980-х годах социальная политика не сделалась более всеохватной. Однако даже после этого реально предоставляемые блага не дотягивали до официально обещанных привилегий. Общее повышение благосостояния населения и культивируемый с 1965 года барабанный культ «Великой Победы» оборачивались тем, что ожидания заметно опережали благосостояние[480]. Но хотя обида и разочарование, вызываемые перепадом между символическим статусом и реально предоставляемыми общественными благами, объединяли инвалидов войны, это психологическое единение не подкреплялось однотипностью социального положения. Покалеченные и нищие фронтовики, несомненно, были одной из самых заметных ветеранских групп, но они представляли лишь часть общей картины. Рядом с ними жили другие инвалиды войны: те, кто смог сделаться председателями колхозов, ударниками коммунистического труда или другими видными членами советского официоза. Наконец, третьи, не столь часто попадающие в поле общественного внимания, сумели обеспечить себе относительно хорошую или, по крайней мере, сносную жизнь, комбинируя доходы от официальной работы, регулярные пенсионные выплаты и нерегулярную помощь со стороны государства или работодателя, а также родственников, с трудом на собственных огородах или иными предпринимательскими инициативами. Социальное положение и материальная ситуация инвалидов войны в этом комплексном взаимодействии официальной и неофициальной экономики заметно варьировали в зависимости от категории инвалидности, пола и возраста, уровня интеграции в семью и степени, в которой эта семья могла функционировать как экономическая единица. В итоге даже инвалиды войны – та группа ветеранов, которая была наиболее сплоченной в плане решаемых ею послевоенных проблем, накопленного опыта и позитивной правовой дискриминации, – оказывались разобщенными в процессе интеграции в гражданскую жизнь.

Глава 5. Пожизненно «меченые»

Советский Союз не признает такого понятия, как «советский военнопленный». Мы считаем всех советских солдат, попавших в руки к немцам, дезертирами.

Александра Коллонтай, посол СССР в Швеции, военные годы [481]

Советская страна помнит и заботится о своих гражданах, попавших в немецкое рабство. Они будут приняты дома как сыны Родины.

Генерал-полковник Филипп Голиков, уполномоченный СНК СССР по делам репатриации граждан СССР из Германии, 11 ноября 1944 года [482]

Несчастья некоторых инвалидов войны не ограничивались только потерянными конечностями, хроническими болезнями и некачественной социальной помощью: им пришлось пострадать и политически. Бывшим военнопленным, вернувшимся на родину, предстояло доказать, что они действительно были ранены в боях и попали к немцам не по доброй воле[483]. Бюрократические баталии, которые приходилось переживать таким людям ради признания «инвалидами войны», оказывались для них далеко не главной проблемой. Советское общество с глубочайшим недоверием относилось к тем, кто, согласно официальной формулировке, «сдался в плен». К концу боев советские органы, отвечавшие за репатриацию, зарегистрировали 2 016 480 военнопленных, из которых 1 836 562 были репатриированы, иногда против собственной воли[484]. Еще 939 700 бывших советских бойцов были обнаружены и задержаны на освобожденных от немцев территориях, что увеличивало общую численность «сдавшихся в плен» до 2,8 миллиона человек[485]. После завершения боевых действий до 14 % ветеранов войны несли на себе клеймо побывавших в плену[486].

Все чаще появляются материалы, указывающие на то, что официальная политика в отношении этих предполагаемых дезертиров в лучшем случае характеризовалась подозрительностью, а в худшем – враждебностью[487]. Военнопленных подвергали процедуре, которая в Советском Союзе называлась «фильтрацией» и предполагала персональную проверку каждого из них спецслужбами в специально созданной системе фильтрационных лагерей[488]. Предполагалось, что в этом процессе будут выявляться потенциальные предатели, сотрудничавшие с немцами. «Коллаборацией» считалась служба в антисоветской «Русской освободительной армии» (РОА), возглавляемой генералом Андреем Власовым, или в каком-то другом подразделении, сражавшемся на стороне гитлеровцев[489]. Помимо этого, к числу коллаборационистов относили тех, кто работал на немцев в любом качестве, стремясь выжить в тяжелейших условиях лагеря для военнопленных, и даже тех, кто просто не сумел совершить побег или организовать сопротивление[490]. Подчеркивая произвол, царивший в фильтрационном просеивании, некоторые повествования о том времени создают у читателя превратное впечатление, будто его типичными итогами оказывались либо пуля в голову, либо удел зека в сталинском ГУЛАГе[491]. Разумеется, подобные перспективы были вполне реальными, особенно для офицеров; но, не забывая о факторе «заведомой виновности» красноармейцев в собственном пленении, историку полезно помнить и о том, что солдаты-зеки сделались в послевоенном ГУЛАГе важной силой: вместе с прочими «профессионалами насилия» (например, украинскими повстанцами-националистами) они заметно изменили атмосферу в лагерях, сыграв ключевую роль в вооруженных восстаниях послевоенных лет[492].

Таким образом, огромный лагерный срок или расстрельный приговор были далеко не повсеместными явлениями. В частности, к младшим чинам режим относился чуть более снисходительно. Мы не знаем точно, сколько солдат, вызволенных из плена, было расстреляно за годы войны, но приблизительные оценки все же возможны. Военные трибуналы приговорили к смертной казни 157 000 военнослужащих[493]. Маловероятно, что все они были вызволенными военнопленными, но даже если бы дело обстояло так, то это составило бы 17 % общего числа в 939 700 всех немецких пленников, обнаруженных Красной Армией на освобожденных территориях. Большинство вернувшихся в СССР военнопленных – вероятно, от 61 % до 67 % – в качестве так называемого «специального контингента» прошли через фильтрационные пункты, которые сильно напоминали концентрационные лагеря с принудительным трудом[494]. Однако не эти места становились для них конечными точками назначения: фильтрационные пункты работали по принципу «вращающихся дверей», люди постоянно прибывали и убывали. Лишь малая доля «фильтруемых» в результате этой процедуры подверглась аресту (на конец 1944 года таковых было 3 %) или потом погибла в лагерях (менее 2 %). Добавляя сюда тех, кто был повторно зачислен в известные своим высочайшим уровнем смертности штурмовые, или штрафные, батальоны (5 %), мы получаем 10 %, которые либо умерли, либо могли погибнуть с высокой вероятностью, либо же надолго оказались в неволе (см. таблицу 5.1). В другой реконструкции указывается, что 17 % были «переданы НКВД», но не приводится подробностей о том, сколько из них в конечном счете попало в штрафные батальоны. Возможно, к ним можно добавить еще 17 %, которые были мобилизованы для работы на нужды фронта (см. таблицу 5.2), хотя в общем ситуация этих людей не слишком отличалась от того положения, в котором в военные и послевоенные годы пребывала большая часть промышленной рабочей силы[495]. Учитывая суровость сталинского режима и диктуемую эпохой жесткость заявлений о том, как поступать с «предателями», это удивительно низкий процент. Что же случилось с большинством тех, кто избежал подобной участи, известно меньше[496].

Таблица 5.1. Итоги фильтрации бывших военнопленных и попавших в окружение в «специальных лагерях» (на 1 октября 1944)

Источник: Арзамаскин Ю. Н. Заложники Второй мировой войны: репатриация советских граждан в 1944–1953 гг. М.: Фокус, 2001.

В первое послевоенное десятилетие государственная политика была буквально пропитанной подозрительностью к бывшим военнопленным. Тем из них, кто прошел фильтрацию, запрещалось селиться в Москве, Ленинграде, Киеве или «режимных зонах» вокруг этих городов, если только они не жили там до войны и не имели родственников; чаще всего места их возможного проживания ограничивались глубинкой[497]. С репатриантами, таким образом, обращались немногим лучше, чем с миллионами советских граждан, которые в какой-то момент своей жизни преступили закон – в основном эти люди делались преступниками поневоле, решившись на мелкие кражи или «спекуляции» ради выживания, – и которым после освобождения вообще запрещалось обосновываться в «режимных городах», независимо от сохранившихся родственных связей[498]. Рассматриваемые в качестве «нежелательных элементов» бывшие военнопленные оставались под наблюдением органов безопасности. В ходе фильтрации НКВД составляло досье на каждого бывшего военнопленного, которое направлялось в отделение госбезопасности по месту его жительства. С середины 1944 года репатриированные граждане должны были по прибытии становиться на учет в местном НКВД, а в 1945-м это требование ужесточили. После регистрации они получали специальные удостоверения личности, срок действия которых составлял всего шесть месяцев. Эти документы не позволяли их обладателям выезжать в другие регионы Советского Союза. Получить обычный паспорт, который допускал бы такие поездки, можно было только с разрешения местной проверочно-фильтрационной комиссии[499]. Что еще хуже, бывшие военнопленные и солдаты, побывавшие в окружении, сделались жертвами гонений на «безродных космополитов», развернувшихся в конце 1940 – начале 1950-х годов[500]. Особенно буйной эта кампания сделалась после 1948 года, когда многие из их среды потеряли работу или были арестованы как потенциальные враги государства.

Таблица 5.2. Реконструкция результатов фильтрации бывших военнопленных

* Погрешность при округлении.

Примечание: В литературе можно найти большое разнообразие цифр, причем зачастую репатриированных граждан путают с военнопленными, являющимися лишь подгруппой репатриированных. В настоящей таблице предпринята попытка устранить эту путаницу. См.: Edele M. A «Generation of Victors?». P. 86–90.

Источник: Шевяков А. А. «Тайны» послевоенной репатриации // Социологические исследования. 1993. № 5. С. 10; Он же. Репатриация советского мирного населения и военнопленных, оказавшихся в оккупационных зонах государств антигитлеровской коалиции // Население России в 1920–1950-е годы: Численность, потери, миграции. М.: Институт российской истории РАН, 1994. С. 211, 214, 215; Земсков В. Н. Репатриация советских граждан и их дальнейшая судьба (1944–1956 гг.) // Социологические исследования. 1995. № 5. С. 11; Он же. К вопросу о репатриации советских граждан, 1944–1951 гг. // История СССР. 1990. № 4. С. 36.

Что происходило с людьми в таких условиях? Показательна в этом отношении послевоенная жизнь Николая Дьякова. Этот человек, попавший в плен к финнам, оставил подробное жизнеописание послевоенной поры[501]. Он родился в 1920 году в селе Зенкино Рязанской губернии, став шестым ребенком в семье с восемью детьми. Его отец был середняком и местным большевистским активистом. В 1937 году Николай окончил сельскую школу-«семилетку» и поступил в среднюю школу в Раненбурге (ныне город Чаплыгин в Липецкой области). В том же году его отец, как и многие другие, безвинно попал под маховик сталинских репрессий и был расстрелян как «враг народа». (Еще раньше был арестован один из его старших братьев.) В мае 1941 года Дьякова призвали в армию. Как сыну «врага народа» ему сначала не разрешали носить оружие, определив в «особый рабочий батальон». Когда началась война, эту часть, практически необученную и неподготовленную, бросили в оборонительные бои. Осенью 1941 года Дьяков был тяжело ранен и оказался в плену в Финляндии. В октябре 1944-го он стал одним из 43 040 советских военнопленных, в большинстве своем рядовых солдат, репатриированных после заключения сентябрьского советско-финского перемирия[502]. Дьяков был проверен органами безопасности в лагере в Ткварчели в Абхазии. В марте 1945 года, после завершения фильтрации, он был демобилизован и некоторое время работал чернорабочим на стройках Ткварчели, затем журналистом в том же городе. Своим новым делом Дьяков, как и многие бывшие военнопленные, занимался только до 1947 года, пока, как рассказывает он в мемуарах, «новый секретарь горкома не проявил бдительность и не предложил мне оставить эту работу по собственному желанию, но с выдающимися рекомендациями»[503]. Так началась одиссея бывшего военнопленного, которая привела его сначала в Раненбург, затем в Москву, потом обратно в Ткварчели, после этого в Удмуртию и Казахстан и, наконец, – после XX съезда партии – снова в Москву.

Попробуем проследить за одиссеей Дьякова. Вот он забирается в вонючую «теплушку», которая везет его от финской границы до абхазского фильтрационного лагеря; потом мы видим, как его допрашивает следователь и, в конце концов, чудом освобождает. В первое послевоенное десятилетие ветеран пытается жить на задворках советского общества: в меру своих возможностей, не получая государственной помощи, но зато постоянно подвергаясь дискриминации. Полагаться ему приходится лишь на родственников, друзей и знакомых. Следуя за нашим героем в его послевоенном путешествии, мы встретимся с другими военнопленными и поймем, насколько опыт Дьякова был типичным для тех, кто вернулся к гражданской жизни после фильтрации. В конце этой главы мы обсудим пределы «тихой» реабилитации бывших советских военнопленных после смерти Сталина и их продолжающуюся дискриминацию, которую приходилось сносить вплоть до 1990-х годов.

Октябрь 1944 года, Финляндия. Группу Дьякова подготовили к репатриации, снабдили новой одеждой и обувью, а затем довезли до границы в пассажирском поезде. На пограничной станции им пришлось пересесть в «наши грязные, старые, потрепанные телятники», которые были оборудованы двухъярусными деревянными нарами[504]. В годы войны советские солдаты в основном путешествовали именно так, в отапливаемых вагонах-«теплушках»; большинство демобилизационных поездов состояло именно из них[505]. В каждом таком эшелоне имелся вагон, обитый колючей проволокой: в таких везли лагерных переводчиков и прочий лагерный персонал из числа военнопленных. Подобные вагоны, на которых красовалась предостерегающая надпись «Предатели Родины!», охранялись автоматчиками – гораздо строже, чем весь остальной состав. Тем не менее никому из бывших военнопленных не позволялось покидать вагоны во время следования; когда они пытались сделать это, охрана стреляла без предупреждения[506].

Двадцать четыре дня в пути. Питание с каждым днем становились все скуднее. В поезде было невыносимо жарко. Туалетом служила грязная дыра в углу вагона. Мыться было негде. Мужчины страдали от нехватки свежего воздуха, голода и жажды, зловония немытых тел. Двигаясь на юг к неведомой для пассажиров точке назначения, поезд Дьякова часто останавливался, пропуская воинские эшелоны, следовавшие на запад[507]. Чем дольше длилось путешествие, тем нестерпимее становились страдания. «Хотелось пить, пить и пить, но и вода стала чрезвычайно дефицитной. На стоянках нас, как и прежде, из вагонов не выпускали. Только четверо из наших мотались вдоль вагонов, разносили ведрами воду. Сунут два ведра на вагон и кричат: „Быстрее ведра освобождайте!“ – и бегом к другому вагону. А что эти два ведра на вагон, на полсотни жаждущих и пересохших губ?»[508].

Часть вагонов отцепили в Тульской области, неподалеку от угольных шахт, еще несколько остались в Грузии, в шахтерском городке Ткибули. 14 ноября 1944 года поезд прибыл на станцию Квезани, расположенную рядом с абхазским городом Ткварчели. В сопровождении вооруженной охраны репатриантам пришлось пешком подниматься по крутому склону. За ними медленно ехал грузовик, подбиравший тех, кто терял сознание от жары и пыли. На вершине холма их ждал государственный фильтрационный лагерь № 518, окруженный колючей проволокой и сторожевыми вышками. Еще до вступления на его территорию военнопленные избили офицера, возглавлявшего конвой поезда, который всю дорогу издевался над ними и морил их голодом. Начальник лагеря был вынужден вмешаться, арестовав истекающего кровью лейтенанта[509].

Лагерная жизнь была суровой, но не убийственной. Дьяков и его товарищи получали обычные солдатские пайки, за исключением «фронтовых ста граммов». Днем заключенные работали в шахте, а по вечерам их допрашивала военная контрразведка, зловеще именуемая «Смерть шпионам» (СМЕРШ). Однако Дьяков характеризовал своего главного дознавателя положительно: это был, по его словам, дружелюбный, «культурный» человек, до войны работавший учителем литературы. Ему, похоже, Дьяков понравился, и эта симпатия была взаимной. Добрые отношения со «своим» чекистом оказались исключительно важными. Другой офицер, менее расположенный к Дьякову, хотел дать ему пять лет исправительно-трудовых лагерей, «чтобы не болтал лишнего» о том, что видел в Финляндии. Но симпатизирующий дознаватель смог отстоять Дьякова – его оправдали и освободили[510].

Можно сказать, что Дьякову повезло с фильтрацией: он подробно описывает тяжелый лагерный труд, но не упоминает ни об избиениях, ни о других серьезных унижениях. Другим повезло меньше – как, например, бывшему офицеру из совершенно просоветской семьи, который добровольно вернулся из Германии после войны. «Мы добрались до российской зоны, – вспоминал последний. – Через несколько минут после отбытия американских грузовиков, которые привезли нас туда, нам приказали построиться. Меня неприятно удивило большое количество вооруженных солдат, которые охраняли нас со всех сторон. Наконец появился офицер, который, не здороваясь, приказал нам сорвать с себя погоны – в выражениях, мало подходивших для ушей присутствующих женщин и детей. … Он несколько раз повторил, что мы предатели, намеренно перешедшие на сторону врага».

Это было лишь началом длинной череды унижений. Вместе с несколькими другими бывшими офицерами автора этих воспоминаний отвели в «невообразимо грязный пустой сарай». В течение двух дней они ничего не ели и вынуждены были просто ждать. «Потом двух наших товарищей вызвали и увели. Один из них вскоре вернулся, но отказался отвечать на наши расспросы; другой так и не появился. Поздней ночью вызвали меня. Следователь, … вместо того, чтобы приступить к допросу, начал осыпать меня обвинениями. Почему я позволил себя схватить? Почему я не сбежал? Почему я согласился работать на немцев? Почему я не занимался саботажем? Почему я, находясь в заключении, не убил ни одного немца? Почему я ничего не предпринял, чтобы ликвидировать кого-то из тех, кто присоединился к армии Власова? Я спросил его, когда и в какую армейскую часть меня направят. Он ухмыльнулся и сказал, что сначала мне придется искупить свою вину перед Родиной и избавиться от тлетворной идеологии. И тут мне уже не удалось сдержаться: меня, человека, который храбро сражался до последнего, который был дважды ранен и едва не лишился руки, который испытал все муки плена и подневольного труда, который отказался вступать во власовскую армию, который никогда в жизни не делал ничего постыдного, – обвинили в измене и лишили наград, честно завоеванных в бою? Было ли это правосудием? Я сказал, что пожалуюсь маршалу Жукову и потребую тщательного расследования. На это он ответил потоком площадной брани». К еще большему унижению бывших советских офицеров, их заставили переодеться в грязную и изодранную немецкую форму, «будто снятую с трупов», загнали в товарный поезд – по шестьдесят два человека в вагон – и отправили в Сибирь, куда-то за тридцать-сорок километров от Омска. По прибытии автор этих воспоминаний, знавший немецкий язык, был назначен переводчиком в лагерь для немецких военнопленных[511].

Дьяков избежал подневольного путешествия в Сибирь, но жесткие тиски государственного контроля пришлось ощутить и ему. Фильтрационный лагерь, через который он прошел, обслуживал угольную шахту; покинуть ее после освобождения было невозможно из-за особенностей трудового законодательства военного времени. «Те, кто прошел фильтрацию, не могли покинуть город, пока не получат специального разрешения. Они жили в обшарпанных и разрушенных общежитиях и в палатках, продолжая работать в шахтах, теперь уже в качестве бесплатной рабочей силы». Некоторые пытались приспособиться к ситуации и устраивали так, чтобы их жены приезжали и жили с ними – по крайней мере, до тех пор, пока не разрешат вернуться домой. Дьяков пытался избежать тяжелого шахтерского труда, поскольку реалистично понимал, что он сведет его в могилу. Его добрые отношения со следователем СМЕРШа позволили ему – за чаем и пирожными, поданными во время заключительного допроса (!) – договориться о своем освобождении для работы на поверхности. Оказавшись за пределами лагеря, Николай соглашался на любую неквалифицированную работу на местных стройках, а способность завязывать дружбу и обзаводиться связями позволяла ему выживать, опираясь на поддержку других людей. Все имущество Дьякова после фильтрации состояло из носимой одежды и одной смены нижнего белья. Чтобы белье не украли из палатки, в которой он жил, Дьяков отдал его на хранение своему другу, профессиональному строителю с той же стройки, располагавшему нормальным жильем[512].

Когда ему наконец удалось уволиться со стройки и начать переговоры об устройстве в местную газету, клеймо бывшего военнопленного впервые напомнило о себе: редактор посчитал рискованным нанимать его в качестве журналиста и вместо этого предложил работать корректором с более низкой зарплатой. В порыве возмущения Дьяков решился на смелый шаг. Он отправился в городское управление МГБ, чтобы спросить у местных чекистов, разрешается ли ему, как бывшему военнопленному, официально работать журналистом. «А почему бы и нет, если вас это устраивает? – вспоминает он ответ улыбающегося сотрудника госбезопасности. – Я вас знаю по вашим статьям в газете и по другим материалам». Дьяков изложил ему свою проблему, а офицер, позвонив в редакцию, сказал, что «его корректор» не представляет угрозы для безопасности государства. Похлопав Дьякова по спине, он отпустил ошеломленного мужчину восвояси. «Бог мой! Хорошие чекисты…» – подумал Дьяков. Этот крайний случай показывает, к чему иногда могло привести обращение в государственные органы, если повезет попасть на «хорошего» чиновника. Трудоустройство в газете улучшило его жилищное положение: теперь он мог переехать из палатки в комнату в коммуналке. Однако все, чего удалось достичь с таким трудом, рискуя и уповая на чудо, испарилось почти в одночасье: новый секретарь райкома партии вдруг захотел знать, почему в партийном органе работает беспартийный сотрудник – и в феврале 1947 года Дьякова уволили[513].

По мере того как едва наладившаяся жизнь в Абхазии рушилась на глазах, Дьяков посчитал логичным возвращение в родной дом, где семья и старые друзья обещали поддержать его. Сразу после фильтрации он написал письмо матери, которая не получала от него вестей уже много лет. В 1947 году он вернулся в родную деревню – оказавшись, разумеется, безработным. Узнав вскоре о том, что один из его школьных приятелей приехал навестить свою мать, Дьяков решил увидеться с ним. В разговоре выяснилось, что товарищ занимает руководящую должность в местной газете и без проблем возьмет своего одноклассника в качестве журналиста. Как и в прошлый раз, с трудоустройством разрешился и жилищный вопрос: новой резиденцией нашего репатрианта в Раненбурге стал сарай во дворе редакционного здания. Счастье, впрочем, вновь длилось недолго, и вскоре Дьяков снова лишился работы по той же причине: беспартийность вместе со стигмой военнопленного побудили обком партии потребовать его увольнения «как социально ненадежного»[514].

Казалось, ничто не в состоянии избавить бывшего пленного от его горькой доли – ни довоенные друзья-покровители, ни даже поддержка чекистов. Местные партийные секретари, опасаясь новой чистки, не позволяли себе ни малейшего повода для обвинений в недостаточной бдительности. Примечательно, однако, то, что в обоих случаях руководство не увольняло Дьякова собственным решением (для этого не имелось юридических оснований, так как сам факт пребывания в плену не был чем-то противозаконным); его заставляли уходить «по собственному желанию», снабжая отличными рекомендациями.

В очередной раз оставшись без работы и жилья, Дьяков снова уехал из родного города, на этот раз в Москву. Он все еще не мог смириться со статусом гражданина второго сорта. Его манила давняя мечта отправиться в Заполярье. Собеседование с начальником отдела кадров Главного управления Северного морского пути («Главсевморпуть») прошло хорошо, но после двух недель ожидания чиновник признался: нанял бы его с удовольствием, «если бы не этот проклятый плен». Одновременно отказы пришли и из нескольких газет. В Москве 1948 года уже никто не хотел рисковать, нанимая бывших военнопленных. Дьяков вернулся в Раненбург, не зная, что делать[515].

В конце 1940 – начале 1950-х годов проблемы военнопленных, прошедших фильтрацию и вернувшихся «на гражданку», стали обостряться. Поначалу государство пыталось облегчить их интеграцию посредством правовых актов. Так, в августе 1945 года Оргбюро ЦК приняло специальное постановление, в котором указывало местным властям на то, что партия не настаивает на враждебном отношении к бывшим военнопленным. Репатриированные, говорилось в документе, «вновь обрели все права советских граждан и должны быть привлечены к активному участию в трудовой и общественно-политической жизни»[516]. А в октябре 1946 года в «Правде» вышла статья, в которой обобщались права и обязанности репатриантов. В ней подчеркивалось, что эти люди, обладая всей полнотой гражданских прав, должны активно включаться в трудовую и социально-политическую жизнь страны[517]. Насколько известно, публикация стала первым публичным признанием того факта, что ЦК в августе 1945-го решил сделать репатриированных граждан полноценными членами советского общества[518].

В период с 1944-го по 1948 год советское правительство приняло 67 постановлений, касающихся прав репатриируемых граждан, в том числе четырнадцать документов, касающихся установленных для них материальных и юридических льгот. Право инвалидов войны оставлять ту работу, которой они занимались в военные годы, ради того, чтобы вернуться домой, было распространено также и на инвалидов-военнопленных[519]. Некоторым национальным группам среди репатриированных позволили покинуть предприятия, к которым они были приписаны, и отправиться в родные места. В апреле и октябре 1946 года латышам, литовцам, эстонцам, азербайджанцам, грузинам и армянам разрешили вернуться в свои республики. 12 июня 1947 года это право на возвращение было распространено и на всех остальных граждан, ранее проживавших в союзных республиках. Эта норма, однако, не распространялась на немцев и лиц, сотрудничавших с нацистами[520]. Секретной директивой от 17 июля 1945 года репатриируемые граждане даже освобождались – до конца года – от таможенного досмотра при пересечении советской границы; теоретически такое право позволяло им привозить домой материальные ценности[521]. Эта директива продлевалась по меньшей мере дважды и все еще действовала 1 января 1947 года, охватывая тем самым значительную часть граждан, подлежавших репатриации[522]. По крайней мере, на бумаге это ставило их в равные условия с демобилизованными солдатами, возвращавшимися из Германии, которые в 1945 году тоже были освобождены от таможенного контроля[523]. 30 сентября 1946 года, в развитие той же нормотворческой логики, почти все привилегии демобилизованных были распространены и на бывших военнопленных[524]. Намерение государства интегрировать репатриантов также выразилось в выделении на эти цели крупных денежных сумм – сотен миллионов рублей, в среднем по 219 рублей на каждого репатрианта[525].

Однако с 1947 года атмосфера, складывающаяся вокруг репатриированных военнопленных, стала более суровой. Центр перестал посылать по командной цепочке сигналы о том, что интеграция репатриантов является одной из главных политических целей[526]. Уже в начале 1946 года органы госбезопасности, с трудом продиравшиеся сквозь бескрайние груды формуляров, заполненных во время фильтрации, начали вызывать репатриантов на вторичные допросы[527]. Враждебность на местах усугублялась страхом перед будущими чистками: никому не хотелось быть уличенным в нехватке бдительности. В результате многие репатрианты лишились работы, полученной ими в конце войны. Характерным примером того, как менялся политический климат, стала история некоего Лысова, который работал молотобойцем в кузнечном цехе машиностроительного завода в Тульской области. В октябре 1948 года его, как добросовестного работника, повысили до должности нормировщика, но уже в 1949 году он был уволен. Вместо объяснений его руководитель лишь накричал на кузнеца: «Сволочь, негодяй, мерзавец, выгоню! Не забывай, где ты есть и кто ты есть!»[528].

Короткую послевоенную передышку, за которой последовали новые неприятности, хорошо иллюстрирует и биография некоего Андреева. Этот человек, родившийся в 1915 году[529], до войны работал в партаппарате Чувашии. 10 ноября 1941 года он был призван в армию, где служил ответственным секретарем полкового партбюро. 14 августа 1942 года его полк вместе с другими армейскими частями попал в окружение в ходе немецкого наступления на Сталинград. После нескольких дней тяжелых боев полк рассеялся, а Андреев и пара его товарищей смогли затаиться в безопасном убежище. Через четыре месяца и четыре дня наступающие войска Красной армии вернули себе территорию, на которой скрывались беглецы. Последующие две недели Андреев воевал в рядах освободившего его подразделения. С 5 января по июнь 1943 года он прошел фильтрацию в лагере № 201 в Подольске и в Люберцах под Москвой. Его проверили, зачислили в резервную бригаду, а 1 августа 1943 года перевели в штурмовой батальон. 28 сентября 1943 года капитан Андреев был тяжело ранен[530]. С переломом костей и повреждением нервов левой руки офицера уволили в запас по состоянию здоровья; следующие несколько месяцев он провел в военных госпиталях. 4 января 1944 года Андреева выписали из последнего госпиталя, где он остался работать до самого расформирования этого медицинского учреждения, состоявшегося 15 августа 1945 года[531]. После этого ветеран трудился помощником директора в Чувашском государственном педагогическом институте, пока не потерял работу весной 1948 года из-за начавшейся чистки[532].

Подобных примеров было немало. Когда местные власти, и без того с нескрываемым подозрением относившиеся к потенциальным «предателям» и «шпионам», перестали получать сверху сигналы, способные сдерживать их административное рвение, руки у них оказались развязанными. Ксенофобская истерия, сопровождавшая борьбу с «космополитами», а также профессиональная мнительность госбезопасности усугубляли ситуацию. Поскольку общественная паника, провоцируемая всем «иностранным», усиливалась, все больше бывших военнопленных, которые трудились, например, в педагогической или финансовой сфере, теряли работу – из-за того, что они побывали за границей. Если одних увольняли, то другим по той же причине отказывали в трудоустройстве. Особенно трудно приходилось «белым воротничкам». К 1949 году незаконная дискриминация, которой подвергались бывшие военнопленные, стала настолько распространенной, а их жалобы настолько многочисленными, что отвечавшие за репатриацию органы вынуждены были вступиться за вернувшихся[533]. В январе 1949 года эстонское отделение соответствующего государственного ведомства сообщало, что «из года в год и из месяца в месяц» положение с трудоустройством бывших военнопленных и других репатриированных становится все хуже. При любом сокращении штатов первыми на выход отправлялись именно репатрианты. Найти работу также было все труднее, несмотря на содействие созданной в конце 1944 года администрации уполномоченного Совета народных комиссаров СССР по делам репатриации[534]. По состоянию на январь 1950 года даже личное вмешательство ее руководителя генерал-полковника Филиппа Голикова не гарантировало позитивных результатов[535]. В мае 1952 года в отчете, обобщающем содержание обращений, которые поступали в президиум Верховного Совета СССР по этому поводу, ситуация описывалась в следующих выражениях: «Эти факты показывают, что многие репатриированные – бывшие военнопленные и находившиеся в оккупации – увольняются с работы и их не принимают на другую работу, в результате чего они находятся в крайне тяжелом положении и вынуждены обращаться в центральные правительственные учреждения. Министерства, директора предприятий и местные органы вместо того, чтобы предоставлять им работу по специальности, всячески устраняются от их устройства, а это приводит к тому, что в своих жалобах, а также на личном приеме они очень часто выражают недовольство и даже проявляют в связи с этим озлобление»[536].

Дьяков был не из тех людей, кто готов безропотно мириться с несправедливостью. Исходя, вероятно, из собственного позитивного опыта взаимодействия с чекистами, он решил снова добиваться заступничества вышестоящего начальства. Написав письмо лично Сталину, он так и не получил ответа[537], но это не обескуражило бывшего офицера. Напротив, создается впечатление, что после возвращения из Москвы подготовка все новых писем и обращений превратилась в его основное занятие. Совокупный результат, правда, оказался противоположным тому, на который он рассчитывал. Оставляя равнодушными Сталина, других высокопоставленных чиновников или газету «Правда», которые, пользуясь своим высоким положением, могли бы встать на его защиту, его послания возвращались в регион, усугубляя и без того острые взаимоотношения заявителя с местными властями[538]. Аналогичным образом на рубеже 1940-х и 1950-х годов многие другие бывшие военнопленные безуспешно пытались заинтересовать своей участью высшую государственную власть, не покладая рук рассылая письма куда только можно: в ЦК партии, администрацию Голикова, Совет министров, Верховный Совет, Министерство обороны и другие инстанции[539]. Бывшие военнопленные ходили и на личные приемы, где также жаловались на потерю работы или невозможность найти ее[540]. Порой их жалобы имели эффект, но после 1947 года центральные органы, как правило, не требовали от местных властей соблюдать нормы действующего законодательства, касающиеся этой категории репатриантов. Неоднократные попытки администрации по делам репатриации изменить ситуацию к лучшему терпели неудачу. Даже личное подключение самого Голикова нередко оставалось бесполезным из-за противодействия центрального партаппарата, Министерства внутренних дел, Генерального штаба, а также влиятельных индустриальных министерств и Государственного планового комитета Совета министров СССР – Госплана[541].

В подобных условиях любые прошения оказывались под сукном, и в конце концов Дьяков это осознал. Потратив уйму времени на рассылку своих посланий в самые разнообразные инстанции, он понял, что в своем родном городе заработка ему не найти; более того, если он останется здесь, то у него, как у жалобщика, могут возникнуть серьезные неприятности. По этой причине он решил временно «залечь на дно», покинул место своего проживания и отправился в Абхазию, не сказав никому ни слова. Там, на окраине империи, Дьяков устроился библиотекарем в санаторий. Опасаясь ареста, он жил без прописки. И все шло хорошо, пока в санаторий не нагрянула финансовая ревизия. После того как проверяющие обнаружили, что Дьяков не зарегистрировался ни в гражданских, ни в военных органах, начальство велело ему убираться прочь. Он последовал этому совету и в спешке покинул Абхазию[542].

Нелегальное существование или, по крайней мере, сокрытие собственного прошлого составляло один из важных способов преодоления стигмы: дискриминации можно было избежать, спрятав свою принадлежность к дискриминируемой группе. Проанализировав в 1947 году контингент студентов Чувашского государственного педагогического института, местный обком обнаружил, что «отдельные учащиеся» скрывали факт своего пребывания в плену, а другие, пойдя еще дальше, и вовсе «учились под вымышленными именами»[543]. «Маскировку» такого типа применяли и на рабочих местах[544]. Некоторые же не только пробовали избежать позора, но и пытались создать себе максимально положительный социальный образ – например, вступив во Всесоюзный ленинский коммунистический союз молодежи (ВЛКСМ). «Это было в 1946 году. Вы знаете, что я был репатриирован, мне пришлось маскироваться, и поэтому я вступил в комсомол», – объяснял американским социологам перебежчик, которому удалось покинуть Советский Союз[545]. Нашлись даже люди, которые из сокрытия того обстоятельства, что они побывали в плену, научились извлекать выгоду. Их усилиями была реализована одна из самых удивительных мошеннических афер послевоенной поры. Речь идет о фальшивом «Управлении военного строительства» («УВС-4», «УВС-10», «УВС-1»), возглавляемом столь же вымышленным «инженером-полковником» Николаем Павленко. Эта фиктивная военная структура годами умудрялась весьма прибыльно функционировать, водя за нос власти, пока летом 1952 (!) года наконец не выяснилось, что никакого ведомства с таким названием не существует. В основном на псевдоуправление работали люди, вынужденные скрывать свое подлинное «я»: бывшие военнопленные, беглые заключенные, коллаборационисты, бывшие кулаки и украинские националисты[546].

Покинув Абхазию, Дьяков снова оказался в затруднительном положении, заставившем его опять обратиться за поддержкой к семье. В 1950 году он переехал в Сарапул, город на железнодорожной магистрали Москва – Свердловск, где жил и работал его брат, «враг народа». Поскольку найти работу из-за клейма бывшего военнопленного не удалось, он решил с головой уйти в семейную экономику: «Я стал основной рабочей силой на стройке собственного дома. У меня не было официальной работы: мне везде отказывали, потому что я был военнопленным». После завершения строительства Дьякову удалось наконец обрести очередное занятие по душе: в Ижевске, столице Удмуртии, его приняли главным корректором в государственное издательство – вероятно, из-за того, что он снова скрыл свою «черную метку». Работая на новом месте, он окончил десятый класс вечерней школы и после этого вернулся в Сарапул, где поступил в педагогический институт. А потом умер Сталин. Кончина диктатора не сразу изменила статус Дьякова. Ему по-прежнему приходилось жить в провинции; в 1955 году, получив диплом педагога, он нашел место учителя в Казахстане. Именно здесь до него дошли вести о XX съезде КПСС. Начавшаяся вскоре «оттепель» позволила ему в 1957 году уехать в Москву[547].

Можно ли считать Дьякова – человека, которому повезло с фильтрацией, которого следователь не бил, а чаем угощал, который сбежал из трудового батальона и смог вернуться к относительно свободной штатской жизни, – «типичным» советским военнопленным? Скорее всего, он, конечно, таковым не был, хотя бы потому, что смог вернуться в СССР живым. Почти 59 % советских военнопленных не пережили убийственного обращения со стороны немцев, которые видели в них «недочеловеков»[548]. Дьякову повезло отчасти и в том, что он не был ни женщиной, ни евреем, так как в плену шансы на выживание первых были ничтожно малы, а шансы вторых вообще близки к нулю. Немцы карали советских женщин-военнослужащих за «противоестественное» вторжение в мужскую сферу организованного насилия, а также за предполагаемую идеологическую нечистоту. Обычно с ними обходились как с «комиссарами»: то есть, захватив в плен, отводили в сторону и расстреливали. Те же, кто пережил этот первоначальный «отбор», потом подвергались сексуальному насилию и другим унижениям, включая в некоторых случаях принудительную стерилизацию[549]. Если устанавливалось, что женщины-красноармейки являются еврейками, то им приходилось разделить судьбу своих товарищей-мужчин – их немедленно убивали. Мы не знаем точных чисел, но из тех советских солдат-евреев, которые попали в руки немцев, выжить смогли лишь 6–9 %[550].

Дьякову отчасти повезло и в том, что в плен его взяли не немцы, а финны; это значительно увеличивало шансы на выживание. В то время как нацистский геноцид обернулся гибелью более половины плененных из-за казней, недоедания, непосильного труда или болезней, в финском плену умерло менее трети узников. Далее, удача нашего героя заключалась и в том, что он не был карелом. Это национальное меньшинство в силу своей этнической близости к финнам пользовалось благосклонностью оккупантов, а это после возвращения плененных карелов в Советский Союз привлекало к ним особо пристальное внимание госбезопасности[551]. Как упоминалось в мемуарах Дьякова, таких людей перевозили под усиленной охраной в вагонах, маркированных надписью «Изменники Родины!». После завершения фильтрации бывшие красноармейцы, попавшие в эту категорию, как правило, разделяли судьбу коллаборационистов, служивших во власовской РОА или в других формированиях, воевавших за немцев[552]. Рядовому и сержантскому составу подобных отрядов в основном давали шесть лет «спецпоселения» в Сибири или других отдаленных районах. Во многих случаях их сроки продлевались по мере истечения; так было в 1951–1952 годах. Только в сентябре 1955 года тем, кто сотрудничал с немцами, разрешили покинуть места заключения: это было сделано по специальной амнистии[553]. Некоторые из наиболее видных предателей, подобно самому генералу Власову, были осуждены в ходе закрытых судебных процессов и казнены в 1946–1947 годах[554].

Наконец, удача Дьякова состояла еще и в том, что он не был офицером. С самого начала войны с высшими чинами, «сдавшимися в плен», обращались гораздо суровее, чем с рядовыми солдатами: градация наказаний была установлена уже в первые месяцы сражений знаменитым приказом № 270 от 16 августа 1941 года[555]. Командиров и политработников, оказавшихся в руках врага, считали «злостными дезертирами», «семьи которых подлежали аресту как семьи нарушивших присягу и предавших свою Родину дезертиров». В случае обнаружения и задержания такие предатели из начсостава подлежали расстрелу на месте (статья 1). Всем остальным военнослужащим предписывалось сражаться во что бы то ни стало даже в окружении и требовать того же от своих командиров – в случае необходимости силой оружия. Если низшие чины все же попадали в плен, то им смертная казнь не грозила, а их семьи лишались государственной помощи и социальных выплат, но не арестовывались (статья 2)[556].

Как видно из таблицы 5.1, из-за большого количества пленных политика в отношении наказания офицеров, оказавшихся в руках врага, не была последовательной. Тем не менее с ними все равно обращались жестче, чем с рядовыми: если из числа освобожденных из плена офицеров в штрафбаты были отправлены 32 %, то из числа рядовых солдат только 5 %. Кроме того, в таблице отсутствуют данные о еще 33 % офицерского состава – это более 16 тысяч человек, – в то время как по нижним чинам подобного пробела нет. Что случилось с этими людьми? Их всех расстреляли? Мы можем только догадываться, но следует отметить, что точных данных о количестве погибших офицеров у нас не имеется, причем маловероятно, что все они выжили. Более того, мы знаем, что офицеров, задержанных после пленения или окружения, действительно расстреливали – и, вероятно, в значительном количестве. Внесудебные казни были особенно распространенными на ранней, хаотической фазе войны. Кроме того, 1941–1942 годы были отмечены максимальным числом смертных приговоров, вынесенных военными трибуналами, – и это позволяет предположить, что среди осужденных было много военнослужащих, побывавших в окружении или в плену[557].

Офицеры составляли около 8 % репатриированных военнопленных к 1 марта 1946 года и чуть менее 7 % к завершению процесса репатриации. Это меньшинство не попало под победную амнистию 1945 года[558]. Из 57 генералов, побывавших в немецких лагерях для военнопленных и вернувшихся в Советский Союз, 23 были приговорены к смертной казни, а еще пятеро – к лишению свободы на срок от 10 до 25 лет. Еще двое умерли в тюрьме до того, как им успели вынести приговор. Таким образом, более половины были репрессированы, хотя остальные после фильтрации продолжили службу в армии[559]. С офицерами низшего звена дела обстояли ненамного лучше. В марте 1946 года администрация по делам репатриации сообщала: «Освобожденные офицеры направлялись в лагеря НКВД и запасные части Главупраформа Красной Армии для более тщательной проверки и установления категории. После проверки ни в чем не замешанные направлялись в войска для дальнейшего прохождения службы или увольнялись в запас. Остальные направлялись по назначению СМЕРШ»[560].

Из 126 037 офицеров, репатриированных между 1944-м и 1953 годами, менее 1 % продолжали нести армейскую службу к 1953 году, а 48 % были отправлены в запас[561]. Остальные, вероятно, были мертвы, так как с ноября 1944 года всех офицеров, попадавших в фильтрационные лагеря, переводили в штурмовые батальоны, которые отличались крайне высокими потерями среди личного состава[562]. Завершение войны не внесло принципиальных изменений в такой подход. Бывшие офицеры периодически подвергались арестам и преследованиям со стороны органов госбезопасности – сражения закончились, но репрессии никуда не делись[563].

Счастливцами среди военнопленных можно считать тех, кто, подобно Дьякову, после фильтрации был отпущен домой (16,7 %), а также тех, кто, будучи заново призванным под ружье (50 %), сумел все же выжить и после войны демобилизовался вместе с остальными военнослужащими. Другие 17 % оказались менее везучими – не говоря уже о тех, кто не сумел пройти фильтрацию (см. таблицу 5.2).

В конце войны в общей сложности 334 448 «очистившихся» военнопленных подверглись мобилизации в трудовые батальоны, где к ним присоединились еще 263 647 гражданских репатриантов. Их служба проходила в военизированных формированиях, во многом похожих на исправительно-трудовые лагеря и использовавшихся в тех секторах экономики, куда трудно было привлечь достаточное количество вольнонаемных рабочих[564]. Понятно, что условия существования в батальонах были суровыми. Бывшие военнопленные, оказавшиеся в Сталинской (ныне Донецкой) области, жаловались на то, что даже больных и инвалидов, признанных таковыми трудовой медицинской комиссией, вопреки установленным нормам не отпускали домой. «Есть случаи, когда репатрианты не получают медицинской помощи, а направляются на более легкую работу и умирают через пару дней». Рабочие укомплектованного репатриантами трудового батальона, занимавшиеся лесозаготовками в Бобруйской области Белорусской ССР, жаловались на плохое и нерегулярное питание и нехватку хлеба. Они ели мясо падших от бескормицы лошадей, а из шкур шили обувь. В батальоне не хватало одежды и не было спальных мест – люди спали на голом полу[565]. Дьяков избежал подобных мучений благодаря своим добрым отношениям со следователем госбезопасности. Первоначально предполагалось, что его «отпустят» в забой, но ему, как мы помним, удалось договориться о менее тяжелой работе на поверхности, что стало первым шагом к последующему отъезду из шахтерского городка[566].

В августе 1945 года бойцы трудовых батальонов превратились в штатных сотрудников тех заводов и фабрик, к которым их ныне расформированные части были приписаны прежде. Расплывчатый правовой статус, в котором они пребывали в течение первого года после роспуска батальонов, оборачивался тем, что директора предприятий рассматривали их, по сути, как дармовую рабочую силу. Между тем в постановлении Совета министров СССР от 30 сентября 1946 года № 2220 подчеркивалось, что на бывших военнопленных, «переданных из рабочих батальонов в постоянные кадры предприятий и строек, полностью распространяются действующие законодательства о труде, а также все права и льготы, которыми пользуются рабочие и служащие соответствующих предприятий и строек» (статья 1)[567]. Постановление стало важным шагом в восстановлении гражданских прав бывших военнопленных. Их не только уравняли в правах с другими трудящимися, но и предоставили некоторые ветеранские привилегии: например, часть льгот, упомянутых в законе о демобилизации, а также закрепленное за инвалидами войны право покидать предприятие, чтобы воссоединиться с семьей (статьи 2 и 4). Министрам и руководителям предприятий предписывалось обеспечить бывших членов трудовых батальонов работой по специальности. Если же такой возможности не было, то работника предлагалось «с его согласия» перевести на другое предприятие (статья 3). В 1948 году это постановление еще оставалось в силе[568]. Тем не менее суровое трудовое законодательство послевоенных лет не позволяло тем, кто считался штатными работниками предприятий, покидать место работы без разрешения директора, которое, в свою очередь, давалось крайне редко[569]. Так, школьный друг Дьякова, также бывший военнопленный, не мог покинуть шахту, в которой вынужден был трудиться до конца лета 1947 года; похоже, только полученная под землей инвалидность освободила его от этого удела[570].

Поскольку трудовые батальоны использовались в регионах и отраслях, которые были непривлекательными для свободных рабочих рук, на долю бывших военнопленных доставался непопулярный и тяжелый труд типа лесозаготовок или угледобычи в сильно пострадавших или отдаленных районах страны[571]. Только инвалиды после 30 сентября 1946 года получили право оставлять свои предприятия ради воссоединения с родственниками. Что же касается всех остальных, то они вынуждены были тянуть свою лямку долго. Некоторым, впрочем, удавалось воспользоваться полученным в августе 1945 года правом перевезти к себе за счет предприятия собственные семьи.

Трудовые батальоны продолжали формироваться и после принятого в 1945 году решения об их расформировании; по крайней мере, официальные лица продолжали называть их именно так. К марту 1946 года насчитывалось 774 таких подразделения, в состав которых входили 607 095 репатриантов (как бывших военнопленных, так и гражданских лиц)[572]. В июле 1946 года Совет министров СССР санкционировал формирование еще десяти военно-строительных батальонов по тысяче человек в каждом. Этим частям, укомплектованным эстонцами, латышами и литовцами, служившими в немецкой армии, предстояло заниматься строительством «комбината № 7» Министерства внутренних дел. В октябре 1946 года другим правительственным постановлением демобилизация всех военно-строительных батальонов откладывалась на более поздний срок. В целях обеспечения на стройках МВД достаточного уровня рабочей силы бойцам таких батальонов не позволялось переходить в разряд вольнонаемных до тех пор, пока та или иная стройка не будет завершена. В 1947 году, опираясь на эту норму, МВД оспаривало попытки Совета министров Эстонской ССР добиться для эстонцев из трудовых батальонов права вернуться домой и требовало сохранить их действующий статус «до конца 1948 года»[573].

Тем людям, которых мобилизовали в регулярные инженерные части, занимавшиеся восстановлением страны, избавления от армейского контроля пришлось ждать дольше. В январе 1949 года Генеральный штаб направил в администрацию Голикова запрос о том, как поступить с репатриантами, которые занимались восстановлением Днепрогэса в составе подлежащего скорому расформированию инженерного батальона. Администрация ответила, что все репатриированные должны быть отпущены по домам, причем проезд должен быть оплачен самой воинской частью, а МВД обязано снабдить каждого репатрианта справкой о результатах фильтрационного процесса. Батальон был полностью расформирован к 10 апреля 1949 года. Из 305 репатриантов, которые работали в нем, 135 уехали в родные места, а еще 140 подрядились на новые строительные работы сроком от трех до шести месяцев. (Более трех десятков из них даже получили семейные квартиры, а прочих расселили в общежитиях.) Остальные 29 человек оказались жителями близлежащего Запорожья и нашли работу самостоятельно. Все репатриированные при увольнении получили на руки то, что заработали за время службы в батальоне, плюс компенсацию за неиспользованные выходные. При этом как минимум один чиновник из администрации, отвечавшей за репатриацию, заявил о том, что задержка с демобилизацией бойцов этого батальона была незаконной[574].

Некоторые застряли в войсках из-за кафкианских игр с юрисдикциями. Так, две воинские части в Сталинской области Украины отказались отпускать работавших у них репатриированных граждан. Дело в том, что в армейское подчинение эти люди были переданы Министерством угольной промышленности СССР, а их задачей была реконструкция шахты. По этой причине, утверждало воинское начальство, они не могут уехать без разрешения гражданского министерства. Министерское же руководство, в свою очередь, заявляло, что воинские подразделения, о которых идет речь, не находятся под его юрисдикцией и это не позволяет ему разрешить возникший вопрос. Армия твердо настаивала на своем, в очередной раз предложив свою интерпретацию событий в письме, направленном в администрацию Голикова летом 1949 года[575]. О дальнейшей судьбе упомянутых частей и служивших в них людей нам не известно.

Дьяков оказался среди самых везучих не только потому, что избежал ареста в ходе фильтрации и сумел демобилизоваться, миновав трудовой батальон. Ему также посчастливилось после 1945 года уйти от открытого столкновения с органами госбезопасности: многие бывшие военнопленные, прошедшие фильтрационную «очистку», в то время оказались за решеткой[576]. Аресты начались уже в 1946 году, а к 1947 году сотрудники МГБ на местах активно препятствовали бывшим военнопленным или их родственникам в получении таких ответственных должностей, как председатель колхоза или начальник хлебоприемного пункта[577]. Серия постановлений Совета министров СССР, принятых 21 февраля 1948 года, инициировала новую волну репрессий в отношении лиц, считавшихся опасными, включая и тех, кто имел «антисоветские связи». Используемые властями предельно широкие формулировки в очередной раз превратили бывших военнопленных в естественную мишень для репрессивных органов[578].

Невозможно выяснить, сколько бывших военнопленных было арестовано в послевоенные годы просто из-за того, что они побывали в плену, однако вполне ясно, что такие ситуации были тогда типичными. В докладной записке Георгия Жукова, представленной в ЦК в 1956 году, говорилось о «большом количестве» подобных случаев. Мы знаем, например, что в октябре 1947 года МВД насчитывало 55 000 ветеранов, включая бывших партизан, находившихся в местах лишения свободы (лагерях, колониях, тюрьмах). Кроме того, необнародованное число ветеранов было осуждено за «особо опасные преступления». Известно также, что на конец 1955 года в статистике значились 54 176 «спецпоселенцев», которые были участниками войны или имели государственные награды. Как указывал ЦК в 1956 году, «органы госбезопасности продолжали безосновательно привлекать к уголовной ответственности бывших военнопленных после войны», а многих из них «незаконно репрессировали»[579]. Сколько именно – до сих пор остается неясным, несмотря на масштабные архивные изыскания, предпринятые несколькими историками. Согласно одной из оценок, в 1946–1947 годах аресту подверглись около 150 000 репатриантов[580]. Если, рассуждая контрфактуально, предположить, что сюда не входят гражданские лица, то это составит 5 % общего количества военнопленных, вернувшихся на родину в период с 1941-го по 1947 год. Но поскольку гражданских все-таки тоже нужно брать в расчет, итоговая цифра окажется ниже, хотя в ней не будут учтены аресты, состоявшиеся после 1947-го.

Какими бы ни были цифры, Дьяков имел все шансы попасть в это существенное меньшинство. В 1948 году он столкнулся с одним из своих друзей из фильтрационного лагеря. После встречи они начали переписываться, но внезапно коммуникация оборвалась. Только спустя десятилетия наш герой узнал о том, что общением бывших военнопленных заинтересовалась госбезопасность, которая начала давить на его приятеля с тем, чтобы тот предоставил «компромат» на Дьякова[581]. У других военнопленных друзья оказались менее верными. Иван Каргин, бывший полковник и участник Гражданской войны, в 1944 году прошел фильтрацию в Подольске и начал работать преподавателем в Ленинградском электромеханическом институте. В 1949 году его арестовали на основании «ложного компромата», касавшегося его пребывания в плену, и приговорили к 25 годам лагерей с последующим лишением гражданских прав на пять лет. После семи с половиной лет в ГУЛАГе ветеран вернулся в Ленинград, где был вынужден жить на скудную гражданскую пенсию вместо более щедрой военной[582]. Эстонский филиал репатриационной администрации в 1949 году докладывал своему московскому начальству: «Частые аресты среди репатриантов, массовые опросы органами МГБ <…> усложняют агитационно-пропагандистскую работу среди репатриантов и не дают нужного для нашей работы по пропаганде материала». В том же году первый секретарь Коммунистической партии Армении Григорий Арутюнов обратился к Сталину за разрешением собрать 2500 из 11 170 бывших военнопленных, зарегистрированных в республике, и выслать их в «отдаленные районы Советского Союза». Сталин дал свое согласие. В октябре 1951 года МВД издало приказ об усилении репрессий против бывших военнопленных, после чего страну захлестнула новая волна арестов. В созданную Борисом Ельциным в 1990-х годах комиссию по реабилитации жертв политических репрессий обращалось множество бывших репатриантов, обвиненных в сотрудничестве с немцами и арестованных на основании доносов в конце 1951-го – начале 1952 годов. Даже те бывшие военнопленные, кому удалось остаться на свободе, испытывали беспрецедентное давление со стороны органов безопасности, постоянно подвергаясь допросам и иным формам притеснений[583].

Финальным фактором, позволившим Дьякову остаться на свободе, стал горький опыт его репрессированного отца и пережитые из-за этой несправедливости проблемы. Эта история рано отбила у нашего героя веру в праведность советской власти, а также сформировала у него убеждение в том, что быть хозяином своей судьбы можно, лишь оставаясь вне государственного внимания и полагаясь исключительно на себя, семью и друзей. Тот же урок, безусловно, усвоили и многие другие. А вот те, кто не преуспел в извлечении подобных выводов, зачастую снова попадали в беду; особенно часто такое происходило с людьми, пытавшимися после войны выстроить себе карьеру – и чем выше человек поднимался, тем больше были угрожавшие ему опасности. Многие из тех, кто обращался со своими проблемами в репатриационную администрацию Филиппа Голикова или аппарат председателя президиума Верховного Совета СССР Николая Шверника, представляли низшую и среднюю прослойку советского чиновничества. Именно к таковым, в частности, принадлежал Алим Галиев из Алма-Аты. Пройдя в июне 1946 года фильтрацию, он смог стать аспирантом и устроиться на работу в Академию наук Казахской ССР. Но в январе 1947 года его одновременно уволили с работы и отчислили из аспирантуры на том основании, что «он побывал в плену». Аналогичным образом потерял работу и Михаил Касьянов, демобилизованный офицер, после войны нашедший себе место инспектора государственных доходов во Фрунзенской области Киргизской ССР. Проработав полтора года, он был уволен в марте 1947 года по инициативе райкома, членам которого не хотелось, чтобы бывший военнопленный занимал такую должность[584].

Воплощение мечты о высшем образовании серьезно осложнялось меткой военнопленного, но ее, тем не менее, все-таки можно было реализовать. Так, к концу сентября 1948 года в вузах Воронежа все еще попадались бывшие военнопленные[585]. Самому Дьякову в 1953 году, еще до смерти Сталина, удалось поступить в Сарапульский пединститут. Получив диплом, он в 1955–1956 и 1956–1957 учебных годах преподавал русский язык и литературу в Казахстане – пока XX съезд не открыл ему дорогу в столицу[586]. Прежде, до 1947 года, в относительно спокойные времена, одному из приятелей Дьякова, несмотря на все его усилия, никак не удавалось поступить на юридический факультет даже на заочное обучение[587]. В мае 1948 года секретарь Чувашского обкома сообщил, что в государственном педагогическом институте «до сих пор» числятся двадцать студентов из числа бывших военнопленных и что директор этого заведения не обращает внимания на «засорение института элементами, бывшими в плену у немцев и не заслуживающими доверия»[588].

За пределами образовательной системы социальная мобильность оказывалась столь же проблематичной. История одного из пострадавших от усиливавшегося давления на бывших военнопленных была изложена его матерью в письменной жалобе, хранящейся в прокуратуре РСФСР. Василий Д. родился в 1927 году в селе Скорняково Воронежской области. В 1933 году семья, в которой было девять братьев и сестер, переехала в Ростов-на-Дону, где глава семейства еще с 1905 года сезонно трудился на стройках. По словам матери, «несмотря на все трудности», Василий проявлял интерес к учебе и в 1940 году окончил школу-«десятилетку». Во время войны он попал в плен, но был отпущен немцами домой в Ростов, откуда его забрали на принудительные работы в Германию. В 1945 году Василия репатриировали, и он вместе с женой отправился на Донбасс, в ее родную Макеевку. Молодой человек нашел работу на заводе и выучился на электросварщика. Стремясь облегчить тяготы послевоенного быта, в 1948 году супружеская пара оставила Макеевку и перебралась в Ростов. Здесь Василий устроился сварщиком на завод «Ростсельмаш». Как только жизнь понемногу стала налаживаться, он, стремясь сделаться «специалистом», поступил в техникум, где готовили инженеров металлообработки. Желание распрощаться с рабочим классом нетрудно понять: Василий в тот момент жил в сырой землянке вместе с матерью, а из имущества имел лишь костюм и кровать, которую делил с женой и ребенком. Единственным предметом роскоши, находившимся в его распоряжении, были часы, предположительно привезенные из Германии. Тяга к знаниям принесла плоды: молодой человек стал образцовым студентом и добросовестным работником. Но 29 сентября 1950 года, неожиданно для матери, Василия арестовали прямо в здании техникума. Он был осужден по статье 58 Уголовного кодекса РСФСР (пункт 10, «антисоветская агитация») – по-видимому, на основании пары доносов. О дальнейшей судьбе этого человека ничего неизвестно[589].

Любой бывший военнопленный мог стать потенциальной мишенью для дискриминации и репрессий. Чем престижнее была работа и чем значительнее был должностной статус, тем выше оказывалась вероятность того, что человек попадет в жернова госбезопасности. Особой уязвимостью отличались административные позиции среднего звена, а также места в академических и образовательных учреждениях. Впрочем, служащими средней руки эта практика ни в коем случае не ограничивалась. Павел Оберин, обращавшийся в органы власти из краснодарской глубинки, жаловался на то, что администрация местного колхоза отказалась принять его на работу, поскольку он бывший военнопленный. Двум другим людям, несущим ту же метку, было отказано даже в самом членстве в колхозе[590]. В 1952 году инвалид войны В. Щипицын из Молотова (ныне Пермь), пытаясь вернуть себе место на фабрике, где он в качестве инвалида войны работал с 1946-го по 1950 год, вынужден был просить заступничества у Николая Шверника[591].

Советское руководство никогда официально не объявляло об изменении своей политики в отношении бывших военнопленных, но примерно с 1947 года прекратило применять принятые ранее законы, касавшиеся прав этих людей, а также других репатриантов. И хотя наихудшим образом это отразилось не на всех, многие «меченые», по словам историка, ощутили очень большие неудобства[592]. То, что жизнь бывших военнопленных превращалась в сущий ад из-за негласной институциональной практики, а не в силу открыто провозглашенной политической линии, вряд ли было для них большим утешением. Один из таких пострадавших горько сетовал: «Очень больно и морально слишком тяжело сознавать, что после всего этого мне не доверяют и считают почти чужим, почти не советским человеком. <…> Будучи снова в гражданских условиях, я на каждом шагу встречаю всевозможные подозрения, недоверие, а иногда и травлю и со стороны именно тех людей, которые иногда не имеют даже элементарных представлений о фронте»[593].

О реабилитации тоже предпочитали молчать: процесс шел практически скрытно. Отчасти именно из-за этой секретности она оказывалась неполной. Тем не менее середина 1950-х стала для бывших военнопленных важным поворотным пунктом. Парадоксальным образом сдвиг начался с помилования тех, кто сотрудничал с немцами и находился в местах лишения свободы, на спецпоселении в пределах Советского Союза или оставался в качестве «перемещенного лица» за границей. Процесс был запущен Указом Президиума Верховного Совета СССР от 17 сентября 1955 года «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 годов»[594]. Одним из внешнеполитических мотивов такого решения стало желание советских властей вернуть «перемещенных лиц» на родину, чтобы предотвратить их участие в ожидаемой войне США против СССР. Что же касается внутриполитического обоснования, то здесь советское правительство учитывало, что невозвращенцы опасаются репрессий – и по этой причине предлагало им амнистию[595]. Эта первая амнистия не распространялась на тех ветеранов, кто был арестован на рубеже 1940-х и 1950-х годов, но при этом напрямую не обвинялся в пособничестве немцам. Как не раз бывало в советском правоприменении, вскоре аналогичные послабления распространились на более широкий круг лиц. Новая амнистия, провозглашенная 24 ноября 1955 года, освободила из спецпоселений всех участников войны, будь то бывшие военнопленные или все остальные, хотя ее условия и не позволяли им вернуться в родные места, а также лишали любых прав на прежнее жилье[596].

19 апреля 1956 года президиум ЦК КПСС принял постановление о создании комиссии во главе с Георгием Жуковым для изучения послевоенного положения «вернувшихся из плена военнослужащих Советской армии и лиц, не находящихся на службе в армии». Опираясь на доклад комиссии от 4 июня 1956 года, ЦК принял постановление от 29 июня 1956 года, в котором осудил «грубые нарушения законности в отношении бывших военнопленных и членов их семей» в послевоенные годы, и поручил президиуму Верховного Совета рассмотреть вопрос об амнистии осужденных за «сдачу в плен» (статья 3). В результате 20 сентября 1956 года было принято постановление, которое амнистировало последних из бывших военнопленных, подвергшихся лишению свободы за «государственную измену»[597].

Все эти действия представляли собой не столько полную реабилитацию бывших военнопленных, сколько их «тихую амнистию»[598]. Тем не менее решения 1955–1956 годов действительно положили начало нормализации, несмотря на подозрительность, дискриминацию и враждебность, которые подспудно еще сохранялись в советском обществе. Дьяков, например, смог наконец покинуть глухую провинцию и сделать довольно успешную карьеру в столице. Пережитый опыт отверженности, обесценивания страданий военного времени и огульных обвинений в «государственной измене» отдавался болью, которую нужно было или устранить, или хотя бы как-то смягчить: это побудило его заняться защитой прав бывших военнопленных, а также подготовить собственные мемуары. Но исцеление становилось возможным только по мере медленного демонтажа сталинской системы, который начался после смерти тирана.

Что касается истории ветеранов в целом, то для нее решающими поворотными пунктами стали 1947–1948 и 1955–1956, а не 1945 и 1953 годы. При Никите Хрущеве тему плена наконец-то начали обсуждать публично. После 1956-го, отчасти по инициативе секции бывших военнопленных и участников антифашистского сопротивления, появившейся в новой ветеранской организации (речь идет о Советском комитете ветеранов войны. – Примеч. перев.), начали выходить в свет воспоминания переживших плен, в основном преподносимые в героическом ключе. Даже Михаил Шолохов, прославившийся таким шедевром социалистического реализма, как «Тихий Дон» (1928–1940), посвятил этой теме рассказ «Судьба человека» (1956–1957). И если десятью годами раньше его однозначно запретила бы цензура, то в 1959-м режиссер Сергей Бондарчук смог даже снять по этому произведению фильм. Еще через два года режиссер-фронтовик Григорий Чухрай осудил сталинские преследования вернувшихся домой военнопленных в фильме «Чистое небо» (1961), повествующем об истории любви летчика-истребителя Алексея Астахова и старшеклассницы Саши Львовой[599].

Культ войны, становившийся в брежневскую эпоху все более претенциозным и напыщенным, не предполагал реалистичного изображения плена; при этом, однако, полное замалчивание темы тоже считалось неуместным. Роман Степана Злобина «Пропавшие без вести» – хорошая иллюстрация этих идеологических трансформаций. Злобин, сам переживший немецкое пленение с 1941-го по 1945 год, написал свою книгу сразу после войны. В 1947 году он отправил рукопись в журнал «Новый мир», но вместо публикации произведение было конфисковано органами госбезопасности и возвращено автору только в 1953 году, после смерти Сталина. Три года спустя, когда уже вовсю шла «тихая» реабилитация бывших военнопленных, Злобин вернулся к работе над романом, который был опубликован в 1962 году и почти в одночасье сделался культовой книгой. Однако во второй половине 1960-х книга исчезла с библиотечных полок, оказавшись в «спецхранах», где прочитать ее могли лишь немногие[600].

Интерес к этой теме с новой силой вспыхнул в период гласности и «перестройки». В 1987–1988 годах в разного рода публикациях, от художественной прозы до газетных статей, шло оживленное обсуждение плена и репатриации, а также их грандиозных масштабов; дискуссии по этому поводу будоражили советскую и постсоветскую общественность еще многие годы[601]. Начало полемике положила обширная статья Е. Максимова в правительственной газете «Известия» от 21 августа 1987 года, в которой автор задавался вопросом, почему к бывшим военнопленным до сих пор относятся с подозрением, а не с уважением, и предлагал принять специальный правовой акт, восстанавливающий их доброе имя. Отклики ветеранов, некоторые из которых позже были опубликованы, оказались неоднозначными: в письмах и звонках в редакцию одни горячо благодарили за публикацию материала, а другие столь же страстно негодовали по поводу предложения избавить бывших военнопленных от вечной стигмы. В то время как «Известия» утверждали, что положительных откликов на материал было гораздо больше, армейская газета «Красная звезда» обнародовала яркий пример противоположной точки зрения. Это было письмо в редакцию, написанное двумя высокопоставленными офицерами – маршалом артиллерии Владимиром Толубко и подполковником Александром Коваленко – и представлявшее собой своего рода ответ советских вооруженных сил на PR-кампанию, призывавшую к окончательной реабилитации бывших военнопленных. Цитируя известный приказ Сталина № 227 «Ни шагу назад!», авторы вновь настаивали на том, что военнопленных следует считать предателями до тех пор, пока невиновность каждого из них не будет доказана. На оправдание же могут надеяться лишь те, кого враг захватил раненым, а также те, кто даже в плену продолжал сопротивляться. Более того, авторы заявляли, что проблема уже решена раз и навсегда: «Часть дезертиров, а по-другому этих людей назвать нельзя, были отправлены на разные фронты. Они сражались, искупая свою тяжелую вину. Сегодня никто ничего против них не имеет». Действительно, указывалось в статье, ведь сейчас бывшие военнопленные пользуются теми же привилегиями, что и другие фронтовики, – так зачем же снова поднимать давно забытую тему? Воспроизводя старую сталинскую логику, авторы статьи утверждали: кампания по реабилитации военнопленных упускает из виду тот факт, что были два абсолютно различных типа пленных. «Да, были те, кто сдался, и были те, кто был взят в плен тяжело раненными, без сознания, – писали они. – … Как мы можем ставить их рядом друг с другом?». Каждого бывшего пленника, настаивали офицеры, нужно судить с моральной «высоты» тех, кто отдал свою жизнь в честном бою[602].

Чтобы позиция армии по этому вопросу была предельно ясной, «Красная звезда» позаботилась о редакционном отклике на эту публикацию, напечатанном в номере от 16 января 1988 года и подписанном «специальным корреспондентом» газеты, полковником В. Филатовым. В этой статье оспаривалась не только сама кампания по реабилитации бывших военнопленных, но и вся историческая политика «перестройки» и гласности. Авторские рассуждения начинались с тезиса о том, что те, кто сегодня пытается рассказывать историю Большого террора, не понимают «диалектики времени и диалектики жизни». Аналогичным образом, утверждалось в статье, те, кто пишет об ужасах афганской войны и о ее тлетворном воздействии на солдатскую психику, не понимают «разницы между империалистическим разбоем», продемонстрированным США во Вьетнаме (и превращающим американских ветеранов в алкоголиков), и «интернациональным долгом», реализуемым СССР в Афганистане (и, соответственно, не создающим у советских ветераном стимулов к алкоголизму). Сделав эти первые залпы, Филатов обрушился на «Известия» – или, как он выразился, «одну из газет». Предположение о том, что попавшие в плен на самом деле тоже сражались за родину, показалось ему возмутительным. «Никогда за всю историю нашего народа ничего подобного раньше не случалось. Значит, были не правы, когда говорили, что плен есть позор, бесчестие, унижение? Стало быть, сегодня пытаются доказать, что плен есть храбрость и героизм?». Ошибочность такой точки зрения, по мнению автора, очевидна: она подает неправильный сигнал молодым солдатам, поскольку обесценивает подлинный героизм и недооценивает позор пленения. Категорически отвергая подобную «переоценку ценностей», а также цитируя вьетнамских ветеранов, немецкого генерала, Льва Толстого и целый пантеон героев военного времени, включая Зою Космодемьянскую, Николая Гастелло и Александра Матросова, «специальный корреспондент» объявил позицию «Известий» ошибочной и опасной[603].

Власти ответили 5 февраля 1988 года статьей в тех же «Известиях»; материал назывался «Белое и черное» и был подписан редакционным «отделом пропаганды, права и морали». Выдерживая трезвый тон и цитируя многочисленные письма читателей, получаемые газетой «вот уже десять лет», авторы публикации подвергли сталинистскую тираду Филатова тщательному критическому разбору. В статье четко заявлялось, что центральной проблемой является вовсе не попадание в руки врага: главный вопрос в том, как сегодня относиться к людям, оказавшимся в плену против своей воли. Среди прочего важными авторам представлялись и формулировки: стоит ли различать «сдавшихся в плен» и «захваченных в плен»? Более того, продолжали они, можно ли вообще поверить в то, что миллионы людей пожелали по своей воле стать военнопленными и действительно ли на войне не возникало ситуаций, когда плен оставался единственным правильным вариантом? Проанализировав цитаты из материала Филатова, сотрудники «Известий» доказывали, что они вырваны из контекста: по их мнению, это было сделано для того, чтобы скрыть правду о трагедии первого этапа войны, причем филатовские мифы опровергались поражающей статистикой массового пленения красноармейцев, особенно в 1941 году. В конечном счете в статье формулировался запрос на более всеобъемлющую историю войны, выходящую за рамки черно-белого нарратива, который был представлен «Красной звездой», включающую не только парады и подвиги, но также трагедии и потери[604].

Разумеется, эта публикация не прекратила дискуссию, да и вряд ли кто-то в ходе обсуждения изменил свою позицию: слишком глубоко укоренились отстаиваемые взгляды, слишком страстно они защищались, слишком прочно переплетались с основополагающими представлениями о морали и справедливости. В краткосрочной перспективе реформаторы не победили, но и реакционерам не удалось добиться очередного отката, как было в 1970-х годах. Только распад Советского Союза в 1991 году снял последние тормоза реабилитации. Строка с вопросом о том, находился ли человек в плену во время войны, окончательно исчезла из личных анкет в 1992 году. А юридическое признание бывших военнопленных «участниками войны» и их полная реабилитация состоялись только в 1995 году[605].

Глава 6. «Слава победителям!»

Хуже всего пришлось вернувшимся домой солдатам. Повидав жизнь в таких странах, как Польша, Чехословакия, Румыния, Венгрия и Болгария, они были разочарованы и возмущены происходящим на родине. Их ждали очереди за хлебом, высокие цены, дефицит одежды, нехватка жилья. У многих родные и близкие были или убиты, или депортированы. Пора славословия «героев Советского Союза» быстро подошла к концу; коммунисты, на время войны отошедшие на второй план, снова выдвинулись вперед.

Оксана Касенкина, 1949 [606]

Демобилизация Советской Армии была также важнейшим источником пополнения, укрепления и улучшения состава руководящих кадров партийных, советских, хозяйственных и общественных организаций. Это значение демобилизации было обусловлено не только тем, что из армии возвращалось значительное число руководящих работников, но также и тем, что в Советской Армии в годы войны выдвинулось значительное число организаторов, которые в армейских условиях получили навыки организационной и политической работы в массах.

В. Н. Донченко, 1970 [607]

В двух эпиграфах представлены радикально противоположные оценки социального положения ветеранов, вернувшихся с войны. В первом случае подчеркивается разочарованность в Победе; ветераны противопоставляются «коммунистам» и изображаются жертвами войны, политических репрессий, экономических неурядиц. Во втором случае отмечается, что ветераны делали в армии выдающиеся карьеры, продолжавшиеся и после 1945-го; что они не противостояли коммунистам, но сами являлись коммунистами; что в послевоенной жизни они отнюдь не были проигравшими, обманутыми собственной победой, но, напротив, фигурировали победителями, причем как в символическом, так и в социальном смысле. Они завоевали себе право на лучшую жизнь.

Какая точка зрения ближе к истине? Следует ли нам верить непосредственной свидетельнице событий, которая своими глазами видела недовольных фронтовиков – но при этом писала свои мемуары в годы «холодной войны», пытаясь, среди прочего, обосновать собственные притязания на политическое убежище в США? Или более достоверен советский историк, имевший доступ к советским архивам, но работавший в жестких идеологических рамках брежневского СССР? Читатель предыдущих глав, возможно, встанет на сторону антисоветчицы Касенкиной. Ведь трудно отрицать, что для многих фронтовиков возвращение домой обернулось горьким посрамлением лучших надежд на победу; причем особенно ощутимыми эти огорчения оказались для тех, кто наиболее пострадал от войны, будь то инвалиды или военнопленные[608].

Тем не менее принятие первой позиции не означает полного отрицания взглядов Донченко. Многие более поздние историки – как западные, так и российские, чьи антисталинские убеждения не вызывают сомнений, – придерживались аналогичных взглядов. «Для многих солдат, – пишет Шейла Фицпатрик, – армейская служба во время Второй мировой войны стала хорошим социальным лифтом». Используя открываемые ею возможности, многие бывшие крестьяне присоединялись к городскому рабочему классу. А те солдаты, которые, успешно продвигаясь, вступали еще и в партию, после 1945 года становились руководителями и управленцами. На смену межвоенной модели, в рамках которой сталинская элита вбирала в себя «наиболее сознательных» рабочих, теперь пришло «назначение ветеранов, ставших партийцами в окопах, на ответственные должности»[609]. Аналогичным образом и Дональд Фильцер пишет о «нежелании демобилизованных крестьян возвращаться в свои деревни и села»: по его словам, «крепостному праву» колхозной жизни они предпочитали работу в промышленности, которой обзаводились благодаря своему ветеранскому статусу[610]. Причем таких людей можно было встретить не только на заводах и фабриках: даже престижный Литературный институт имени А. М. Горького в Москве был, по словам Николая Митрохина, полон демобилизованных «крестьянских парней», которые изо всех сил и всеми доступными средствами боролись за то, чтобы остаться в столице в новом статусе (и в новых квартирах)[611].

У историков есть веские основания доверять тому, что на первый взгляд может показаться советской пропагандой: ветераны-фронтовики на самом деле доминировали в партии; кто-то из них действительно выдвинулся на руководящие посты в партийных, правительственных и экономических структурах, где их окопные манеры нередко раздражали современников; а многие вправду распрощались со своими деревнями, становясь рабочими или даже писателями, что в советское время считалось очень престижным занятием. Социальный успех, как бы мы его ни определяли, превратился в бесспорную часть жизненного опыта советских ветеранов в послевоенные десятилетия. Тем не менее открытым остается вопрос о том, насколько заметными и значимыми подобные достижения виделись в коллективной траектории ветеранской жизни. Столь же важным кажется и выяснение того, чем именно обусловливались все упомянутые процессы – либо последствиями войны, либо же более масштабными трансформациями, начавшимися задолго до вторжения немцев в 1941 году.

В этой главе предлагаются ответы на некоторые из затронутых выше вопросов. Ее открывает анализ конкретного кейса фронтовички, которая сделала блестящую послевоенную карьеру, причем на некоторых ключевых развилках продвижению этой женщины способствовали неформальные аффирмативные практики, действовавшие в отношении ветеранов. Вместе с тем, остерегаясь считать эту историю типичной историей успеха, мы должны будем принять во внимание и многочисленные препятствия, затруднявшие социальную мобильность ветеранов в послевоенные годы. Следуя наставлению историка-медиевиста – которая анализировала, впрочем, совсем иной контекст, – при изучении социальной мобильности важно «уравновешивать примеры успешного карьеризма примерами индивидуальной деградации». Кроме того, полнота нашей картины должна обеспечиваться обязательным учетом социального положения до призыва в армию, а также поколенческих, гендерных и этнических различий[612].

Итак, попробуем разобраться со всем этим на примере отдельно взятой человеческой судьбы. Ирина Богачева, на мемуары которой я буду опираться, родилась в 1920 году на Брянщине в «простой крестьянской семье». Детство она провела в родном селе, а затем семья переехала в Донецк, в промышленный район Донбасса, где ее отец нашел работу. В манере, вполне типичной для крестьян, которые стремятся повысить свой социальный статус, ее семья поощряла обучение детей; несмотря на крайнюю бедность, Ирина смогла с отличием завершить весь курс среднего образования – так называемую «десятилетку»[613]. Выдающиеся академические достижения позволили ей без экзаменов поступить в Воронежский государственный университет, где она вместе с подругой выбрала физико-математический факультет. Живя на скудную стипендию, девушка, тем не менее, преуспевала не только в учебе, но и в спорте: она достойно выступала в лыжных гонках и легкоатлетических соревнованиях. Но 22 июня 1941 года, за неделю до выпускного экзамена, вермахт напал на Советский Союз, навсегда изменив жизнь Ирины – как и жизни миллионов других людей[614].

Подобно большинству мемуаристов, этот день Богачева запомнила навсегда. Утром она выиграла двухкилометровый кросс и вместе со своей командой занималась планированием соревнований на оставшуюся часть сезона. Когда девушка вернулась в общежитие, новость о немецком нападении уже прозвучала в радиоэфире; подруга встретила ее словами: «Ну что, Ира, воюем!» В тот же день Богачева записалась добровольцем на фронт. Она оставалась в армии до завершения войны, будучи медсестрой передовой группы дивизионного медсанбата[615], причем ей удалось не пострадать ни физически, ни ментально. В июле 1945 года с первой волной демобилизации ее отправили домой. После непродолжительного пребывания в полностью разрушенном Воронеже, где «негде было даже голову приклонить», она вернулась в «нелюбимый Донецк», в котором по-прежнему жила ее семья. Вскоре Богачева нашла там работу, несмотря на молодость и отсутствие квалификации[616].

Такой успех объяснялся просто: девушка была ветераном войны. Впервые этот неформальный статус «сработал», когда она в поисках трудоустройства явилась в Донецке в областное управление образования. Глава администрации встал, чтобы приветствовать фронтовичку («Я была в форме, с орденами», – пишет она в воспоминаниях). После короткого разговора Богачевой предложили стать директором ее прежней средней школы. Хотя у нее не было ни специальной подготовки, ни педагогического стажа, руководство решило, что практики войны вполне достаточно[617]. Позже выяснилось, что принимавшим решение мужчиной руководили и романтические мотивы, но девушке была смешна сама мысль о том, что она может связать судьбу с «тыловой крысой». Возникший на этой почве конфликт с начальством вкупе с ощущением неуверенности в своих силах вскоре вынудили Богачеву оставить директорский пост.

После неудачной попытки попасть в Высшую партийную школу (Богачева, как и многие другие, вступила в партию на фронте) она проработала два года учительницей. Постепенно, однако, в ней нарастало недовольство собственным положением: «Я хотела большего, [я хотела] движения вперед, творческого роста. Я думаю, что это чувство необходимости расти было не случайным. Оно было результатом опыта долгих лет войны с их необычайным напряжением духовной и физической силы, воли и ума». Еще она ненавидела донецкий климат и отсутствие в окрестностях лесов и ручьев. Ей явно нужно было переехать[618]. Отправившись в гости в Воронеж, она заглянула на кафедру физкультуры тамошнего университета, чтобы повидаться со старыми друзьями, – и немедленно получила приглашение, от которого невозможно было отказаться: ее позвали провести несколько недель в альпинистском лагере на Кавказе. Заведующий кафедрой также пообещал ей помочь с переездом в Воронеж, и на следующий день они вместе отправились на прием к ректору университета, тоже бывшему фронтовику. Тот предложил девушке стать аспиранткой – и она согласилась без колебаний: «Аспирантура открывала прекрасные перспективы роста, будущего»[619]. Разумеется, основой лестного предложения вновь стали заслуги военной поры; на самом же деле из-за прерванного университетского обучения, долгих лет на фронте и двухлетней учительской рутины ее академическая подготовка оставляла желать лучшего[620].

Вернувшись из альпинистского лагеря в Донецк, Богачева, чтобы подготовиться к поступлению в аспирантуру, начала посещать университетские лекции. Изъяны ее подготовки очень скоро стали очевидными, и поэтому она решила переключиться со сложной физики на гораздо менее трудный «диалектический материализм» (то есть догматический марксизм-ленинизм). В 1948 году вместе с другим фронтовиком она была зачислена в воронежскую аспирантуру. Новоиспеченные аспиранты вовсе не случайно оказались ветеранами: научный руководитель Богачевой тоже прошел фронт[621]. Защитив в 1952 году диссертацию, девушка начала преподавать на историко-философском и физико-математическом факультетах своего университета, причем довольно поверхностная подготовка вновь не стала препятствием: «Философская практика состояла лишь в том, что на третьем курсе аспирантуры я вела семинарские занятия в университете марксизма-ленинизма. Думаю, что в этих назначениях сказалась вера в меня и прежде всего то, что я была фронтовичка»[622].

Ирина Богачева представляла самую заметную, по всей видимости, группу ветеранов: это были молодые и успешные горожане, выдвинувшиеся в сфере высшего образования. В послевоенные годы эта группа не испытывала дефицита в репрезентациях. Ветераны, обучающиеся в высшей школе, стали главными героями «неискренней» (формулировка Веры Данэм) повести Юрия Трифонова «Студенты» (1950), которая была удостоена Сталинской премии, а сатирический журнал «Крокодил» почтительно посмеивался над тем, что юные ветераны берут академические высоты с тем же рвением, с каким раньше брали города[623]. Молодые фронтовики выделялись и на страницах вузовских газет: именно они чаще других становились отличниками, комсомольскими и партийными лидерами, «общественниками». В романах и воспоминаниях эпохи «оттепели» ветерану-студенту также отводилось важное место[624].

Подобная репрезентативность имела под собой основания. Высшее образование действительно было одной из немногих социальных сфер, где все советские фронтовики без исключений пользовались привилегиями, пусть даже довольно скромными по сравнению, скажем, со льготами для участников Второй мировой войны, предусмотренными американским Актом о военнослужащих (G. I. Bill)[625]. Им проще было получить стипендию, а также поступить на подготовительные курсы, в техникумы и вузы, они освобождались от платы за обучение на подготовительных курсах и в техникумах (но не вузах), имели право на восстановление в вузе после демобилизации и возможность воспользоваться своим прежним статусом отличника в процессе приема, что позволяло поступить без экзаменов. Те фронтовики, кто не успел в прежние годы стать отличниками, обязаны были сдавать экзамены, но если они их сдавали хотя бы как-нибудь, то зачислялись в студенты вне конкурса[626].

К упомянутым формальным преимуществам добавлялись и неформальные. В своих воспоминаниях ветераны часто рассказывают о том, что их зачисление в студенты основывалось на заслугах военного времени и подтверждающих их орденах и медалях, а не на академической подготовке, как правило, слабой. В мемуарах Владимира Кабо есть такой фрагмент: «Я вошел в кабинет [декана] исторического факультета Московского университета. <…> Он взглянул на мою планку орденских лент, придвинул к себе мое заявление и что-то написал в нем. Так я стал студентом Московского университета». В первые послевоенные годы подобная практика была распространена и на экзаменах. Кабо описывает следующую сцену: экзаменатор «вполуха выслушал мой ответ, <…> взглянул на медальные ленты у меня на груди и с интересом спросил, за что я их получил. Затем он взял мою зачетную книжку и написал в ней „Отлично“»[627].

В результате таких преференций в некоторых учреждениях, например, в знаменитом Литературном институте имени А. М. Горького в Москве, среди студентов преобладали ветераны[628]. Однако в большинстве университетов они составляли явное, пусть даже и влиятельное, меньшинство. Даже в годы массовой демобилизации на ветеранов приходились лишь 9 % (1945–1946) или 11 % (1946–1947) от всех студентов, принятых в вузы[629]. В зависимости от учебного заведения ветеранская доля в студенческом контингенте колебалась между 7 % и 23 %[630]. В 1947 году, по данным газеты «Известия», шестая часть (17 %) всех вузовских студентов была представлена бывшими военнослужащими[631].

В то время как ветераны составляли меньшинство среди студентов, студенты оставались меньшинством среди ветеранов: к началу 1947 года на них приходился лишь 1 % всех демобилизованных. Даже среди тех фронтовиков, кто вернулся в города (а они тоже были в меньшинстве, как мы убедимся ниже), только около 3 % стали студентами[632]. Количественные данные, которыми мы располагаем, не позволяют сделать окончательный вывод, но похоже, что основная часть студентов-ветеранов просто следовала траекториям своих довоенных жизней. Почти половина студентов, поступивших в высшие учебные заведения в период массовой демобилизации, приходилась на тех фронтовиков, кто в 1941 году прервал свое обучение, чтобы встать на защиту родины[633]. Другая половина, скорее всего, еще до войны планировала поступление в вузы, но попала в армию прямо со школьной скамьи. Ирина Богачева опять выступает здесь хорошим примером: она усердно училась до войны и вполне могла претендовать на аспирантуру, если бы исторические катаклизмы не прервали ее образовательную карьеру. В этом отношении не похоже, что война как-то изменила магистральный курс ее жизни; скорее, после возвращения из окопов ей просто нужно было крепко подумать о дальнейших планах, поскольку встать на довоенный путь после четырех лет на передовой было нелегко.

В студенческо-ветеранском сообществе имелось также выраженное меньшинство новых студентов, отличавшихся особой предрасположенностью к социальной мобильности; это качество, разумеется, было обусловлено их былой армейской службой. Речь идет о тех самых «крестьянских ребятах», которые не только доминировали в Литературном институте, но и ощутимо присутствовали в других местах. Михаил Горбачев сообщает, что ветеранов «рабоче-крестьянского происхождения» приоритетным образом зачисляли в Московский государственный университет; замысел государства состоял в том, чтобы «оптимизировать» социальный состав студенчества[634]. Ветераны из более образованных семей считали, что с этими «социальными альпинистами» у них мало общего[635]. Что же касается тех студентов, кто к ветеранам не принадлежал, то наличие подобных социокультурных различий в вузах их раздражало, вплоть до открытой неприязни к бывшим бойцам. Сыновья и дочери советской элиты нередко морщили носы и посмеивались над «выскочками» в обносившихся гимнастерках, явно забывая о том, что их собственные родители имели аналогичное происхождение и поднялись только благодаря сталинской «революции сверху» и чрезвычайной «текучке» кадров, вызванной кровопусканиями «великих чисток». Вот фрагмент воспоминания дочери одного из таких выдвиженцев: «На исторический факультет охотно шли фронтовики особой породы – те, кто в армии стали комсомольскими и партийными функционерами. Война привила им вкус к власти. Оказавшись после войны в Москве, где они намеревались жить всю оставшуюся жизнь, они в большинстве своем стремились к одной и той же карьерной лестнице: университетский диплом (как правило, по специальности „история СССР“ или „история КПСС“) ради получения должности в партаппарате. Исторической наукой они не интересовались, жгучих вопросов себе не задавали, критически мыслить были неспособны. Учились, чтобы стать руководителями. Даже любовную записку не могли написать как следует. Одна моя подруга получила на вечеринке такое послание: „С этой лентой в волосах ты еще красивше…“ Простонародное словечко решило судьбу записки – она пошла по рукам как образец лирики наших фронтовиков»[636]. Однако иронию вскоре сменила тревога, так как влияние ветеранов в студенческих сообществах понемногу начало превосходить их численный вес. Вернувшиеся солдаты, как правило, были старше остальных студентов; их выделяла армейская форма, которую они продолжали носить как из соображений гордости, так и из-за отсутствия другой одежды; эти люди держались вместе, зачастую скрепляя свое «фронтовое братство» бутылкой водки[637]. Другим студентам оставалось только дивиться их цинизму и количеству потребляемого спиртного[638].

Несмотря на свою немногочисленность, эти сплоченные группы напористых студентов-ветеранов политически доминировали во многих академических институциях. В Горьковском государственном университете демобилизованные бойцы были более чем заметны, хотя составляли менее 9 % числа поступивших в 1948 году[639]. Университетская газета преподносила ветеранов в качестве образцов для подражания, на которые следует равняться другим студентам. Как правило, именно они возглавляли комсомольские и партийные ячейки[640]. Аналогичная ситуация сложилась и в Московском государственном университете[641]. Эти явления отражали масштабный сдвиг, происходивший внутри партии: она все больше превращалась в организацию бывших фронтовиков[642]. После 1945 года в партийных рядах обозначились две группы ветеранов: те, кто были коммунистами (членами или кандидатами в члены) еще до войны, и те, кто присоединился к партии после 1941 года – в основном на передовой. В первую группу входили оставшиеся в живых 600 588 коммунистов, служивших в вооруженных силах на момент начала войны, и те 1 678 377 человек, которые позже влились в армейские партячейки из гражданских парторганизаций[643]. Вторая группа состояла из оставшихся в живых представителей тех 3 900 000 солдат и матросов, которые получили кандидатский статус за время войны[644]. В совокупности численность этих групп к концу боевых действий достигла 4 200 000 человек, что составило около 72 % списочного состава партии[645].

Учитывая общую численность партийных рядов, а также ужасающие потери, особенно в начале войны, большинство ветеранов-коммунистов приходилось на долю тех, кто стал партийцем на фронте, то есть на недавно принятых кандидатов и членов[646]. В неопубликованной внутрипартийной статистике содержится довольно подробная социологическая разбивка этой группы, которая показывает, что массовая выдача партбилетов на передовой не нарушала, а, напротив, закрепляла довоенные тренды, характеризовавшие партийное членство[647]. Как и в довоенные времена, русские составляли избыточно представленное партийное большинство: в 1939 году на их долю приходились лишь 58 % советского населения, но при этом среди тех, кто стал коммунистом в годы войны, им принадлежал 71 %.

Общие изменения в национальном составе ВКП(б), происходившие на протяжении войны, в значительной мере были обусловлены притоком солдат в армию и их последующей отправкой на фронт: представительство русских становилось все более избыточным, а представительство украинцев и белорусов, напротив, сокращалось; позиции грузин и армян усиливались; выходцы из Средней Азии выравнивали свою недостаточную представленность; доля азербайджанцев сокращалась[648]. Единственной национальностью, которая была представлена в партийных рядах пропорционально своей численности на 1939 год, оказались латыши: по-видимому, это объяснялось их образовательным уровнем, который превышал средний по СССР. То же самое относится к армянам и грузинам, чья ущербность в партийной репрезентации была сравнительно невеликой. Однако это объяснение не работает в отношении основательно представленных молдаван, киргизов, туркмен и казахов, чей образовательный уровень был при этом гораздо ниже среднего[649]. Низкое партийное представительство украинцев, азербайджанцев и белорусов имело политическую подоплеку (помимо этого, азербайджанцы были еще и не слишком образованными). Украинцев и белорусов подозревали в национализме и антисоветизме и, возможно, даже в прогерманских настроениях[650]. Подозрение в национализме и коллаборационизме падало также и на азербайджанцев, у которых имелись национальные формирования в немецкой армии[651].

Таблица 6.1. Национальная принадлежность лиц, ставших кандидатами в члены ВКП(б) в военные годы в армейских парторганизациях, в соотношении с численностью населения

Примечание: Данные о приеме в армейские парторганизации относятся к периоду с первого квартала 1942 года по второй квартал 1945 года.

Источники: Колонка А: Edele M. A «Generation of Victors?». Р. 577–579 (Application 2); колонка Б: Всесоюзная перепись населения 1939 года: Основные итоги. М.: Наука, 1992. С. 57–58.

Самые заметные пробелы в партийной репрезентации наблюдаются у неуточненных «иных» национальностей. Учитывая общую антисемитскую атмосферу послевоенных лет, логично предположить, что евреи тоже окажутся в числе таковых, а также среди тех групп, которые не преуспели во фронтовом вступлении в партийные ряды[652]. Однако такое предположение ошибочно. На протяжении всей войны евреи отличались чрезмерной представленностью в партийных рядах. В воинских парторганизациях их число возросло с 23 289 в начале 1941-го до 100 101 в начале 1945-го. Таким образом, к завершению войны на них приходились 3,1 % всего списочного состава коммунистов-военнослужащих[653]. В то время как их абсолютное присутствие в парторганизациях в ходе демобилизации сократилось, относительная численность, напротив, к 1948 году выросла до 3,9 %[654]. Сказанное означает, что евреи как в довоенное, так и в послевоенное время чаще представителей других национальностей делали карьеру в армии[655]. Если же брать партию в целом, то в ней их относительная доля снизилась с 4,6 % в 1941 году до 3,7 % к началу 1946 года, но зато абсолютная численность возросла с 177 135 до 202 969 человек[656]. Более того, приводимые цифры означают заметное несоответствие между присутствием евреев, с одной стороны, в партии, а с другой стороны, в советском населении (1,1 % в 1959 году) и в Красной армии военной поры (1,5 %)[657]. Иначе говоря, кто бы ни подразумевался под недостаточно представленными «другими национальностями», евреи удивительным образом среди них не просматриваются.

Одной из причин, объясняющих, почему военнослужащие-евреи активнее других пополняли партийные ряды, была их высокая образованность[658]. Фронтовое вступление в партию регламентировалось не только национальной принадлежностью, но также социальным положением и наличием высшего образования (в СССР два последних фактора обычно обусловливали друг друга). Военнослужащие, вышедшие из «белых воротничков», чаще всех прочих вступали в ВКП(б) на передовой; за ними следовали рабочие – 42 % и 35 % соответственно. Эти группы, которые, согласно данным довоенной переписи, составляли 16 % и 30 % населения, оказывались, таким образом, избыточно представленными в партийных рядах. Колхозное крестьянство, напротив, было представлено в недостаточной мере: составляя, по данным переписи, 44 % населения, оно обеспечивало армии лишь 23 % «молодых коммунистов» (именно так называли новоиспеченных партийцев независимо от возраста). Довоенный тренд избыточного веса в партии «белых воротничков» и недостаточного веса крестьянства отражался, таким образом, и во фронтовом партийном наборе[659]. Офицеры вступали чаще других чинов; чем более специализированным был род войск, тем больше в нем было коммунистов; получившие высшее образование имели больше шансов быть принятыми, чем не имевшие его[660]. Таким образом, фронт лишь подкреплял общую закономерность: у колхозных крестьян всегда было меньше шансов вступить в партию, чем у других социальных групп.

Но все-таки они это делали. В послевоенные годы колхозники, ставшие коммунистами на фронте, составляли значительное меньшинство как среди партийцев-новичков, так и среди студентов-ветеранов. Тем не менее для них война стала «важнейшей биографической вехой, новой точкой отсчета»[661]. Именно эту группу минувшие катаклизмы преобразили наиболее основательно, «сделав из неотесанных деревенских мужиков советских граждан»[662]. Как свидетельствует присущая им напористость в получении дипломов, они вовсе не собирались возвращаться в деревню: военные годы привили им вкус к социальной мобильности и восхождению наверх. Если они и отправлялись домой, то в основном лишь для того, чтобы занять руководящие должности; к 1948 году этим путем прошли более половины колхозных коммунистов[663].

Демобилизация совпала с серьезным кадровым обновлением колхозной верхушки. В 1946 году у 41 % председателей колхозов стаж работы в должности не превышал одного года. По словам Джерри Хафа, как правило, главными претендентами на руководящее место становились «мужчины, вернувшиеся с фронта». Мне не удалось найти сводные данные, касающиеся этого вопроса, ни по Советскому Союзу в целом, ни по какой-либо из союзных республик, однако вполне ясно одно: в ходе упомянутого обновления женщины лишались управленческих позиций, которые они занимали во время войны[664]. Здесь следует иметь в виду, что, пока мужчины были на фронте, 20 % председательских вакансий в колхозах замещались женщинами[665]. К началу 1950 года их доля упала ниже 5 %[666], а к 1952 году – до 2,4 %[667]. Таким образом, несмотря на то что к 1950 году сельское население было в основной массе женским, влияние и власть уже перешли в мужские руки[668]. На это обращали внимание и современники: «Почему почти всех женщин на руководящих должностях заменили мужчинами?» – вопрошал один из активных жителей Ростовской области в 1949 году[669].

Местные данные свидетельствуют о том, что по большей части эти мужчины были ветеранами. В Воронежской области уже к январю 1945 года 40 % председателей колхозов составляли фронтовики-инвалиды[670]. В Смоленской области вскоре после войны доля ветеранов в председательской среде составляла 72 %[671]. В Ростовской области к осени 1946-го кадры совхозных руководителей и специалистов на 51 % были укомплектованы бывшими бойцами[672]. В Чкаловской (ныне Оренбургской) области на февраль того же года 48 % председательских должностей в колхозах находились в руках фронтовиков[673], а в украинской деревне, позже подробно описанной перебежчиком Федором Беловым, к 1947 году «все руководящие посты … [перешли] в руки бывших фронтовых офицеров»[674]. Наконец, по Украине в целом в начале 1946-го половина всех кадров, выдвинутых на руководящие позиции, приходилась на демобилизованных коммунистов[675].

Многие ветераны, получившие после войны руководящие посты, просто вернулись на свои довоенные должности. Так, в Ростовской области в 1945–1946 годах «новые кадры» из числа демобилизованных часто оказывались старыми кадрами, работавшими в тех же организациях и раньше[676]. Один из райкомовских секретарей частично объяснял кадровую текучку среди председателей колхозов в 1945–1946 годах тем обстоятельством, что после демобилизации «старые опытные работники» забирали рычаги управления из рук менее опытных. В результате вакансии председателей колхозов оказались на 70 % укомплектованными «товарищами, проработавшими [на аналогичных должностях] от 4 до 15 лет»[677]. В Мурманской области в начале 1946 года 66 % трудоустроившихся демобилизованных работали в своих старых профессиях, а 34 % – в новых профессиях, освоенных во время армейской службы[678]. В Чувашской АССР 37 % бывших фронтовиков, трудившихся на руководящих должностях, занимали их и до войны, в то время как остальные были «выдвиженцами»[679]. Наконец, в Воронежской области в 1947 году только 35 % ветеранов-руководителей не занимали похожие должности раньше[680].

Данные по партийным секретарям также указывают на то, что два процесса – возвращение старых, опытных кадров и продвижение новых из числа защитников Родины – шли параллельно друг другу. Картина становится особенно ясной, если сконцентрировать внимание на стаже работы на ответственных партийных постах. Как видно из таблицы 6.2, абсолютное число секретарей всех уровней опытности заметно выросло в период демобилизации, что указывает как на возвращение довоенных кадров, так и на одновременное продвижение новых руководителей. Процесс обеспечивался общим увеличением количества первичных партячеек и связанным с ним двойным приростом партийных должностей с июля 1945-го по январь 1949 года. Приток новых кадров действительно был значительным. Спустя три года после начала массовой демобилизации лица, у которых стаж руководящей партийной работы не превышал трех лет, составляли 84 % общего числа председателей парткомов первичных организаций[681].

Недостаток опыта, однако, не следует путать с молодостью. 1946-й стал пиковым в смещении женщин с партийных секретарей: на начало этого года их доля среди руководящих партработников превышала общую долю в партии, а в начале 1947-го они, наоборот, оказались уже недостаточно представленными[682]. Таким образом, мужчины первых трех волн демобилизации особенно активно вытесняли женщин с ответственных позиций. Это едва ли удивительно: родившиеся в 1893–1921 годах, эти люди были старше и зачастую являлись хорошими специалистами (особенно демобилизованные во второй волне) – по этой причине они с большей вероятностью, чем представители последующих когорт молодых солдат, выдвигались на руководящие должности[683]. Данные по другим ответственным должностям подтверждают такой вывод. Так, упоминавшийся выше Федор Белов, родившийся вскоре после революции, был самым молодым председателем колхоза в своем районе. Другой ветеран по имени Владимир, ставший председателем в своей деревне, был отставным полковником и, следовательно, значительно старше по возрасту[684]. В Воронежской области к 1947 году средний возраст руководящего работника составлял 39 лет; причем показатель заметно снижался из-за первых секретарей райкомов комсомола, которым в среднем было 24 года. Люди на других руководящих позициях были, как правило, значительно взрослее: средний возраст директора совхоза составлял 44 года, директора МТС – 42 года, председателя райисполкома – 42 года[685]. Возрастная структура пула партийных секретарей воспроизводит аналогичную картину: наибольшее число и наибольший абсолютный прирост приходятся на секретарей в возрасте от 31 года до 40 лет, за которыми следуют люди старше 40 лет[686].

Таблица 6.2. Опыт руководящей работы у партийных секретарей (индекс увеличения абсолютной численности; 1945 = 100)

Источники: РГАНИ Ф. 77. Оп. 1. Д. 4. Л. 176 об., 177 об. Д. 5. Л. 174 об., 175 об.; Д. 6. Л. 81 об., 82 об.

Вернувшиеся домой с первой волной демобилизации, то есть сразу после завершения войны, в сравнении с остальными фронтовиками имели гораздо больше шансов получить хорошие должности, число которых в 1945 году заметно увеличилось. Поначалу местные власти откликались на запросы о создании новых должностей для демобилизованных с таким рвением, что административный аппарат раздувался до невероятных размеров[687]. В 1946 году профсоюзная пресса не раз критиковала умножение штатов канцелярского и административного персонала, а также низовых линейных руководителей[688]. Реагируя на эти процессы, Совет министров СССР своим постановлением от 13 августа 1946 года № 1751 запретил дальнейшее наращивание административного аппарата советских, правительственных, экономических, кооперативных и общественных организаций, а также административную реорганизацию министерств и ведомств союзного и республиканского уровня, предписав при этом ликвидировать все вакантные должности[689]. Как сообщал в ноябре того же года секретарь Грозненского обкома, этот акт создал серьезные проблемы с поиском «подходящей» работы для демобилизованных военнослужащих: «После постановления Совета министров СССР о запрете с 15 августа текущего года принимать на вакантные административно-управленческие должности вопрос о трудоустройстве демобилизованных несколько усложнился, особенно это отозвалось на демобилизованных офицерах, не имеющих гражданской специальности, которых до этого приходилось „устраивать“ на всевозможные должности в административно-управленческие аппараты»[690].

Нечто подобное происходило и в деревне. В совместном постановлении Совета министров СССР и ЦК ВКП(б) от 19 сентября 1946 года, которое ужесточало колхозный режим после разболтанности военных лет, критиковалось «раздувание штатов управленческого и обслуживающего персонала в колхозах». Во многих хозяйствах следствием такого непорядка стало то, что на административных постах «оказалось много людей, ничего не делающих и получающих оплату более высокую, чем на производственных работах», в то время как работать на полях некому[691]. Естественно, постановление создало в сельской местности проблемы, аналогичные городским. В 1947 году вернувшиеся с фронта ветераны жаловались, что им очень трудно устроиться на такие колхозные должности, как, например, животновод или бухгалтер[692].

Чтобы не путать преуспевшее меньшинство с широкими массами, полезно присмотреться к ветеранам в деревне. Подавляющее большинство вернувшихся туда солдат – не менее 79 %, а возможно, и больше – не состояли в партии[693]. Не занимая никаких руководящих постов, они были простыми сельскими тружениками, которые после демобилизации разъехались по домам. Из всех мужчин и женщин, служивших в армии и демобилизовавшихся с лета 1945-го по 1 января 1947 года, только 33 % стали городскими жителями и жительницами[694]. Таким образом, вопреки высказываемым иногда предположениям, демобилизация отнюдь не повлекла за собой незамедлительного продолжения урбанизации или массового перехода колхозников в промышленное производство[695].

Тот факт, что крестьяне возвращались в ненавистные колхозы, со стороны может показаться удивительным, но, с учетом контекста, можно сказать, что такой выбор был вполне логичным: колхоз, каким бы нелюбимым он ни был, оставался единственным домом, который они имели. Здесь жили их семьи и находилась та скудная собственность, которую оставила им сталинская «революция сверху». Здесь располагались их огороды, посредством которых можно было прокормиться в разрушенной и оголодавшей стране; здесь, возможно, были и их избы, обещавшие хоть какую-то крышу над головой. Более того, ходили слухи, что надоевший всем колхозный строй вскоре упразднят; пропаганда же внушала демобилизованным, что им предоставят любую помощь, необходимую для восстановления своего домашнего хозяйства[696]. Из-за массового возвращения фронтовиков в сельской глубинке на какое-то время утвердилось «доминирование ветеранов-красноармейцев и их семей», ожидавших получения особого статуса в возрожденной послевоенной деревне[697].

Впрочем, их ожиданиям не суждено было сбыться: к 1950-м годам иллюзии о «новой деревне ветеранов» рассеялись. Советская власть не отказалась от колхозного строя: напротив, он был восстановлен по довоенному образцу, а те, кто сопротивлялся этому реанимируемому «закрепощению», подлежали отправке в Сибирь как «паразиты» – в соответствии с двумя нормативными актами 1948 года, разработанными Никитой Хрущевым, лидером украинских коммунистов, а затем и преемником Сталина, по образцу старых царских законов[698]. Для жизни в советской деревне по-прежнему были характерны непосильный труд, нищета, эксплуатация и отсутствие контроля над производством, сбытом и потреблением сельскохозяйственной продукции земледельцами. Как только вернувшиеся ветераны увидели, до какой степени опустошены бывшие оккупированные территории и насколько ужасны условия деревенского существования, как только они поняли, что в колхозе приходится работать практически бесплатно и что режим не собирается отказываться от колхозных порядков, они любыми способами и массовым образом начали уезжать в города, особенно после 1948 года[699].

Не желая мириться с колхозной эксплуатацией, фронтовики искали более сносные условия существования в других местах; некоторые перебирались в курортные регионы Черноморского побережья или Кавказа[700], а основная масса перетекала в большие городские агломерации. Мужская миграция продолжила тенденции, сложившиеся еще до войны; теперь, правда, они усиливались послевоенным хаосом, который осложнял властям контроль над крестьянскими перемещениями по стране, и твердой убежденностью ветеранов в том, что они сражались за хорошую жизнь, а не за возвращение к крепостному праву. «Мы воевали за Советскую власть, чтобы легче жить было и меньше платить налогов, – говорил один из них. – А получилось наоборот, сейчас крестьяне налоги платят больше, чем раньше». Единственным вариантом таким людям виделось бегство из деревни. «Надо бежать, – продолжал тот же ветеран, – в колхозе нужно работать только рабам»[701].

Независимо от того, являлись ли они интеллигентами, рабочими или крестьянами, вернулись ли они к своим довоенным профессиям или освоили что-то более перспективное, были ли они старыми коммунистами, новыми коммунистами или вообще не состояли в партии, большинство ветеранов объединяла одна общая черта – они были мужчинами. Женщины, такие как Богачева, составляли меньшинство. Об их общей численности нам остается только догадываться, поскольку имеющиеся данные «удручающе расплывчаты»[702]. Согласно недавно опубликованной статистике, всего за годы войны в вооруженных силах отслужили 570 000 женщин рядового и сержантского состава и 80 000 женщин-офицеров. К 1 января 1945 года в списках тех, кто оставался на службе, числились 463 503 женщины[703]. В одной старой и часто цитируемой (причем, надо сказать, некорректно) советской работе без ссылки на какие-либо источники утверждается, что в Красной армии во время войны служили «более 800 000 женщин»[704]. В 1970-е годы эта цифра широко тиражировалась и в других официальных публикациях[705]. Если мы примем полмиллиона (463 503) женщин, служивших в армии к 1 января 1945 года, за нижний предел (исключающий тех, кто демобилизовался ранее), а упомянутые 800 000 за верхний предел (поскольку мы не знаем, сколько из них погибло), то получится доля 2–4 %, в зависимости от того, на какую общую численность ветеранов мы опираемся[706]. И, как отмечается во все более обширной литературе, посвященной этому меньшинству, после войны женщины-фронтовички столкнулись с широко распространенной враждебностью[707].

Впрочем, последний из упомянутых моментов не стоит переоценивать. Как показывает пример Богачевой, отраженный в мемуарах, ее карьера не омрачалась гендерной дискриминацией. Бесспорно, социально-культурная атмосфера, в которую вернулись женщины-ветераны, была сложной и противоречивой. Соображения престижа накладывались на желание упорядочить собственный сексуальный статус, а стремление самоутвердиться в послевоенном мире порой сталкивалось с агрессивным общественным неприятием. Отношение к женщинам-фронтовичкам характеризовалось странной смесью почтения и недоброжелательства. В то время как некоторые гражданские вставали, когда Богачева входила в комнату (а впоследствии и влюблялись в нее), другие, заметив на женской груди медаль «За боевые заслуги», издевательски переименовывали ее в медаль «За половые заслуги»[708]. Женщины-ветераны, несомненно, сталкивались в мирной жизни с трудностями, но все-таки бо́льшая часть этих трений была связана с перспективами замужества, семейной жизнью и сексуальной моралью, а не с работой или карьерой[709]. И, разумеется, чаще всего речь шла об их неоднозначном месте в послевоенном миропорядке, в то время как гендерная принадлежность как таковая оставалась незатронутой. Кстати, аналогичные трудности отличали не только женщин-фронтовичек, но и их ровесников-мужчин: их можно было назвать проблемами молодых и гордых ветеранов[710]. В своей знаменитой речи на встрече с женщинами, вернувшимися с фронта, член Политбюро и старый большевик Михаил Калинин обращал внимание именно на это: «Одно дело демобилизоваться, например, колхознику: у него целеустремленность – он идет в готовое место, там его ждет семья, жена, дети. Другое дело демобилизоваться 20–23-летней девушке, которая выполняла на фронте, по существу, первую серьезную работу в своей жизни. И к этой боевой работе она привыкла, несмотря на все ее трудности и опасности. До войны у большинства девушек-воинов не было самостоятельности – они учились и пришли, я не говорю об отдельных единицах, из-под крылышка матери, бабушки, отца, а здесь, на фронте, они стали самостоятельными. Эта самостоятельная жизнь продолжалась три-четыре года, сейчас она обрывается, и потому вполне естественно, что 90 % из вас волнуются, какова будет новая жизнь, что она вам готовит»[711].

Примечательно, что умудренный партийный патриарх предпочитает говорить не о конфликте гендерных ожиданий, а о сбившихся стадиях жизненного цикла: война внезапно поставила вчерашних подростков в положение взрослых. Этот внезапный переход, вероятно, оказывался более болезненным именно для женщин, поскольку в юношеском возрасте они располагали гораздо меньшей самостоятельностью, чем их сверстники-мужчины; тем не менее он заметно отражался и на мужчинах. Для особо опекаемых дочерей уход на фронт оборачивался подлинным переворотом – именно так было с девушкой, мать которой «не отпускала ее без провожатого к бабушке, мол, еще маленькая, а через два месяца эта „маленькая“ ушла на фронт». Она «стала санинструктором, прошла с боями от Смоленска до Праги. Домой вернулась в 22 года, ее ровесницы еще девочки, а она уже была пожившим, много видевшим и перечувствовавшим человеком»[712].

Эти уверенные в себе и гордые собой молодые воительницы и воины вернулись в мирную жизнь, не имея квалификаций, которые позволяли бы и дальше «жить по-взрослому». Им приходилось отступить на более раннюю стадию жизненного цикла: сначала приобрести профессию и только потом снова вернуться к «самостоятельной жизни» взрослого человека. И женщины, и мужчины, пришедшие с войны, в равной мере делили сложнейшую проблему несоответствия своих ожиданий той реальности, которая формировалась выпавшими на их долю резкими переходами между стадиями личностного развития. Наибольшие трудности в адаптации к гражданской жизни испытывали самые молодые ветераны, родившиеся в 1923–1927 годах. Они «отправились на фронт прямо со школьной скамьи, не имея возможности приобрести какой-либо профессиональный опыт. Война была их профессией, их единственной компетенцией было умение владеть оружием и сражаться»[713].

Эти проблемы усугублялись тем, что к 1947–1948 годам, когда происходила демобилизация этих возрастных групп (см. таблицу 1.1), в стране не хватало позиций, которые они могли бы занять. По этой причине молодые офицеры с присущими им большими амбициями превратились в настоящую головную боль для местных чиновников. Так, весной 1947 года власти Ивановской области сообщали о «значительных затруднениях», связанных с устройством «кадровых офицеров и молодежи, призванных со школьной скамьи» и не имевших гражданской профессии[714]. В тот же период обеспечение работой офицеров, не обладавших гражданскими квалификациями, стало «узким местом» и для Куйбышевского городского совета[715]. В Московской области поиск рабочих мест для этой группы проходил «особенно неудовлетворительно»[716]. И если для местных чиновников речь шла в основном об административной проблеме, то для самих молодых офицеров, согласно их письмам в газету «Красная звезда», это оказывалось серьезным препятствием, не позволявшим достичь уровня жизни, «более или менее удовлетворительного в материальном отношении»[717]. Более того, понижение социального статуса влекло и психологические издержки. Фронтовики, увенчанные государственными наградами, были возмущены необходимостью возвращаться за школьную парту или проходить профподготовку – вместо того чтобы сразу получить хорошую должность[718]. Один из ветеранов поделился со мной личной историей своего командира: страдая от унижения из-за собственной неспособности найти «подходящую» работу, тот превратился в хронического алкоголика[719].

Таким образом, одной из ключевых причин, которые затрудняли адаптацию вернувшихся с фронта бойцов, оказывался разрыв между ожиданиями, подкрепляемыми достигнутым в армии социальным статусом (той самой «самостоятельностью», о которой говорил Калинин), и возможностями поддержания этого статуса после демобилизации. В какой-то степени, вероятно, указанная проблема больше касалась ветеранов-мужчин, нежели их сверстниц-женщин: последние редко достигали высоких воинских званий[720], что явно облегчало для них последующее привыкание к гражданской жизни. Тем не менее доминирующие гендерные установки зачастую также ставили их в невыгодное положение, поскольку военная служба прививала женщинам вкус к определенным «мужским» профессиям.

Медсестры, которые стремились стать хирургами, были одной из таких групп. Их чаяния даже нашли отражение в послевоенной беллетристике. В повести Жанны Гаузнер «Вот мы и дома…», опубликованной в 1947 году, рассказывается история фронтовой медсестры Таи Далецкой. Настоящая фронтовичка, коротко подстриженная, гордая и самоуверенная, она возвращается с войны с орденом Красной Звезды. Ее виды на новую жизнь ясны и амбициозны: не мешкая, за одно лето, она планирует стать хирургической медсестрой профессора Баринова – светила, работающего в главной больнице ее родного города. В то же время она готовит себя и к продолжению обучения: может быть, размышляет девушка, ей удастся в будущем году поехать в Ленинград, где живут родственники, и поступить в мединститут. Но с самого начала реализации этих намерений мешают гендерные условности. Суровая главврач отказывается назначить ее ассистенткой профессора Баринова, вместо этого предлагая Далецкой место детской медсестры. Тая возражает: «Товарищ главврач, я демобилизованная. Я знаю дисциплину. Но ведь здесь тыл. Вернее, сейчас уже не военное время. Я не умею обращаться с детьми, и у меня [хирургический] стаж». Главврач не впечатлена – и отвечает словами, адресованными, по сути, всем ветеранам: «Товарищи, вы должны понимать положение вещей, а не только руководствоваться своими пожеланиями». Это сильно расстраивает Таю: с фронтовиками, по ее мнению, «так не разговаривают». «Я все равно хочу получить эту работу», – говорит она себе и отправляется в горисполком, но и там ее ждет неудача. Председатель, как и главврач, тоже женщина, говорит девушке, что она нужнее в яслях – и точка. А ее желание работать по специальности просто никого не интересует. Тая обращается в райком партии, но опять безуспешно. В итоге, поскольку это все-таки повесть, созданная в духе социалистического реализма, а не ситуация из реальной жизни, героиня смиряется: предложение типично женской, скромной и нисколько не статусной должности, которая ей не по душе, вдруг перестает казаться ей оскорбительным. Забыв про гордость и амбиции, Далецкая начинает понимать, что ее место – с малышами, которым она нужна, а не в операционной, где ей просто хочется быть[721].

Легко представить, какое негодование у женщин-ветеранов вызывали подобные попытки напомнить им об их «месте» в обществе. Одна медицинская работница, которая, демобилизовавшись, не смогла вернуться на довоенную должность, так как ее занял кто-то другой, целый год без толку обивала пороги всевозможных инстанций, а потом написала горькое письмо в Верховный Совет СССР: «Я продолжала ходить из горздрава в облздрав, из облздрава в облисполком, ходила к директору поликлиники [где работала до войны], но до сих пор остаюсь без работы…»[722]. Другие жаловались на то, что начальство не относится к их просьбам о трудоустройстве «по-человечески»[723]. Кстати, еще одной профессией, где послевоенные мечтания женщин-ветеранов гасились гендерными стереотипами, оказалась профессия пилота. «После войны наш полк был расформирован, и мы все хотели летать в гражданской авиации», – вспоминала Мария Смирнова, Герой Советского Союза, командир эскадрильи 46-го гвардейского ночного бомбардировочного авиационного полка. Однако лишь меньшинство летчиц смогло одержать победу в конкурентной борьбе с мужчинами: из 77 женщин-ветеранов военно-воздушных сил только десяти удалось получить должности в гражданской авиации[724].

Таким образом, социальная мобильность ветеранов отнюдь не была однонаправленным процессом. Некоторые ветераны справились с послевоенной адаптацией на редкость хорошо. Они распрощались с прежней жизнью в деревне и сделали армейскую карьеру, которую потом продолжили, получив после войны высшее образование. При Хрущеве ветераны приобрели немалое влияние в сфере культуры и искусства, они преобладали в партии и занимали непропорционально значительную долю руководящих постов. Несомненно, те, кто преуспел, представляли заметную группу ветеранов, но эта группа ни в коем случае не составляла большинства. И вообще, какую бы послевоенную страту мы ни выбрали – будь то партийцы, студенты или руководители, – каждая оказывалась в ветеранских рядах явным меньшинством: на членов партии приходилось не более 21 % фронтовиков, на студентов – не более 3 % (причем даже если мы говорим о демобилизованных, обосновавшихся в городах – см. выше), на начальников, в зависимости от региона – от 4 % до 15 %[725].

Ответ на вопрос о том, сочтем ли мы ветеранов социально мобильными или же нет, во многом зависит от того, как трактовать этот термин. Под «социальной мобильностью» обычно понимают: 1) перемещение индивидов вверх или вниз по социальной лестнице; реже этот термин используется для описания 2) «повышения или понижения статуса целых социальных групп или классов»; наконец, им может обозначаться 3) реорганизация самой социальной иерархии[726]. В первое послевоенное десятилетие ветераны явно были затронуты социальной мобильностью в прямом смысле: фронтовики улучшали свое социальное положение. Происходило это либо в силу тенденции, наметившейся еще до войны, либо из-за приобретения полезных навыков в армии. Упомянутые обстоятельства, подкрепляемые уважением к защитникам родины, спасшим ее от немецкого рабства, открывали перед ними двери, которые раньше были закрыты. Однако, как только мы переходим от первого значения ко второму – от вопроса индивидуальной мобильности к изменениям в социальном положении всего ветеранского сообщества, – картина заметно усложняется.

Говоря о ветеранах как об обособленной социальной группе, их едва ли можно назвать социально мобильными. Многие из тех, кто преуспел после войны, на самом деле просто вернулись к делам, которыми они занимались до ухода на фронт (Донченко называет это «возвращением значительного числа руководящих работников»). В первые послевоенные годы власти не практиковали в отношении ветеранов почти никакой аффирмативной политики, которая могла бы способствовать общему подъему всей страты. Не наблюдалось тогда и активной кадровой «текучки» того типа, которая сопровождала сталинскую «революцию сверху» и Большой террор и которая могла бы создать для фронтовиков вакантные места в структурах власти. На общем фоне выделялись офицерский корпус и Коммунистическая партия, где ветераны-фронтовики по-настоящему доминировали. Однако в целом советская элита оставалась прежней: «ветеранского замещения» в ней не происходило. Те, кто «созрел в ходе ожесточенных боев Великой Отечественной войны», не могли попасть в ЦК партии вплоть до начала 1960-х: так, в 1961 году их было там лишь 2 %, а в 1971 – 13 %. По контрасту, на сталинскую элиту, добившуюся власти в годы первой пятилетки и Большого террора, в этом ключевом органе КПСС приходились 72 %[727].

Кроме того, некоторые группы ветеранов сталкивались с серьезными социальными барьерами иного рода: в частности, с неразвитой системой социальной помощи (в случае инвалидов войны) или же с дискриминацией и репрессиями (в случае бывших военнопленных). Свои затруднения – хотя и менее значительные по сравнению с только что упомянутыми – возникали у женщин, некоторых этносов и молодых ветеранов. Социальная мобильность, которой фронтовику удавалось добиваться в армии, создавала проблемы по возвращении: приобретенный за годы войны социальный статус не всегда получалось конвертировать в столь же высокий статус «на гражданке».

Реинтеграция в гражданскую жизнь, таким образом, обособила ветеранов друг от друга, воздвигнув новые социальные иерархии и расколов их ряды[728]. Этот процесс следует признать вполне закономерным, поскольку советские ветераны с самого начала были социально, культурно и политически разнородной общностью[729]. В этом отношении они ничем не отличались от ветеранов из других стран и эпох, которые после демобилизации тоже переживали распад былых фронтовых уз[730]. Историк Антуан Про в своем классическом исследовании, посвященном французским «старым бойцам» межвоенной поры, даже утверждает, что ветераны как общность не существуют до тех пор, пока они сами не начинают осознавать собственной непохожести на других. Они превращаются в социальную группу лишь после того, как самоорганизуются, начиная выражать свою идентичность в публичном дискурсе[731]. Другие историки, занимающиеся той же темой, делают акцент на государственной политике, которая учреждает новую правовую категорию, творящую, в свою очередь, новую социальную реальность[732].

Рассуждения об организации и позитивной дискриминации ветеранов в конечном счете приводят нас к социальной мобильности второго типа: особый правовой статус, отстаиваемый сильной организацией, действительно способен продвинуть ветеранов на новый уровень социальной пирамиды. В конечном счете в Советском Союзе социальная мобильность, трактуемая в этом смысле, в долгосрочной перспективе оказалась гораздо значимее всей совокупности социальных успехов отдельных членов фронтовых когорт. В 1960–1970-х годах советское общество начало предлагать ветеранам не только подчеркнутое уважение, но и привилегированный доступ к дефицитным товарам и услугам. А к началу 1980-х годов ветераны действительно превратились в особую статусную группу советского общества. Эту метаморфозу следует счесть радикальной, особенно с учетом того, что они не были ни классом, ни стратой, предусматриваемыми марксистско-ленинской теорией. О том, как происходил этот тектонический сдвиг в социокультурном ландшафте, будет рассказано в заключительной части моего исследования.

Часть III. Советское ветеранское движение

Глава 7. Борьба за организацию

В конце лета 1946 года журналист В. Барыкин, работавший в «Совинформбюро», направил письмо Андрею Жданову – человеку, отвечавшему в партии за послевоенную культурную политику[733]. Автор послания выбрал для себя позицию не просителя, но гражданина, добровольно решившего помочь товарищам из ЦК полезным советом[734]. Главным предметом его заботы оказались пути и методы, посредством которых можно было повысить эффективность пропагандистской работы как внутри страны, так и за рубежом. Одной из главных его идей заявлялось создание организации ветеранов, подобной тем, которые существовали за границей: «Хорошо известно, что ветеранские организации существуют в Америке, Франции и других странах. Они организуют миллионы людей. 22 августа ТАСС сообщило в телеграмме из Нью-Йорка: „Пресса сообщает, что в результате недавнего успешного мятежа ветеранов войны против коррумпированного правительства города Афины (штат Теннесси) ветераны войны обсуждают в настоящее время идею создания политической организации ветеранов штата; они также обсуждают реформы избирательной системы и системы управления. Эта организация может стать третьей национальной партией США“».

Барыкин не без наивности предположил, что американская история, в которой ветераны взялись за «перевоспитание» истеблишмента, сможет убедить товарищей из ЦК в том, что советская организация ветеранов – недурной проект. Он видел в демобилизованных солдатах прогрессивную силу, естественным образом связанную с партией-государством и способную продвигать интересы Советского Союза на международной арене. В его письме, по сути, формулировалась программа советского ветеранского движения в том виде, в каком оно появилось на свет десять лет спустя: «Мы можем и должны использовать организации ветеранов войны в своей международной пропаганде для борьбы с поджигателями новой войны, разоблачения реакционеров, выступающих против СССР, против новой демократии. Что нужно для этого сделать? Надо создать международную организацию / объединение ветеранов войны. Инициаторами создания такой международной организации должны выступить советские ветераны войны. Для этого в СССР должно быть создано общество / объединение / организация ветеранов Отечественной войны. Лозунгом, разработанным для организации, должно быть: „За мир во всем мире“»[735].

Не откладывая дело в долгий ящик, Барыкин набросал устав будущей организации. По его мнению, ее целью надлежало сделать борьбу с поджигателями войны, фашистами, реакционерами и другими врагами демократии. Это прописывалось в статье 1. Однако статьи 2 и 3 превращали организацию в нечто большее, чем просто рупор международной пропаганды. Внешнюю агитационную деятельность ей предлагалось сочетать с лоббированием ветеранских интересов в самом Советском Союзе: помогать бывшим фронтовикам в решении бытовых и материальных проблем, организовывать дома инвалидов и другие социальные учреждения, контролировать соблюдение советского законодательства о трудоустройстве и соцобеспечении инвалидов и ветеранов войны. Ветеранской организации предстояло также учреждать клубы бывших бойцов и вести в их рядах культурно-просветительскую работу, направленную на преодоление «нездоровых явлений» типа спекуляции, пьянства или хулиганства. Объединение, по замыслу Барыкина, должно было обзавестись собственной ежедневной газетой «Ветеран Отечественной войны», которая разоблачала бы внешних и внутренних недругов, включая нерадивых «чиновников и бюрократов», нарушающих законодательство о социальном обеспечении ветеранов[736].

В своем письме партийному начальству Барыкин сформулировал широко распространенную после войны идею: проект сильного и организованного движения, обеспечивающего благополучие защитников родины. Как выразился в 1953 году один из них в переписке со знаменитым героем-полководцем и новым заместителем министра обороны Георгием Жуковым, ветеранам такая организация требовалась «как воздух»[737].

Согласно продуманному плану, который представил Барыкин, новое движение смогло бы легитимизировать участие ветеранов во внутренней политике, оказывая политическому руководству важную услугу – а именно разворачивая пропагандистскую работу за рубежом. Подобно многим своим единомышленникам, автор инициативы предполагал, что замысел создания подобной организации будет благосклонно воспринят в ЦК – в дальнейшем, однако, выяснилось, что эта гипотеза оказалась ложной. Впрочем, со временем сопротивление удалось преодолеть: в стране появилось и набрало силу организованное ветеранское движение, которое стало прочной опорой позднесоветского порядка. Каким же образом группе, которой официально не полагалось существовать, удалось обрести институциональный статус в советском государстве? Почему, как и в каком объеме ветераны все-таки обзавелись собственной организацией, о которой многие из них мечтали после завершения сражений?

На эволюцию ветеранского движения влияли не только давление снизу и воздействие сверху. Для его возникновения требовались изменения в государственной политике, которые смогли бы обеспечить актуализацию, легализацию и формализацию ранее сложившихся массовых чаяний, социальных отношений и организационных форм – которые, в свою очередь, влияли на то, как ветераны думали, чувствовали и действовали. Таким образом, в истории ветеранского движения целесообразнее всего видеть комбинацию социально-психологического давления снизу, сохранявшегося на протяжении всего советского периода, и тактического противодействия, оказываемого политическим руководством. Тот факт, что советское ветеранское движение не являлось примитивной искусственной креатурой государства, но имело глубочайшие эмоциональные, психологические, социальные корни, помогает объяснить, почему ему удалось пережить распад СССР и сохранить политическое влияние после 1991 года.

Барыкин, кажется, совсем не догадывался о том, что у советской власти есть давнее предубеждение против любой формы самоорганизации ветеранов в СССР. Игнорируя пожелания фронтовиков, сражавшихся в Великой Отечественной войне, политическое руководство придерживалось курса, ранее выработанного в отношении Первой мировой войны и Гражданской войны. После Февральской революции 1917 года по всей России начали возникать различные организации инвалидов-ветеранов, которые в июне того же года объединились во Всероссийский союз увечных воинов[738]. После большевистской революции делегации этого объединения несколько месяцев осаждали недавно созданный Комиссариат социального обеспечения РСФСР[739]. В ответ большевистское руководство, недовольное тем, что его чиновникам постоянно докучают, в августе 1919 года объявило союз «ненужным», а после завершения Гражданской войны вообще упразднило его. Тогда же не оправдалось и стремление некоторых большевиков, получивших увечья в боях с «белыми» армиями, обзавестись хотя бы собственными партийными ячейками: 7 июля 1919 года создание особых отделений для инвалидов-партийцев было объявлено Центральным комитетом большевистской партии нецелесообразным. Позже, в 1920-х годах, политическое руководство пресекло попытки учредить общесоюзную ветеранскую организацию[740]. Лишь нескольким локальным обществам бывших солдат удалось уцелеть в последующие годы, причем им, разумеется, было далеко до общенационального движения ветеранов[741]. Для межвоенного периода советские гонения на ветеранские организации казались уникальным явлением: во всех других воевавших странах тогда появились массовые движения ветеранов[742].

Упорное нежелание партийного руководства уступить требованиям о создании ветеранской организации обусловливалось идеологическими, политическими и экономическими причинами. В идеологическом плане ветеранов вообще словно не было: «объективно» такой социальной группы, объединенной общими интересами, просто не имелось в наличии. Они не являлись общественным классом в ортодоксальном марксистском смысле; следовательно, их нельзя было рассматривать ни как «класс в себе», ни как «класс для себя». По этой причине им не требовалась и собственная организация, ибо невозможно представлять интересы, которых нет. Все эти люди являлись не более чем советскими гражданами, некогда служившими в армии. С политической точки зрения ветеранам нельзя было позволить организовываться, потому что это бросило бы вызов монополии большевистской партии и, таким образом, стало бы «контрреволюционным» актом. В «Стране Советов» никакие очаги политической активности, не зависящие от партии-государства, не допускались. Наконец, в экономическом отношении главное предназначение такого движения могло заключаться лишь в том, чтобы добиваться для ветеранов особых социальных привилегий – а Советский Союз долгое время не мог позволить себе ничего подобного[743].

Нападение Германии на Советский Союз в 1941 году и последовавшая за этим борьба не на жизнь, а на смерть лишь на время скорректировали эту линию. По мере того, как хлынувший во внутренние районы страны маленький ручеек бойцов, получивших на фронте увечья, превращался в бурный поток, неразвитые и недоукомплектованные структуры социального обеспечения все очевиднее не справлялись с их реинтеграцией в гражданскую жизнь. Местные власти пытались ослабить давление, время от времени созывая собрания инвалидов, которые к 1943 году проводились по всей территории СССР. Чуть позже в некоторых регионах страны начали появляться «комитеты содействия» и «группы по работе с инвалидами». Чаще всего эти организации не столько представляли интересы ветеранов, сколько следили за их активностью. Иногда, впрочем, им удавалось превращаться в подлинные структуры лоббирования ветеранских интересов и социальной поддержки инвалидов войны на местах[744].

Спонтанное появление подобных организаций и очевидная популярность идеи ветеранских объединений не изменили, однако, генеральную линию. Партийное руководство, замечая хотя бы малейшие признаки тяготения бывших солдат к самоорганизации, всякий раз реагировало мгновенно. После того как летом 1944 года уполномоченный Комиссии партийного контроля в Казахстане поддержал желание местных фронтовиков учредить «Союз инвалидов Отечественной войны», его недвусмысленно и резко осадили сверху: позиция чиновника была объявлена «абсолютно неверной», а самому товарищу Чубарову «была разъяснена ее ошибочность»[745]. Через несколько месяцев, 9 сентября 1944 года, в газетах появилась крошечная заметка из 34 слов, в которой сообщалось о создании комитетов офицеров – инвалидов войны в нескольких районах Москвы[746]. Из реакции на это довольно невинное событие можно заключить, до какой степени политическое руководство было обеспокоено перспективой появления любой, пусть даже полунезависимой, ветеранской организации. Аппарат ЦК незамедлительно принял этот вопрос к рассмотрению и – после консультаций с ближайшим окружением Сталина в лице Маленкова – отметил, что, во-первых, учреждение таких комитетов было инициативой сугубо Московского военного совета, что, во-вторых, эта инициатива не согласовывалась с вышестоящими инстанциями, и что, в-третьих, публикация сообщения ТАСС, упоминавшего об этих группах, была ошибкой. 15 сентября 1944 года секретариат ЦК объявил обнародованную информацию недостоверной и предупредил местные партийные органы о «нецелесообразности» создания подобных комитетов[747]. Это был далеко не последний случай, когда аппаратчикам из ЦК приходилось вмешиваться, чтобы предотвратить стихийные порывы ветеранов к самоорганизации. В начале 1945 года инспектор Комиссии партийного контроля отмечал, что на предприятиях по-прежнему создаются незаконные ветеранские комитеты, работающие с возвращающимися фронтовиками[748]. А в мае 1945 года председатель «Совинформбюро» Соломон Лозовский получил порицание за высказанное им предложение учредить две ветеранские организации: «Совет маршалов» (который, как предполагалось, возглавит сам Сталин) и «Общество Героев Советского Союза». Понятно, что подобные структуры вряд ли обнаружили бы нелояльность[749].

Учитывая более ранние прецеденты, не приходится удивляться тому, что и в 1946 году начальство не поддержало предложение о создании в СССР ветеранской организации. Идеологические ошибки Барыкина были обобщены в записке, подготовленной для Андрея Жданова специально на эту тему. (Самому автору идеи позже сообщили, что его построения «надуманны» и «неуместны»[750].) Прежде всего Барыкин не понял «реального политического облика» ветеранского движения за границей. Так, наиболее важная из подобных организаций в США – «Американский легион» – является вовсе не прогрессивной, но, напротив, «империалистической и антисоветской». «Легионеры» поддерживали агрессивный настрой американского правительства в отношении Советского Союза, а их бывший руководитель выступал за нанесение ядерного удара по Москве. «Эпизодически звучащие прогрессивные выступления ветеранов» не меняют общей картины: американское ветеранское движение отличается «безусловной реакционной сущностью». «Британский легион» тоже объявлялся реакционной организацией, находящейся в плену у «черчиллевских идеек» об англо-американском военном союзе. Далее, отмечалось в записке, во Франции в ветеранском движении доминируют сторонники маршала Петена и генерала де Голля; в других странах среди ветеранов тоже, как правило, преобладают «реакционеры». Если создавать с такими партнерами международное ветеранское объединение, то оно неминуемо станет реакционным, а этого никак нельзя допустить[751].

Обращаясь к внутригосударственным сферам ветеранской деятельности, автор записки, направленной Жданову, отмечал, что в Советском Союзе ветеранской организации нечем будет заниматься: особых проблем у ветеранов нет, а решение тех немногих, которые имеются, взяло на себя правительство: «По поводу письма тов. Барыкина: … в нашей стране не существует проблемы трудоустройства демобилизованных воинов в качестве трудноразрешимой социальной проблемы. Советское государство законодательным порядком обеспечивает интересы демобилизованных воинов, а также инвалидов войны. Спрос на труд превышает у нас предложение. Попытка обособить часть советских людей (побывавших в армии) от остальных (не побывавших в армии) в особое общество не вызывается какой-либо необходимостью»[752].

Четыре десятилетия спустя политическое руководство рассуждало уже по-другому. В своем докладе на партийном пленуме 27 января 1987 года Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев не только назвал недавнее создание Всесоюзной организации ветеранов войны и труда важным вкладом в «социалистическое самоуправление народа», но и мимоходом объяснил, почему такая организация стала необходимой. Ветераны теперь рассматривались как один из «слоев» советского населения. Дифференцируя советских граждан по классовым, гендерным, национальным и поколенческим признакам, Горбачев перечислил «рабочий класс, колхозное крестьянство, интеллигенцию, женщин и мужчин, ветеранов и молодежь, все нации и народности страны»[753]. Со сталинских времен многое изменилось: ветераны превратились из разновозрастной группы в особое поколение; им были предоставлены официальные привилегии и официальный статус; и они пользовались поддержкой могущественных организаций. Эти изменения не были чем-то предрешенным. Они вовсе не вытекали (идео-)логически из тех предпосылок, на которых базировался режим, став результатом политических действий, как массовых, так и закулисных. Сдвиги начались после смерти Сталина, в конце 1950-х годов, и ускорились в 1960–1970-х годах, но истоки перемен отсылали к военным и послевоенным временам – к той поре, когда ветераны вышли из бойни на советско-германском фронте, объединенные чувством того, что они заслуживают особого отношения со стороны остального общества.

Но вернемся в самое начало. При Сталине политическое руководство с подозрением воспринимало желание ветеранов организоваться. Со смертью диктатора ситуация тоже не изменилась. Вплоть до 1950-х годов официальный политический дискурс продолжал отрицать любую легитимность или необходимость ветеранских организаций при социализме. Разумеется, такое отношение со стороны партийного начальства не означало, что все ассоциативные связи между ветеранами – формальные, полуформальные и неформальные – после демобилизации обязательно разрывались. Зачатки ветеранского движения сохранялись на протяжении всех послевоенных лет, не попадая на экраны партийных радаров.

Это имманентное ветеранское движение интегрировалось на нескольких формальных уровнях. На самом базовом уровне ветераны разделяли чувство избранности, которое побуждало их однотипно вести себя в определенных ситуациях. (Этот феномен будет рассмотрен в следующей главе.) Они также продолжали интенсивно общаться друг с другом. Наиболее прочными их связи оказывались внутри партии, которая превратилась если и не в организацию ветеранов, то, по крайней мере, в такую организацию, где участники войны численно преобладали[754]. Второй институциональной средой, где ветеранские сети пустили глубокие корни, стала армия[755]. За пределами этих властных институций, то есть в том социальном пространстве, куда вернулось большинство фронтовиков, неформальные взаимодействия оставались важными, не составляя, однако, какой-то особой сетевой конструкции. Ветеранские агрегации возникали и распадались, образуя нестабильную структуру, похожую на капли ртути на неровной поверхности: ветераны тянулись друг к другу, когда судьба сводила их вместе, но такие взаимосвязи быстро разрушались под гнетом послевоенной жизни с ее беспорядком и неустроенностью – только для того, чтобы снова сложиться где-то в другом месте[756].

Иногда эти нестабильные группы ветеранов образовывали что-то вроде временных сетей[757]. Выкристаллизовываясь на периферии армейского или партийного взаимодействия, их ядра порой могли даже формализоваться, становясь менее аморфными. В 1945 году, в день окончания войны, группа бойцов 53-й гвардейской стрелковой дивизии, сформированной осенью 1941-го из московских партийцев, решила собираться два раза в год: 9 мая – в годовщину Победы, и 15 октября – в годовщину формирования дивизии. Через год эти люди начали называть себя «ветеранским советом» своего подразделения. Помимо ежегодных встреч, они выступали с лекциями на предприятиях и в учреждениях, делясь своим боевым опытом. Группа сохранилась и в послевоенные годы, насчитывая в 1958 году 700 членов. В 1956 году новообразованный Советский комитет ветеранов войны (СКВВ) был неприятно удивлен, узнав о ее существовании: «Что это за группа? Что это за Совет? Распустить, разогнать!»[758]. Правда, в итоге организацию все же включили в состав функционировавшей при Комитете секции бывших фронтовиков, причем ей даже разрешили сохранить собственную организационную структуру[759]. Тем не менее в том же году СКВВ потребовал, чтобы все иные «организованные группы ветеранов» прекратили свою деятельность. Примерами конкурирующих объединений, о которых идет здесь речь, могут послужить ветеранская группа из Киева и ветеранская ассоциация из Владивостока. Последняя была основана в 1952 году на базе Музея истории военно-морского флота, называла себя «секцией ветеранов борьбы за Советскую власть в Приморье» и работала под патронажем политуправления Тихоокеанского флота. Позиция СКВВ была однозначной: «Эти и аналогичные им группы ветеранов войны, имеющиеся в других местах, должны быть распущены, их члены должны влиться в местные филиалы Советского комитета ветеранов войны»[760].

Но, вероятно, гораздо большие огорчения руководству СКВВ доставляла первая из упомянутых выше организаций, которая в послевоенные годы представляла собой довольно нетипичный пример формальной структуры. Она появилась на Украине, где местный комитет ветеранской взаимопомощи не только превратился в ассоциацию республиканского уровня, но и вполне официально просуществовал до 1951 года, а затем продолжал работать негласно. Об этой организации нам известно из письма, которое ее активисты после расформирования в 1956 году направили в СКВВ. Согласно этому документу, создание организации было инициировано в 1944 году группой офицеров-инвалидов, работавших в Военном отделе ЦК Коммунистической партии Украины. По их инициативе киевский горком партии учредил Комитет помощи офицерам-инвалидам войны, организационно связанный как с горвоенкоматом, так и с горисполкомом. Основной задачей комитета было содействие исполкому и военкомату в реинтеграции инвалидов-фронтовиков в гражданскую жизнь. Совместно с местной администрацией и партийными организациями комитетский актив старался улучшить работу учреждений социального обеспечения, а также помогал возвращающимся офицерам в поисках трудоустройства и жилья, а также в получении продовольственных карточек, медицинской помощи и санаторного лечения[761].

Совместным решением ЦК КП(б) Украины и украинского правительства от 14 июля 1945 года деятельность комитета была поднята на новый уровень. Соответствующий документ санкционировал учреждение республиканской комиссии по оказанию содействия инвалидам Отечественной войны, имеющим офицерское звание, при Министерстве социального обеспечения Украинской ССР. Аналогичные комиссии создавались при органах соцобеспечения областей, городов и районов союзной республики. Согласно положению об этих комиссиях, им предстояло оказывать помощь социально нуждающимся и многодетным офицерам, помогая им в поисках жилья, получении медицинской помощи, в том числе и санаторного лечения, организуя и контролируя трудоустройство и координируя переквалификацию инвалидов. Им также предписывалось учреждать фонды взаимопомощи, поддерживающие офицеров-инвалидов[762]. Довольно скоро круг их полномочий расширился за счет организации шефства промышленных предприятий над инвалидами I группы, распределения топлива для обогрева жилья и земель под огороды, «культурно-просветительской работы», жилищного строительства[763]. Эта кипучая деятельность сопровождала все послевоенные годы[764].

Дальнейшая история этой организации позволяет предположить, что Никита Хрущев – первый секретарь ЦК компартии Украины в 1944–1946 и 1948–1949 годах – был, вероятно, ее своеобразным патроном. Такое допущение могло бы объяснить, почему ветеранскому движению позволили выйти на всесоюзный уровень, как только он возглавил страну. Как бы то ни было, после того как Сталин в 1949 году отозвал Хрущева в Москву, положение организации изменилось к худшему. В конце 1950 года Министерство социального обеспечения Украинской ССР закрыло кассы взаимопомощи, а в начале 1951 года распустило и сами комиссии. Попытки руководителей общереспубликанской комиссии в лице Героя Советского Союза полковника Минченко и майора Пустовалова получить аудиенцию у украинского министра социального обеспечения ни к чему не привели[765]. На момент роспуска организация насчитывала 105 000 членов[766]. Приостановка ее деятельности не была воспринята некоторыми активистами: небольшая, но сплоченная группа бывших офицеров продолжала добиваться восстановления организации[767], отказавшись прекратить работу в 1951 году. Ветераны просто по-новому расставили акценты в своей работе: теперь они наладили связь с председателем Советского комитета защиты мира Николаем Тихоновым, который сам был фронтовиком[768]. Организация продолжала раздражать СКВВ, по крайней мере, до середины 1960-х годов[769].

Описанная организация явилась результатом первого качественного скачка, произошедшего в истории советского ветеранского движения. После смерти Сталина в 1953 году его преемник Хрущев – возможно, из-за своего позитивного опыта взаимодействия с упомянутым украинским объединением – разрешил наконец, пусть и не без некоторой опаски, создание новых ветеранских организаций. В середине 1950-х комитеты помощи были восстановлены; им, как и их предшественникам военных лет, предстояло содействовать демобилизованным в реинтеграции «на гражданке». На этот раз, правда, речь шла об офицерах, которых с 1953 года начали демобилизовать в массовом порядке. Отличие заключалось в том, что теперь комиссии создавались не на предприятиях, а при военкоматах. Поскольку доступ к советским военным архивам остается довольно ограниченным, информация об этих новых структурах скудна. Нам известно, однако, что они были учреждены около 1955 года Министерством обороны СССР и просуществовали до самого распада Советского Союза[770]. Гораздо лучше задокументирован другой этап частичного пересмотра послевоенной политики – а именно основание всесоюзной ветеранской организации, состоявшееся в Москве осенью 1956 года. Архивные фонды этого объединения ясно показывают, что Советский комитет ветеранов войны являл собой итог не столько признания «верхами» народных чаяний, сколько присвоения «низами» институции, которая конструировалась для принципиально иных целей.

Не вызывает сомнений то, что СКВВ задумывался не ради отстаивания ветеранских интересов, а скорее для ведения пропагандистской работы за рубежом – как своего рода «потемкинский» институт. Комитет был организован потому, что в ситуации «холодной войны» советскому руководству захотелось использовать международное ветеранское движение, представляемое Всемирной федерацией ветеранов (Fédération Mondiale des Anciens Combattants – FMAC), в качестве площадки для пропаганды коммунистической идеологии. Это интернациональное объединение, кстати, еще ждет своего историка. Оно было основано в 1950 году и сегодня, имея штаб-квартиру в Париже, включает в себя 170 ветеранских организаций из 84 стран на пяти континентах; иначе говоря, совокупное членство в нем составляет приблизительно 27 миллионов человек[771]. В 1952 году федерация представляла интересы 16 миллионов[772], а в 1955 году – 18 миллионов ветеранов[773]. В 1954 году, когда Всемирная федерация ветеранов проводила в Вене свою V ежегодную ассамблею, Советский Союз организовал альтернативную встречу бойцов Сопротивления из обеих частей Европы, которая была полностью проигнорирована австрийской прессой[774].

К 1956 году советская тактика изменилась. Воодушевившись, возможно, в целом положительным впечатлением, сложившимся в ходе приема делегации американских ветеранов, которые приезжали в Москву на празднование десятой годовщины встречи американских и советских войск на реке Эльбе[775], Советский Союз попытался присоединиться к Всемирной федерации ветеранов. Инициативная группа, которой предстояло создавать советскую ветеранскую организацию, была утверждена указом президиума ЦК КПСС в 1955 году в контексте празднования десятой годовщины Победы[776]. Собравшись на первое заседание 3 мая 1956 года, группа решила, что учредительная конференция советского объединения бывших фронтовиков должна состояться в начале июня[777]. Вскоре после этого группа направила двух советских наблюдателей на VI ассамблею Всемирной федерации ветеранов, проходившую в мае и июне того же года. В ходе форума у советских посланцев состоялась долгая «деловая встреча» с президентом и генеральным секретарем FMAC, на которой обсуждались перспективы присоединения СССР к федерации. К огорчению гостей, договориться о вступлении не удалось, но стороны согласились запустить программы обмена между советской (еще не существующей) ветеранской организацией и западными ветеранскими движениями[778]. В конечном счете Советский Союз стал членом FMAC только в 1988 году[779].

Не исключено, что именно это неслучившееся воссоединение – или какие-то иные сопутствующие осложнения – задержало проведение запланированной на июнь учредительной конференции. Лишь 3 июля 1956 года ЦК принял постановление об учреждении Советского комитета ветеранов Великой Отечественной войны[780]. Сама организация была основана на всесоюзной учредительной конференции, открывшейся 29 сентября того же года, где был принят устав и избран исполнительный орган СКВВ.

Новая организация создавалась с единственной целью: ей предстояло заниматься международной пропагандой. Из одного выступления к другому, из одной статьи устава к другой ее руководство продвигало неизменный базовый тезис: советские ветераны уже живут в лучшем из возможных миров; у них нет и не может быть бед и невзгод, поскольку обо всех советских гражданах – и ветеранах, и не ветеранах – заботится государство; следовательно, при социализме не нужно создавать какие-то группы интересов; новая институция должна заниматься пропагандистской работой среди ветеранов и, что более важно, за рубежом; ничего другого от нее не требуется[781].

В конце конференции делегаты единодушно проголосовали за основание общественного ветеранского объединения со штаб-квартирой в Москве. Высшим органом организации советских ветеранов войны (по сути, фиктивной структуры) объявлялась всесоюзная конференция, которая должна была проходить каждые четыре года или пять лет. Собственно СКВВ в составе 75 человек, избранных на конференции, был исполнительным органом этой «организации». Его президиум вел всю текущую работу в период между большими конференциями. В помощь президиуму СКВВ были сформированы три секции из «актива ветеранской общественности»: секция бывших фронтовиков Гражданской и Великой Отечественной войн, секция бывших партизан и подпольщиков, секция бывших узников концлагерей (т. е. военнопленных). Кроме того, были сформированы бюро пропаганды и бюро международных связей[782].

Таким образом, организация была структурирована в типично советской манере: она имела солидный легитимирующий орган, не слишком дееспособный на практике, небольшой «комитет», тоже собиравшийся не особенно часто, и очень узкий круг людей из Москвы, которые, собственно, и вели всю внутреннюю работу. Низовых филиалов не было ни на местном, ни на региональном, ни на республиканском уровнях; формальное членство тоже отсутствовало. Казалось, главная цель достигнута: на свет появилось «потемкинское» учреждение, которое могло бы подать заявку на вступление в FMAC, но при этом не создавало бы никакой институциональной базы для защиты ветеранских интересов в родной стране[783].

Однако организаторы не учли того, что нельзя создать ветеранскую организацию без самих ветеранов. Неприятности начались с самого начала. На первом пленарном заседании СКВВ, которое проходило в день учредительной конференции, начальству с трудом удавалось удерживать 75 его членов в предписанных рамках. Снова и снова руководители объясняли, что главной задачей объединения будет международная пропаганда, что массовой организации не планируется, что предполагаются местные собрания ветеранов, но без местного членства, что представители на местах нужны лишь для того, чтобы принимать заезжих гостей-иностранцев[784]. Упрямство, с которым даже ключевые члены отказывались воспринимать подлинные задачи организации, заставило начальство почувствовать, что легко не будет. Активисты, которыми начали укомплектовывать структуру – в подавляющем большинстве отставные кадровые офицеры, родившиеся до 1922 года[785], – наивно полагали, что от них ожидается защита тех ветеранов, с которыми плохо обходятся. «Именно в этом смысл такой организации», – заявлял один из них, полностью пренебрегая положениями новоиспеченного устава[786].

Расхождения между тем, как трактовал задачи организации официоз, и тем, как воспринимали их активисты, бурно вырвались на поверхность на заседании секции инвалидов войны, состоявшемся 26 декабря 1956 года[787]. Во время этой встречи активисты – некоторые из которых узнали о планировавшемся мероприятии лишь из слухов, ходивших в среде бывших бойцов, – в открытую оспорили мнение все более раздражающегося руководства относительно того, чем должна заниматься организация[788].

Заседанию предшествовала статья писателя-фронтовика Эммануила Казакевича «Дело о мотоколяске», опубликованная в «Литературной газете» неделей ранее. В конце статьи, в которой подробно описывалось никуда не годное качество этих механических «помощников» инвалидов-фронтовиков, выпускавшихся с 1953 года, он неожиданно обратился к новой организации: «И, наконец, два слова к товарищам из Комитета ветеранов войны. Забота об инвалидах войны – ваше непосредственное дело. Не слышно пока, чтобы вы делали это дело. Я был трижды ранен на войне. Таких, как я, много. По счастью, мы отделались сравнительно легкими ранениями. Не забудем о тех наших товарищах, которым пришлось испить чашу до дна!»[789]. Эти слова укрепляли активистов в представлении о том, что СКВВ должен быть лоббистской организацией. Однако руководство по-прежнему пыталось умерить пыл ветеранов, удерживая их в рамках намеченного курса на пропагандистскую работу. С этой целью Алексей Маресьев, знаменитый военный летчик, потерявший на войне обе ноги и председательствовавший на встрече, напомнил собравшимся, что основной функцией организации остается пропагандистская работа в зарубежных ветеранских объединениях: их нужно использовать в качестве «трибун» для борьбы с «силами реакции, которые пытаются начать третью мировую войну»[790]. Кроме того, важное значение, по его словам, имели и некоторые местные задачи: помощь в регистрации всех ветеранов войны, «воспитательная работа» в ветеранских рядах, а также среди «молодого поколения», издание литературы о «массовом героизме советского народа», забота о воинских мемориалах и кладбищах[791]. Немного отклоняясь от официальной линии, он даже осторожно допускал, что и для инвалидов войны можно кое-что делать – а именно помогать им «духовно расти»[792]. «Комитет ветеранов войны также столкнулся с таким рядом вопросов, как вопросы материально-бытового, трудового устройства наших ветеранов, – говорил Маресьев. – Надо прямо сказать, что Советский комитет ветеранов войны непосредственно этими вопросами не занимался и заниматься не может. Но всем вам понятно, что у нас есть целый ряд советских и государственных учреждений, которые непосредственно занимаются этими вопросами. Это различные министерства и ведомства. Мы много имеем случаев, когда в этих учреждениях безобразно относятся к запросам, которые ставят наши ветераны войны, плохо и формально относятся к нашему советскому человеку. Вот с этим-то я и должен бороться как общественная организация, как общественная сила. К этому много есть путей…»[793].

Однако для энтузиастов, пришедших на собрание со статьей Казакевича в руках, этого было мало. Как свидетельствует стенограмма, они не желали слушать официозные речи, и даже авторитет Маресьева не помогал. Показательна следующая выдержка:

«ГОЛОС: Можно слово?

ТОВ. МАРЕСЬЕВ: Пожалуйста.

ГОЛОС: Почему все это получается так шаблонно? Откуда эти кандидатуры, кто их выдвигает? Нам не нужны ни генералы, ни полковники. Мы собрались здесь в основном с вопросом о нашем транспорте – колясках.

ТОВ. МАРЕСЬЕВ: Вы, товарищ, неправы. Знакомы вы с уставом нашей организации?

ГОЛОС: Нет.

ТОВ. МАРЕСЬЕВ: Вам понятны цели и задачи нашей организации? Основная наша задача – выступление в защиту мира»[794].

С большим трудом добившись избрания «своего» президиума – при голосовании многие воздержались или выступили против, – Маресьев снова напомнил собранию, что работа секции должна вестись в рамках, очерченных уставом СКВВ. Но эта официальная линия была незамедлительно оспорена одним из участников, который взялся разъяснить цели организации тем, кто их, по его мнению, так и не понял. В нарисованной им картине для международной пропагандистской работы не оставалось места – в основном речь шла о необходимости отстаивать групповые ветеранские интересы: «Товарищи, мы собрались здесь и видим, что не каждый понимает основные задачи этого собрания. Я хочу сказать несколько слов, которые будут вам ясны. Я работаю в профессионально-технической школе при Мосгорсобесе. Школа была создана по решению Совета министров СССР в 1943 году. Я не буду говорить о работе, проводимой в этой школе с момента ее организации. Я скажу, что мы сейчас обучаем инвалидов труда, инвалидов Отечественной войны и инвалидов детства. Школа была образована именно для переквалификации инвалидов войны, бывших фронтовиков, которые по своей болезни не могут заниматься своей бывшей профессией. В настоящее время в нашей школе 300 учащихся, половина из которых инвалиды Великой Отечественной войны. Мы даем специальности бухгалтеров, мастеров по пошиву одежды, различных механиков по ремонту швейных машин, пишущих машин и так далее, в том числе мы готовим механиков по ремонту телевизоров. Механиков по ремонту телевизоров мы обучаем два года. По истечении этих двух лет обучения мы их должны были направить на практику и потом на работу. Мы узнали, что создался Комитет ветеранов войны, обратились в Комитет – написали письмо на имя председателя Комитета маршала Василевского. Наш вопрос был поручен товарищам Маресьеву и Лукину, которые и помогли нам. Благодаря положительному решению этого вопроса мы распределили своих выпускников по различным телевизионным ателье. Вот вам наглядный пример, который говорит о полезности этого Комитета. Мне кажется, что не все поняли, что президиум – это только президиум собрания, а не руководящий орган. В данном случае мне кажется, может я и не прав, все же создание этого Комитета ветеранов войны очень хорошее и полезное дело, и мы уже имели случай помощи от этого Комитета. Я уверен, что и в дальнейшем созданный Комитет будет нам помогать во всех трудностях»[795].

Другой выступающий тоже подошел к прочтению устава СКВВ весьма творчески. В очередной раз напомнив собравшимся о том, что главной задачей созданной организации выступает борьба за мир и работа с международными объединениями, он перефразировал сказанное Маресьевым следующим образом: «В уставе комитета ветеранов войны говорится, что он принимает участие и в некоторых задачах развития нашего народного хозяйства, но это комитет, а наша секция инвалидов войны займется своими более узкими вопросами. Но мы должны касаться той части нашего народного хозяйства, которая обслуживает нас. Ведь есть министерства и ведомства, которые нас обслуживают, откровенно говоря, плохо. Все вы читали в „Литературной газете“ от 18 марта по вопросу нашего транспорта статью писателя-инвалида Казакевича. И мы, как общественная организация, можем обратиться к некоторым министерствам и ведомствам по части недостатков в обслуживании инвалидов. Мы также сможем от имени секции и от имени комитета выступить в печати и по вопросам нашего транспорта, и по вопросам медицинского обслуживания, и по ряду других существенных вопросов»[796]. Подобное толкование устава выдвигало заботу об инвалидах на первый план той деятельности, которой занималась секция. Отчасти уподобляясь Барыкину в 1946 году, этот выступающий не отрицал того, что речь идет в первую очередь о борьбе за мир, но, заканчивая свою речь, он высказал надежду, что секция сосредоточится на защите интересов инвалидов-фронтовиков. Иные товарищи продвигали те же мысли гораздо более конфликтным образом. Один из недовольных, к примеру, рассказал Маресьеву о коллективном письме, которое он вместе с группой других инвалидов написал в комитет. Ответа заявители так и не получили, в чем оратор винил повсеместное «пренебрежение», с которым инвалидам войны не раз приходилось сталкиваться как в прошлом, так и в настоящем: «Я не буду говорить об этом письме, это слишком долго. Я только еще раз обращаю внимание на то, что если президиум или секция не будут обращать внимания на эти письма или другие запросы, то работы не будет»[797].

Некоторые связывали свое разочарование с тем, что они называли «обманом». Вот одно из таких выступлений: «Сколько много было всевозможных советов и собраний инвалидов, и везде инвалидов нагло и бесцеремонно обманывали. Обращались инвалиды и в печать, которая обходила их молчанием, поэтому и создается впечатление, что инвалиды очень неорганизованные. Но не так давно, это было в октябре месяце, было созвано полуофициальное совещание инвалидов, где их опять нагло и бесцеремонно обманули. Конечно, создание Комитета нужное и хорошее дело, но это не решающий орган, ведь он может только поставить, но не решить вопрос; у него нет возможности улучшить быт и трудоустройство инвалидов. Мне кажется, что наша секция не оправдает наших надежд, так как она не может заниматься другими вопросами, в которых больше всего заинтересованы инвалиды и которые их больше всего волнуют. Что это за секция, которая будет заниматься только рассуждениями и воспитывать инвалидов? Ведь нас уже давно воспитали жизнь и война. Мы достаточно воспитаны и можем воспитать своих детей и потомков»[798].

То упорство, с каким выступающие игнорировали уставную цель СКВВ, оспаривали ее или вообще отрицали, поистине поразительно: «В отношении воспитания и заботы об инвалидах войны. Комитет существует давно. Почему до сих пор не исследован быт и условия жизни инвалидов и не поставлен об этом вопрос перед руководящими органами, то есть перед Моссоветом, почему не поставлен вопрос об улучшении быта инвалидов войны? Поэтому и нет никакого доверия. Можно было бы подробно проинформировать о задачах, объяснить, что такое ветеран войны, кто им является. Вот с чего нужно было начинать. Я надеюсь, что наша секция будет заботиться об инвалидах войны и помогать по всем вопросам – по политическим и по материально-бытовым нуждам»[799].

Ветераны поднимались с мест в поддержку идеи о том, что инвалидам нужна организация, способная отстаивать их жизненные интересы. Одни из них просто не читали устав, другие намеренно игнорировали его, а третьи переиначивали его положения на собственный лад. Наконец, были и такие, кто хорошо разобрался, для чего создается ветеранская организация, но не желал соглашаться с этим: «Я рад, что у нас, в конце концов, создана такая организация, которая будет заниматься не только вопросами международного характера, но и вопросами бытового и материального устройства, а их очень много, и Комитет обязан нам помочь»[800]. Кое-кто пытался даже напрямую оспаривать правомочность идущего заседания: «Здесь много говорили о задачах. Я хочу уточнить: какое будет бюро, из скольких человек? Мои люди, не организованные до сегодняшнего дня, впервые сейчас собрались. Начнем выдвигать кандидатуры, и ничего из этого может не выйти. Почему? Потому, что организация собрания была узкая. Инвалидов не известили. И это здесь, а что же будет на периферии? Надо было через райсобесы или печать сообщить о сегодняшнем собрании. Почему это не было объявлено? Потому, что организация эта проходит самотеком. Цель нашей организации нам ясна, и скажите, товарищ Маресьев, можно ли выбрать из пятидесяти присутствующих здесь людей комитет союзного значения? Надо было создавать более широкое совещание, но этого сделано не было»[801].

В конце совещания Маресьев попытался успокоить разволновавшуюся аудиторию. По его словам, было бы неправильным игнорировать материальные запросы ветеранов или же не вовлекать их в работу самым непосредственным образом. Он снова деликатно намекнул на возможность компромисса между задачами, поставленными ЦК партии, и устремлениями активистов, допустив ограниченное лоббирование ветеранских интересов: «Да, товарищи, мы как Комитет не можем заниматься теми же функциями, как, например, Министерство соцобеспечения, Министерство здравоохранения, но я должен сказать, что общественная сила подчас играет большую роль, даже бо́льшую, чем у другого официального органа. Вот вы пришли к товарищу Муравьевой, а она вас не захотела слушать, а если бы пришла наша организация, слушала бы. Вот здесь рассказывал член нашей ревизионной комиссии генерал-майор Лукин, как он ходил, выяснял вопросы с мастерскими, и вопрос решился положительно. Также и квартирный вопрос. Приходит инвалид и говорит, что живет в кошмарных жилищных условиях. Послали мы туда члена Комитета, он посмотрел своими глазами и направил письмо председателю райисполкома. Последний сказал, что в самое ближайшее время просьба будет удовлетворена. И наш Комитет, как общественная организация, конечно, сыграет свою большую роль»[802].

Как показала эта встреча, руководству СКВВ было нелегко заставить активистов сосредоточиться на международной пропаганде. Но не только ветераны-активисты, которых пригласили в штат «потемкинской» организации или которые явились на заседание без приглашения, неправильно трактовали ее задачи. Фронтовики со всего Советского Союза развернули кампанию по написанию писем в только что учрежденный орган. За первые месяцы своего существования СКВВ получил 3781 письмо, в 1958 году – 6700 писем, в 1959-м – 6300 писем и в 1960-м – 4000 писем[803]. Вся эта бурная деятельность стимулировалась исключительной глубокой убежденностью ветеранов в том, что они заслужили особое отношение со стороны общества и государства, которые защищались ими на фронте; СКВВ представлялся им той долгожданной силой, которая теперь будет отстаивать их особые права, превращая их в реальные привилегии. Именно по этой причине ветераны стремились вступить в организацию или просили ее подключиться к борьбе за признание, которую они вели на местах[804].

Всесоюзное давление, оказываемое на руководителей СКВВ, побуждало их занять позицию представителей и лоббистов, заботящихся о ветеранских интересах в рамках советской политической системы. Очень многие люди доверились им, обращаясь к ним за помощью: они были бы благодарны, если бы ожидаемое содействие материализовалось[805]. Помимо внешнего натиска ветеранское начальство испытывало и внутренний нажим – со стороны комитетских активистов, без соучастия которых невозможно было поддерживать на плаву даже минималистскую версию «потемкинской» организации. Чтобы заниматься международной пропагандой, руководителям СКВВ пришлось позволить активистам выступать реальными представителями тех, кого они считали своей социальной базой. Взамен руководство рассчитывало на их преданность и на добросовестную работу во благо «дела мира». Этот компромисс вполне соответствовал новой хрущевской линии массового участия в политической системе. Однако движущая сила, заставлявшая СКВВ принять на себя лоббистские функции, не имела отношения к колебаниям политической линии.

СКВВ пытался кооптировать в свои ряды некоторых особо активных фронтовиков в том числе и для того, чтобы отвратить их от более проблематичных и протестных форм самоорганизации. Во второй половине 1950-х годов инвалиды войны устраивали демонстрации в Москве перед зданиями ЦК КПСС, Министерства социального обеспечения СССР, главного госпиталя инвалидов-фронтовиков. Недовольные утверждали, что во многих капиталистических странах забота об инвалидах войны организована гораздо лучше, и требовали, чтобы их социалистическая родина наделила их такими же привилегиями, какие имеют зарубежные ветераны. С «дикими» протестами как внутри организации, так и вне ее боролись привычным образом – сочетая репрессии с «полицейским социализмом»: с одной стороны, руководство СКВВ информировало Министерство государственной безопасности о скандале на первом заседании секции инвалидов, а с другой стороны, оно пыталось успокоить недовольных, хотя бы отчасти принимая на себя ветеранские заботы, особенно в отношении инвалидов войны[806].

В течение первого десятилетия существования СКВВ оформилась динамика, которая характеризовала развитие ветеранского движения и в последующие десятилетия: низовые действия на местах постоянно опережали то, что могло позволить руководство, ограниченное рамками партийной линии. Подобно Барыкину в 1946 году, ветераны-активисты, которых десять лет спустя сагитировали возглавить «потемкинскую» организацию советских ветеранов, неустанно выражали свое стремление представлять интересы бывших фронтовиков через сильное и сплоченное ветеранское движение. Но подобные планы постоянно расстраивались; организационная структура на местах, которая могла бы теснее связать ветеранскую верхушку с жизненными реалиями, почти не развивалась. Лидеры организации оказались между молотом и наковальней: с одной стороны, им приходилось сопротивляться спонтанному становлению низовых ветеранских структур, которое происходило без их участия и вне их контроля, а с другой стороны, они пытались успокаивать партийное руководство, которого подобная «самодеятельность» раздражала[807]. Воодушевляемые газетными сообщениями о создании СКВВ, появившимися в 1956 году, местные ветераны начали объединяться стихийным порядком. Что в такой ситуации могла поделать московская организация? Конечно, можно было бы приказать им самораспуститься, но реальных средств, обеспечивающих выполнение таких требований, у Москвы не было. Более того, местные инициативные группы вряд ли согласились бы на такое. «Это от вас не зависит, товарищи!» – отвечал в 1958 году представитель совета ветеранов 53-й гвардейской стрелковой дивизии на предложение расформировать его организацию. «Нас не распустишь! Нас 700 человек, мы друг с другом связаны, мы – москвичи, коммунисты, добровольцы – поймите это. Давно нужно было это понять»[808]. Поэтому руководство СКВВ заняло выжидательную позицию: «Мы рекомендуем в письмах, чтобы они действовали не подпольно, а информировали бюро секции [в Москве], договаривались с редакцией местной газеты или с райкомом партии и там разбирали все вопросы»[809].

Некоторые стихийно создаваемые ветеранские организации выходили за рамки обычных местных ассоциаций. Например, бывшая партизанская группа, которую в войну возглавлял Дмитрий Медведев, имела представительства в четырех областях Украины. В конце февраля 1958 года она направила своего представителя в президиум СКВВ, чтобы выразить недовольство активистов отсутствием руководства со стороны Москвы. Бывший партизан Стехов сообщил московским товарищам, что «партизанская общественность» Ровенской, Волынской, Львовской и Винницкой областей заручилась поддержкой своей объединительной инициативы у секретарей собственных обкомов. По мнению Стехова, представляемая им группа была частью СКВВ. Украинский делегат, к немалому раздражению руководителей Комитета[810], настаивал на получении четких инструкций сверху: «Я уже на двух президиумах разъяснял наш устав и сейчас скажу в третий раз. Имеются международные организации ветеранов. В борьбе за мир для нас очень важно, чтобы несколько десятков миллионов человек, которые объединяются в две международные организации ветеранов войны, использовать для того, чтобы вести среди них работу. И для этого по решению Центрального Комитета партии был создан Советский комитет ветеранов войны. Я вам должен сказать, что устав наш составлялся для того, чтобы не было препятствий для поступления в международную организацию. Некоторые пункты даже записаны здесь: не потому, что ЦК партии считал, что мы должны эту работу вести, а потому, чтобы нам было легче на международной арене провести ту важную задачу, которая на нас возложена»[811].

В соответствии с компромиссом, достигнутым в 1956 году, отныне пусть и в ограниченном виде, но допускалось лоббирование групповых интересов – при условии, что оно ограничится только деятельностью московских секций – в особенности это касалось фронтовиков-инвалидов. Под руководством генерала Михаила Лукина эта секция в 1956–1961 годах, пока ее энергичный председатель не отошел от общественной деятельности, функционировала как своего рода авангард ветеранского движения[812]. При этом общая партийная политика оставалась неизменной: создание местных организаций не допускается до той поры, пока ЦК не примет иного решения. В президиуме СКВВ данная тема виделась так: «Несомненно, скоро в ЦК будет обсуждаться этот вопрос, так как недавно некоторые наши работники имели разговор с тов. Хрущевым. Нам могут подсказать дополнительное решение, мы сообщим вам. Самостоятельно мы не можем принимать решения. Кое-кому виднее, что нужно делать в стране»[813].

Пару месяцев спустя руководство СКВВ получило из ЦК отрицательный ответ и проинформировало об этом пленум организации. Акцент вновь делался на международной пропагандистской работе, для которой ни местные организации, ни массовое членство были не нужны. Подобная массовая организация, отмечалось на пленуме, – «удовольствие очень дорогое, трудоемкое и, главное, пока не нужное»[814]. Но, как и раньше, это не остановило активистов, по-прежнему придерживавшихся принципиально иного понимания целей и задач организации – понимания, которое имело мало общего с официальными установками, но отражало массовые чаяния и устремления, озвученные еще в 1946 году Барыкиным.

Десять лет спустя такие активисты, как, например, товарищ Самсон из Латвии, воплотили эти надежды в жизнь. Их единственной уступкой официальной линии стало согласие с теми названиями местных организаций, которые утверждались сверху. Вернувшись из столицы после учредительной конференции 1956 года, Самсон и еще один латышский ветеран сразу же принялись за дело. Они «пробили» в республиканском ЦК разрешение на создание «республиканской группы содействия Советскому комитету ветеранов войны». В группе имелись одиннадцать членов, председатель и три секции: «партизанская, литературно-издательская и фронтовая». В 1957 году группа провела съезд латвийских ветеранов, собрав в Риге 700 активистов. После завершения этого форума республиканский ЦК разрешил организации учреждать «группы содействия» районного уровня. Всего за два года после основания СКВВ, несмотря на однозначное противодействие центральных властей созданию региональной и местной инфраструктуры, Латвия обзавелась собственной ветеранской организацией, действовавшей не только на республиканском, но и на низовом административном уровне. После этого латышская группа пожелала поставить вопрос об официальном признании массового членства. Кроме того, ей хотелось переименоваться в соответствии с теми функциями, которые она de facto выполняла: «Так почему бы эту группу не назвать ее настоящим именем, то есть республиканским комитетом ветеранов войны?»[815]. К началу лета 1958 года подобные группы содействия сложились также в Узбекистане и Краснодарском крае[816].

Эти группы и их активисты подняли фундаментальные вопросы, касающиеся организационной структуры, целей и задач ветеранского движения, которые руководство СКВВ пыталось отложить в долгий ящик до тех пор, пока на эти темы не выскажется ЦК. На ветеранском пленуме 1958 года председательствующий попытался проигнорировать подобную проблематику, но активисты не позволили ему отделаться молчанием. Его реакция показала: хотя руководство СКВВ сковано противодействием сверху, тем не менее оно хотело бы вновь попытаться продвинуть низовую повестку. ЦК уже дважды отклонял предложение СКВВ ввести фиксированное членство и учредить комитетские ячейки на местах. Несмотря на четко обозначенную позицию партийного начальства, руководство СКВВ было готово, тем не менее, принять существующие местные организации в качестве эксперимента, «заслуживающего изучения», чтобы обзавестись более весомой аргументацией для следующего раунда лоббирования в ЦК[817].

Эта линия станет лейтмотивом развития СКВВ на протяжении последующего десятилетия: снова и снова снизу поднимался вопрос о членстве и местных филиалах; снова и снова руководство лоббировало ЦК по этому поводу; снова и снова оно получало один и тот же ответ – подобные усилия «неуместны»[818]. Вместе с тем – и это тоже оставалось неизменным – развитие на местах опережало то, что разрешалось централизованно: как отмечалось в одном из внутренних документов СКВВ в конце 1958 года, тенденция к созданию новых комитетов набирает силу[819]. К тому времени в Горьком появилась своя «группа содействия», а в Челябинске образовалась «секция ветеранов Великой Отечественной войны»; в Ленинграде стихийно сформировались восемнадцать комитетов фронтовиков; в Сталинграде ветеранская организация добивалась введения членских взносов[820]; в Азербайджане существовал республиканский комитет ветеранов войны; в Эстонии действовала республиканская «группа содействия»; на Дальнем Востоке разворачивались самопровозглашенные «секции» СКВВ. В дополнение к республиканским или региональным структурам самопровозглашенные комитеты ветеранов войны возникали на предприятиях и в учреждениях, в военных училищах и воинских частях. В Горьком, например, действовал Совет ветеранов Волжского военного флота, в котором состояли до трехсот человек и который обратился к СКВВ за руководящими указаниями. Такие группы основывались – как правило, во взаимодействии с местными партийными организациями – либо членами СКВВ после их возвращения с конференции 1956 года, либо другими ветеранами, которые восприняли создание общесоюзного комитета ветеранов как долгожданный сигнал к развертыванию настоящего ветеранского движения. Кроме того, многие организации бывших фронтовиков начали жить и работать еще задолго до основания СКВВ, не попадая при этом на радары ЦК[821]. Институционально подобные группы обосновывались в краеведческих музеях, Домах офицеров, Домах политпросвещения, местных комитетах партии или комсомола[822]. В некоторых случаях базу для них предоставляли республиканские исторические музеи[823].

В 1961 году третьим председателем СКВВ был избран Семен Тимошенко (1895–1970), который занимал этот пост до самой своей кончины[824]. Под его руководством СКВВ снова попытался взять под контроль спонтанный рост местных организаций ветеранов и обуздать их избыточную активность. Тем временем стихийные процессы на местах шли полных ходом. В отчете за первый год пребывания Тимошенко в должности упоминалось о создании новых ветеранских объединений в Ставрополе, Уральске, Харькове, Уфе, Семипалатинске, Горьком, Москве, Риге, Куйбышеве, Сталинске, Ульяновске, Нижнем Тагиле, Свердловске и Челябинске, а также в Башкирской АССР и Татарской АССР[825].

Вопрос о местных ассоциациях стал одним из главных пунктов повестки IV пленума СКВВ, который состоялся в марте 1963 года в Москве. Выступавшие на нем активисты призывали представителей ЦК пересмотреть вопрос о легализации местных ветеранских организаций. Тимошенко в заключительном слове сообщил, что президиум СКВВ в очередной раз ставил этот вопрос перед политическим руководством, но «решения пока не получили»[826]. На заседании президиума 12 апреля Алексей Маресьев также говорил о неоднократных и безуспешных попытках продвинуть эту тему[827].

Тимошенко отстаивал эту линию, по крайней мере, с 1962 года, когда он пригласил своего фронтового товарища Сергея Бельченко возглавить только что созданную организационную комиссию комитета[828]. Начало практической деятельности этой комиссии, однако, было отложено на год, поскольку СКВВ не сумел заручиться одобрением своего начинания. К концу 1963 года новая комиссия все-таки смогла приступить к работе: в 1964 году ее члены собирались в среднем по пятнадцать раз в месяц, а в отдельные месяцы доходило и до двадцати встреч[829]. Назначение комиссии заключалось в том, чтобы найти способы, позволяющие развернуть местную инфраструктуру и упорядочить наличный организационный хаос[830].

Кульминацией этих усилий стал второй качественный сдвиг в истории ветеранского движения. Если первым сдвигом была институционализация всесоюзной организации в 1956 году и ее частичный захват активистами-ветеранами, то вторым сдвигом стало внезапное расширение ее инфраструктуры и полномочий в 1960-е годы. Второй прорыв, подобно первому, был подготовлен упорными усилиями ветеранов по всему Советскому Союзу, но произойти он мог только после отмашки со стороны политического руководства, на что оно никак не могло решиться с 1956-го. Лед тронулся лишь в 1965 году, когда Генеральным секретарем ЦК КПСС стал Леонид Брежнев. При нем руководству СКВВ удалось заручиться поддержкой высшего начальства в деле создания низовых структур. В итоге на II Всесоюзной конференции ветеранов войны, проходившей 25–26 февраля 1965 года, в устав организации были внесены изменения, которые легализовали ее местные отделения[831].

Санкция на проведение этого масштабного мероприятия была получена еще в последние месяцы правления Хрущева. Тем не менее к октябрю 1964 года, когда Хрущев лишился своего поста, конкретный мандат конференции оставался неясным. Из-за перестановок в верхах форум был отложен на пару месяцев, что позволило представителям СКВВ заняться лоббированием застарелого вопроса о местных отделениях в окружении нового руководства. На этот раз их усилия увенчались успехом: конференции разрешили заняться созданием местной инфраструктуры[832].

Однако принятые на конференции решения были неоднозначными. С одной стороны, измененный устав предусматривал создание «на местах» только профильных ветеранских секций[833]. С другой стороны, выступающие на конференции отстаивали проект объединения, которое должно было присутствовать на всех «этажах» советской политической жизни: в городе, районе, области, республике[834]. За проектом стояло нечто большее, чем просто несообразительность низовых активистов. Сам Тимошенко вернулся с обсуждений у политического руководства со стойким ощущением того, что теперь можно будет организовывать секции ветеранов войны «в республиках и городах-героях»[835]. А на встрече перед конференцией лидеры СКВВ информировали активистов, что конференция примет решение о создании «республиканских, краевых и областных секций»[836]. Наблюдаемое с 1956 года спонтанное появление «разнообразных советов, комитетов, групп» по всему Советскому Союзу вызывало некоторую озабоченность и требовало упорядочить всю эту активность, однако руководство СКВВ сочло неблагоразумным требовать реорганизации уже существующих групп. Окрыленное своими недавними лоббистскими успехами, ядро активистов решило, что принятые сейчас правила позже можно будет поменять к собственной выгоде. Этот подход, как оказалось, базировался на излишнем оптимизме[837].

18 марта 1965 года президиум СКВВ принял решение о создании «секций ветеранов войны», насчитывающих по 25 представителей в каждой, в крупных советских городах. В список вошли Ленинград, Киев, Минск, Ташкент, Алма-Ата, Тбилиси, Баку, Вильнюс, Кишинев, Рига, Фрунзе, Душанбе, Ереван, Ашхабад, Таллин, Волгоград, Одесса и Севастополь. На том же заседании было принято «Положение о секциях Советского комитета ветеранов войны на местах»[838]. Этот документ будет оставаться основным внутренним актом, регулирующим развитие местной инфраструктуры СКВВ, на протяжении следующих двадцати лет. В нем рекомендовалось учреждать новые секции «там, где это необходимо». Предполагалось, что контроль над деятельностью секций будет двойственным: с одной стороны, им предстояло функционировать под руководством СКВВ; с другой стороны, они должны были координировать свою работу с «местными советскими и общественными организациями». Среди их основных задач перечислялись выполнение «поручений» президиума СКВВ, помощь местным органам в пропаганде «боевых традиций Советских Вооруженных Сил», «воспитание» ветеранов и молодежи «в духе советского патриотизма», помощь в сборе материалов о «героической борьбе советского народа против интервентов, немецко-фашистских оккупантов и других империалистических агрессоров», «увековечение памяти советских солдат и партизан, погибших в боях за советскую Родину, и памяти советских людей, погибших в гитлеровских концлагерях»[839].

Решения состоявшейся в 1965 году II конференции СКВВ и принятое на ней положение о местных секциях подтолкнули бурный рост советского ветеранского движения. Празднование 20-летней годовщины Победы усугубило организационное кипение. В ходе подготовки к торжествам партийные организации на предприятиях и в учреждениях создавали специальные комиссии, которые после завершения праздников высказывали желание стать «постоянно действующими комитетами ветеранов войны» и влиться в общесоюзную инфраструктуру СКВВ[840]. Общий рост числа ветеранских организаций – ко Дню Победы 1975 года их количество выросло с 18 до 36[841], к концу 1970-х – до 43[842], а к 1981-му – до 46 с совокупным членством, превышавшим миллион человек[843], – закреплял уже утвердившуюся тенденцию, в русле которой энтузиазм на местах опережал уступки, на которые был готов идти центр.

Решения, принятые на II конференции, заметно активизировали «товарищей с мест». Хотя официально было учреждено всего восемнадцать «секций» городского уровня, структура советского ветеранского движения уже не ограничивалась только этим, становясь все более разветвленной. Советы ветеранов появлялись на республиканском, областном и районном уровнях, а также на заводах, предприятиях и в учреждениях; кое-где свои собственные ветеранские организации создал комсомол; одновременно продолжали существовать комитеты помощи при военкоматах. К началу 1966 года в Таджикистане действовал совет ветеранов республиканского уровня; в Белоруссии имелась такая же организация республиканского уровня, поддерживаемая низовыми структурами областей и районов; в Армении функционировали тридцать районных «групп»; в Узбекистане и Киргизии ташкентская и фрунзенская секции de facto выполняли задачи республиканских секций. Активисты СКВВ на местах пытались включить ранее появившиеся ветеранские организации в единую иерархию командования; в свою очередь, подобные низовые объединения зачастую сами нуждались в наставлении и руководстве. Согласно официальной линии, секции городского уровня обязаны были поддерживать связи с другими организациями своего города, но при этом избегать приказных форм работы с ними – все подобные структуры оставались «под зонтиком» учредивших их организаций. Активисты, однако, были склонны рассматривать все это организационное разнообразие в качестве всеобъемлющего и разностороннего ветеранского движения, логично фокусирующегося на СКВВ[844].

Таким образом, заметная доля ветеранской активности оставалась вне контроля со стороны СКВВ. Основное отличие от ситуации 1956–1965 годов заключалось в том, что энергия и динамизм движения существенно возросли. В неоднозначных сигналах, посланных II всесоюзной конференцией, ветераны по всей стране услышали явный призыв к тому, что пора браться за строительство мощной организации, которая наконец займется защитой интересов бывших фронтовиков. При новом генеральном секретаре руководство КПСС какое-то время было готово поддерживать и изучать подобные «эксперименты»[845].

Таким образом, за десятилетие, прошедшее после 1965 года, были созданы условия для решительной трансформации роли организованного ветеранского движения, приведшей его в соответствие с программой, которую еще в 1940-е годы наметили такие провидцы, как Барыкин. СКВВ превратился в организацию, укоренившуюся на местах, что легитимировало его функции в качестве лоббистской организации, отстаивающей нужды фронтовиков дома и обслуживающей режим в международной ветеранской политике «холодной войны». На III съезде ветеранов, состоявшемся в 1971 году, эта изменившаяся роль СКВВ получила закрепление в новом уставе. При этом новые уставные документы по-прежнему выделяли внутреннюю и внешнюю пропагандистскую работу в качестве главной задачи организации. В то же время теперь прямо говорилось о том, что организация обязана представлять ветеранские интересы и активно содействовать выполнению «решений КПСС и Советского правительства по улучшению материальных, бытовых и жилищных условий участников войны, инвалидов и семей погибших солдат». Тем не менее произошедшие с 1965 года изменения так и остались неузаконенными. Уставом комитета допускались лишь три организационные единицы: непосредственно СКВВ в Москве, его отделения на городском уровне и советы ветеранов-однополчан[846]. Впрочем, вскоре после конференции президиум сделал еще один шаг вперед, утвердив новые правила для секций СКВВ: в обновленном документе говорилось, что секции «объединяют ветеранские коллективы крупных предприятий, учреждений и учебных заведений, а также организации бывших военных подразделений своего города»[847]. Реальность, конечно, успела опередить эту формальную структуру. Ветераны уже давно создали гораздо более разнообразное и динамичное организованное движение, чем то, что фиксировалось в уставах и положениях.

Такое движение с неизбежностью должно было вступить в конфликт с самой партией. В самом деле, между 1965 и 1975 годами СКВВ грозил превратиться в параллельную властную структуру, которая, теоретически, могла рассчитывать на лояльность миллионов ветеранов. В долгосрочной перспективе такое положение вещей было недопустимым для политического руководства, и со временем оно вынуждено было пресечь беспорядочное развитие ветеранского движения. Ответный удар, эвфемистически названный «перестройкой движения», был нанесен в 1976 году. Постановление ЦК КПСС от 12 октября этого года «О дальнейшем улучшении деятельности местных организаций ветеранов войны» жестко напомнило СКВВ, что raison d’être всей его деятельности по-прежнему остается международная пропаганда. В соответствии с этим постановлением организационная структура СКВВ подверглась сокращению. В нескольких городах были упразднены районные советы; в других городах неуставные организации были преобразованы в «секции» городского уровня. Городским отделениям предписывалось ограничить свою работу пределами городов (они, таким образом, отныне не могли функционировать как de facto областные или республиканские организации); советы ветеранов на предприятиях, в учреждениях или учебных заведениях, которые в прошлом нередко трактовались как первичные организации СКВВ, теперь ставились под «непосредственное руководство» соответствующих парторганизаций. Таким образом, конкуренция между ветеранскими и партийными органами завершалась, причем к выгоде партийных ячеек. Аналогичным порядком конфликты с партийными организациями на различных территориальных уровнях (республиканском, краевом, областном и районном) были разрешены в пользу партии: здесь ветеранские организации напрямую упразднялись. Наконец был прекращен и тлеющий конфликт с военными. Вместо того чтобы претендовать на контроль над всеми советами ветеранов, действующими в воинских частях соответствующих городов, секции СККВ теперь имели право заниматься лишь теми подразделениями, которые прекратили существование или находились за пределами СССР[848].

Перестройка существенно упростила структуру СКВВ, которая начала складываться с 1965 года. До нее ветеранское объединение включало в себя организации общесоюзного, республиканского, областного, городского и районного уровней, а также первичные ветеранские ячейки, созданные в войсковых частях, на предприятиях и в учреждениях. Теперь же в СКВВ официально остались только три уровня: центральный аппарат в Москве, 40 городских секций и 613 групп (или советов) ветеранов-однополчан из тех воинских формирований, которые были либо распущены, либо дислоцированы за границей – и потому не находились под контролем местных военных администраций или партийных органов[849]. К лету 1978 года эта структура незначительно расширилась: теперь в ней имелось 42 городские секции и 700 советов и групп; это была лишь малая толика того, что существовало до 1976 года[850]. Пагубные последствия всей этой перестройки ветеранского движения можно изучить на примере киевской организации (таблица 7.1).

Таблица 7.1. Киевская организация ветеранов до и после реформы

Источник: ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1504 в. Л. 9.

Как и следовало ожидать, перестройка шла не особенно гладко. Местные активисты тянули время, под различными предлогами затягивая преобразования. Первоначально реформу предполагалось завершить к лету 1977 года, но работы продолжались весь 1978 год[851]. Ветераны никак не могли примириться с навязываемыми изменениями: «Во многих городах, областях и районах проявляется известная осторожность – стремление сохранить все, что было раньше, не ломать того, что сложилось годами, хотя оно сегодня и не соответствует требованиям Постановления ЦК КПСС от 12 октября 1976 года и Устава СКВВ»[852]. Из-за такого сопротивления в Ленинграде, например, даже через год после принятия начальственной резолюции продолжали существовать неуставные организации, признанные городской секцией СКВВ. В некоторых городах местные активисты по-прежнему поддерживали деятельность ветеранских советов на предприятиях, в учебных заведениях или воинских частях на протяжении всего 1977 года, в то время как другие по-прежнему пытались контролировать работу низовых структур, которые они считали своими подразделениями. В некоторых городах группы ветеранов, не признанные Москвой, все так же называли себя секциями СКВВ или городскими советами ветеранов[853]. К концу 1978 года упраздненные областные, городские или районные советы ветеранов все еще функционировали в ряде регионов[854]. Сохранялось также низовое давление в пользу создания новых ветеранских объединений, а активисты отказывались понимать, почему они не должны поддаваться этому давлению[855].

Перестройка вовсе не означала, что структуры, не признанные уставом, прекращали существование; в лучшем случае их переименовывали, а в худшем случае децентрализовали. Районные советы ветеранов, например, иногда преобразовывались в местные отделения общества «Знание» или военно-просветительской организации ДОСААФ – Добровольного общества содействия армии, авиации и флоту, в то время как члены таких организаций, находящихся в армейской юрисдикции, вливались в состав соответствующей городской секции СКВВ. Местные отделения утверждали, что они не руководят первичными организациями на предприятиях или в воинских частях, а просто «поддерживают с ними связь»[856]. Использование подобных методов заметно смягчило последствия резолюции 1976 года. Оно позволяло следовать букве партийных предначертаний, сохраняя в относительной неприкосновенности дух и структуру ветеранского движения на местах.

Кроме того, всевозможные ветеранские организации продолжали свою деятельность за рамками мандата, предоставленного СКВВ, не нуждаясь в его санкции. Руководители комитета не без удивления узнали, например, о существовании «советов сыновей полков», которые объединяли бывших осиротевших мальчишек, принятых на воспитание воинскими частями в военную пору. В декабре 1978-го, когда прошло уже два года после того, как на неконтролируемую ветеранскую активность наложили запрет, в нескольких городах продолжали существовать неформальные группы, которые объединяли ветеранов-военнопленных, побывавших в немецких концентрационных лагерях[857]. Как сообщалось в официальном документе, несмотря на несанкционированный и неуставной статус подобных организаций, «группа узников при международной комиссии поддерживает связь с этими неуставными организациями, руководит ими, требует с них отчета, проводит конференции и так далее»[858]. Более того, руководство СКВВ продолжало убеждать местных активистов в том, что если им хочется иметь собственные секции городского уровня, то сначала нужно самоорганизоваться и приступить к лоббированию местных партийных органов. Если же, мол, им удастся убедить партию в своей полезности, то тогда Москва подумает о включении их секции в официальную структуру СКВВ[859].

Тем не менее, несмотря на тактику проволочек и увиливаний, реализуемую на местах, воздействие постановления 1976 года оказалось весьма ощутимым. Поскольку организационная активность была введена в жесткие рамки, ветераны перенаправили свою энергию на отстаивание привилегий; в результате после 1978 года началась широкая нормотворческая работа, со временем превратившая ветеранов в особую статусную группу[860]. В организационном же плане, напротив, до прихода к власти Михаила Горбачева почти ничего не происходило, хотя за кулисами продолжалась все та же динамичная ветеранская жизнь[861]. Только с началом горбачевской «перестройки» ветеранское движение превратилось в институциональную опору политической системы – в новую массовую организацию, представленную в советском законодательном органе. Для Горбачева ветераны были не какой-то эфемерной «группой», а одним из «слоев», на которые делилось советское общество[862]. Таким образом, к 1987 году ветеранскому движению удалось наконец убедить политическое руководство в том, что ветераны действительно существуют и что у них есть общие интересы и ценности, пусть даже облекаемые в форму официальной догмы. Как только это произошло – когда реальность «группы заслуживающих» была официально признана и закреплена в законодательстве в качестве особого правового статуса, – ветераны получили право на реальную организацию и реальное представительство. Иными словами, в отношении ветеранов-фронтовиков реформы Горбачева оказались логическим результатом предшествующего институционального развития, а не радикальным разрывом с брежневской эпохой.

Речь Горбачева на XXVII съезде КПСС, прошедшем в 1986 году, положила начало коренным изменениям в организационной структуре ветеранского движения. Новый генеральный секретарь призвал к созданию «всесоюзной общественной организации ветеранов войны и труда»[863]. Последовавшие за этим организационные новшества привели к разветвлению ветеранского движения. С одной стороны, была учреждена новая организация «старшего поколения», объединившая ветеранов войны с ветеранами тыла. С другой стороны, СКВВ не был распущен, а превратился в полунезависимый союз, официально причастный к новой организации, но в то же время обособленный от нее.

Слова Горбачева были воплощены в жизнь менее чем через год. 25 сентября 1986 года Политбюро ЦК КПСС приняло решение о создании Всесоюзной организации ветеранов войны и труда, членами которой на добровольной основе стали «работающие пенсионеры, а также ветераны, находящиеся на заслуженном отдыхе». Подобно тому, как СКВВ сочетал заграничную пропаганду с местным лоббированием, новая структура комбинировала ветеранскую «политику интересов» со служением советскому государству. Мандат организации предусматривал мобилизацию этой категории граждан на «общественно полезную деятельность», «воспитание подрастающего поколения», а также заботу о более качественном удовлетворении ветеранских нужд[864]. Новую организацию учредили в декабре 1986 года в Москве на конференции, которая приняла ее устав и избрала Всесоюзный совет ветеранов войны и труда. Делегатами форума были представители и тех ветеранских советов, которые не входили в структуру СКВВ. Разъехавшись по домам, делегаты инициировали аналогичные конференции регионального уровня, в ходе которых была сформирована единая ветеранская структура, имевшая ячейки на предприятиях и в учреждениях и вобравшая в себя организации фронтовиков, прежде не входившие в СКВВ[865].

В резком отличие от Советского комитета ветеранов войны времен реформы 1976 года новая организация выстраивалась подобно партии – по территориально-производственному принципу; это означало, что, с одной стороны, ее устройство воспроизводило административную иерархию страны (союз, республика, край и область, город, район), а, с другой стороны, первичные организации образовывались по месту работы ее членов. СКВВ распускать не стали, превратив его в полуавтономную часть новой структуры. Это странное «матрешечное» устройство – организация внутри организации – объяснялось просто: полностью упразднять СКВВ было неловко из-за той известности, какой комитет успел обзавестись на международной арене[866]. Не исключено также, что политическое руководство просто сводило счеты со своенравной группой, которую в прошлые времена было трудно держать под контролем, и потому комитет показательным образом подчинили новой организации.

Активисты СКВВ были не слишком довольны начавшейся реструктуризацией, но все же это было лучше, чем полный отказ от старого объединения и замена его абсолютно новой структурой. СКВВ с самого начала отодвинули от создания новой ассоциации: разработка ее уставных документов была возложена на рабочую группу, состоящую из представителей Главного политического управления армии и ВЦСПС. С членами СКВВ консультировались, но в состав рабочей группы поначалу не приглашали. Руководство комитета энергично выступало против возможного роспуска, указывая на тридцатилетний опыт работы на благо бывших фронтовиков как внутри страны, так и за рубежом. Членов СКВВ включили в рабочую группу, разрабатывавшую устав новой организации, лишь в апреле – мае 1986 года, а уже в июне проект направили в ЦК КПСС. Через месяц, после доработок в «верхах», документ был возвращен в рабочую группу[867].

В ходе всей этой подготовительной работы СКВВ пытался настаивать на том, чтобы его признали организацией ветеранов войны: такая постановка вопроса позволила бы комитету выступить соучредителем нового объединения – на пару с организацией, представлявшей интересы ветеранов труда. Это предложение, однако, было отклонено в пользу более двусмысленной схемы: СКВВ признавался самостоятельной организацией, но в то же время и неотъемлемой частью новой ветеранской структуры, подчиненной ее исполнительному органу[868].

Это противоречие послужило основой для многих будущих конфликтов. Лидеры СКВВ надеялись, что в рамках нового объединения они смогут наконец преодолеть ограничения, установленные решениями 1976 года и не позволявшие их комитету функционировать за пределами строго очерченного списка городов[869]. Однако руководство только что учрежденной организации испытывало стойкую аллергию на все то, в чем можно было усмотреть «институциональный империализм» СКВВ. По этой причине даже местные инициативы, именовавшие себя «секциями», сталкивались с определенными сложностями. В 1987 году, например, одной из таких секций было предписано расформироваться и преобразовать себя в комиссию, чтобы соответствовать уставным нормам новой организации ветеранов войны и труда. Указание было выполнено, хотя и неохотно: «Мы, ветераны войны, народ дисциплинированный. <…> Но ведь это чисто формальный подход»[870]. Действующие секции оказались в сложном положении, поскольку теперь им приходилось подчиняться и московскому СКВВ, и своим городским советам ветеранов войны и труда[871].

Несмотря на подобные трения, организационные изменения 1986 года означали, что советские ветераны наконец объединились во всесоюзную организацию с впечатляющим членством. Устройство ветеранского движения теперь совпадало со структурой партийных и советских органов; наряду с другими массовыми организациями оно превратилось в еще одну опору позднесоветского строя. В январе 1991 года, накануне распада СССР, новая организация насчитывала более 180 отделений республиканского, краевого и областного уровней, около 5000 городских или районных филиалов, более 150 000 первичных ячеек в трудовых коллективах и еще 29 000 по месту жительства[872].

Более того, теперь она была полностью интегрирована в политический процесс. Конституционная реформа декабря 1988 года породила новый государственный орган: Съезд народных депутатов СССР, который, в свою очередь, избрал новый Верховный Совет СССР и его председателя – нового главу государства, каковым стал Михаил Горбачев. Треть из 2250 народных депутатов была выдвинута общественными организациями, такими как профсоюзы или комсомол[873]. Одной из таких общественных организаций оказался и новорожденный Всесоюзный совет ветеранов войны и труда, который делегировал в состав съезда 75 депутатов, то есть 10 % числа представителей общественных организаций и чуть более 3 % общей численности депутатского корпуса[874]. Помимо всего прочего, организация открыто и напористо добивалась от партийных, государственных и общественных структур уважения ветеранских прав и соблюдения ветеранских привилегий: теперь эта ее функция получила наконец-то официальное закрепление в уставе[875].

Глава 8. «Сообщество заслуживающих»

Мы пролили кровь за Советскую власть, пришло время и ей заступиться за нас[876].

На протяжении почти всей советской истории подавляющее большинство ветеранов не было связано с какой-либо организацией. Тем не менее они явно составляли часть широкого народного движения. Выжившие в боях входили в то, что я называю «сообществом заслуживающих» – в группу людей, объединяемых требованием особого отношения к себе[877]. Со временем эта общность превратилась в статусную группу, а в конечном счете, и в организационную структуру, интегрированную в советский социальный порядок. Ход этой институционализации, обусловленной последствиями войны, не был столь прямолинейным, как порой кажется. Она шла рывками, преодолевая многочисленные политические, экономические и идеологические барьеры; в итоге на борьбу, обеспечившую ветеранам признание, ушли тридцать лет. Этот структурный процесс тесно переплетался со становлением и оформлением представлений о ветеранских заслугах, привилегиях и благах – концептуальной триады, позволяющей анализировать сложное взаимодействие коллективных эмоций, правового статуса и экономики дефицита.

Говоря о «заслуге», я имею в виду претензию человека на особое отношение к себе со стороны общества, в котором он живет. Сам по себе такой запрос следует отличать от его актуализации, которую лучше описывать с помощью понятия «привилегия». Обсуждаемое здесь требование носит прежде всего символический характер: в результате его принятия социумом определенная категория граждан оказывается в большей степени достойной общественного уважения, а также доступа к дефицитным товарам и услугам, чем все остальные люди. Масштабы реального обеспечения описанного отношения в СССР зависели от множества факторов, включая наличие товаров и услуг, готовность акторов на всех «этажах» общественной пирамиды обеспечивать их, качеств административной системы, включая ее способность эффективно управлять распределением, а также от наличия у самой привилегированной группы потенциала, позволяющего настаивать на предоставлении привилегий вопреки запросам конкурирующих групп. По этой причине кажется полезным введение третьего аналитического понятия, а именно «блага». Как раз оно и характеризует фактическое предоставление товаров, услуг или уважения, обещанных привилегиями[878].

В динамическом взаимоотношении, связывающем заслуги, привилегии и блага, иногда трудно различить, что было причиной, а что следствием. Присущее ветеранам стойкое ощущение собственных заслуг отчасти проистекало из практик военного времени, когда люди в погонах считались наиболее ценными гражданами. Официальные посулы особого статуса и предоставление кое-каких благ в ходе демобилизации усилили подобные настроения, которые никуда не делись и после отмены привилегий для фронтовиков, состоявшейся в 1947–1948 годах. Ветераны по-прежнему чувствовали, что у них действительно есть особые права, и продолжали добиваться их институционального закрепления. Более того, тот статус, которым наделялись бойцы в годы войны и который с 1978 года распространили на ветеранов, отчасти был продуктом неохотных уступок, сделанных государством под давлением настойчивых требований солдат, ветеранов и их семей, мотивируемых чувством того, что они добиваются чего-то вполне заслуженного. Наконец, неравномерное и недостаточное предоставление реальных благ еще сильнее утверждало ветеранов в собственной уникальности: чтобы получать то, что признавалось их законным правом, старые бойцы вынуждены были писать письма, жаловаться лично и искать помощи высокого начальства, способного обеспечить реализацию этого права в каждом отдельном случае. По ходу дела ветеранам приходилось подчеркивать свою заслуженность, предъявлять свидетельства своих фронтовых подвигов и отстаивать свою принадлежность к привилегированной группе. Этот постоянный ритуал, подтверждающий отнесение к «участникам войны», не мог не укреплять их уверенность в том, что уже имевшийся особый статус дан им по праву: так замыкалась причинно-следственная связь между заслугами, привилегиями и благами.

Таким образом, мы наблюдаем здесь социокультурный процесс, который не замышлялся и не контролировался кем-либо из его участников, а также не являлся ни просто результатом «больших стратегий» государства, наткнувшегося на скалу спорадического индивидуального сопротивления, ни движением «снизу», вовсе не зависящим от подобных стратегий[879]. Скорее, речь должна идти о динамике стратегических и тактических действий как государства, так и негосударственных акторов, в конечном итоге обернувшейся институционализацией внутри советского общества самобытной группы, которую система никогда и не думала создавать[880].

Это новое социальное образование переживало разнородные модусы интеграции – и как самостоятельная группа (внутренняя интеграция), и как типовая часть советского общества (внешняя интеграция)[881]. Во внутреннем плане оно, начиная с 1956 года и далее, начало вбирать в себя формально организованные ветеранские группы, а с конца 1970-х годов ветераны во все большем количестве пополняли расширяющуюся статусную группу участников войны. Во внешнем плане растущее влияние Советского комитета ветеранов войны все теснее связывало ветеранское движение с политической системой, а ритуалы и дискурсы культа войны символически укореняли ветеранов в советском обществе в целом[882]. Наконец, в период «перестройки» ветераны превратились в полноценную корпоративную группу, обладающую разветвленной организацией и прямым представительством в государственных органах. Интеграция ветеранов в политическую структуру и в систему привилегий, стратифицирующую советское общество, способствовала внутренней интеграции группы: во-первых, привилегии провоцировали дальнейший рост коллективных ветеранских притязаний; во-вторых, обладание привилегиями все более сплачивало ветеранов в качестве статусной группы; в-третьих, становление нового статуса вызывало негодование тех, кто был исключен из новоявленного социального образования. Именно в этот момент «сообщество заслуживающих» трансформировалось в поколение: с одной стороны, по мере того как уходили старшие когорты ветеранов, группа все заметнее сводилась к собственно фронтовому поколению; с другой стороны, со временем ее статусные претензии все чаще наталкивались на недовольство, раздражение или даже пренебрежение, демонстрируемые более молодыми советскими гражданами[883].

Стержнем народного движения, объединившего фронтовиков Советского Союза, стало представление о том, что служение родине в грозную пору дает право на послевоенные блага. Эта идея не могла внезапно возникнуть из крови, грязи и страданий, пропитавших фронтовой опыт; не была она и продуктом большевистской идеологии с ее стратегическими воплощениями; наконец, в ней трудно увидеть и один из компонентов «современности». Скорее всего, культурно опосредованный опыт войны активизировал и усилил давнюю политическую традицию. Российское государство всегда признавало, что воинская служба должна вознаграждаться особыми привилегиями – пусть даже многие из них просто оставались на бумаге, а другие имели более чем скромное материальное выражение. Однако и самая минимальная поддержка служила подтверждением того, что ветераны имеют право на особое обращение.

Россия имеет долгую историю государственного вспоможения подобного типа[884]. Как и в других странах, местные ветераны войн, особенно инвалиды, оказались одной из первых групп, выделенных для специального государственного попечения[885]. Уже во второй половине XVII века русское государство предоставляло вышедшим в отставку военнослужащим некоторые минимальные привилегии, включая денежные выплаты, административные должности и земельные наделы. Кроме того, ветераны-инвалиды могли получить заботу, питание и кров в богадельнях, находящихся в ведении церкви. Петр Великий опирался на эту систему, обеспечивая переход к регулярной армии и пожизненной службе; при нем увольняемым ветеранам полагались определенные льготы. Особые приюты для инвалидов функционировали при монастырях, церковных епархиях и губернских управах в Петербурге, Москве и Казани. При Екатерине Великой эта система получила дальнейшее развитие: ветераны теперь могли селиться в специальных «ветеранских городках», получая государственное пособие для поддержания своего существования. Наивысшей точкой этой государственной заботы стали 1790-е годы, когда все ветераны, прослужившие двадцать пять лет, получили право на пенсию – по крайней мере, на бумаге. На деле государство было не способно обеспечивать всех пенсионеров из-за стремительного увеличения армии, тем не менее базовое социальное содействие им все же предоставлялось[886].

Связь между службой в армии и особым статусом упрочилась и усложнилась после военных реформ 1874 года, в ходе которых была введена всеобщая воинская повинность. С тех пор система привилегий неуклонно расширялась, хотя особым статусом, как правило, наделялись только военнослужащие, находящиеся в строю, а также их семьи, но не демобилизованные солдаты и офицеры. Попечение о бывших воинах находилось в основном в руках неправительственных филантропических обществ – до тех пор, пока большевики их не запретили[887]. «Великие реформы» внедрили всеобщую воинскую обязанность, взяв за образец современные гражданские армии, включая «права и льготы, на которые солдаты могли рассчитывать в обмен на военную службу»[888]. В России этот негласный договор между военнослужащими и государством изначально был не в пользу первых, ибо у солдат и их семей отсутствовали рычаги, позволявшие добиваться реализации того, что они очень быстро начали считать своим неотъемлемым правом. Им не хватало «прочной институциональной базы и эффективных инструментов политического влияния». Впрочем, продолжительная полоса насилия, в которой страна пребывала с начала Первой мировой войны в 1914 году до окончания Гражданской войны в 1921 году, заставила государство с большим тщанием относиться к солдатским притязаниям[889].

По утверждению Джошуа Санборна, образ «гражданина-солдата» превратился в «идеал для российского политического сообщества». Однако в условиях большевистской диктатуры этот статус в основном фиксировался в материальных и символических выгодах, а не в политических правах[890]. Более того, бо́льшая часть привилегий предоставлялась бойцам, несущим службу, а не отставникам-ветеранам. В этом отношении большевистское государство тоже следовало тому, что можно назвать «служилым принципом»: оно вознаграждало за активную службу, а не за прошлые заслуги[891]. Отчасти это соответствовало довоенным тенденциям, хотя в последние пятнадцать лет царского режима начали появляться некоторые признаки, свидетельствовавшие об изменении традиционной траектории: все заметнее делался курс на обеспечение социального благосостояния. Так, законом от 25 июня 1912 года устанавливались пенсии солдатам-инвалидам, увечья которых были непосредственно вызваны ранениями или болезнями, перенесенными во время службы. Тем не менее большая часть льгот, предусмотренных царским законодательством, по-прежнему касалась находящихся в строю и их родственников, а не ветеранов[892].

После Февральской революции 1917 года эта система привилегий была расширена. Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов, активно лоббируемый солдатскими женами («солдатками») и членами фронтовых солдатских комитетов, утверждал все новые меры, направленные на поддержку семей военнослужащих. Большая часть выстроенной им системы была демонтирована после прихода большевиков, но во время Гражданской войны 1918–1921 годов ей на смену пришли мероприятия по поддержке красноармейцев и их родственников, ставших главными бенефициарами новой перераспределительной политики коммунистического режима[893]. Таким образом, сложившийся в 1874 году в своем общем виде социальный конструкт, связывающий военную службу с получением привилегий, оставался в неприкосновенности и после исторического разлома 1917 года. Фактически негласный договор между гражданином-солдатом и революционным государством стал основой «милитаризованного социализма», в рамках которого бойцы Красной армии служили большевистскому руководству в обмен на предоставление особого статуса и сопутствующих ему вознаграждений, а не политических прав[894].

Трансформации 1917 года никак не сказались и на другой особенности государственного отношения к военнослужащим: основное внимание по-прежнему уделялось привилегиям воинов, находящихся под ружьем, а также их родственников, нежели нуждам ветеранов-отставников. И если в период двоевластия между февралем и октябрем 1917-го помощь и содействие первым постоянно наращивались как Временным правительством, так и Петроградским Советом, то, по контрасту, ни одна из этих инстанций не обращала внимания на проблему ветеранских пенсий. Несмотря на все усилия «солдаток», «ни о какой законотворческой деятельности [в этом направлении] не сообщалось»[895]. За несколько месяцев своего злополучного существования Временное правительство так и не продвинулось дальше деклараций о том, что помощь инвалидам войны является центральной задачей государства[896]. Фактически в период революционных бурь содействие ветеранам заметно сократилось. В ходе демобилизации, которая шла с апреля по октябрь 1918 года, ветераны императорской армии и их семьи не получали от государства никакой помощи, несмотря на «временами яростные протесты». Пенсии назначались только малоимущим инвалидам войны, хотя в соответствии с законодательством 1912 года право на получение пенсии не зависело от социального и экономического положения ветерана. Уволенные солдаты новой Красной армии также получали пенсию только в том случае, если становились инвалидами после перенесенных ранений или болезней. Однако каждый демобилизованный красноармеец имел право на земельный участок[897].

После победы в Гражданской войне Красная Армия демобилизовалась в условиях массовой безработицы и экономического кризиса[898]. В 1921–1924 годах в общей сложности 4,7 миллиона красноармейцев вернулись к гражданскому существованию. Советские и партийные органы на местах были обязаны заботиться об их интеграции в мирную жизнь, организуя праздничные встречи фронтовиков и содействуя им в обеспечении работой и жильем, а также в удовлетворении жизненно важных нужд. Тем, кто возвращался в деревню, полагалось оказывать «всестороннюю помощь в создании и укреплении [их] крестьянского [домашнего] хозяйства». Ради этих целей на местах создавались специальные комитеты помощи демобилизованным и их семьям. Вернувшихся бойцов рассматривали в качестве потенциальных «красных специалистов», которых следовало обучать на специальных курсах, а затем направлять на работу в деревню, чтобы решить там проблему кадрового голода. Обеспечивая социальную мобильность тем, кто защищал советскую власть, правительство сделало бесплатными курсы, готовившие ветеранов к поступлению в вузы[899]. Об инвалидах войны власти заботились с особенным рвением, поскольку, по мысли политиков, дурной уход за покалеченными ветеранами негативно сказывался на боевом духе армии[900]. Но, несмотря на это, социальная и медицинская помощь жертвам войны в межвоенные годы оставалась отчаянно недоразвитой. Более того, довольно скоро финансовые расчеты победили все прочие соображения: пенсионное обслуживание сократили для всех ветеранов, за исключением тех, кто находился в домах инвалидов или состоял в инвалидных кооперативах[901].

Иначе говоря, к моменту нападения Германии на Советский Союз летом 1941 года в советском обществе прочно утвердилось представление о том, что воинская служба влечет за собой обретение особого социального статуса. В какой-то мере в этой общественной системе прижилась и традиция помощи, оказываемой отставникам за их прежние подвиги, которая в Европе восходит, по крайней мере, к римской античности[902]. Тем не менее особое попечение о старых солдатах не получило в СССР такого же институционального оформления, как взаимовыгодные отношения между государством и бойцом, находящимся в строю. На скромную поддержку со стороны властей могли рассчитывать только те ветераны, которые на фронте потеряли конечности или получили иные серьезные увечья, а от подавляющего большинства демобилизованных ожидалась беспрепятственная интеграция в гражданскую жизнь. Будущие привилегии можно было заслужить лишь дальнейшим служением советскому государству; былые же фронтовые заслуги не обеспечивали никакого пожизненно закрепляемого статуса.

Во время войны и сразу после нее этот служилый класс воинов трансформировался в «сообщество заслуживающих», члены которого ожидали последующего воздаяния за свои ратные подвиги. Сама чудовищность жертв, принесенных солдатами на передовой, в глазах многих подразумевала наличие неоплатного долга всего общества перед теми, кто его защитил. Подобные чувства подогревались государственной политикой в отношении ветеранов и их родственников, проводимой в военную пору и в первые послевоенные годы. Из предпринимаемых тогда мер можно было сделать вывод о том, что особый статус, собственно, уже обеспечен: шаг за шагом, постепенно, советское законодательство наделяло все большими привилегиями новые и новые категории ветеранов – инвалидов войны, демобилизованных по закону от 1945 года, бывших военнопленных и так далее, – пока почти все ветераны не оказались охваченными системой минимальных государственных льгот[903]. Официальные обещания особого отношения, сделанные в ходе демобилизации, еще больше укрепили в ветеранах ощущение собственной избранности[904]. Со стороны могло показаться, что на какое-то время участники Великой Отечественной войны действительно превратились в самое настоящее советское сословие – статусную группу, мало чем отличающуюся от «приписываемых» классов межвоенных лет[905].

Однако поэтапное признание государством ветеранских притязаний на избранность резко заглохло в конце 1947 года. Многие привилегии, определенные для фронтовиков – например, единовременная выплата при увольнении в запас, право на производственную должность, которая была бы не ниже довоенной, упрощенный доступ к стройматериалам и ссудам на жилищное строительство, – устанавливались законом о демобилизации от 23 июня 1945 года и, следовательно, изначально рассматривались как временные. По мере того как ветераны интегрировались в советское общество и превращались в обычных гражданских, они лишались особого статуса. Более того, как только стало ясно, что первые волны демобилизации прошли без серьезных угроз для политической стабильности, мужчин 1925 года рождения, уволенных в ходе последней волны демобилизации в 1948 году, вообще лишили даже этих скромных преимуществ, за исключением единовременной выплаты[906].

Подобное ущемление фронтовиков, демобилизуемых с последней волной, стало вполне логичным продолжением наметившегося еще в 1947 году государственного курса на постепенный отказ от специального поощрения за военную службу. Советские руководители все яснее осознавали дороговизну системы привилегий, и, как только стало понятно, что никакого нового декабристского движения не предвидится, они сочли ее экономически нецелесообразной[907]. Их логика особенно четко задокументирована применительно к ликвидации большинства привилегий, обусловленных наличием высоких государственных наград[908].

Процесс, который завершился коренным пересмотром всей ветеранской политики, начинался вполне невинно – с пересмотра процедурных аспектов предоставления льгот, которые были обещаны фронтовикам, награжденным за фронтовые подвиги. Как известно, для признания выдающихся боевых заслуг в военные годы был учрежден целый ряд новых орденов и медалей. Получение наиболее престижных из них влекло за собой разнообразные привилегии: более удобное жилье, необлагаемые налогами ежемесячные выплаты и освобождение от подоходного налога, ежегодные бесплатные поездки по железной дороге, бесплатный проезд в городском общественном транспорте, пенсионные льготы и так далее[909]. Большая часть этих привилегий предоставлялась по предъявлении специальных талонов, которые выдавались награжденным в виде особых книжечек, рассчитанных на пять лет. Поскольку первая и самая многочисленная волна героев, награжденных в 1941–1942 годах, израсходовала свои талоны к 1947 году, государство столкнулось с огромной административной проблемой: требовалось обновить более 300 000 талонных комплектов – в десять раз больше, чем отдел Верховного Совета СССР по учету и регистрации награжденных обработал годом ранее. Между тем это учреждение не располагало ни достаточным количеством сотрудников, позволявшим справиться с такой неимоверной нагрузкой, ни всей информацией, требовавшейся для проверки законности каждого запроса. Министерство обороны, содействие которого в подобном деле представлялось принципиальным, не могло помочь, поскольку все его силы в тот момент были брошены на обмен временных наградных удостоверений на постоянные[910]. И действительно, к тому моменту система предоставления льгот основательно устарела. Ее разрабатывали в то время, когда в стране насчитывалось всего 22 000 награжденных, но после 1945 года более 12 миллионов наград украшали солдатские гимнастерки и офицерские кители примерно 5,6 миллиона советских граждан[911].

В поисках решения этой проблемы были тщательно изучены процедуры, сопровождавшие предоставление привилегий награжденным героям[912]. Занимаясь этой работой, бюрократы осознали объемы затрат, требующихся для реализации имеющейся программы помощи. Согласно подсчетам одного из чиновников, сам процесс заполнения купонов, вручения их кассиру в банке и выдачи по ним денег обошелся бы в 125 000 рабочих дней в год – и это лишь по приблизительной оценке, которая не включала остальную работу, необходимую для функционирования системы[913]. К апрелю 1947 года бюрократы попытались оценить, во сколько ветеранские привилегии обходятся государству. Суммируя трансфертные платежи, стоимость бесплатных билетов, налоговые изъятия и сниженную плату за жилье, отдел по учету и регистрации награжденных вывел совокупную цифру в 3455,9 миллиона рублей в год[914].

К августу дискуссия была перефокусирована с наведения порядка в системе льгот на полную отмену привилегий как слишком дорогостоящего и обременительного дела. Официальное решение об этом состоялось 10 сентября 1947 года[915]. Ветераны отказывались верить в то, что привилегии, за которые они заплатили собственной кровью, отменены. Отдел по учету и регистрации награжденных был завален письмами бывших бойцов, требовавших разъяснить ситуацию. Дело дошло до того, что чиновникам пришлось напечатать типовые карточки с ответами на наиболее часто задаваемые вопросы; все, что оставалось сделать служащему, – это отметить галочкой один из пяти стандартных ответов и отправить карточку заявителю[916]. Как только ветераны осознали суть происходящего, они начали настаивать на восстановлении старой системы[917]. Это, надо сказать, было весьма рискованно: ведь товарищ Сталин был еще жив. Те, кто выражал свое недовольство слишком напористо, отправлялись в руки спецслужб, а потом оказывались за колючей проволокой – по обвинению в «антисоветской агитации»[918]. Не располагая организацией, защищающей их интересы, и не имея, следовательно, возможности постоянно «давить» на режим, эту битву с бюрократами ветераны проиграли.

Социальное довольствие, причитавшееся инвалидам войны, было сокращено, исходя из той же экономической логики. Приоритетной целью советского законотворчества было возвращение максимального числа инвалидов к трудовой активности при минимальных затратах. В военную пору дополнительным стимулом к труду выступало то, что работающим инвалидам-фронтовикам III группы позволялось получать полную пенсию независимо от их дохода, в то время как «уклоняющиеся от работы» наказывались сокращением пенсий. После октября 1948 года трудоустройство гарантировало, как правило, лишь урезанную пенсию, которая подлежала корректировке в сторону уменьшения в зависимости от дохода: пенсия плюс заработная плата не должны были превышать доход, получаемый до потери трудоспособности, причем твердо гарантированными оставались только 50 % пенсии. Отказ инвалида войны III группы от трудовой деятельности наказывался полным прекращением пенсионных выплат[919].

Упразднение большей части ветеранских привилегий в 1947–1948 годах мотивировалось в первую очередь экономическими соображениями, но политико-идеологические аргументы в его обосновании тоже присутствовали. Пока был жив Сталин, советское государство фактически отказывалось институционализировать социальные последствия войны. Ветераны, как считалось, не должны признаваться новой статусной группой советского общества: в конце концов, они являлись не особым классом, а просто гражданами, которые в какой-то период жизни служили в армии. Официальная пропаганда быстро дала понять, что война в указанном отношении ничего не изменила: большевистские идеологи стремились доказать, что «сталинская революция» была правильным путем к социализму, а победа еще прочнее должна ассоциироваться с гениальностью вождя. В контексте глобальной конфронтации с Соединенными Штатами и опустошительного разорения страны нужно было повторить индустриальную революцию 1930-х годов, а этот процесс не предполагал появления новой привилегированной группы – бывших солдат, почивающих на лаврах военных подвигов[920]. Желая подчеркнуть этот момент на символическом уровне, коммунистическое руководство в конце 1947 года решило превратить День Победы в обычный рабочий день[921]. Примерно в то же время новая волна репрессий обрушилась на бывших военнопленных, которым – в случае удачного прохождения фильтрации – после 1945-го предоставили короткую передышку[922]. Послевоенный «медовый месяц» явно заканчивался.

Таким образом, послевоенная история ветеранов вполне укладывается в общую историческую периодизацию всего советского социума. 1947–1948 годы стали для СССР поворотными во многих отношениях: в конце 1947-го отменили карточную систему и провели реформу, призванную обуздать инфляцию военного времени; в 1948 году сбоям колхозного режима противопоставили кампанию против «прогульщиков» и «паразитов», которым отныне угрожала депортация; примерно в то же время окончательно свернули внутренние дискуссии о легализации фактически сложившейся рыночной торговли[923]. В целом режим пытался восстановить общественную систему, сконструированную им в 1930-е годы. Поворот к худшему, затронувший ветеранское сообщество, был напрямую связан с желанием сталинского государства вернуться к довоенным порядкам. Ветеранские привилегии, подобно карточному распределению или послаблениям в деревне, воспринимались в качестве уступки чрезвычайным обстоятельствам военного времени – и потому были упразднены, как только это показалось возможным.

Для ветеранов результаты возвращения к довоенной «нормальности» оказались долгосрочными. К 1948 году они вообще перестали существовать как единая категория государственной социальной политики. В массе своей они лишились особого правового статуса, а одна из подгрупп – бывшие военнопленные – подверглась прямой дискриминации. Только инвалиды войны остались сообществом, располагающим привилегиями, пусть даже узкими и недостаточными. Такая ситуация принципиально не менялась вплоть до 1970-х годов[924]. Единственным крупным сдвигом в правовом отношении стала «тихая амнистия» военнопленных, состоявшаяся в 1950-е годы при Хрущеве[925]. Прочие же попытки реформирования не вносили принципиальных изменений в положение ветеранов. Пенсионные новации 1956 года во многом упорядочили хаос, сложившийся в ad hoc регулировании положения инвалидов войны, и увеличили размер пенсий для тех из них, кто оказался в действующей армии по призыву[926]. Однако это не изменило самих основ пенсионной системы, которая по-прежнему ущемляла инвалидов-фронтовиков из самого молодого поколения[927].

Столь же тщетными оказались и кулуарные дискуссии о возобновлении денежных выплат за боевые награды. Инициатором одной из попыток вернуть некоторые подобные привилегии стал министр обороны Георгий Жуков. 14 июля 1955 года он направил в ЦК обращение, в котором предлагал восстановить денежные выплаты тем фронтовикам, кто был удостоен наиболее видных государственных наград. Стоимость реализации своей идеи Жуков оценил в 271,2 миллиона рублей[928]. Неудивительно, что в ответ министру было предложено изыскать источники финансирования собственной инициативы. Реагируя на это в очередном письме, отправленном в ЦК в конце апреля 1956 года, Жуков, во-первых, сократил требуемую сумму до 200 миллионов рублей, а во-вторых, предложил покрыть ожидаемые расходы, урезав на 260 миллионов рублей иные статьи оборонного бюджета[929]. Но товарищи из ЦК по-прежнему были недовольны – вероятно, из-за того, что сокращение довольствия действующей армии в пользу заслуженных, но бывших бойцов не показалось им хорошей идеей. Жукову пришлось снова отстаивать свою точку зрения, на этот раз в итоговом докладе, представленном ЦК 7 августа 1956 года. Министр вновь подчеркнул, что требуемая сумма не превысит 200 миллионов; он также указал на то, что в военном бюджете можно изыскать 340 миллионов рублей экономии[930]. В конце концов, никакого решения по этому поводу не приняли: президиум ЦК, заседавший под председательством Хрущева 9 августа 1956 года, постановил «отложить решение вопроса». Жуков, который тоже был на встрече, проиграл очередную битву за признание статуса ветеранов войны в послевоенном Советском Союзе[931].

С тех пор мало что менялось, хотя вопрос о привилегиях для орденоносцев поднимался еще не раз, особенно в контексте набирающего в 1960-е годы силу культа Второй мировой войны. «Я думаю, пришло время восстановить привилегии для награжденных защитников Родины, даже хотя бы в отношении [бесплатного] проезда на поезде», – писал некий ветеран в 1965 году, обращаясь в ЦК партии[932]. Между 1955–1956 годами и концом 1970-х годов серьезные законодательные изменения коснулись только инвалидов войны[933]. В 1965 году, в связи с утверждением культа войны при Леониде Брежневе, ветеранам вернули «их» праздник. С тех пор, как и с 1945-го по 1947-й, День Победы вновь стал нерабочим праздничным днем[934]. В том же году были расширены материальные привилегии, предназначенные для инвалидов-фронтовиков[935]. В рамках празднования пятидесятой годовщины Октябрьской революции в 1967 году Герои Советского Союза и кавалеры орденов Славы получили некоторые дополнительные льготы[936]. Однако ничто из перечисленного не меняло того факта, что в правовом смысле с 1948 года ветераны так и не сделались единым целым. В их сообществе выделялась только одна группа, а именно инвалиды войны, с расширяющимися (хотя и все еще скудными) привилегиями, в то время как все остальные фронтовики оставались без правового статуса, несмотря на всю помпезность культа Победы.

Таким образом, наблюдавшиеся в 1950-х годах организационные сдвиги, описанные в главе 7, не сопровождались восстановлением привилегированного положения бывших бойцов. При этом, однако, упразднение статусной группы ветеранов, произошедшее после 1947 года, вовсе не означало исчезновения «сообщества заслуживающих», состоявшего из уцелевших фронтовиков. Несмотря на свои тоталитарные устремления и относительно современные средства социальной инженерии, советское государство не могло создавать и упразднять социальные группы по своему произволу. В тех случаях, когда социальная общность интегрировалась на столь же глубинном психологическом уровне, на каком сплачивались ветераны, претендующие на особый статус, государственное противодействие было способно лишь блокировать институционализацию подобных чувств – но стереть их полностью оно не могло.

Претензии «заслуживающих» на особое отношение не удовлетворялись официально предоставленными правами. Ветераны вечно были недовольны теми скудными привилегиями, которые устанавливались для них государством. Даже в 1945–1947 годах, в сравнительно «сытое» время – разумеется, этот период был «сытым» лишь в плане законодательно декларируемых привилегий, а не их материального воплощения, – ветераны были склонны приписывать себе права, которых они на самом деле не имели. Наиболее часто и довольно широко встречалось превратное толкование понятия «месячного срока», упомянутого в законе о демобилизации. В то время как закон требовал, чтобы местные власти в течение месяца после возвращения обеспечивали ветерана постоянной работой (непрерывность стажа, необходимая для получения пенсии, не допускала более длительных перерывов), в народе считали, что вернувшийся с войны солдат получает право на один месяц отпуска[937].

Порой ветеранам даже удавалось убедить в своем мнимом праве на «демобилизационный отпуск» местные власти. Так, первый секретарь Архангельского обкома КПСС Борис Николаев в ноябре 1945 года с гордостью докладывал Георгию Маленкову, что многие демобилизованные солдаты сразу же после возвращения приступили к работе «как стахановцы», не используя полагающийся им месячный отпуск[938]. Секретарь Курганского областного комитета партии в январе 1946 года оправдывал 8814 неработающих ветеранов, находящихся в его партийной юрисдикции, тем фактом, что большинство из них «еще использует предоставленный им по закону отпуск»[939]. Наконец, по сообщению секретаря Свердловского обкома, многие вернувшиеся герои отказываются от причитающихся им месячных каникул, хотя встречаются и такие, кто не желает приступать к работе, даже «отгуляв» «свой законный месячный отпуск»[940]. Практика предоставления таких отпусков была настолько распространенной, что даже уполномоченные Комиссии партийного контроля не критиковали ее, осуждая лишь злоупотребления этим мнимым «правом». В частности, представитель КПК в Архангельской области в конце 1945 года докладывал, что среди тех, кто так и не приступил к работе после месячного перерыва, были и члены партии[941]. Действительно, некоторые ветераны трактовали нормы демобилизационного закона еще более вольно и пытались продлить отпуск до 1,5–2 месяцев[942].

Еще одним вымышленным правом, в наличии которого ветераны убеждали не только друг друга, но и – иногда – местные власти, было возвращение прежнего жилья раскулаченным крестьянам. Во второй половине 1945 года в центральные органы поступало все больше и больше сообщений о том, что сыновья кулаков требуют в качестве поощрения за воинскую службу вернуть им родительское жилье. Еще больше московских чиновников беспокоил тот факт, что таким «классовым врагам» порой удавалось убедить местные власти в том, что они действительно заслужили право на возвращение своих старых домов[943]. Далее, один демобилизованный майор из Москвы написал в армейскую газету «Красная звезда» о другой мнимой привилегии, которую он измыслил, ознакомившись с английским пропагандистским журналом «Британский союзник». Он ссылался на статью о демобилизации в Великобритании, которая принадлежала перу знаменитого писателя и эссеиста Джона Бойнтона Пристли. В частности, офицер указывал на сообщение автора о том, что британским ветеранам выдаются деньги на приобретение (или ваучер на бесплатное получение) гражданского костюма. Поскольку, согласно неустанным утверждениям «Правды», ни одна страна мира не заботится о своих ветеранах так бережно, как Советский Союз, фронтовик делал вполне логичный вывод: если эксплуатируемый ветеран в буржуазной Англии получает от своего государства костюм, то советский ветеран тем более должен получить то же самое. «Пожалуйста, поясните, имеют ли право наши демобилизованные офицеры на получение гражданской одежды? – спрашивал он газету. – И как реализуется такое право, если оно у нас есть?» Мы не знаем, удалось ли этому офицеру убедить кого-нибудь в обоснованности своих притязаний на штатскую одежду.

Многие ветераны с ожесточенной решимостью боролись за привилегии, которые, как им казалось, они заработали кровью. По их мнению, особый ветеранский статус после войны уже был гарантирован тем, что они оказали неоценимую услугу обществу. Защищая сограждан, они рисковали здоровьем и жизнью. И за эти жертвы общество было у них в долгу – по крайней мере, так они думали. «Я отдал армии половину своей жизни, ее лучшие годы, – писал Борис Андреев из города Чкалова в «Красную звезду» в 1946 году. – За двадцать лет службы я изъездил весь наш Союз, служил на севере и на юге, в центре и на Урале. Кроме нормальной школы окончил Академию. Участвовал в Великой Отечественной войне. Имею несколько правительственных наград. И вот теперь по сокращению штата я оказался ненужным»[944]. «Прошу оказать мне содействие в прописке меня в городе Ленинграде на площадь родной тети, у которой ранее я проживал, – писал в Верховный Совет другой ветеран. – Прошу учесть мою долговременную военную службу, где я прослужил в Краснознаменном Балтийском флоте с 1938-го по 1945 год в должности командира автоматной роты, имея звание старшего лейтенанта. С 1941-го по 1945 год – участвовал беспрерывно в боях против немецких захватчиков, где я был четыре раза ранен и в 1945 году был уволен в запас по ранению»[945].

Упоминания о боевых ранах повторялись из письма в письмо[946]. Если сам факт защиты Отечества и связанные с ним риски уже были основанием для особого отношения, то фактическое принесение в жертву собственного тела многократно усиливало надежды на воздаяние. В направляемых в Верховный Совет СССР прошениях, содержащих, в частности, просьбы избавить от погашения кредитов, инвалиды-фронтовики часто использовали этот аргумент для подкрепления собственной позиции. В первых же строках обозначая свое физическое состояние («Я являюсь инвалидом Отечественной войны…»), они подробно описывали свои увечья, обосновывая ими собственные просьбы: «Я прошу распоряжения, чтобы мне списали долги по кредиту или сделали скидку хотя бы на 50 %, так как я инвалид Отечественной войны, семья у меня нетрудоспособная». Они также упоминали о невозможности работать, общей нищете и отсутствии поддержки со стороны родственников, но важнейшим доводом все же было постоянное подчеркивание своих боевых заслуг. Просители предполагали, что сами по себе полученные на фронте ранения уже позволяют им рассчитывать на особое отношение – вне всякого сопоставления с тем, вписывается ли это в действующее законодательство: «При выполнении боевого задания получил тяжелые ранения: лишился левой руки, потерял зрение на 100 % и повредил правую руку – отсутствует один палец… Поэтому прошу отменить кредит»[947].

Ощущение «заслуженности», основанное на пролитой крови и телесных увечьях, представляло собой крайний случай выстраиваемой ветеранами связки между исполнением воинского долга и особым обращением после войны. Оно отражалось как в индивидуальных, так и в коллективных жалобах. «Мы считаем, что правительство пошло нам навстречу, приняв решение об организации подготовительных отделений [в высших учебных заведениях] не для того, чтобы это решение осталось на бумаге по вине некоторых организаций, в частности, партбюро Ленинского района, – писали авторы одной из них. – <…> Сто демобилизованных просят вас помочь продолжить учебу, прерванную для службы в армии во время Отечественной войны»[948]. В августе 1951 года Александр Т., обвиняемый в «антисоветской агитации», предстал перед Омским областным судом. Выступая в свою защиту, он упомянул о том, что является участником Великой Отечественной войны и инвалидом II группы – надеясь в этой связи на снисхождение судей[949]. Другие же воображали, что беззаветное служение родине должно быть вознаграждено упразднением колхозов («Мой муж Алексей в этой войне напрасно воевал, думал, что после войны колхозы уничтожатся, а этого не получилось»[950]) или что фронтовые подвиги позволят сохранить офицерскую должность, даже если необходимость в этом отпала («Я заслужил право на дальнейшую службу в рядах армии»[951]).

Ветераны испытывали крайнее негодование в тех случаях, когда социум, ради которого они жертвовали собой, не поддерживал их в том, что им представлялось справедливым воздаянием за понесенные лишения. Один из демобилизованных описывал, как он «с победой» вернулся в родной и разоренный город, где попытался найти себе жилье. После тщетного обхода всевозможных учреждений он, наконец, оказался на приеме у председателя облисполкома. «Погода пока хорошая, на дворе тепло, можно пожить и под открытым небом», – примерно так чиновник по-философски отреагировал на его просьбу. Раздосадованный фронтовик написал председателю Верховного Совета СССР. В своем обращении он с большевистской прямотой сформулировал притязание на особое к себе отношение: «Я, дорогой товарищ Председатель Верховного Совета, не отвечал так во время войны, и шел вперед с победой, с уверенностью в славе дорогого Сталина, и водрузил знамя победы над Берлином. В настоящий момент выходит, я не завоевал себе даже леса для постройки жилого дома, который гады сожгли. Я воин-победитель, а должен строить себе землянку и жить в земле»[952]. В другом случае отец демобилизованного солдата, который, вернувшись слишком поздно, не успел подать документы в вуз к началу учебного года, в своей жалобе высокому начальству сообщал о реакции сына на нечуткое отношение со стороны чиновников от образования: «Он говорит: я отдал четыре года за Родину, защищал Родину, я только по формальным соображениям не могу быть студентом. А другие, кто не знает фронта и труда с худшими отметками, могут быть студентами»[953]. Наконец, на тех же основаниях – «мы не за то сражались» – ветераны оспаривали и восстановление колхозного строя[954]. В 1948 году на общем собрании колхозников в одном из хозяйств Новосибирской области, созванном для обсуждения нарушений колхозного устава, некий ветеран заявил: «Я воевал. Я защищал Родину, потерял ногу. Сейчас имею лишь двух дойных коров. Я живу в тяжелых материальных условиях, имею семерых детей, а мне предлагают законтрактовать [заключить пользовательский договор с государством] вторую корову. Я считаю, это неправильно. Надо было раньше предупреждать, что нельзя держать двух коров. А сейчас я не отдам вторую корову»[955].

Словом, которое чаще всего использовалось для выражения ветеранских притязаний, стал глагол «заслуживать» («заслужить»), буквальный смысл которого в приобретении чего-то посредством служения. Типичной формулировкой было выражение «неужели я не заслужил?»: например, материальную помощь, инвалидную коляску с электроприводом, право на льготу, работу, костюм, дом, прописку, отпуск и так далее[956]. Это распространенное выражение встречалось не только в письмах с просьбами об особом отношении; оно использовалось в материалах прокуратуры, отчетах государственных служб о настроениях населения, а также в бытовых обсуждениях невзгод послевоенного быта. «Служили, служили и дослужились до хорошей жизни, что с голоду умираю, – говорил ветеран, позже привлеченный к уголовной ответственности за антисоветскую агитацию. – При нашей Советской власти хорошей жизни не будет и ждать ее нечего»[957]. Другой фронтовик, согласно показаниям свидетеля, в следующих выражениях высказывал недовольство общественной системой, не выполняющей свои обязательства перед ветеранами: «Он сказал, что не голосовал и не пойдет голосовать, стал высказывать свои обиды, сказал, что он служил, а теперь его даже не прописывают, незаконно осудили, … что теперь в случае войны он оружие повернет не на врага, а в обратную сторону»[958]. Наконец, еще один ветеран в 1951 году раздраженно жаловался: «После войны нам обещали хорошую жизнь, а на деле увеличили налоги, и жизнь становится все хуже и хуже, и за что воевали – сами не знаем»[959]. Сталкиваясь с тяготами послевоенных будней, ветераны зачастую чувствовали себя грубо обманутыми: «[Когда мы выпивали на квартире у Д., Нестор Иванович сказал мне: ] „Вот, видишь, у тебя за советскую власть на фронте три сына погибли, а тебе советская власть за них ничего не платит, а разве это справедливо?“. [Потом он обратился к двум другим ветеранам, находящимся в комнате: ] „Вот, мы воевали за советскую власть, чтобы легче жить было и меньше платить налогов, а получилось наоборот, сейчас крестьяне налоги платят больше, чем раньше“»[960].

В 1946 году директор регионального универмага, по сообщениям очевидцев, говорил: «Жизнь-то краше становится, веселее. На шестьдесят рублей зарплату увеличили, а шестьсот – отняли. Довоевались, победители. В Китае воюй, Болгарию, Югославию и Финляндию корми, а сам с голоду подыхай». В свою очередь, секретарь парткома крупного рыбозавода неосторожно поделился с кем-то следующей репликой: «Теперь что же, мы выжили. Это то, что называется заботой о материальных нуждах трудящихся в Четвертой сталинской пятилетке. … Будут бунты, восстания, и рабочие скажут: „За что мы боролись?“»[961]. Измененное нормирование хлебопродуктов также выливалось в гневные ремарки, в которых служение родине на поле боя связывалось с послевоенным отношением к фронтовикам. Например, когда инвалиду-фронтовику продавец магазина № 18 в Вологде вручил 1,4 килограмма хлеба, тот спросил: «Почему так мало?». «Продавец ответил: „Столько полагается по новым нормам“. Покупатель выругался, бросил хлеб и сказал: „За что я воевал? На фронте не убили, так здесь хотят уморить голодом не только меня, но и мою семью“»[962].

Порой ветераны использовали свою «заслуженность» для того, чтобы помочь близким. Так, фронтовики, проживавшие в Москве, обращались к властям, заступаясь за своих родственников, которые из-за прежней судимости не имели права жить в столице. Характерен пример просителя из Московской области, направившего в Верховный Совет СССР послание, которое начиналось со следующих слов: «Я, участник Отечественной войны, обращаюсь к вам с ходатайством по делу моего брата…»[963].

Сообщество, которое, как полагали ветераны, в вечном долгу перед ними, представало в различных ипостасях. В этом качестве могли выступать «государство», «родина», «советская власть» или «народ», причем некоторые из этих сущностей оказывались взаимозаменяемыми, как в следующем обращении: «Я прошу Верховный Совет ввиду того, что честно отдал половину своей жизни за советский народ и советскую власть, оставшись калекой. Прошу советский народ освободить меня хотя бы на 60–70 % уплаты возвратной ссуды. С этим заявлением я обращаюсь через вас к советскому народу, которому я по его призыву служил преданно и честно до искалечения, а поэтому советский народ не должен отказать в моей просьбе»[964].

В других ситуациях обязанным считалось только непосредственное окружение, конкретные люди, которых боец защищал с оружием в руках. Николай Т., двадцатипятилетний ветеран, в 1947–1948 годах жил в колхозе в Московской области. Работать он отказывался, добывая средства к существованию хищениями угля на железной дороге и его последующей перепродажей. Он проводил время, отстреливая деревенских собак, играя на аккордеоне и агитируя других бывших фронтовиков: «Пусть на нас колхозники работают, а нам работать не обязательно»[965]. В Воронежской области тоже были ветераны, отказывавшиеся заниматься сельским трудом, скорее всего, по той же причине: «Женщины выступают на колхозных собраниях и критикуют мужчин, они говорят, до каких пор вы будете безобразничать. Вы были на войне, мы в колхозах работали, а сейчас [когда вы вернулись] то же самое»[966].

Персональные кампании, нацеленные на признание ветеранских заслуг, не были изолированными причудами отдельных личностей; это явление в послевоенном советском обществе стало массовым – и поэтому его можно считать наиболее осязаемым свидетельством, подтверждающим существование «сообщества заслуживающих». В определенные моменты реакция ветеранских масс формировала необходимый контекст для серьезных политических сдвигов. Впервые это произошло в 1956 году, когда отклики ветеранов, поступавшие как изнутри, так и извне только что созданного ветеранского объединения, подтолкнули партийно-государственное руководство к тому, чтобы признать необходимость представительства ветеранских интересов внутри страны[967]. Советский комитет ветеранов войны стал главнейшей трибуной, на которой озвучивались ветеранские претензии на особое отношение, становившиеся все громче по мере утверждения в 1960–1970-х годах культа войны. В 1963 году инвалиды войны в рамках своей секции СКВВ смогли наконец начать обсуждение «всех волнующих вопросов»[968]. В 1966 году, накануне XXIII съезда КПСС, ветераны со всего Советского Союза засыпали СКВВ своими ходатайствами и жалобами. Они просили помочь отредактировать их прошения, прежде чем представить их съезду, но довольно часто слышали в ответ, что их претензии «необоснованны»[969]. Фронтовики обращались также в республиканские советы ветеранов, пока те еще существовали[970], хотя ведущим центром, где обрабатывались ветеранские запросы, стала находящаяся в Москве штаб-квартира СКВВ. Между 1973-м и 1977 годами количество писем, поступавших в СКВВ, почти удвоилось: в среднем за этот период организация получала около 25 500 писем в год. Кроме того, ежегодно ее кабинеты, находившиеся на Гоголевском бульваре, лично посещали 6700–7500 ветеранов. Подобным просителям нередко приходилось ждать по четыре-пять часов в компании трех или четырех десятков других ветеранов, толпившихся на небольшом «пятачке» перед зданием СКВВ[971]. И это число не уменьшалось. Например, в 1977 году комитет получил около 30 000 писем, а его сотрудники побеседовали с 6000 просителей, явившихся на личный прием[972]. Половина обращений пришлась на долю московского отделения СКВВ, персонал которого вынужден был ежедневно заниматься обработкой входящей корреспонденции; главная задача заключалась в том, чтобы рассортировать ветеранские требования на «справедливые» и «необоснованные»[973].

Как только ветеранскому сообществу разрешили расти организационно, усилия по созданию сильной организации вобрали большую часть энергии наиболее активных членов «сообщества заслуживающих». Это неудивительно: ведь привилегии лишь отчасти представляют собой нечто материальное. Столь же важным был их символический аспект – особый статус, доставшийся ценой страданий за долгие и кровавые военные годы. Само наличие организации также стало своеобразным признанием особого статуса; она, среди прочего, предоставляла символические вознаграждения за жертвы, принесенные во имя страны – в частности, позволяла ветеранам рассказывать о героическом периоде своей жизни. В борьбе за организацию, как и в борьбе за привилегии, отразилось стремление ветеранов к общественному признанию.

Поскольку в 1976 году организационный рост прекратился, кампания, нацеленная на обеспечение общественного признания, снова сконцентрировалась в сфере привилегий – на этот раз с удвоенной силой. Контекстом для нового раунда борьбы, целью которой выступало подтверждение заслуг военной поры, стала всенародная дискуссия по поводу новой Конституции СССР. В 1977 году, как только проект будущего Основного закона был опубликован, советское правительство предложило гражданам принять участие в его обсуждении и комментировании[974]. Ветераны откликнулись на призыв с энтузиазмом, предлагая прописать в документе все виды привилегий, а также провозгласить «уважение и заботу» по отношению к ним главнейшей целью социальной политики. Например, фронтовик Березкин из Смоленска настаивал на включении в конституционный текст следующего положения: «Граждане СССР, принимавшие участие в боях по защите Родины, имеют права на льготное медицинское обслуживание», а фронтовик Пономаренко из села Трилесы Киевской области предлагал сделать «заботу об участниках и инвалидах войны обязанностью всех руководителей организаций и учреждений, долгом каждого гражданина СССР»[975]. Список конкретных предложений, призванных закрепить в будущей конституции «особую заботу о ветеранах», был весьма обширным. В частности, в нем можно было встретить: снижение пенсионного возраста для инвалидов войны, увеличение их пенсий, предоставление им льготного проезда в общественном транспорте, а также освобождение инвалидов III группы от подоходного налога; снижение пенсионного возраста и повышение пенсий для ветеранов войны в целом, а также предоставление им привилегированного права на получение жилья; гарантирование отставным военнослужащим, прослужившим двадцать пять лет и более, права на отдельную квартиру; восстановление привилегий для фронтовиков-орденоносцев с закреплением их в будущей конституции; предоставление ветеранам войны бесплатного проезда в общественном транспорте в городах; наконец, даже создание специальных ветеранских секций на кладбищах. В более общем виде авторы писем просили «предусмотреть в конституции права и льготы для участников и инвалидов Великой Отечественной войны» или «записать в Конституции СССР, что уважение к ветеранам войны, забота о них являются моральным долгом всех наших [государственных] органов, каждого гражданина»[976]. Наконец, в одном из писем предлагалось следующее дополнение к Основному закону: «Уважение к ветеранам исторических битв, забота о них – это закон нашей жизни. Закон и для органов власти, и для каждого гражданина. Советский народ никогда не забудет ни одной капли крови, пролитой советскими людьми за Родину, ее свободу и счастье»[977].

Политическое руководство с интересом изучило все эти идеи. За три дня до принятия новой конституции, состоявшегося 7 октября 1977 года, Брежнев произнес речь на заседании Верховного Совета СССР. В ней он высоко оценил «всенародное обсуждение» конституционного проекта, перечислив некоторые из «400 000 предложений», вошедших в Конституцию. Затем Генеральный секретарь остановился на тех идеях, которые не удалось учесть, упомянув в этом ряду и привилегии ветеранов: «Все эти предложения, товарищи, психологически понятны и в большинстве своем, видимо, правильны сами по себе. Но Конституция – это Основной закон государства. Он закрепляет лишь главные, принципиальные положения». Советский лидер, однако, допускал, что они могут стать частью законодательства за пределами конституционного текста: «Заслуживают внимания, на наш взгляд, предложения о мерах по дальнейшему улучшению условий жизни для ветеранов Великой Отечественной войны, принимавших участие в боях, в том числе для тех, кто сегодня находится на пенсии. Партия и советское государство, проявляя постоянную заботу об участниках Великой Отечественной войны, сделали уже немало в этом плане. Можно ли изыскать дополнительные средства, чтобы предоставить еще некоторые льготы тем, кто отстоял свободу и независимость нашей Родины в самой тяжелой из войн? Мне кажется, что можно (продолжительные аплодисменты)»[978]. Трудно наверняка сказать, что именно стояло за этим публичным объявлением о возможности предоставить ветеранам «еще некоторые льготы». Возможно, речь шла о популистском демарше или же о попытке нарастить общественное давление для «проталкивания» нужного законодательства вопреки значительному сопротивлению внутри политической системы. Не исключено также, что Брежнева просто вдохновлял культ войны, который поощрялся им с самого вступления в должность и в котором ему виделся новый источник легитимации советского строя[979].

Какими бы ни были мотивы этого демарша, его результат очевиден: им стала еще одна массовая кампания по написанию ветеранских писем. Так, комиссия СКВВ по делам инвалидов войны получала «большое количество обращений», которые перенаправлялись в «соответствующие инстанции» – с целью побудить властные структуры выполнить выданное обещание[980]. Редакции газет в очередной раз оказались перегруженными посланиями фронтовиков, желавших знать, «когда будут приниматься правовые акты, касающиеся привилегий ветеранов Великой Отечественной войны». Авторы некоторых писем опровергали слова Брежнева о том, что партия и советское государство «сделали уже немало в этом плане». На самом деле, писал один из них, «льгот абсолютно нет»[981]. Только за май 1978 года лекторам Отдела пропаганды ЦК партии в ходе их публичных выступлений 888 раз задавали вопрос о том, когда наконец будут предоставлены обещанные новые льготы[982]. Редакция газеты «Правда» за тот же месяц получила 884 письма с аналогичным вопросом, за которыми последовали еще 604 подобных письма в июне и – в связи с первой годовщиной брежневского обещания – еще 153 в октябре[983]. Лекторы Отдела пропаганды также оставались «на передовой»: на их октябрьских лекциях аудитория живо интересовалась тем же вопросом[984].

Ветеранская организация столь же усердно занималась лоббированием. Под предводительством своего московского отделения СКВВ разработал предложения о новых льготах и привилегиях, представив их в Госплан[985]. Экономисты отнеслись к этим идеям настороженно: их воплощение стоило слишком дорого и потенциально отвлекало от более насущных международных проблем. Выступая в декабре 1977 года на пленуме вверенной ему организации, председатель СКВВ Павел Батов пояснял: «Должен сказать, что это вопрос не из легких и не из дешевых. Деньги нам еще нужны. Нам нужно создать могущество нашего государства в первую очередь, потом будем решать наши внутренние проблемы. Есть основания полагать, что к 60-летию Вооруженных сил часть подготовленных [нами] мероприятий предстанет перед государственными органами и частично будет реализована. Опять же, это зависит от возможностей и от госбюджета на 1978 год»[986].

Тем не менее дело понемногу продвигалось. Наиболее заметная дата, подходящая для того, чтобы объявить о новых ветеранских привилегиях, – шестидесятая годовщина создания Красной армии, приходившаяся на февраль 1978 года, – прошла без новостей. Но к июню того же года, после долгих согласований между Госпланом, СКВВ и различными министерствами, был наконец достигнут компромисс: долгожданный проект закона был направлен в Совет министров СССР для принятия решения[987].

Таким образом, в 1977–1978 годах ветеранское «сообщество заслуживающих» провело и выиграло свою третью крупную кампанию. Первая победа была одержана им в 1956 году, когда был учрежден СКВВ, второй победой стало появление у ветеранской организации филиалов и отделений на местах – и вот наконец состоялось третье достижение: вопрос о правовом статусе ветеранов был рассмотрен руководством страны и решен законодательным путем. 10 ноября 1978 года на свет появилось знаменательное Постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР № 907 «О мерах по дальнейшему улучшению материально-бытовых условий участников Великой Отечественной войны». Благодаря этому документу «участники Великой Отечественной войны» получили право на обратный билет за полцены в любую точку Советского Союза раз в год, на беспроцентные кредиты для индивидуального жилищного строительства, на выбор ежегодного отпуска в любое удобное для них время, а также на дополнительные две недели неоплачиваемого отпуска, если таковой им понадобится. Отныне они также пользовались поликлиниками и больницами своих предприятий и учреждений даже после выхода на пенсию, могли получать льготные путевки в санатории, имели приоритет в наделении садово-огородными участками и право на внеочередную установку домашнего телефона[988].

Со стороны могло показаться, что теперь ветераны действительно превратились в самую настоящую статусную группу. Социальное последствие войны – появление внутри советского общества «нового социума» – было наконец признано официально, а «сообщество заслуживающих» интегрировалось в советскую систему. Многие из тех, на кого распространялись вводимые привилегии, восприняли подобный поворот с удовлетворением. Хотя оставались и такие, кто считал, что постановление не предоставило ветеранам «практически никаких материальных привилегий»[989], общий тон писем, поступавших в редакции «Правды» и «Известий» в декабре 1978 года, изменился с требовательного на благодарный: «Многие ветераны благодарят партию и правительство за меры по дальнейшему улучшению их материально-бытовых условий»[990]. Вскоре, однако, оптимизм сменился разочарованием, поскольку все большее число ветеранов приходило к осознанию того, что постановление, по сути, их никак не затрагивает. Причиной этого были юридические нюансы, скрытые во втором пункте постановления № 907, где устанавливалось, кто именно в трактовке документа является «участником войны». Двумя ключевыми терминами здесь оказались «военнослужащие» и «действующая армия»[991].

Суть дела заключалась вот в чем. Все лица, которые официально входили в «гражданский» персонал, обслуживавший армию (так называемые «вольнонаемные»), остались за рамками нового нормативного регулирования, причем независимо от того, насколько близко от линии фронта протекала их служба. Кроме того, с точки зрения авторов постановления, «участниками войны» считались только люди, служившие в «действующей армии». В свою очередь, кто состоял, а кто не состоял в рядах «действующей армии», устанавливалось списком воинских частей, который был разработан Генеральным штабом Советской армии в связи с пенсионной реформой 1956 года. В частности, из этого списка выпали многие фронтовики, награжденные медалью «За победу над Германией» 1945 года, а также юбилейными медалями, вручавшимися по случаям 20-летия, 25-летия и 30-летия Победы[992].

Ветераны, которые оказались «выпавшими» из знаменитого постановления, были крайне возмущены. «Как же так: я был на Западном, Северо-Западном, Брянском, Донском, Сталинградском, Центральном, Втором Украинском, Третьем Белорусском, Первом Белорусском фронтах <…>, – писал один из них Брежневу, – и я, оказывается не участник войны?»[993]. «И почему те льготы, о которых говорится в последнем постановлении ЦК КПСС и Совета Министров СССР, не распространяются на всех участников войны?» – интересовался другой[994]. «Почему не считаются участниками Великой Отечественной войны вольнонаемные? Почему льготы участникам Великой Отечественной войны не распространяются на участников войны с Японией в 1945 году?» – негодовал третий[995]. Целые группы ветеранов, например, железнодорожники, тоже писали письма «наверх», требуя объяснить, почему их исключили из «сообщества заслуживающих»[996].

Сохранявшееся на протяжении следующего десятилетия давление со стороны «сообщества заслуживающих» вызвало двойственный эффект: с одной стороны, множились категории граждан, включаемых в привилегированную группу, а, с другой стороны, у тех, кто уже входил в нее, появлялись все новые привилегии. Оба процесса управлялись логикой подобия – в то время как одни фронтовики, поначалу исключенные из группы, утверждали, что они ничем не отличаются от других ветеранов войны и поэтому достойны включения, другие фронтовики, уже попавшие в группу, желали обретения точно таких же привилегий, которыми уже располагали иные ее участники. Первый процесс особенно хорошо задокументирован в случае военных корреспондентов – одного из разрядов «вольнонаемных», не попавших в категорию «участников войны»[997]. Их согласованные лоббистские усилия привели к тому, что 27 февраля 1981 года всех «вольнонаемных» ввели в состав нового статусного сообщества[998]. За ними, как видно из таблицы 8.1, последовали другие группы. В тот же период расширялся набор привилегий, предоставляемых ветеранам. Уже 25 августа 1979 года беспроцентные ссуды стали выдаваться не только на индивидуальное, но и на кооперативное жилищное строительство; кроме того, были отменены выплаты по ссудам, предоставленным до ноября 1978 года[999]. 1 мая 1980 года к льготам, установленным в 1978 году, добавились новые: среди них были приоритетное выделение жилья и 50-процентное снижение подоходного налога[1000]. В 1980–1990-х годах «круглые» годовщины, связанные с Днем Победы, отмечались раздачей дополнительных привилегий: в частности, повышением пенсий, улучшением медицинского обслуживания, доступом к кредитам на особых условиях, бесплатным проездом в общественном транспорте и так далее[1001]. Причем список мог расширяться и в дальнейшем.

Таблица 8.1. Процесс расширения категории «участник войны»

Источники: Черторицкая Т. В. Дорогие мои ветераны: из истории разработки и принятия законодательства о ветеранах. С. 43–46, 48–49; СП СССР. 1985. № 16. С. 73, 287; № 33. 1989. С. 152, 813–814; Великая Отечественная война 1941–1945. Кн. IV: Народ и война. М.: Наука, 1999. C. 194. Первоначальная редакция Федерального закона «О ветеранах» опубликована в Собрании законодательства Российской Федерации: 1995. 16 января. № 3. С. 168, 355–379.

Таким образом, к 1980-м годам ветераны превратились из весьма слабо интегрированного социального сообщества в сплоченную корпоративную группу внутри советского социума. Теперь у них были свои собственные организации, юридически закрепленные права и привилегии, образ спасителей отечества, пропагандируемый официальным культом войны, а также ежегодно отмечаемый «праздник ветеранов» – День Победы. Спустя десятилетия после завершения войны ветеранам продолжали вручать ордена и медали; практически никто не остался без награды, сияющей на груди[1002]. Ни один публичный ритуал не обходился без участия бывших фронтовиков, увенчанных знаками геройства и доблести[1003]. Наконец, в 1988 году новообразованный Всесоюзный совет ветеранов войны и труда превратился в одну из «общественных организаций», делегирующих своих представителей на открывающийся Съезд народных депутатов СССР[1004]. Иначе говоря, ветераны стали официально признанной опорой советского общества.

Институционализация способствовала восстановлению прежних фронтовых связей, на протяжении послевоенных десятилетий остававшихся «спящими». Начиная с 1960-х годов в ходе официальных ветеранских встреч начали вновь налаживаться контакты, потерянные в сумятице послевоенной жизни[1005]. Большие мероприятия стимулировали межличностное общение. Так, фронтовые друзья Николай Бородулин и Владимир Дудченко после войны впервые встретились в 1977 году на открытии военного памятника. Однополчане решили увидеться снова, и в конце 1978 года Бородулин отправился погостить в деревню, где жил Дудченко[1006]. Желая возобновить утраченные фронтовые связи, ветераны обращались в средства массовой информации. Например, в октябре 1978 года фронтовичка по фамилии Новикова отправила в редакцию «Правды» фотографию, на которой, как следовало из сопроводительного текста, вместе с ней накануне демобилизации 1945 года были запечатлены ее фронтовые подруги – Александра Александрова и Антонина Тихоненко. С тех пор женщины не виделись, и Новикова через газету попросила подруг связаться с ней[1007]. Три недели спустя газета опубликовала восторженный отклик Александры Мартыновой, урожденной Александровой: «Теперь-то твердо верю: сбудется наша мечта, и мы, прошедшие вместе нелегкий фронтовой путь от Москвы до Берлина, [наконец] встретимся»[1008]. По мере того как на фоне утверждающегося культа войны и расширяющихся привилегий ветераны восстанавливали старые узы фронтового братства, общение между ними становилось все интенсивнее.

Ветеранов еще больше сближала поколенческая динамика: с каждом годом их становилось все меньше, и к какому-то моменту среди живых остались лишь самые молодые фронтовики. К концу войны ветераны делились на три условных поколения, причем самой большой группой среди них были те, кто родился в 1905–1922 годах и успел повзрослеть еще до войны. От этой группы численно отставали две другие группы: фронтовое поколение, родившееся в 1923–1927 годах, и «дважды ветераны», родившиеся в 1890–1904 годах[1009]. Со временем две старшие когорты сходили со сцены, а «сообщество заслуживающих» все больше начинало ассоциироваться непосредственно с фронтовым поколением. К 1979 году мужчины 75 лет и старше (которые, теоретически, могли быть «дважды ветеранами») составляли всего 1,7 % мужского населения. По контрасту, мужчины 50–54 лет, наиболее близкие по возрасту к фронтовому поколению, составляли 6 %[1010]. За два последующих десятилетия старейшая когорта военного времени исчезла почти полностью, в то время как среди остававшихся в живых участников Второй мировой войны возобладало фронтовое поколение[1011].

Люди из этой когорты нередко вступали в конфликты с более молодыми советскими гражданами, у которых не было собственных непосредственных воспоминаний о войне. Представителей «последнего советского поколения»[1012] иногда раздражал высокий символический статус ветеранов, а также материальные привилегии, которыми они пользовались в условиях дефицита. Советская молодежь испытывала определенную усталость от военного нарратива, озвучиваемого устами тех, кого молодые люди насмешливо называли «Вовами» (от акронима «ВОВ» – Великая Отечественная война)[1013]. Ветеранские льготы, теперь законодательно утвержденные государством, подвергались сомнению в повседневной жизни, особенно на тех площадках, которые были средоточием советской публичности – в магазинных очередях и общественном транспорте.

Ветераны сетовали на то, что студенты и учащиеся не торопятся уступать им места в автобусах или трамваях; вместо того чтобы почтительно оставить занимаемое кресло, эти юнцы просто игнорировали стариков. Право инвалида-фронтовика попасть без очереди к врачу заводской поликлиники запросто могло быть оспорено девушкой, которая аргументировала свое недовольство тем, что старик на пенсии может подождать, в то время как она, отпросившаяся с работы ненадолго, должна спешить. В магазине аналогичные попытки ветеранов попасть к прилавку, обойдя других покупателей (привилегия, которая, в зависимости от местных правовых установлений, предоставлялась либо только инвалидам войны, либо ветеранам в целом), могли привести к негодующему ропоту или «нежелательным разговорам» тех, кто, не обладая подобным правом, смиренно дожидался своей очереди[1014]. Как сетовал в 1985 году один из ветеранов, если кто-нибудь из «сообщества заслуживающих» пытался решить свой вопрос во внеочередном порядке, то это незамедлительно влекло за собой возмущение и агрессию окружающих: «вот так они относятся к ветеранам войны», – заключал он. Выходом из затруднительной ситуации этому человеку виделось дальнейшее расширение привилегий: вместо того чтобы заниматься неприятными объяснениями с очередью, ветераны должны иметь «свой» отдел в каждом магазине[1015]. В 1988 году другой ветеран, инвалид войны, не пожелавший толкаться в очереди за молоком, был отчитан присутствующими: «Как надоели эти инвалиды! Везде их полным-полно». Фронтовик был склонен списывать такое поведение на легкомыслие молодых: в той очереди, говорил он, в основном стояли люди, родившиеся в послевоенные годы и видевшие войну только в кино[1016].

Но недовольство ветеранскими привилегиями далеко не всегда свидетельствовало об отсутствии социальной памяти. Скорее, многие советские граждане чувствовали, что им тоже пришлось пострадать ради Победы. Пока дочь погибшего солдата стояла в очереди, чтобы купить мороженое своему сыну (и внуку павшего фронтовика), какой-нибудь ветеран, уцелевший в сражениях, внеочередным образом брал мороженое для собственного племянника[1017]. Некоторые ветераны использовали свое право на первоочередное обслуживание, чтобы приобретать дефицитные товары для друзей и знакомых или перепродавать их на черном рынке[1018]. Думающее меньшинство хорошо осознавало связь между особым статусом ветеранов и встречающейся иногда неприязнью к ним, ставя под сомнение культуру привилегий как таковую. Так, некто Н. Бойко публично заявил, что ему неприятно быть ветераном, поскольку он стыдится поведения «большинства собратьев». Делясь своими размышлениями на страницах ветеранского еженедельника в 1988 году, он риторически вопрошал: «Мы что – чужой народ, чужую страну защищали? А той старушке легко было потерять мужа и сыновей, одной прожить всю жизнь, оплакивая погибших? Или девчонке какой-то легко было под открытым небом обтачивать снарядные гильзы? Разве не вся страна воевала? Так за что же нам, солдатам-фронтовикам, такие привилегии?»[1019].

В частых конфликтах, вспыхивавших по поводу особого статуса ветеранов, государство неизменно принимало их сторону. Насколько далеко могли зайти подобные разбирательства, хорошо иллюстрирует удивительная кампания против Николая Зацарного, для которого мелкая бытовая стычка с инвалидом войны, попытавшимся, используя законные права, обойти очередь, обернулась не только отповедью со стороны стоявшей рядом пожилой женщины, но также публичным шельмованием в трех больших статьях «Известий», травлей на рабочем месте и, в конце концов, судебным иском.

Все начиналось в типично советской манере. Николай Зацарный три часа отстоял в очереди в своей поликлинике исключительно для того, чтобы продлить рецепт на лекарство от аллергии. Когда он, наконец, оказался перед заветной дверью, вдруг появился «ВОВ», прямиком направившийся в кабинет. «Встаньте в очередь», – сердито сказал ему измученный пациент. «Я инвалид Великой Отечественной войны», – ответил старик. «Знаем мы таких инвалидов, – парировал Зацарный. – Почему бы вам не предъявить удостоверение?». Обмен репликами был прерван медсестрой, которая, по-видимому, зная фронтовика в лицо, впустила его в кабинет врача. То, что на Зацарного с упреками в бесстыдстве обрушится пожилая дама из той же очереди, было вполне предсказуемым[1020]. Но вот чего Зацарный, вероятно, совсем не ожидал, так это развернутой против него публичной кампании. Дело в том, что отчитавшая его женщина не ограничилась устной отповедью; она нажаловалась на несдержанного аллергика в газету «Известия», журналисты которой приняли дело «на контроль», расследовали его и опубликовали три большие статьи о проступке Зацарного[1021].

Из-за публичного поношения Зацарный был уволен с работы, а прокуратура возбудила против него уголовное дело. Мужчину обвиняли в «публичном оскорблении инвалида Великой Отечественной войны». Ко времени судебного разбирательства история, рассказанная «Известиями», заметно модифицировалась: теперь получалось так, будто инвалид-фронтовик якобы в самом начале предъявил аллергику свое удостоверение, но, несмотря на это, злоумышленник физически препятствовал его проходу в кабинет врача, оскорбляя при этом. Судья, которого такие расхождения не смутили, приговорил Зацарного к трем месяцам исправительных работ и сокращению зарплаты на 20 %. Возможно, подобному исходу дела способствовало то, что судья сам был ветераном войны. К концу 1970-х годов ветераны не только сблизились с государством, но и во многих случаях сделались его неразрывной частью[1022]. Это слияние отчасти объясняет определенную враждебность, с которой ветераны столкнулись во время горбачевской «перестройки». В одном из случаев, имевшем место в самые последние годы существования Советского Союза, хулиганствующие подростки издевательски кричали ветерану, встреченному ими в городском парке: «Ты – победитель! Если бы ты не победил, мы бы сейчас пили баварское пиво»[1023].

Таким образом, укреплению сплоченности ветеранов как «нового социума» в последнее десятилетие существования Советского Союза способствовали сразу несколько факторов: организация ветеранского движения и его интеграция в политическую систему; восстановление и упрочение уз «фронтового братства», постоянно повышавшийся символический и правовой статус; продолжавшаяся кристаллизация статусной группы в виде поколения, находящегося в конфликте с более молодыми когортами советских граждан. В этом столкновении поколений давление, которому подвергались ветераны, как правило, еще больше сплачивало их. Причем стороннюю неприязнь вполне можно считать закономерным явлением: ведь любые привилегии в ситуации, где товаров и услуг не хватает, естественно вызывают зависть окружающих. Но одновременно сохраняющийся перепад между символическим статусом ветеранов и его фактическим материальным наполнением – или, используя терминологию этой главы, между привилегиями и благами – оставался постоянным источником раздражения в их среде. Например, тот факт, что ветеран войны имеет право приобрести машину раньше других, вовсе не означал, что он ее действительно получит: ветеранов было слишком много, а машин слишком мало[1024]. Причем автомобили, как и другие предметы роскоши, были далеко не единственными примерами расхождения между символическими привилегиями и реально доступными благами.

Даже самые привилегированные граждане страдали от советской экономики дефицита. Посмотрим, к примеру, на домашние телефоны, которые были обещаны ветеранам законодательством 1978 года. С 1981 года три инвалида войны из Калинина – В. Жаров, П. Евстафьев и П. Штуко – боролись за установку телефонных аппаратов в своих квартирах. Им снова, снова и снова говорили, что долгожданное событие произойдет «в будущем году». В 1988 году, когда они втроем написали письмо редактору журнала «Ветеран», у них все еще не имелось телефонной связи[1025]. Эти люди были не одиноки: в том же году около 800 000 ветеранов по всему Советскому Союзу ждали установки квартирных телефонов[1026]. Проблема ветеранской «телефонизации» превращалась в вечную: к XXI веку она все еще не была решена, хотя, что вполне понятно, стала уже не такой острой. В течение 2000 года более 36 000 инвалидов войны и более 15 000 ветеранов войны получили телефонные номера, а ветеранская организация оптимистично предполагала, что к концу 2002 года от этой проблемы удастся избавиться полностью[1027].

Еще один показательный пример – обеспечение бывших бойцов жильем. В 1988 году только 2,1 % семей ветеранов в РСФСР, стоявших на тот момент в очереди на улучшение жилищных условий, смогли получить новые квартиры. В 1990 и 1991 годах соответствующие показатели составляли 1,8 % и 1,4 %[1028]. В разгар «перестройки» отчаявшийся фронтовик отправил в еженедельник, издаваемый ветеранской организацией, письмо на эту тему. В 1946 году он вернулся с войны, на которой сражался с самых первых дней и где несколько раз был серьезно ранен. Его деревня лежала в руинах, сожженная гитлеровскими солдатами. Единственным строительным материалом, который он смог раздобыть, были связки жердей. Именно из них он соорудил импровизированное жилище, в котором они с женой жили последующие сорок лет, причем как зимой, так и летом. Предпринятый этим инвалидом в 1980-е годы «марш» по конторам и учреждениям напоминал о первых послевоенных годах: добиваясь улучшения жилищных условий, сначала он обращался на свое прежнее место работы, а затем, последовательно, в сельсовет, райсовет и облсовет. В конце концов, семидесятилетняя чета получила деньги: им предлагалось самостоятельно отремонтировать старый дом. «В нашей сельской местности строятся дома с удобствами. Вот я и задумался: воевал честно, всю жизнь с женой трудились, пришла старость, а с ней болезни… Кому мы теперь нужны? Кто может оказать нам помощь?» – писал фронтовик[1029]. Эти строки появились в 1988 году.

Вопреки утверждениям некоторых наблюдателей, распад Советского Союза не оказал серьезного влияния на ветеранские льготы и привилегии: дело отнюдь не обстояло так, будто бы до 1991 года у ветеранов всего было в достатке, а после этой исторической вехи они в одночасье лишились всех благ – хотя, конечно же, в «переходный период» трудности государства в предоставлении ветеранам обещанного довольствия заметно усугубились[1030]. В качестве примера вновь сошлемся на жилищную проблему. В постсоветский период сократилось как абсолютное число ветеранских семей, улучшивших свои жилищные условия, так и их относительная доля среди стоявших в очереди на получение квартир. Через год после распада Советского Союза, то есть в 1992 году, новыми квартирами смогли обзавестись лишь 29 % фронтовиков от аналогичного показателя 1988 года. Стоит также обратить внимание на то, что списки очередников, вероятно, были «подчищены»: в противном случае снижение относительного числа тех, чьи запросы были удовлетворены, выглядело бы более драматичным[1031]. Впрочем, значимость этого естественного сокращения государственного содействия легко преувеличить: ведь на деле большинство бывших солдат не получали обещанных государством благ и до распада СССР, а многие остались без них и впоследствии. В целом совокупный эффект развала прежнего государства в этой сфере оказался незначительным. К примеру, если в 1988 году без квартир остались 97,9 % тех, кто числился в списке очередников, то в 1992 году таких оказалось 99 %: разница не так уж и велика[1032]. Советский Союз никогда не был в состоянии предоставлять те «относительно впечатляющие блага», которые прописывались в его законодательстве; это была застарелая проблема, которая в период «перестройки» обсуждалась публично[1033]. Однако, несмотря на подобные дискуссии, государство и после 1991-го продолжало обещать больше, чем могло выполнить. Принятый в 1995 году Федеральный закон «О ветеранах» был отмечен тем же пороком: его нормы никак невозможно было согласовать с возможностями государства – несмотря на активнейшие лоббистские усилия ветеранских структур, требовавших выполнения законотворческих обещаний[1034].

Однако, если что-то и действительно поменялось после 1991 года, так это тон обсуждения ветеранских проблем в прессе. Тихое раздражение, вызываемое порой ветеранскими привилегиями и до «перестройки» ограничивавшееся кухонными разговорами и неопубликованными письмами, теперь выливалось в публичное пространство. Еженедельник «Ветеран» – орган основанной в 1986 году Горбачевым Всесоюзной организации ветеранов, – который внезапно отлучили от истеблишмента, всесторонне проникся духом времени[1035]. Но ресентимент проявлял себя и в более тиражных СМИ, например, в газете «Известия». Ветераны, в свою очередь, подавали немало поводов для возмущения. Вот, в частности, показательный пример: супружеская пара фронтовика и фронтовички, обзаведясь наконец в 1997 году собственным телефоном, позже потребовала, чтобы телефонная компания взяла на себя погашение их гигантских счетов, которые им не под силу было оплачивать («кто-то» по три раза в день звонил с их номера за границу.) Свой запрос супруги пытались обосновать наличием у них статуса орденоносцев и инвалидов войны[1036].

Таким образом, в интервале между завершением Второй мировой войны и распадом Советского Союза в истории советских ветеранов – как особой социальной группы и как составной части советского общества – прослеживается явная преемственность. Прежде всего притязания, которые выдвигали фронтовики – один из важнейших факторов, объединявший ветеранские массы независимо от поколенческих, политических, гендерных, социальных и этнических различий, – неизменно превышали реальные привилегии, предоставляемые государством. На протяжении всего указанного времени государство, не предлагая ветеранам вообще ничего или же предоставляя им очень скромный набор льгот, продолжало славить их как исключительных и выдающихся граждан, каких нет нигде в мире. Но воздать за ветеранские заслуги было крайне сложно – не в последнюю очередь из-за того, что те оказались удивительно пластичной сущностью. Во-первых, любая предоставленная привилегия немедленно вызывала недовольство в тех подгруппах ветеранов, которые ее не получали; во-вторых, каждая новая льгота тянула за собой целый ряд других, тоже становящихся предметом претензий. Другим элементом преемственности выступал постоянно сохранявшийся перепад между привилегиями, гарантируемыми на бумаге, и благами, предоставляемыми в жизни. Обусловленные этим практические аспекты получения реальных благ в условиях забюрократизированной экономики дефицита дополнительно раздували притязания «сообщества заслуживающих». Причем нарастанию запросов, мотивируемых былыми заслугами, способствовали самые разные факторы, от ветеранских разговоров во дворах или в очередях до неутомимого желания демонстрировать свою заслуженность и, следовательно, пригодность для государственной поддержки.

Наконец, свою роль в этих процессах играл и грандиозный государственный дискурс Великой Отечественной войны. Если Победа над гитлеровской Германией выступала главнейшим обоснованием притязаний советского государства на легитимность и международный авторитет, тогда почему те, кто сражался и победил, не превратились в самую привилегированную касту этого общества? Да, герметичность советской политической системы затрудняла публичное обсуждение издержек системы привилегий и ограниченности государственных финансов, но неимоверно травмирующий опыт, который физически и психологически пришлось пережить советским солдатам, требовал признания такого рода, которое просто невозможно было удовлетворить никакими символическими или материальными благами, предоставляемыми государством. Таким образом, настойчивость и требовательность ветеранов в отношении собственных прав и привилегий можно было, помимо всего прочего, считать выражением медленного заживления глубоких шрамов, оставленных войной на европейском Восточном фронте.

Послесловие

Ветеранские организации той или иной страны объединяли, как правило, лишь небольшую часть выживших фронтовиков. Например, в Германии после Второй мировой войны в ветеранских объединениях состояли только от 10 % до 35 % ветеранов[1037]. Причем такие низкие показатели были характерны не только для побежденных государств; в странах-победительницах наблюдалась похожая статистика. Так, в «Американском легионе» числилась лишь четверть из тех американцев, кто сражался на полях Первой мировой войны. Аналогичная тенденция наблюдалась и среди переживших другие войны. Как отмечала в 1946 году Американская историческая ассоциация, «ни одна ветеранская организация <…> никогда не объединяла большинство военнослужащих, участвовавших в какой-то конкретной войне»[1038]. Советский Союз в указанном отношении тоже не был исключением. Более того, доля бывших бойцов, связанных с Советским комитетом ветеранов войны (СКВВ), была здесь даже ниже, чем в других странах, поскольку формальное членство в ветеранских организациях при советском строе не практиковалось. Соответственно, функционеры организации составляли незначительное меньшинство ветеранов. Например, в 1985 году менее 7 % участников войны, проживавших в Ростове-на-Дону, состояли в различных ветеранских ассоциациях[1039]. Приравнивать это меньшинство к ветеранскому движению в целом было бы большой ошибкой. Как и в случаях со многими другими народными движениями, в рядах советских ветеранов можно было выделить несколько динамично связанных кругов, отличающихся разными степенями вовлеченности в структуру и прочности связей с нею. В частности, вокруг функционеров СКВВ и некоторых других организаций концентрировались активисты, которые, хотя и не состояли в комитете официально, в любой момент могли быть привлечены к работе на общее ветеранское благо.

Как правило, функционерами ветеранских организаций были мужчины, кадровые офицеры-отставники, в основном из старших возрастных когорт и зачастую члены партии. Этот типаж воплощали собой председатели СКВВ 1980-х годов, которые были кадровыми офицерами поколения, называемого мной «дважды ветеранами» (то есть это люди, родившиеся между 1890-м и 1904 годами). Эти герои-орденоносцы продолжали удерживать бразды правления даже тогда, когда в 1980-х наверх стало пробиваться среднее поколение ветеранов[1040]. Большинство делегатов как первой, так второй Всесоюзных конференций ветеранов войны, проходивших в 1956-м и 1965-м годах соответственно, были выходцами из той же самой группы, что и руководители СКВВ: это были мужчины, высокопоставленные кадровые военные из старших возрастных когорт, нередко прошедшие и Гражданскую войну[1041]. Аналогичным образом почти 19 % функционеров местных отделений СКВВ в 1965 году составляли отставные генералы, а 58 % – прочие отставные офицеры. Женщин среди них было менее 5 %[1042].

Далее, функционеры комитета были постоянно окружены теми, кого в СССР называли «активом» – группой ветеранов, официально не состоявших в организации, но время от времени привлекавшихся ею для выполнения конкретных задач. Так, в 1966 году Волгоградская секция СКВВ насчитывала всего 25 функционеров, но более 300 периодически призываемых активистов, готовых по ее призыву выполнять разнообразные поручения; из этих ветеранов «более ста человек» участвовали в ее деятельности постоянно[1043]. Разумеется, в соотношении с общим числом выживших фронтовиков это была лишь капля в море. К 1985 году СКВВ утверждал, что в некоторых городах в актив движения входили от 17 % до 25 % ветеранов[1044]. «Не более 10 % общего числа», – так оценил общую долю актива, примыкавшего к официальным структурам СКВВ, один из членов его президиума год спустя[1045]. К 1989 году к «внутренним кругам» движения принадлежали, по-видимому, 30 % ветеранов, однако лишь немногие из них демонстрировали подлинную вовлеченность, занимаясь общественной работой на более или менее регулярной основе. Например, лишь 1 % или 2 % ветеранов в то время выступали в качестве пропагандистов[1046]. В начале 1994 года среди подписчиков газеты, издаваемой незадолго до того учрежденной организацией ветеранов войны и труда, было чуть более 60 000 человек[1047], хотя на территории бывшего СССР на тот момент проживали 3,6 миллиона, а в России – 2,4 миллиона ветеранов[1048]. Что же касается периода, предшествовавшего становлению в 1970–1980-х годах организованного ветеранского движения, то тогда доля бывших фронтовиков, составлявших два упомянутых «внутренних круга» (руководителей и активистов), была еще меньше, поскольку организационная сеть оставалась гораздо менее развитой. Кстати, на активистах ветеранские «круги» не заканчивались. Последний, третий, «круг» составляли люди, ощущавшие себя ветеранами от случая к случаю: скажем, когда им приходилось письменно или устно жаловаться на несправедливости и ущемления их «достоинства»[1049]. Эта последняя группа совокупно именовалась «ветеранской общественностью».

Доля трех перечисленных категорий (функционеров, активистов и ветеранской общественности) от общего количества ветеранов расширялась за счет наложения друг на друга трех разнородных процессов: распространения ветеранских организаций, институционализации культа Великой Отечественной войны и сокращения ветеранских поколений из-за смертности. Последний из отмеченных процессов можно реконструировать лишь приблизительно, поскольку имеющиеся в нашем распоряжении данные приходится признать неудовлетворительными[1050]. По подсчетам самой ветеранской организации, к 1945 году в стране насчитывалось около 20,1 миллиона участников войны[1051]. По всей вероятности, в это число вошли не все категории военнослужащих, состоявших в армии в военные годы. Согласно моим собственным подсчетам, базирующимся на официальной статистике прохождения армейской службы и военных потерь, эта цифра должна быть значительно выше – 25,3 миллиона к 1945 году[1052]. Впрочем, в любом случае к 1978 году она заметно сократилась, составив 9 миллионов ветеранов, год спустя – 8 миллионов (включая и участников Гражданской войны), к 1990 году – 5–6 миллионов. В 1994 году на территории бывшего Советского Союза проживали всего 3,6 миллиона бывших фронтовиков. В Российской Федерации на ту же дату их было 2,6 миллиона; к 1995 году – 2,4 миллиона, а десять лет спустя, ко Дню Победы 2004 года – лишь немногим более 1 миллиона[1053]. Убывающее ветеранское сообщество все шире и шире втягивалось в упомянутые выше «круги» движения; это продолжалось до тех пор, пока – после распада Советского Союза – организация-правопреемница СКВВ не сумела расширить свое влияние настолько, чтобы охватить всех оставшихся в живых к началу нового столетия бывших фронтовиков – около 1 миллиона человек[1054]. «Сообщество заслуживающих» превратилось в корпоративную группу, прочно встроенную в институциональную структуру советского общества, внутренне сплачиваемую крепкой организацией, четко определенными правовыми привилегиями и сильным чувством коллективной идентичности.

Таким образом, на протяжении большей части послевоенного времени большинство советских ветеранов-фронтовиков пребывало за рамками организованного ветеранского движения, оставаясь, тем не менее, составляющей большой и особенной коллективной сущности. Один из главных выводов этого исследования заключается в том, что ветераны были таким социальным явлением, которое, конечно, испытывало на себе воздействие организации и законов, но по большей части развивалось в относительной независимости от них. Ветераны вернулись с войны с полнейшим ощущением того, что отныне они – славные победители нацистской Германии, защитники родных городов и деревень, своих семей и общин, спасители советского народа, коммунистического режима и цивилизации в целом, – получили полное право на особое отношение со стороны всех тех, кого они защищали. Пока они представляли угрозу для власти, были вооружены и организованы в воинские части, режим старался потакать этому самоощущению заслуженности, не только обещая бывшим бойцам помощь и заботу, но и действительно отчасти их предоставляя. Но как только опасность миновала, а ветераны расстались со своими товарищами по оружию и вновь превратились в гражданских, издержки такой политики быстро перекрыли ее выгоды. Начиная с 1948 года ветераны больше не признавались особой категорией населения, на законных основаниях заслуживающей государственной помощи. Предпринимаемые ими попытки организоваться, попадая в поле зрения политического руководства, незамедлительно объявлялись «неуместными».

Но отсутствие государственной поддержки не могло убедить ветеранов в том, что они не заслужили особого отношения и хорошей жизни. Несмотря на пренебрежение властей, бывшие бойцы на протяжении первого послевоенного десятилетия смогли сохранить себя в качестве «сообщества заслуживающих»; этот факт подрывает представления историков, согласно которым для существования ветеранских сообществ нужны либо организационные структуры, либо законодательные нормы. Да, они не консолидировались в какой-то новый социальный класс, причем ни в марксистском, ни в веберовском смысле. Децентрализованный характер возвращения «на гражданку», определяющая роль в этом процессе семей, друзей и негосударственных институций, отсутствие последовательной политики «аффирмативного действия», адресованной фронтовикам, – все эти факторы обусловили стремительную социальную дифференциацию общности, которая и так была гораздо разнообразнее, чем подразумевалось понятием «фронтового братства». Ведь в послевоенный период ветераны как группа не были возвышены государством, а индивидуальные успехи некоторых из них лишь способствовали разрушению того чувства солидарности, которое царило в демобилизационных эшелонах 1945–1947 годов. Даже инвалиды войны – единственная подгруппа, получившая хоть какую-то государственную поддержку после 1948 года, – в ходе социальной реинтеграции тоже утратили всякое единство.

Тем не менее ветераны настойчиво продолжали – индивидуально, но иногда и коллективно – добиваться особого отношения, основанного на былых заслугах. И даже если государство в основном игнорировало подобные требования, они стали обычным элементом послевоенной жизни. Как только власти пусть и с опаской, но разрешили ветеранам в 1956 году создать свою организацию, копившаяся под спудом энергия высвободилась: активность ветеранского движения постоянно выплескивалась за рамки дозволенного. Подобные порывы, разумеется, сдерживались государством, тем не менее самая решительная попытка пресечь беспорядочный рост – реорганизация 1976 года – смогла лишь перенаправить ветеранскую энергию в другие сферы. С этого момента прежние притязания на особое отношение звучали все громче и громче. В 1978 году они наконец воплотились в закон, со временем наделявший все большими привилегиями все большее число людей. Расцвет ветеранского движения пришелся на правление Михаила Горбачева, что выразилось в укреплении его организационных основ и в получении фронтовиками собственного представительства в Верховном Совете. Увы, в 1991 году, в тот самый момент, когда последствия войны были наконец юридически признаны государством, тот самый режим, который вел Великую Отечественную войну и который так долго отказывался признавать заслуги ветеранов, рухнул.

Становление «сообщества заслуживающих» и его превращение в статусную группу можно рассматривать в трех контекстах. В этих процессах просматриваются, во-первых, влияние войны на современное общество в целом, во-вторых, moyenne durée российской истории, в-третьих, логика социальной стратификации в авторитарном и замкнутом на государство социальном порядке. В литературе, посвященной «войне и обществу», общепринятым стало утверждение о том, что последствия войны напрямую зависят от модели той политической системы, в которой они себя проявляют. Хотя подробную сравнительную историю ветеранства еще предстоит написать, и без того достаточно ясно, что в разных странах на возвращающихся с войны военнослужащих реагируют по-разному – хотя и в обязательном порядке. Постановка под ружье огромного количества гражданских, призванная укрепить их решимость идеологическая обработка и тяжелейшая травма тотальной войны оставили после себя обширное наследство. Проблема ветеранов – его составная часть. Рассматривая советский кейс под этим углом зрения, в нем можно увидеть одну из вариаций интернационального паттерна социальных изменений в эпоху массовых обществ и «тотальных войн»[1055].

Особым образом этот паттерн реализовался в России, которая вступила в эпоху военной модерности, осуществив армейскую реформу 1874 года, а потом приняв участие в войнах 1904–1905 и 1914–1918 годов, а также во многих последующих. В силу этих событий признание ветеранов в качестве особой привилегированной группы началось еще до падения царского режима; потом, однако, оно замедлилось из-за идеологической озабоченности большевиков классовой борьбой. Для того чтобы утверждение ветеранских привилегий вновь вернулось в русло, в котором оно, как представляется, разворачивалось до 1914 года, понадобилась медленная трансформация революционного режима в постреволюционное государство «всеобщего благосостояния». Только после этого ветераны начали превращаться в особую статусную группу советского общества[1056].

Было бы заманчиво рассмотреть Вторую мировую войну как великую трансформацию, превращающую общество из одного типа в другой. Тем не менее, хотя война и повлекла за собой серьезные последствия – и возникновение «сообщества заслуживающих» стало одним из них, – те способы, какими обеспечивалось послевоенное урегулирование, оставались типичными именно для социального строя, возникшего между 1914-м и 1939 годами: для общества, сконцентрированного вокруг гигантского государственного аппарата, стремящегося контролировать все экономические процессы и большинство аспектов повседневной жизни[1057]. В этом обществе доминирующим фактором социальной стратификации всегда оставался статус, а не экономическое положение. Статуса можно было добиться либо личными заслугами – например, персональным служением революции и советскому государству, – либо же приобщением к группе, состоявшей, как считалось, в априорно «особых» отношениях с режимом (одной из таковых был, в частности, «рабочий класс» межвоенного времени). Грандиозные масштабы служения родине на фронтах Великой Отечественной войны убедили многих ее участников в том, что подобный особый статус они заработали собственной кровью – и что ветераны достойны стать настоящей статусной группой. В рамках советского экономического порядка, при котором государство само предоставляло ресурсы «достойным» слоям населения, этот аргумент имел смысл для многих – причем как ветеранов, так и не ветеранов. Бесспорно, для воплощения этой идеи в жизнь потребовалось устранение политических, идеологических и экономических барьеров, но в ретроспективе подобная эволюция представляется вполне логичной[1058].

Учитывая нарастающую интеграцию ветеранов в корпоративную группу и организованное движение, а также, в свою очередь, встраивание этого движения в политическую систему и политический процесс, неудивительно, что ветераны-активисты были потрясены распадом Советского Союза[1059]. Однако к тому моменту движение было уже достаточно прочным, чтобы не разрушиться вместе с политической системой, которая его породила. Пережив период переименований и размежеваний (как по государственным, так и по организационным линиям), ветеранское движение энергично продолжило представлять интересы бывших фронтовиков. Стремясь уберечь организационное единство вопреки распаду государства, в декабре 1991 года Всесоюзная организация ветеранов войны и труда переименовала себя в Координационный совет Содружества (Союза) организаций ветеранов независимых государств[1060]. Еще более значимой попыткой проигнорировать исчезновение СССР стало учреждение российского преемника советского ветеранского объединения: в конце ноября 1991 года[1061] на смену Всероссийской организации ветеранов войны и труда, которая была основана в 1986 году[1062] при участии профсоюзов, пришла Всероссийская организация ветеранов (пенсионеров) войны, труда, Вооруженных Сил и правоохранительных органов.

Лидеры СКВВ попытались извлечь максимум пользы из сложившейся ситуации. Следуя своему давнему желанию превратить собственную организацию в полноценную сеть, они использовали распад Советского Союза для принятия новых уставных документов, которые предусматривали создание отделений на местах. (Этот шаг вызвал протесты со стороны конкурирующей организации[1063].) В марте 1992 года СКВВ провел новую конференцию, на которой переименовал себя в Российский комитет ветеранов войны (РКВВ), ставший преемником СКВВ на уровне Российской Федерации. Сразу после этого новоявленное объединение занялось укреплением своих низовых структур. К июню 1993 года организация создала филиалы в 64 из 79 административно-территориальных единиц Российской Федерации[1064]. Таким образом, распад Советского Союза окончательно отключил тормоза, блокировавшие подобное развитие в прежние годы. Российский преемник СКВВ смог наконец сформировать организационную структуру за пределами Москвы и других крупных городов. Теперь к организациям в республиках, входящих в состав России, добавились отделения краевого и областного уровня; этот процесс был дополнен учреждением «первичек» по месту работы или жительства[1065].

Но РКВВ больше не мог претендовать на монопольное руководство бывшими фронтовиками. После 1991 года в стране возникло множество ветеранских организаций. К концу столетия только в Москве их названия заполняли две страницы телефонного справочника[1066]. Несмотря на вечное негодование, которое они высказывали в своих официальных публикациях, им удавалось оставаться влиятельными игроками в политическом процессе. Например, в 1993 году представители трех ветеранских организаций участвовали в деятельности Конституционной комиссии, которой предстояло подготовить проект нового Основного закона Российской Федерации[1067]. Их последовательная лоббистская деятельность в 1995 году способствовала принятию базового законодательства о ветеранах[1068], а позже затормозила реформирование системы социального обеспечения[1069]. По сути, особые привилегии, предоставленные ветеранам войны, служили главным сдерживающим фактором, не позволявшим перестроить слишком дорогостоящую систему пенсионного и социального обеспечения, оказавшуюся непосильной для государственного бюджета России. Законодательство о ветеранах 1995 года гарантирует особое положение бывших фронтовиков в этом плане[1070]. Более того, со словом «ветеран» в современной России ассоциируются прежде всего именно ветераны Великой Отечественной войны: в частности, у них больше льгот и привилегий, чем, скажем, у бывших участников «афганской» или «чеченской» войн. Как отмечает российский специалист по военному праву, и в изначальном законе 1995 года, и в его обновленной версии 2006 года ветераны Великой Отечественной войны сохранили за собой «привилегированное положение и приоритетное социальное обеспечение»[1071]. Наконец, в области культуры и искусства Великая Отечественная война тоже продолжает оставаться «настоящей» войной, которую пока еще не потеснили другие, менее однозначные конфликты[1072]. Большинство солдат Второй мировой войны уже мертвы, но память о ней, как и ее последствия, продолжают жить.

Список таблиц и диаграмм

Таблица I.1. Мужское население Советского Союза по возрастным группам к началу 1946 года (млн чел.)

Таблица 1.1. Реконструкция демобилизационных волн с учетом возрастных когорт (рядовой состав, сухопутные войска)

Таблица 2.1. Материальная помощь демобилизованным солдатам и офицерам

Таблица 3.1. Процентная доля мужчин в возрастных группах, идентифицирующих себя в качестве верующих, в 1937 году

Таблица 4.1. Расширение категории «инвалиды войны» в советском пенсионном законодательстве

Таблица 4.2. Пенсионные выплаты инвалидам Отечественной войны

Таблица 4.3. Трудовая занятость инвалидов войны, получающих пенсию (на 1 ноября 1946)

Таблица 4.4. Демобилизованные и их трудоустройство (на 1 ноября 1946)

Таблица 5.1. Итоги фильтрации бывших военнопленных и попавших в окружение в «специальных лагерях» (на 1 октября 1944)

Таблица 5.2. Реконструкция результатов фильтрации бывших военнопленных

Таблица 6.1. Национальная принадлежность лиц, ставших кандидатами в члены ВКП(б) в военные годы в армейских парторганизациях, в соотношении с численностью населения

Таблица 6.2. Опыт руководящей работы у партийных секретарей

Таблица 7.1. Киевская организация ветеранов до и после реформы

Таблица 8.1. Процесс расширения категории «участник войны»

Диаграмма 3.1. Частота обращения демобилизованных, ищущих работу, в государственные службы трудоустройства

Библиография

ПЕРВИЧНЫЕ ИСТОЧНИКИ

Архивы

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ)

Ф. А-259: Совет народных комиссаров / Совет министров РСФСР

Ф. А-413: Народный комиссариат / Министерство социального обеспечения РСФСР

Ф. А-415: Отдел по государственному обеспечению и благоустройству семей военнослужащих при Совете народных комиссаров РСФСР

Ф. А-461: Генеральный прокурор РСФСР

Ф. р.-5446: Совет народных комиссаров / Совет министров СССР

Ф. р.-5451: Всесоюзный центральный совет профессиональных союзов (ВЦСПС)

Ф. р.-7523: Верховный Совет СССР

Ф. р.-8009: Народный комиссариат / Министерство здравоохранения СССР

Ф. р.-8080: Всесоюзный комитет по делам высшей школы при Совете народных комиссаров СССР

Ф. р.-8131: Генеральный прокурор СССР

Ф. р.-9396: Министерство высшего образования СССР

Ф. р.-9401: Особые папки Сталина и Молотова

Ф. р.-9507: Министерство трудовых резервов СССР

Ф. р.-9517: Комитет по учету и распределению рабочей силы при Совете народных комиссаров СССР

Ф. р.-9526: Совет по делам репатриации при Совете народных комиссаров / Совете министров СССР

Ф. р.-9541: Советский комитет ветеранов войны

Государственный общественно-политический архив Нижегородской области (ГОПАНО)

Ф. 431: Первичная партийная организация колхоза «Михеевский» Ардатовского района

Ф. 3591: Районная партийная организация Ардатовского района

Ф. 4968: Первичная партийная организация Горьковского городского военного комиссариата

Российский государственный архив экономики (РГАЭ)

Ф. 1884: Министерство путей сообщения СССР

Ф. 7486: Министерство сельского хозяйства СССР

Российский государственный архив новейшей истории (РГАНИ)

Ф. 5, оп. 30: Общий отдел ЦК

Ф. 6, оп. 6: Комиссия партийного контроля

Ф. 77, оп. 1: Отдел организационно-партийной работы ЦК

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ)

Ф. 17: Аппарат ЦК

Центральный муниципальный архив Москвы (ЦМАМ)

Ф. 415: Завод имени Сталина (ЗИС)

Ф. 1609: Московский государственный университет

Ф. 2433, оп. 8: Управление по распределению жилья Московского городского исполнительного комитета

Центр документации новейшей истории Воронежской области (ЦДНИВО)

Ф. 3: Воронежский областной комитет ВКП(б)/КПСС

Центр документации «Народный архив»

Коллекция «Моя жизнь»

Центр документации общественных организаций Свердловской области (ЦДООСО)

Ф. 4: Свердловский областной комитет ВКП(б)/КПСС

Собрания источников и опубликованных документов

Выписка из протокола № 15 заседания президиума ЦК КПСС от 13 июля 1953 года «О пересмотре дел на осужденных генералов и адмиралов Советской Армии» // Военно-исторический журнал. 1994. № 2. С. 95–96.

Георгий Жуков: Стенограмма октябрьского (1957 г.) пленума ЦК КПСС и другие документы / Под ред. А. Яковлева. М.: Международный фонд «Демократия», 2001.

Депутаты Верховного Совета СССР: Шестой созыв. М.: Известия, 1962.

Жуков Г. Справка-доклад [о сокращении вооруженных сил] // Военные архивы России. 1993. № 1. С. 280–281.

Забвению не подлежит: Страницы нижегородской истории (1941–1945 гг.). Кн. III. / Под ред. А. Кулакова. Нижний Новгород: Волго-Вятское книжное издательство, 1995.

Записки о послевоенном устройстве армии // Источник. 1996. № 2. С. 103–147.

Исторический архив. 1995. № 2. С. 108–127.

Москва послевоенная 1945–1947: Архивные документы и материалы. М.: Мосгорархив, 2000.

Незаконченное сражение маршала Жукова: О реабилитации советских военнопленных // Исторический архив. 1995. № 2.

«Основной костяк подбирался из преступников»: Банда действовала как военно-строительная организация // Источник. 1996. № 4. С. 130–135.

Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет министров СССР 1945–1953 / Под ред. О. Хлевнюка. М.: РОССПЭН, 2002.

[Постановление ЦК и Совета министров СССР о репрессиях бывших военнопленных] // Военно-исторический журнал. 1991. № 8. С. 32–34.

[Приказ № 270 и комментарий к нему] // Военно-исторический журнал. 1988. № 9.

Реабилитация: Как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы. Т. I: Март 1953 – февраль 1956. Россия XX век. Документы / Под ред. А. Яковлева. М.: Международный фонд «Демократия», 2000.

Реабилитация: Как это было. Т. II: Февраль 1956 – начало 80-х годов / Под ред. А. Яковлева. М.: Международный фонд «Демократия», 2003.

Советская жизнь 1945–1953 / Под ред. Е. Зубковой и др. М.: РОССПЭН, 2003.

Периодика

Блокнот агитатора

Блокнот агитатора Красной Армии

Блокнот агитатора Вооруженных сил

Ведомости Верховного Совета СССР

Вестник высшей школы

Ветеран

Ветеран войны. Бюллетень СКВВ

Журнал Московской патриархии

За сталинскую науку. Орган партбюро, ректората, комитета ВЛКСМ, профкома и месткома Горьковского госуниверситета

Звезда

Известия

Красная звезда

Красный флот

Крокодил

Литературная газета

Московский большевик

Московский комсомолец

Новый мир

Октябрь

Правда

Собрание постановлений и распоряжений правительства СССР [СП СССР]

Собрание законов и распоряжений Рабоче-крестьянского правительства СССР

Труд 7

The Current Digest of the Post-Soviet Press

The New York Times

Moscow News

Опубликованная статистика

Андреев Е., Дарский Л., Харькова Т. Население Советского Союза: 1922–1991. М.: Наука, 1993.

Всесоюзная перепись населения 1939 года: Основные итоги. М.: Наука, 1992.

Высшая школа СССР за 50 лет / Под ред. В. Елютина. М.: Высшая школа, 1967.

Гельфанд В. Население СССР за 50 лет (1941–1990): Статистический сборник. Пермь: Издательство Пермского университета, 1992.

Итоги Всесоюзной переписи населения 1959 года: СССР (сводный том). М.: Госстатиздат, 1962.

Итоги Всесоюзной переписи населения 1979 года. Пол, возраст и состояние в браке населения СССР, союзных и автономных республик, краев и областей. Ч. 1. Статистический сборник. М.: Госкомстат, 1989.

Колхозы СССР: Краткий статистический сборник. М.: Финансы и статистика, 1988.

Культурное строительство СССР: Статистический сборник. М.: Государственное статистическое издательство, 1956.

Народное образование, наука и культура в СССР. М.: Статистика, 1971.

Народное хозяйство СССР 1922–1972: Юбилейный статистический ежегодник. М.: Статистика, 1972.

Население в России за 100 лет (1897–1997): Статистический сборник. М.: Госкомстат, 1998.

Справочник для поступающих в высшие учебные заведения в 1955 году. М.: Советская наука, 1955.

Труд в СССР. Статистический сборник. М.: Статистика, 1968.

Экспресс-информация. Серия: История статистики. Вып. 3–5, ч. 1: История населения СССР 1920–1959 гг. М.: Госкомстат, 1990.

CIS Committee for Statistics and International Center for Human Values. The Statistical Handbook of Social and Economic Indicators for the Former Soviet Union. New York: Norman Ross Publishing Inc., 1996.

Сборники законодательных и нормативных актов

Высшая школа: Основные постановления, приказы и инструкции / Под ред. М. Мовшовича. 2-е изд. М.: Советская наука, 1948.

Главная военная прокуратура Вооруженных сил СССР. Памятка демобилизованным рядовым и сержантам Красной Армии. 2-е изд. М.: Военное издательство, 1946.

Глазунов А. Льготы участникам войны. М.: Юридическая литература, 1981.

Гороховский В., Трефилов И. Пенсионное обеспечение в СССР (в вопросах и ответах). М.: Московский рабочий, 1957.

Директивы ВКП(б) и постановления советского правительства о народном образовании: сборник документов за 1917–1947 гг. в 2-х тт. М.: Издательство Академии педагогических наук РСФСР, 1947.

Пенсионное обеспечение в СССР: Сборник официальных материалов. М.: Юридическая литература, 1958.

Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. Т. 2: 1929–1940. М.: Политическая литература, 1967.

Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. Т. 3: 1941–1952. М.: Политическая литература, 1968.

Русский архив: Великая Отечественная. Т. 21 (10). Приказы и директивы народного комиссара ВМФ в годы Великой Отечественной войны 1941–1945. М.: Терра, 1996.

Сборник законов СССР и указов Президиума Верховного Совета СССР (1938–1961). М.: Известия, 1961.

Сборник законов СССР и указов Президиума Верховного Совета СССР (1938–1975) в 4-х тт. М.: Известия Советов депутатов трудящихся СССР, 1975.

Сборник законов СССР и указов Президиума Верховного Совета СССР (1939 – июнь 1944). М.: Ведомости Верховного Совета, 1944.

Сборник законов СССР и указов Президиума Верховного Совета СССР (1938 – июль 1956). М.: Юридическая литература, 1956.

Сборник законов СССР и указов Президиума Верховного Совета СССР (1938 – ноябрь 1958). М.: Юридическая литература, 1959.

Сборник законов СССР и указов Президиума Верховного Совета СССР (1945–1946). М., 1947.

Сборник законов, указов, постановлений, решений и распоряжений 1946 г. Ленинград: Лениздат, 1947.

Сборник законодательных актов о государственных наградах СССР. М., 1987.

Сборник законодательных актов о труде / Под ред. Д. Карева. М., 1956.

Социальное обеспечение в СССР. Сборник нормативных актов. М.: Юридическая литература, 1986.

Справочник по законодательству для исполнительных комитетов Советов депутатов трудящихся / Под ред. К. Горшенина. М.: Юридическое издательство, 1947.

СССР: Законы и постановления. Сборник законов СССР и указов (1938–1950). М.: 1956.

Мемуары

Бакланов Г. Жизнь, подаренная дважды. М.: Вагриус, 1999.

Богачева И. Дороги жизни. Воспоминания и размышления военной медсестры. Воронеж: Воронежский государственный университет, 2000.

Гефтер М. Сталин умер вчера (интервью Г. Павловского) // Иного не дано. Судьбы перестройки – Вглядываясь в прошлое – Возвращение к будущему / Под ред. Ю. Афанасьева. М.: Прогресс, 1988. С. 297–323.

Горбачев М. Жизнь и реформы. Т. 1. М.: Новости, 1995.

Горбачева Р. «Я надеюсь…». М.: Новости, 1991.

Городницкий А. И жить еще надежде… М.: Вагриус, 2001.

Гусаров В. Мой папа убил Михоэлса. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1978.

Гутнова Е. Пережитое. М.: РОССПЭН, 2001.

Джигурда О. Теплоход «Кахетия»: Записки военного врача // Знамя. 1948. № 1. С. 3–86.

Дьяков Н. Меченые: Документальные записки бывшего солдата // Документы по истории движения инакомыслящих / Под ред. Н. Митрохина. М.: Информационно-экспертная группа «Панорама», 1999.

Кованов В. Призвание. М.: Политическая литература, 1970.

Млынарж З. Мороз ударил из Кремля. М.: Республика, 1992.

Некрасов В. Слова «великие» и простые // Искусство кино. 1959. № 5. С. 55–61.

Печерский А. «Я шел с Евангелием и не боялся…» // Русь державная. 1995. № 7–9. С. 16–19.

Прут И. Неподдающийся: О многих других и кое-что о себе. М.: Вагриус, 2000.

Танич М. Играла музыка в саду…М.: Вагриус, 2000.

Чухрай Г. Мое кино. М.: Алгоритм, 2002.

Чухрай Г. Моя война. М.: Алгоритм, 2001.

Шахназаров Г. С вождями и без них. М.: Вагриус, 2001.

Alexeyeva L., Goldberg P. The Thaw Generation. Coming of Age in the Post-Stalin Era. Boston: Little, Brown, & Co., 1990.

Gordey M. Visa to Moscow. New York: Alfred A. Knopf, 1952.

«Ich habe den Eid nicht gebrochen»: Protokoll eines ehemaligen sowjetischen Kriegsgefangenen // Haus der Geschichte der Bundesrepublik Deutschland (Hrsg.). Kriegsgefangene – Военнопленные: Sowjetische Kriegsgefangene in Deutschland, Deutsche Kriegsgefangene in der Sowjetunion. Düsseldorf: Droste, 1995.

Kabo V. The Road to Australia: Memoirs. Canberra: Aboriginal Studies Press, 1998.

Kasenkina O. Leap to Freedom. London: Hurst & Blackett, 1949.

Malakhova V. Four Years as a Frontline Physician // Engel B. A., Posadskaya-Vanderbeck A. (Eds.). A Revolution of Their Own: Voices of Women in Soviet History. Boulder, Colo.: Westview Press, 1998. P. 175–218.

Pirogov P. Why I Escaped: The Story of Peter Pirogov. New York: Duell, Sloan & Pearce, 1950.

Vanni E. Io, Comunista in Russia. Bologna: Cappelli Editore, 1949.

Литературные произведения

Абрамов Ф. Две зимы и три лета // Новый мир. 1968. № 1. С. 3–67; 1968. № 2. С. 10–69; 1968. № 3. С. 68–132.

Бабаевский С. Кавалер Золотой Звезды // Он же. Собрание сочинений. М.: Художественная литература, 1979. С. 123–628.

Бондарев Ю. Тишина. М.: Советский писатель, 1962.

Гаузнер Ж. «Вот мы и дома…» // Звезда. 1947. № 11. С. 4–106.

Ежов В., Чухрай Г. Баллада о солдате: Сценарий фильма // Мое кино / Под ред. Г. Чухрая. М.: Алгоритм, 2002. С. 22–84.

Некрасов В. В родном городе // Он же. Избранные произведения: повести, рассказы, путевые заметки. М.: Художественная литература, 1962. С. 248–470.

Павленко П. Счастье. М.: Правда, 1947.

Полевой Б. Повесть о настоящем человеке. М.: Советский писатель, 1947.

Твардовский А. Содержание мнимое и действительное // Он же. Собрание сочинений в 6-ти тт. М.: Художественная литература, 1980. Т. 5. С. 143–144.

Твардовский А. Теркин на том свете // Он же. Собрание сочинений в 6-ти тт. М.: Художественная литература, 1978. Т. 3. С. 325–378.

Тендряков В. Охота // Знамя. 1988. № 9.

Трифонов Ю. Дом на набережной // Дружба народов. 1976. № 1.

Трифонов Ю. Студенты // Новый мир. 1950. № 10. С. 56–175; № 11. С. 49–82.

Bondaryev Y. Silence: A Novel. Boston and Cambridge: Riverside Press, 1966.

Polevoi B. He Came Back. Moscow: Foreign Languages Publishing House, n. d.

Remarque E. M. The Road Back. New York: Fawcett Books, 1998.

Shalamov V. Major Pugachev’s Last Battle // Idem. Kolyma Tales. New York and London: W. W. Norton, 1982. P. 89–103.

ИЗБРАННЫЕ ВТОРИЧНЫЕ ИСТОЧНИКИ

Алексиевич С. У войны – не женское лицо: Последние свидетели. М.: Советский писатель, 1987.

Араловец Н. Городская семья в России 1940–1950-е гг. // Население в России в XX веке: исторические очерки. Т. 2: 1940–1959 / Под ред. В. Жиромской. М.: РОССПЭН, 2001. С. 218–242.

Арзамаскин Ю. Заложники Второй мировой войны: репатриация советских граждан в 1944–1953 годах. М.: Фокус, 2001.

Арутюнян Ю. Возникновение и развитие массовых индустриальных кадров сельского хозяйства СССР (1929–1958 гг.). Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора исторических наук. М.: Институт истории АН СССР, 1963.

Арутюнян Ю. Механизаторы сельского хозяйства СССР в 1929–1957 годах (формирование кадров массовых квалификаций). М.: Академия наук СССР, 1960.

Арутюнян Ю. Советское крестьянство в годы Великой Отечественной войны. 2-е изд. М.: Наука, 1970.

Бабаков А. Вооруженные силы СССР после войны (1945–1986 гг.). История строительства. М.: Военное издательство, 1987.

Батов П. Советские ветераны войны в борьбе за мир // Военно-исторический журнал. 1979. № 6. С. 71–75.

Вайль П., Генис А. 60-е. Мир советского человека. 3-е изд. М.: Новое литературное обозрение, 2001.

Вербицкая О. Изменения численности и состава колхозного крестьянства РСФСР в первые послевоенные годы (1945–1950) // История СССР. 1980. № 5.

Вербицкая О. Людские потери в годы Великой Отечественной войны: Территория и население после войны // Население России в XX веке. Исторические очерки. Т. 2: 1940–1959 гг. / Под ред. В. Жиромской. М.: РОССПЭН, 2001. С. 128–165.

Вербицкая О. О некоторых особенностях демографического развития городского и сельского населения в годы Великой Отечественной войны // Людские потери СССР в период Второй мировой войны: Сборник статей. СПб.: Блиц, 1995. С. 147–153.

Вербицкая О. Российское крестьянство: от Сталина к Хрущеву. М.: Наука, 1992.

Вербицкая О. Сельская семья. 1940–1950-е гг. // Население России в XX веке: исторические очерки. Т. 2: 1940–1959 годы / Под ред. В. Жиромской. М.: РОССПЭН, 2001. С. 243–274.

Ветераны в строю / Под ред. Б. Павлова. М.: Воениздат, 1981.

Ветераны не выходят в отставку: История Омской областной организации ветеранов / Под ред. М. Колпакова, Я. Борисова. Омск, 1998.

Воинская обязанность // Советская военная энциклопедия. М.: Военное издательство, 1976. С. 302–303.

Война и женская судьба / Под ред. А. Друговской. Курск: Администрация города Курска; Курский государственный медицинский университет; Петровская академия наук и искусств, 2000.

Волков И. Колхозная деревня в первый послевоенный год // Вопросы истории. 1966. № 1. С. 15–32.

В тылу и на фронте: женщины-коммунисты в годы Великой Отечественной войны / Под ред. Л. Стишовой. М.: Политическая литература, 1984.

Галган В. Ратный подвиг женщин в годы Великой Отечественной войны. Киев: Высшая школа, 1986.

Горбачев О. На пути к городу: сельская миграция в Центральной России (1946–1985 гг.) и советская модель урбанизации. М.: Издательство МПГУ, 2002.

Гриф секретности снят: Потери вооруженных сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах / Под ред. Г. Кривошеева. Статистическое исследование. М.: Военное издательство, 1993.

Гущин Н., Бадалян Т., Дремова Л. Население и трудовые ресурсы сибирской деревни в 1917 – начале 80-х годов (основные этапы, особенности изменения численности и состава) // Население и трудовые ресурсы советской деревни (1917–1984 гг.). Материалы XX сессии Всесоюзного симпозиума по изучению проблем аграрной истории. Вып. II. Таллин: АН Эстонской ССР, 1987.

Данукин В. Трудоустройство инвалидов: вид социального обеспечения // Социальное обеспечение в СССР за 60 лет (правовые аспекты) / Под ред. В. Андреева. М.: Всесоюзный юридический заочный институт, 1979. С. 118–125.

Демобилизация // Великая Отечественная война, 1941–1945: Энциклопедия. М.: Советская энциклопедия, 1985. С. 237–238.

Демографическое развитие СССР в послевоенный период: Советские доклады к французско-советскому семинару по проблемам демографии, Париж, декабрь 1984 г. // Под ред. В. Иванова, Л. Рыбаковского. М.: Институт социологических исследований АН СССР, 1984.

Денисов Ю. Развитие колхозной демократии (1946–1970 гг.). Ростов-на-Дону: Издательство Ростовского университета, 1975.

Добровольчество // Советская военная энциклопедия. М.: Военное издательство, 1977. С. 211–212.

Донченко В. Демобилизация Советской армии и решение проблем кадров в первые послевоенные годы // История СССР. 1970. № 3. С. 96–106.

Дробязко С. Под знаменами врага: Антисоветские формирования в составе германских вооруженных сил 1941–1945. М.: Эксмо, 2005.

Женщины СССР // Великая Отечественная война 1941–1945: Энциклопедия. М.: Советская энциклопедия, 1985. С. 269–270.

Женщины страны Советов: Краткий исторический очерк. М.: Политическая литература, 1977.

Жиромская В. Демографическая история России в 1930-е годы: Взгляд в неизвестное. М.: РОССПЭН, 2001.

Жиромская В., Киселев И., Поляков Ю. Полвека под грифом «секретно»: Всесоюзная перепись населения 1937 года. М.: Наука, 1996.

Завгородний А. Деятельность государственных органов и общественно-политических организаций по социальной защите военнослужащих Красной Армии и их семей в межвоенный период (1921 – июнь 1941 гг.). СПб.: Нестор, 2001.

Земсков В. К вопросу о репатриации советских граждан 1944–1951 гг. // История СССР. 1990. № 4. С. 26–41.

Земсков В. Репатриация советских граждан и их дальнейшая судьба (1944–1956) // Социологические исследования. 1995. № 5. С. 3–13.

Земсков В. Репатриация советских граждан в 1945–1946 годах: опираясь на документы // Россия XXI. 1993. № 5. С. 74–81.

Земсков В. Спецпоселенцы (1930–1959 гг.) // Население России в 1920-е – 1950-е годы: численность, потери, миграции. М.: 1994. С. 145–194.

Земсков В. Судьба «кулацкой ссылки» (1930–1954 гг.) // Отечественная история. 1994. № 1. С. 118–147.

Земсков В. Судьба «кулацкой ссылки» в послевоенное время // Социологические исследования. 1992. № 8. С. 18–37.

Зима В. Голод в СССР 1946–1947 годов: происхождение и последствия. М.: Институт российской истории РАН, 1996.

Зубкова Е. Маленков, Хрущев и «оттепель» // Коммунист. 1990. № 14. С. 86–94.

Зубкова Е. Общественная атмосфера после войны (1945–1946) // Свободная мысль. 1992. № 6. С. 4–14.

Зубкова Е. Общественная атмосфера после войны (1948–1952) // Свободная мысль. 1992. № 9. С. 79–88.

Зубкова Е. Общество и реформы, 1945–1964. М.: Россия молодая, 1993.

Зубкова Е. Послевоенное советское общество: политика и повседневность, 1945–1953. М.: РОССПЭН, 2000.

Зубкова Е. Реформы Хрущева: культура политического действия // Свободная мысль. 1993. № 9. С. 97–107.

Иванова Ю. Храбрейшие из прекрасных: Женщины России в войнах. М.: РОССПЭН, 2002.

Ивашов Л., Емелин А. Нравственные и правовые проблемы плена в отечественной истории // Военно-исторический журнал. 1992. № 1. С. 44–49.

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945. В 6-ти тт. Т. 5: Победоносное окончание войны с фашистской Германией. Поражение империалистической Японии. М.: Военное издательство, 1963.

История Коммунистической партии Советского Союза. В 6-ти тт. Т. 5: Коммунистическая партия накануне и в годы Великой Отечественной войны, в период упрочения и развития социалистического общества: 1938–1959 гг. М.: Издательство политической литературы, 1980.

История СССР с древнейших времен до наших дней. В 12-ти тт. М.: Наука, 1980. Т. 11.

Костырченко Г. Тайная политика Сталина: Власть и антисемитизм. М.: Международные отношения, 2001.

Костырченко Г. В плену у красного фараона. М.: Международные отношения, 1994.

Кривошеев Г. Потери вооруженных сил СССР // Людские потери СССР в период Второй мировой войны: Сборник статей. СПб.: Блиц, 1995. С. 71–96.

Кривошеев Г. Россия и СССР в войнах XX века: Потери вооруженных сил. Статистическое исследование. М.: Олма-Пресс, 2001.

Кривошеев Г., Филимошин М. Потери вооруженных сил СССР в Великой Отечественной войне // Население России в XX веке: Исторические очерки. Т. 2: 1940–1959 / Под ред. В. Жиромской. М.: РОССПЭН, 2001. С. 19–39.

Ленинский Комсомол в Великой Отечественной войне. М.: Молодая гвардия, 1975.

Лужеренко В. Плен: трагедия миллионов // Великая Отечественная война 1941–1945: Военно-исторические очерки. В 4-х кн. Т. 4: Народ и война / Под ред. В. Золотарева, Г. Севостьянова. Наука, 1999. С. 168–204.

Максудов С. Потери населения СССР. Benson, Vt.: Chalidze Publication, 1989.

Маслов Н. Коммунистическая партия в послевоенный период // Политические партии России: История и современность. Учебник для исторических и гуманитарных факультетов высших учебных заведений / Под ред. А. И. Зевелева, Ю. П. Свириденко, В. В. Шелохаева. М.: РОССПЭН, 2000. С. 477–499.

Митрофанова А. Рабочий класс СССР в годы Великой Отечественной войны. М.: Наука, 1971.

Митрохин Н. Русская партия: движение русских националистов в СССР. 1953–1985 годы. М.: Новое литературное обозрение, 2003.

Митрохин Н. Русская партия: фрагменты исследования. М.: Новое литературное обозрение, 2001. С. 245–297.

Митрохин Н., Тимофеева С. Епископы и епархии Русской православной церкви по состоянию на 1 октября 1997 года. М.: Панорама, 1997.

Михалев С. Великая Отечественная: демографические и военно-оперативные потери // Людские потери СССР в период Второй мировой войны: Сборник статей. СПб.: Блиц, 1995. С. 82–96.

Мобилизация вооруженных сил СССР // Великая Отечественная война 1941–1945 гг. Энциклопедия. М.: Советская энциклопедия, 1985. С. 452.

Модоров Н. В труде и в бою: очерки о женщинах Горного Алтая. Горно-Алтайск: Горно-Алтайское отделение Алтайского книжного издательства, 1990.

Морехина Г. Партийное строительство в период Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 годов. М.: Политическая литература, 1986.

Мурманцева В. Советские женщины в Великой Отечественной войне. 2-е изд. М.: Мысль, 1979.

Мурманцева В. Советские женщины в Великой Отечественной войне. М.: Мысль, 1974.

Мурманцева В. Женщины в солдатских шинелях. М.: Военное издательство, 1971.

Нам – 45! / Под ред. Российского комитета ветеранов войны и военной службы. М.: Международный объединенный биографический центр, 2001.

Население западной Сибири в XX веке / Под ред. Н. Гущина, Т. Бадаляна, Л. Дремовой, В. Юсупова. Новосибирск: Издательство Сибирского отделения РАН, 1997.

Наумов В. Судьба военнопленных и депортированных граждан СССР. Материалы комиссии по реабилитации жертв политических репрессий // Новая и новейшая история. 1996. № 2. С. 91–112.

Петров Ю. Партийное строительство в Советской армии и флоте: Деятельность КПСС по созданию и укреплению политорганов, партийных и комсомольских организаций в вооруженных силах (1918–1961 гг.). М.: Военное издательство, 1964.

Пихоя Р. Советский Союз: история власти. 1945–1991. 2-е изд. Новосибирск: Сибирский хронограф, 2000.

Полетаев В. Рабочие Москвы на завершающем этапе строительства социализма, 1945–1958 гг. М.: Наука, 1967.

Полян П. Жертвы двух диктатур: Советские военнопленные и остарбайтеры в Третьем рейхе и их репатриация. М., 1996.

Попов В. Экономическая политика советского государства: 1946–1953 гг. Тамбов: Издательство Тамбовского государственного технического университета, 2000.

Попов В. Государственный террор в Советской России, 1923–1953 годы: источники и их интерпретация // Отечественные архивы. 1992. № 2. С. 20–31.

Попов В. Крестьянство и государство (1945–1954). Paris: YMCA Press, 1992.

Попова Н. Женщины страны социализма. М.: Профиздат, 1947.

Рабочий класс СССР, 1951–1956 / Под ред. В. Полетаева. М.: Наука, 1969

Резванов В. Партийная работа на селе: 1945–1959 гг. М.: Мысль, 1986.

Самсонов А. Из истории ветеранов войны (фрагменты) // История СССР. 1985. № 2. С. 53–79.

Советский рабочий класс: краткий исторический очерк, 1917–1973 / Под ред. Ю. Борисова. М.: Политиздат, 1975.

Сенявская Е. 1941–1945: фронтовое поколение. Историко-психологическое исследование. М.: Институт российской истории РАН, 1995.

Сенявская Е. Психология войны в XX веке: Исторический опыт России. М.: РОССПЭН, 1999.

Стецовский Ю. История советских репрессий. М.: Знак-СП, 1997.

Томан Б., Томан Т. В годы Великой Отечественной войны // Политические партии России: история и современность. Учебник для исторических и гуманитарных факультетов высших учебных заведений / Под ред. А. И. Зевелева, Ю. П. Свириденко, В. В. Шелохаева. М.: РОССПЭН, 2000. С. 461–476.

Тюрина А. Формирование кадров специалистов и организаторов колхозного производства. М.: Наука, 1973.

Украинская ССР в период построения развитого социалистического общества (1945 – начало 60-х гг.) // История Украинской ССР. В 10-ти тт. Т. 9. Киев: Наукова думка, 1985.

Участники войны // Великая Отечественная война, 1941–1945: Энциклопедия. М.: Советская энциклопедия, 1985. С. 751.

Черторицкая Т. Дорогие мои ветераны: Из истории разработки и принятия законодательства о ветеранах. СПб.: Глагол, 1995.

Шевяков А. Репатриация советского мирного населения и военнопленных, оказавшихся в оккупированных зонах государств Антигитлеровской коалиции // Население России в 1920–1950-е годы: численность потери, миграции. Сборник научных трудов. М.: Институт российской истории РАН, 1994. С. 195–222.

Шевяков А. Тайны послевоенной репатриации // Социологические исследования. 1993. № 5. С. 3–11.

Шерстяной Е. Германия и немцы в письмах красноармейцев весной 1945 года // Новая и новейшая история. 2002. № 2. С. 137–151.

Шнеер А. Плен: советские военнопленные в Германии, 1941–1945. М. – Иерусалим: Мосты культуры / Гешарим, 2005.

Юсупов В. Демографические катастрофы и кризисы в России в первой половине XX века: Историко-демографические очерки. Новосибирск: Сибирский хронограф, 2000.

50 лет Вооруженных сил СССР. М.: Воениздат, 1964.

Alexiyevich S. War’s Unwomanly Face. Moscow: Progress Publishers, 1988.

Alexopoulos G. Amnesty 1945: The Revolving Door of Stalin’s Gulag // Slavic Review. 2005. Vol. 64. № 2. P. 274–306.

Altshuler M. A Note on Jews in the Red Army on the Eve of the Second World War // Jews and Jewish Topics in the Soviet Union and Eastern Europe. 2002. № 18. P. 37–39.

Altshuler M. Antisemitism in Ukraine toward the End of the Second World War // Jews in Eastern Europe. Winter 1993. № 3. P. 40–81.

American Historical Association. Why Do Veterans Organize? Washington DC: War Department, 1946.

Axell A. Marshal Zhukov: The Man Who Beat Hitler. London: Longman, 2003.

Bacon E. The Gulag at War: Stalin’s Forced Labour System in the Light of the Archives. New York: New York University Press, 1994.

Barenberg A. «For a United, Clear Pension Law»: Legislating and Debating Soviet Pensions 1956–1965. MA thesis, University of Chicago, 2000.

Barnes S. «All for the Front, All for Victory!»: The Mobilization of Forced Labor in the Soviet Union during World War Two // International Labor and Working-Class History. Fall 2000. № 58. P. 239–260.

Barnes S. «In a Manner Befitting Soviet Citizens»: An Uprising in the Post-Stalin Gulag’ // Slavic Review 2005. Vol. 64. № 4. P. 823–850.

Belov F. The History of a Soviet Collective Farm. New York: Praeger, 1955.

Bennett M. When Dreams Came True: The G. I. Bill and the Making of Modern America. Washington, DC: Brassey’s, 2000.

Berkhoff K. Harvest of Despair: Life and Death in Ukraine under Nazi Rule. Cambridge and London: Belknap Press of Harvard University Press, 2004.

Berkhoff K. Was there a Religious Revival in Soviet Ukraine under the Nazi Regime? // Slavonic and East European Review. 2000. Vol. 78. № 3. P. 536–567.

Bonwetsch B. Die sowjetischen Kriegsgefangenen zwischen Stalin und Hitler // Zeitschrift fur Geschichtswissenschaft. 1993. Bd. 41. № 3.

Bonwetsch B. «Ich habe an einem völlig anderen Krieg teilgenommen»: Die Erinnerung an den «Großen Vaterländischen Krieg» in der Sowjetunion // Berding H., Heller K., Speitkamp W. (Hrsgs.). Krieg und Erinnerung: Fallstudien zum 19. und 20. Jahrhundert. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2000. S. 145–168.

Bonwetsch B. Sowjetunion: Triumph im Elend // Herbert U., Schildt A. (Hrsgs.). Kriegsende in Europa: Vom Beginn des deutschen Machtzerfalls bis zur Stabilisierung der Nachkriegsordnung 1944–1948. Essen: Klartext, 1998. S. 52–88.

Boterbloem K. Life and Death under Stalin: Kalinin Province. Montreal: McGill-Queens Press, 1999.

Brooks J. Thank You Comrade Stalin! Soviet Public Culture from Revolution to Cold War. Princeton: Princeton University Press, 2000.

Bucher G. Women, the Bureaucracy and Daily Life in Postwar Moscow, 1945–1953. Boulder, Colo.: East European Monographs, 2006.

Burton C. Medical Welfare during Late Stalinism: A Study of Doctors and the Soviet Health System, 1945–1953. Ph.D. diss., University of Chicago, 2000.

Chandler A. Shocking Mother Russia: Democratization, Social Rights, and Pension Reform in Russia, 1990–2001. Toronto: University of Toronto Press, 2004.

Cohen D. The War Come Home: Disabled Veterans in Britain and Germany, 1914–1939. Berkeley, Los Angeles, and London: University of California Press, 2001.

Conze S., Fieseler B. Soviet Women as Comrades-in-Arms: A Blind Spot in the History of the War // Thurston R. W., Bonwetsch B. (Eds.). The People’s War: Responses to World War II in the Soviet Union. Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 2000. P. 211–233.

Cottam K. Soviet Women in Combat During World War II: The Rear Services, Partisans and Political Workers // Soviet Armed Forces Review Annual. 1981. Vol. 5. P. 275–294.

Cottam K. Women in War and Resistance: Selected Biographies of Soviet Women Soldiers. Nepean, ON: New Military Publishing, 1998.

Dallin D., Nicolaevsky B. Forced Labor in Soviet Russia. New Haven: Yale University Press, 1947.

Danilova N. Veterans’ Policy in Russia: A Puzzle of Creation // Journal of Power Institutions in Post-Soviet Societies. 2007. № 6–7: The Social and Political Role of War Veterans, (http://www.pipss.org/document873.html).

DeWitt N. Education and Professional Employment in the U. S. S. R. Washington, DC: National Science Foundation, 1961.

DeWitt N. Soviet Professional Manpower: Its Education, Training and Supply. Washington, DC: National Science Foundation, 1955.

Diehl J. The Thanks of the Fatherland: German Veterans after the Second World War. Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press, 1993.

Dukes P. The Social Consequences of World War II for the USSR // Marwick A. (Ed.). Total War and Social Change. New York: St Martin’s Press, 1988. P. 45–47.

Dunham V. Images of the Disabled, Especially the War Wounded, in Soviet Literature // McCagg W., Siegelbaum L. (Eds.). The Disabled in the Soviet Union: Past and Present, Theory and Practice. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1989.

Dunham V. In Stalin’s Time: Middleclass Values in Soviet Fiction. Durham, NC, and London: Duke University Press, 1990 [1976].

Dunn E. Disabled Russian War Veterans: Surviving the Collapse of the Soviet Union // Gerber D. (Eds.). Disabled Veterans in History. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2000. P. 251–270.

Dunn S., Dunn E. Everyday Life of the Disabled in the USSR // McCagg W. O., Siegelbaum L. (Eds.). The Disabled in the Soviet Union: Past and Present, Theory and Practice. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1989. P. 199–234.

Duskin E. Stalinist Reconstruction and the Confirmation of a New Elite, 1945–1953. New York: Palgrave, 2001.

Edele M. A «Generation of Victors?»: Soviet Second World War Veterans from Demobilization to Organization 1941–1956. Ph.D. diss., University of Chicago, 2004.

Edele M. More than just Stalinists: The Political Sentiments of Victors 1945–1953 // Fürst J. (Ed.). Late Stalinist Russia: Society between Reconstruction and Reinvention. London and New York: Routledge, 2006. P. 167–191.

Edele M. Paper Soldiers: The World of the Soldier Hero According to Soviet Wartime Posters // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1999. Bd. 47. № 1. S. 89–108.

Edele M. Soviet Society, Social Structure, and Everyday Life: Major Frameworks Reconsidered // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2007. Vol. 8. № 2. P. 349–373.

Edele M. Soviet Veterans as an Entitlement Group, 1945–1955 // Slavic Review. 2006. Vol. 65. № 1. P. 111–137.

Edele M. Strange Young Men in Stalin’s Moscow: The Birth and Life of the Stiliagi, 1945–1953 // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2002. Bd. 50. № 1. S. 37–61.

Elie M. Les Politiques à l’égard des libérés du Goulag: Amnistiés et réhabilités´ dans la région de Novosibirsk, 1953–1960 // Cahiers du monde russe. 2006. Vol. 47. № 1–2. P. 327–348.

Elliott M. Pawns of Yalta: Soviet Refugees and America’s Role in their Repatriation. Urbana, Ill.: University of Illinois Press, 1982.

Ellman M. The 1947 Soviet Famine and the Entitlement Approach to Famines // Cambridge Journal of Economics. 2000. Vol. 24. № 5.

Ellman M., Maksudov S. Soviet Deaths in the Great Patriotic War: A Note // Europe – Asia Studies. 1994. Vol. 46. № 4. P. 671–680.

Engel B. A. The Womanly Face of War: Soviet Women Remember World War II // Dombrowski N. (Ed.). Women and War in the Twentieth Century: Enlisted with or without Consent. New York and London: Garland Publishing, 1999. P. 138–159.

Englander D. Soldiers and Social Reform in the First and Second World Wars // Historical Research: The Bulletin of the Institute of Historical Research. 1994. № 67. P. 318–326.

Fieseler B. Arme Sieger: Die Invaliden des Grossen Vaterländischen Krieges // Osteuropa. 2005. Bd. 55. № 4–6. S. 207–217.

Fieseler B. Der Krieg der Frauen: Die ungeschriebene Geschichte // Jahn P. (Hrsg.). Masha + Nina + Katjuscha: Frauen in der Roten Armee 1941–1945. Berlin: Deutsch-Russisches Museum Berlin-Karlshorst; Ch. Links Verlag, 2002. S. 11–20.

Fieseler B. Die Invaliden des ‘Grossen Vaterländischen Krieges’ der Sowjetunion: Eine politische Sozialgeschichte 1941–1991. Habilitationsschrift, Ruhr-Universität Bochum, 2003.

Fieseler B. Innenpolitik der Nachkriegszeit 1945–1953 // Plaggenborg S. (Hrsg.). Handbuch der Geschichte Russlands. v. 1945–1991: Vom Ende des Zweiten Weltkriegs bis zum Zusammenbruch der Sowjetunion. 1. Halbband. Stuttgart: Anton Hiersemann, 2002. S. 36–77.

Fieseler B. Stimmen aus dem gesellschaftlichen Abseits: Die sowjetrussischen Kriegsinvaliden im «Tauwetter» der fünfziger Jahre // Osteuropa. 2002. Bd. 52. № 7. S. 945–962.

Fieseler B. The Bitter Legacy of the «Great Patriotic War»: Red Army Disabled Soldiers under Late Stalinism // Fürst J. (Ed.). Late Stalinist Russia: Society between Reconstruction and Reinvention. London and New York: Routledge, 2006.

Filtzer D. Soviet Workers and De-Stalinization: The Consolidation of the Modern System of Soviet Production Relations, 1953–1964. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.

Filtzer D. Soviet Workers and Late Stalinism: Labour and the Restoration of the Stalinist System after World War II. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

Filtzer D. The Standard of Living of Soviet Industrial Workers in the Immediate Postwar Period, 1945–1948 // Europe – Asia Studies. 1999. Vol. 51. № 6. P. 1013–1038.

Filtzer D. Wirtschaft und Gesellschaft in der Nachkriegszeit // Plaggenborg S. (Hrsg.). Handbuch der Geschichte Russlands. Bd. 5. 1945–1991: Vom Ende des Zweiten Weltkriegs bis zum Zusammenbruch der Sowjetunion. 1. Halbband. Stuttgart: A. Hiersemann, 2002. S. 78–130.

Fitzpatrick S. Ascribing Class: The Construction of Social Identity in Soviet Russia // Journal of Modern History. 1993. Vol. 65. P. 745–770.

Fitzpatrick S. Postwar Soviet Society: The «Return to Normalcy», 1945–1953 // Linz S. (Ed.). The Impact of World War II on the Soviet Union. Totowa, NJ: Rowman & Allanhead, 1985. P. 129–156.

Fitzpatrick S. Social Mobility in the Late Stalin Period: Recruitment into the Intelligentsia and Access to Higher Education, 1945–1953. Unpublished paper, 1978.

Fitzpatrick S. Social Parasites: How Tramps, Idle Youth, and Busy Entrepreneurs Impeded the Soviet March to Communism // Cahiers du monde russe. 2006. Vol. 47. № 1–2. P. 377–408.

Fitzpatrick S. Stalin and the Making of a New Elite // Idem. The Cultural Front: Power and Culture in Revolutionary Russia. Ithaca and London: Cornell University Press, 1992 [1978]. P. 149–182.

Fitzpatrick S. Tear off the Masks! Identity and Imposture in Twentieth-Century Russia. Princeton and Oxford: Princeton University Press, 2005.

Fitzpatrick S. The Civil War as a Formative Experience // Gleason A., Kenez P., Stites R. (Eds.). Bolshevik Culture: Experience and Order in the Russian Revolution. Bloomington, Ind.: Indiana University Press, 1985.

Fitzpatrick S. The Legacy of the Civil War // Rosenberg W., Koenker D., Suny R. (Eds.). Party, State, and Soviety in the Russian Civil War: Explorations in Social History. Bloomington and Indianapolis: Indiana University Press, 1989. P. 385–398.

Fitzpatrick S. The World of Ostap Bender: Soviet Confidence Men in the Stalin Period // Slavic Review. 2002. Vol. 61. № 3. P. 535–557.

Fitzpatrick S. War and Society in Soviet Context: Soviet Labor before, during, and after World War II // International Labor and Working-Class History. Spring 1989. № 35. P. 37–52.

Fürst J. (Ed.). Late Stalinist Russia: Society between Reconstruction and Reinvention. London and New York: Routledge, 2006.

Fussel P. Wartime: Understanding and Behavior in the Second World War. New York and Oxford: Oxford University Press, 1989.

Gallagher M. The Soviet History of World War II: Myths, Memories, and Realities. New York and London: Frederick A. Praeger, 1963.

Geyer M. Ein Vorbote des Wohlfahrtsstaates: Die Kriegsopferversorgung in Frankreich, Deutschland und Großbritannien nach dem Ersten Weltkrieg // Geschichte und Gesellschaft. 1983. Bd. 9. S. 230–277.

Gibson C. Patterns of Demobilization: The US and USSR after World War II. Ph.D. diss., University of Denver, 1983.

Gitelman Z. Soviet Jewish Veterans of World War II Remember: Listening to Oral Histories // Michigan Jewish History. 2000. № 40.

Goeken U. Von Kooperation zu Konfrontation: zur Repatriierung sowjetischer Kriegsgefangener und Zwangsarbeiter nach dem Zweiten Weltkrieg // Arbeitskreis Militärgeschichte e.V. 1998. Bd. 7. S. 15–19.

Goeken-Haidl U. Der Weg züruck: Die Repatriierung sowjetischer Zwangsarbeiter und Kriegsgefangener während und nach dem Zweiten Weltkrieg. Essen: Klartext Verlag, 2006.

Goeken-Haidl U. Repatriierung in den Terror? Die Rückkehr der sowjetischen Zwangsarbeiter und Kriegsgefangenen in ihre Heimat 1944–1956 // Dachauer Hefte. 2000. Bd. 16. № 16. S. 190–209.

Golczewski F. Ukraine: Bürgerkrieg und Resowjetisierung // Herbert U., Schildt A. (Hrsgs.). Kriegsende in Europa: Vom Beginn des deutschen Machtzerfalls bis zur Stabilisierung der Nachkriegsordnung 1944–1948. Essen: Klartext, 1998. S. 89–99.

Graziosi A. The Great Strikes of 1953 in Soviet Labor Camps in the Accounts of their Participants: A Review // Cahiers du monde russe et sovietique. 1992. № 33. P. 419–446.

Greene T. The End of the World Must be at Hand: The Collective Farm Peasantry and the Soviet State During the Great Patriotic War, 1941–1945. Ph.D. diss., University of Toronto, 1999.

Griesse A., Stites R. Russia: Revolution and War // Goldman N. (Ed.). Female Soldiers: Combatants or Noncombatants? Historical and Contemporary Perspectives. Westport, Conn.: Greenwood Press, 1982. P. 61–84.

Hachten C. Property Relations and the Economic Organization of Soviet Russia, 1941–1948. Ph.D. diss., University of Chicago, 2005.

Harrison M. Accounting for War: Soviet Production, Employment, and the Defence Burden, 1940–1945. Cambridge: Cambridge University Press, 1996.

Hessler J. A Postwar Perestroika? Toward a History of Private Trade Enterprise in the USSR // Slavic Review. 1998. Vol. 57. № 3. P. 516–542.

Hessler J. A Social History of Soviet Trade: Trade Policy, Retail Practices, and Consumption, 1917–1953. Princeton and Oxford: Princeton University Press, 2004.

Hessler J. Cultured Trade: The Stalinist Turn towards Consumerism // Fitzpatrick S. (Ed.). Stalinism: New Directions. London and New York: Routledge, 2000. P. 182–203.

Hessler J. Culture of Shortages: A Social History of Soviet Trade. Ph.D. diss., University of Chicago, 1996.

Hessler J. Postwar Normalisation and its Limits in the USSR: The Case of Trade // Europe – Asia Studies. 2001. Vol. 53. № 3. P. 445–471.

Hoffmann M. Der Zweite Weltkrieg in der offiziellen sowjetischen Erinnerungskultur // Berding H., Heller K., Speitkamp W. (Hrsgs.). Krieg und Erinnerung: Fallstudien zum 19. und 20. Jahrhundert. Göttingen: Vandernhoeck & Ruprecht, 2000. S. 129–143.

Holquist P. Making War, Forging Revolution: Russia’s Continuum of Crisis, 1914–1921. Cambridge, Mass., and London, 2002.

Hough J. The Changing Nature of the Kolkhoz Chairman // Millar J. (Ed.). The Soviet Rural Community. Urbana, Ill.: University of Illinois Press, 1971. P. 103–120.

Jacobson C. The Soviet G. I.’s Bill of Rights’ // American Review on the Soviet Union. 1945. Vol. 7. № 1. P. 56–63.

Jahn H. Patriotic Culture in Russia during World War I. Ithaca and London: Cornell University Press, 1995.

Jahn P. (Hrsg.). Masha + Nina + Katjuscha: Frauen in der Roten Armee 1941–1945. Berlin: Deutsch-Russisches Museum Berlin-Karlshorst; Ch. Links Verlag, 2002.

Jones J. «In my Opinion This Is All Fraud!»: Concrete, Culture, and Class in the «Reconstruction» of Rostov-on-the-Don, 1943–1948. Ph.D. diss., University of North Carolina, 2000.

Karl L. Von Helden und Menschen: Der Zweite Weltkrieg im sowjetischen Spielfilm (1941–1965) // Osteuropa. 2002. Bd. 52. № 1. S. 67–82.

Kelly J. Diaspora and World War, Blood and Nation in Fiji and Hawai’i // Public Culture. 1995. Vol. 7. № 3. P. 475–497.

Kirschenbaum L. «Our City, Our Hearths, Our Families»: Local Loyalties and Private Life in Soviet World War II Propaganda // Slavic Review. 2000. Vol. 59. № 4. P. 825–847.

Kirschenbaum L. The Legacy of the Siege of Leningrad, 1941–1995: Myth, Memories, and Monuments. Cambridge and New York: Cambridge University Press, 2006.

Kolkowicz R. The Soviet Military and the Communist Party. Princeton: Princeton University Press, 1967.

Krivosheev G. Soviet Casualties and Combat Losses in the Twentieth Century. London: Greenhill Books, 1997.

Krylova A. «Healers of Wounded Souls»: The Crisis of Private Life in Soviet Literature, 1944–1946 // Journal of Modern History. 2001. Vol. 73. № 2. P. 307–331.

Kühne T. Zwischen Vernichtungskrieg und Freizeitgesellschaft: Die Veteranenkultur in der Bundesrepublik (1945–1995) // Naumann K. (Hrsg.). Nachkrieg in Deutschland. Hamburg: Hamburger Klaus Naumann Edition, 2001.

Lane C. The Rites of Rulers: Ritual in Industrial Society. The Soviet Case. Cambridge: Cambridge University Press, 1981.

Lévesque J. Exile and Discipline: The June 1948 Campaign Against Collective Farm Shirkers // Carl Beck Papers in Russian and East European Studies. 2006. № 1708.

Lévesque J. «Part-Time Peasants»: Labour Discipline, Collective Farm Life, and the Fate of Soviet Socialized Agriculture after the Second World War, 1945–1953. Ph.D. diss., University of Toronto, 2003.

Linz S. (Ed.). The Impact of World War II on the Soviet Union. Totowa, NJ: Rowman & Allanhead, 1985.

Lovell S. Soviet Russia’s Older Generations // Lovell S. (Ed.). Generations in Twentieth-Century Europe. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2007. P. 205–226.

Madison B. Programs for the Disabled in the USSR // McCagg W. O., Siegelbaum L. (Eds.). The Disabled in the Soviet Union: Past and Present, Theory and Practice. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1989. P. 167–198.

Madison B. Social Welfare in the Soviet Union. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1968.

Mannheim K. The Problem of Generations // Idem. Essays in the Sociology of Knowledge. London: Routledge & Kegan Paul, 1964. P. 276–320.

Markwick R. Stalinism at War // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2002. Vol. 3. № 3. P. 509–520.

Merridale C. Ivan’s War: Life and Death in the Red Army, 1939–1945. New York: Metropolitan Books, 2006.

Merridale C. Night of Stone: Death and Memory in Russia. London: Granta Books, 2000.

Merridale C. The Collective Mind: Trauma and Shell-Shock in Twentieth-Century Russia // Journal of Contemporary History. 2000. Vol. 35. № 1. P. 39–55.

Moeller R. «The Last Soldiers of the Great War» and Tales of Family Reunions in the Federal Republic of Germany // Signs: Journal of Women in Culture and Society. 1998. Vol. 24. № 1. P. 129–145.

Moskoff W. The Bread of Affliction: The Food Supply in the USSR during World War II. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

Nagle J. A New Look at the Soviet Elite: A Generational Model of the Soviet System // Journal of Political and Military Sociology. 1975. Vol. 3. № 1.

Nakachi M. N. S. Khrushchev and the 1944 Soviet Family Law: Politics, Reproduction, and Language // East European Politics and Societies. 2006. Vol. 20. № 1. P. 40–68.

Nakachi M. Population, Politics and Reproduction: Late Stalinism and its Legacy // Fürst J. (Ed.). Late Stalinist Russia: Society between Reconstruction and Reinvention. London and New York: Routledge, 2006. P. 167–191.

Naumov V, Reshin L. Repression gegen sowjetische Kriegsgefangene und zivile Repatrianten in der UdSSR 1941–1956 // Kikishkin K., Müller K-D., Wagenlehner G. (Hrsgs.). Die Tragödie der Gefangenschaft in Deutschland und in der Sowjetunion 1941–1956. Cologne and Weimar: Böhlau Verlag, 1998. S. 335–364.

Osterloh J. Sowjetische Kriegsgefangene 1941–1945 im Spiegel nationaler und internationaler Untersuchungen: Forschungsüberblick und Bibliographie. Dresden: Hannah-Arendt-Institut für Totalitarismusforschung e.V. und der TU Dresden, 1996.

Pennington R. Offensive Women: Women in Combat in the Red Army // Addison P., Calder A. (Eds.). Time to Kill: The Soldier’s Experience of War in the West 1939–1945. London: Random House, 1997. P. 249–262.

Pennington R. Wings, Women, and War: Soviet Airwomen in World War II Combat. Lawrence, Kan.: University Press of Kansas, 2001.

Peris D. «God Is Now on our Side»: The Religious Revival on Unoccupied Soviet Territory during World War II // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2000. Vol. 1. № 1. P. 97–118.

Polian P. Deportiert nach Hause: Sowjetische Kriegsgefangene im ‘Dritten Reich’ und ihre Repatriierung. Munich and Vienna: R. Oldenbourg Verlag, 2001.

Prost A. In the Wake of War: ‘Les Anciens combattants’ and French Society 1914–1939. Oxford: Berg, 1992.

Prost A. Les Anciens Combattants et la société française: 1914–1939. 3 vols. Paris: Presses de la Fondation nationale des sciences politiques, 1977.

Pyle E. Village Social Relations and the Reception of Soldiers’ Family Aid Policies in Russia, 1912–1921. Ph.D. diss., University of Chicago, 1997.

Qualls K. Raised from Ruins: Restoring Popular Allegiance through City Planning in Sevastopol, 1943–1954. Ph.D. diss., Georgetown University, 1998.

Ramos H. The American GI Forum: In Pursuit of the Dream, 1948–1983. Houston: Arte Publico Press, 1998.

Rauchensteiner M. Der Sonderfall: Die Besatzungszeit in Österreich 1945 bis 1955. Graz: Styria, 1979.

Reese R. The Soviet Military Experience. London and New York: Routledge, 2000.

Rigby T. Communist Party Membership in the USSR 1917–1967. Princeton: Princeton University Press, 1968.

Rigby T. The Soviet Regional Leadership: The Brezhnev Generation // Slavic Review. 1978. Vol. 37. № 1. P. 1–24.

Sanborn J. Brothers under Fire: The Development of a Front-Line Culture in the Red Army 1941–1943. MA thesis, University of Chicago, 1993.

Sanborn J. Drafting the Russian Nation: Military Conscription, Total War, and Mass Politics 1905–1925. DeKalb, Ill.: Northern Illinois University Press, 2003.

Schapiro L. The Communist Party of the Soviet Union. New York: Vintage Books, 1964.

Skocpol T. Protecting Soldiers and Mothers: The Political Origins of Social Policy in the United States. Cambridge, Mass.: Belknap, 1992.

Skocpol T. The G. I. Bill and U. S. Social Policy, Past and Future // Paul E., Miller F., Paul J. (Eds.). The Welfare State. Cambridge: Cambridge University Press, 1997. P. 95–115.

Stiller P. Sozialpolitik in der UdSSR 1950–80: Eine Analyse der quantitativen und qualitativen Zusammenhänge. Baden-Baden: Nomos Verlagsgesellschaft, 1983.

Stockdale M. United in Gratitude. Honoring Soldiers and Defining the Nation in Russia’s Great War // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2006. Vol. 7. № 3. P. 459–485.

Streit C. Keine Kameraden: Die Wehrmacht und die sowjetischen Kriegsgefangenen 1941–1945. Bonn: Dietz, 1997.

Thurston R. Cauldrons of Loyalty and Betrayal: Soviet Soldiers’ Behavior, 1941 and 1945 // Thurston R., Bonwetsch B. (Eds.). The People’s War: Responses to World War II in the Soviet Union. Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 2000. P. 235–257.

Tumarkin N. The Living and the Dead: The Rise and Fall of the Cult of World War II in Russia. New York: Basic Books, 1994.

von Hagen M. Soldiers in the Proletarian Dictatorship: The Red Army and the Soviet Socialist State, 1917–1930. Ithaca, NY, and London: Cornell University Press, 1990.

von Hagen M. Soviet Soldiers and Officers on the Eve of the German Invasion: Toward a Description of Social Psychology and Political Attitudes // Thurston R., Bonwetsch B. (Eds.). The People’s War: Responses to World War II in the Soviet Union. Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 2000. P. 186–210.

Weiner A. In the Long Shadow of War: The Second World War and the Soviet and Post-Soviet World // Diplomatic History. 2001. Vol. 25. № 3. P. 443–456.

Weiner A. Making Sense of War: The Second World War and the Fate of the Bolshevik Revolution. Princeton and Oxford: Princeton University Press, 2000.

Weiner A. Myths and Identities: The Construction of Collective Identities in the Vinnytsia Region, 1943–1975. Ph.D. diss., Columbia University, 1995.

Weiner A. Saving Private Ivan: From What, Why, and How? // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2000. Vol. 1. № 2. P. 305–336.

Weiner A. The Empires Pay a Visit: Gulag Returnees, East European Rebellions, and Soviet Frontier Politics // Journal of Modern History. 2006. Vol. 78. № 2. P. 333–376.

Weiner A. The Making of a Dominant Myth: The Second World War and the Construction of Political Identities within the Soviet Polity // Russian Review. 1996. № 55. № 4. P. 638–660.

Werth A. Russia at War: 1941–1945. 2nd ed. New York: Carroll & Graf, 2000 [1964].

Wirtschafter E. Social Misfits: Veterans and Soldiers’ Families in Servile Russia // Journal of Military History. 1995. Vol. 59. № 2. P. 215–235.

Wohl R. The Generation of 1914. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1979.

Woloch I. The French Veteran from the Revolution to the Restauration. Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press, 1979.

Youngblood D. Russian War Films: On the Cinema Front, 1914–2005. Lawrence, Kan.: University Press of Kansas, 2007.

Zeidler M. Kriegsende im Osten: Die Rote Armee und die Besetzung Deutschlands östlich von Oder un Neisse 1944/45. Munich: R. Oldenburg Verlag, 1996

Zemskov V. Angst vor der Rückkehr: Die Repatriierung sowjetischer Staatsbürger und ihr weiteres Schicksal (1944–1956) // Haus der Geschichte der Bundesrepublik Deutschland (Hrsg.). Kriegsgefangene – Военнопленные: Sowjetische Kriegsgefangene in Deutschland, Deutsche Kriegsgefangene in der Sowjetunion. Dusseldorf: Droste, 1995. S. 157–162.

Zubkova E. Russia After the War: Hopes, Illusions, and Disappointments, 1945–1957. London and New York: Routledge, 1998.

Хронология

1874: в ходе военной реформы в России вводится всеобщая воинская обязанность; вместе с ней в общественную жизнь входит представление о взаимосвязи между гражданством и военной службой.

25 июня 1912: учреждаются пенсии для солдат-инвалидов.

1914–1918: Первая мировая война.

1917: революция.

1918–1921: Гражданская война.

1921–1924: демобилизация Красной армии.

1928–1932: сталинская «революция сверху».

1936–1938: Большой террор.

1939: советское вторжение в Польшу и присоединение Западной Украины и Западной Белоруссии к СССР.

1939–1940: «зимняя война» с Финляндией.

22 июня 1941: нападение Германии на Советский Союз и начало Великой Отечественной войны.

16 августа 1941: сталинский приказ № 270 устанавливает суровые наказания для офицеров и солдат, сдавшихся врагу; с такими офицерами и политработниками предписывается обращаться как с дезертирами, расстреливая на месте; их семьи требуется арестовывать; рядовым солдатам расстрел не угрожает, но их семьи лишаются социальных выплат.

28 июля 1942: сталинским приказом № 227 («Ни шагу назад!») вводятся штрафные батальоны и заградительные отряды; мера призвана предотвратить дальнейшее неорганизованное отступление частей Красной армии; за отход с позиций без приказа высшего командования назначается смертная казнь: «Паникеры и трусы должны истребляться на месте».

15 сентября 1944: Секретариат ЦК ВКП(б) предупреждает местные партийные организации о том, что создание комитетов инвалидов войны «неуместно».

Октябрь 1944: Создание Управления уполномоченного СНК СССР по делам репатриации.

9 мая 1945: День Победы становится новым народным праздником.

23 июня 1945: закон о демобилизации старших возрастов личного состава действующей армии (бойцов, рожденных в 1893–1905 годах) открывает массовую демобилизацию.

30 сентября 1946: постановление Совета министров СССР № 2220 устанавливает, что на репатриантов из числа бывших военнопленных и военнообязанных, переведенных из рабочих батальонов в постоянные кадры предприятий и строек, полностью распространяются действующее законодательство о труде, а также все права и льготы, которыми пользуются рабочие и служащие соответствующих предприятий и строек; на эту группу ветеранов распространяется также большая часть льгот, предусмотренных законом о демобилизации, а также право инвалидов войны покидать свои предприятия.

10 сентября 1947: упраздняются привилегии, предусмотренные для обладателей главных воинских наград.

Декабрь 1947: День Победы становится «рабочим праздником», то есть обычным рабочим днем.

12 февраля 1948: указ президиума Верховного Совета СССР санкционирует демобилизацию лиц 1925 года рождения, что означает завершение массовой демобилизации армии военного времени.

21 февраля 1948: серия постановлений Совета министров СССР начинает новую волну репрессий против людей, считающихся социально опасными, в том числе и имеющих «антисоветские связи».

Октябрь 1948: пенсионные выплаты инвалидам III группы сокращаются пропорционально получаемому ими доходу.

1951: указ президиума Верховного Совета СССР о борьбе с «антиобщественными, паразитическими элементами» дает старт репрессивной кампании против бродяг и нищих, идущей в 1952–1954 годах.

1953: умирает Сталин.

1955–1956: «тихая реабилитация» бывших советских военнопленных:

17 сентября 1955: амнистирование советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны;

24 ноября 1955: освобождение всех участников войны от режима спецпоселений и административного надзора;

19 апреля 1956: Президиум ЦК КПСС формирует комиссию во главе с Жуковым, призванную изучить положение вернувшихся из плена бывших военнослужащих Красной армии.

29 июня 1956: постановление ЦК КПСС осуждает «вопиющие нарушения законности» в отношении бывших военнопленных;

20 сентября 1956: постановление Президиума Верховного Совета СССР освобождает всех бывших военнопленных, осужденных за «государственную измену».

Февраль 1956: в «закрытом докладе» на XX съезде КПСС Хрущев осуждает «культ личности» (этим эвфемизмом обозначается сталинизм); эта речь знаменует победу Хрущева в борьбе за власть, развернувшуюся после смерти Сталина, и начало так называемой «оттепели».

14 июля 1956: принимается Закон СССР «О государственных пенсиях».

Сентябрь 1956: проходит I Всесоюзный съезд ветеранов войны, на котором учрежден Советский комитет ветеранов войны (СКВВ).

Октябрь 1964: Брежнев сменяет Хрущева на посту первого секретаря ЦК КПСС.

25–26 февраля 1965: II Всесоюзная конференция ветеранов войны принимает решение о создании местной инфраструктуры ветеранского движения.

18 марта 1965: президиум СКВВ принимает положение о секциях комитета на местах.

9 мая 1965: 20-летие Победы знаменует оформление полномасштабного культа Великой Отечественной войны; День Победы снова становится праздничным днем.

1971: в новых уставных положениях, принятых на III Всесоюзной конференции ветеранов войны, представительство ветеранских интересов упоминается в качестве одной из целей организации.

12 октября 1976: Постановление ЦК КПСС «О дальнейшем улучшении деятельности местных организаций ветеранов войны» прекращает дальнейшее организационное развитие СКВВ и гасит его тлеющий конфликт с партийными организациями.

1977: кампания по обсуждению проекта новой Конституции СССР, в которой ветераны с энтузиазмом участвуют.

7 октября 1977: Брежнев обещает ветеранам войны дополнительные привилегии.

10 ноября 1978: Постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР № 907 «О мерах по дальнейшему улучшению материально-бытовых условий участников Великой Отечественной войны» определяет «участников Великой Отечественной войны» в качестве важнейшей статусной группы.

1985: Михаил Горбачев становится Генеральным секретарем ЦК КПСС.

25 февраля 1986: Горбачев призывает к созданию «всесоюзной общественной организации ветеранов войны и труда».

25 сентября 1986: учреждена Всесоюзная организация ветеранов войны и труда.

Декабрь 1988: в ходе конституционной реформы учреждается новый Съезд народных депутатов СССР; ветеранская квота в нем составляет 75 депутатов (3 % общего числа депутатского корпуса).

1991: распад Советского Союза.

1992: вопрос о том, был ли гражданин военнопленным, удален из стандартных советских анкет.

1995: принят Федеральный закон «О ветеранах».

Глоссарий

Агитатор. Человек, обычно коммунист или комсомолец, который практикует устные выступления в небольших группах, информируя собравшихся о политике советского режима.

Аспирант. Лицо, готовящееся к научной или преподавательской деятельности при высшем учебном заведении или научно-исследовательском институте.

Аспирантура. Одна из форм подготовки кадров высшей квалификации. Учащийся в аспирантуре – аспирант, будущий «кандидат наук».

Военкомат. Военный комиссариат – орган местного военного управления; например городской военкомат (горвоенкомат) или районный военкомат (райвоенкомат).

ВТЭК. Врачебно-трудовая экспертная комиссия – орган, проводящий экспертизу длительной и постоянной (стойкой) утраты трудоспособности. Основной задачей ВТЭК является вынесение решения о степени утраты трудоспособности и, как следствие, присвоении одной из трех групп инвалидности.

ВУЗ. Высшее учебное заведение – образовательное учреждение, готовящее высококвалифицированные кадры с высшим образованием; например, университет.

ГАРФ. Государственный архив Российской Федерации.

ГОПАНО. Государственный общественно-политический архив Нижегородской области.

ГУЛАГ. Главное управление исправительно-трудовых лагерей – подразделение, впервые появившееся в структуре НКВД СССР в 1930-е годы. Часто используется pars pro toto для обозначения системы концентрационных лагерей (или одного концентрационного лагеря). См. также Спецпоселение.

ЗАГС. Орган записи актов гражданского состояния.

Землянка. Примитивное жилище, представляющее собой яму в земле, покрытую самодельной крышей; в послевоенном Советском Союзе было довольно широко распространено.

ИТЛ. Исправительно-трудовой лагерь.

Колхоз. Предприятие, созданное для коллективного ведения сельского хозяйства.

Коммунист. Член или кандидат в члены Коммунистической партии (большевиков).

Комсомол. Молодежная организация Коммунистической партии.

КПК. Комиссия партийного контроля.

Край. Административно-территориальная единица, подобная области и включающая в себя районы, по своему уровню находящаяся ниже союзной республики. Как правило, края – обширные территории, расположенные на окраине государства.

МГБ. Министерство государственной безопасности. См. Службы безопасности.

МТС. Машинно-тракторная станция – государственное сельскохозяйственное предприятие, регулирующее применение сельхозтехники в коллективной обработке земли.

МВД. Министерство внутренних дел. См. Службы безопасности.

НКВД. Народный комиссариат внутренних дел. См. Службы безопасности.

НКГБ. См. Службы безопасности.

Обком. Партийный комитет областного уровня; региональный партийный комитет.

Область. Административно-территориальная единица, подобная краю и включающая в себя районы, по своему уровню находящаяся ниже союзной республики.

Пуд. Российская мера веса, эквивалентная 16,38 кг.

Район. Административно-территориальная единица, по своему уровню находящаяся ниже области или города.

Райком. Партийный комитет районного уровня.

РГАНИ. Российский государственный архив новейшей истории.

РГАСПИ. Российский государственный архив социально-политической истории.

РГАЭ. Российский государственный экономический архив.

РСФСР. Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика.

Службы безопасности. В 1941 году Народный комиссариат внутренних дел СССР был разделен на два самостоятельных органа: комиссариат внутренних дел (НКВД) и комиссариат государственной безопасности (НКГБ). В том же году от этого разделения отказались; однако в 1943 году оно было восстановлено. В 1946 году оба комиссариата, подобно всем прочим советским комиссариатам, были переименованы в министерства: так образовались Министерство внутренних дел (МВД) и Министерство государственной безопасности (МГБ). После смерти Сталина МГБ и МВД были объединены, но в 1954 году их вновь разделили. Советские органы госбезопасности тогда обрели название, под которым их лучше всего знают на Западе: они стали называться Комитетом государственной безопасности (КГБ). Во время войны Министерство обороны обзавелось собственной разведывательной службой: ею стала учрежденная в 1943 году организация СМЕРШ («Смерть шпионам»). В 1946 году СМЕРШ стала частью МГБ.

СМЕРШ. Организация «Смерть шпионам» (военная контрразведка). См. Службы безопасности.

СНК. Совет народных комиссаров – высший орган исполнительной власти. СНК существовали как на союзном уровне (СНК СССР), так и на республиканском уровне (например, СНК Украины). В 1946 году переименован в Совет министров. Если не указано иное, то под СНК понимается структура союзного уровня.

Совет министров. См. СНК.

Советы. Органы управления в СССР – например, городской совет. Если слово написано с прописной буквы, то оно относится к Советскому Союзу в целом, если со строчной буквы – то к низшим управленческим уровням. Формально Верховный Совет был высшим выборным и законодательным органом СССР. На практике же он в основном функционировал как бюро жалоб, предложений и обращений.

Спецпоселение. Специальное поселение – форма лишения свободы, обеспечивавшая депортацию в отдаленные регионы типа Сибири, но не предусматривавшая заключения в лагерь. До 1949 года называлось «спецпереселением». «Спецпоселенцы» («спецпереселенцы») технически оставались полноправными гражданами Советского Союза, но без права выбора собственного местожительства.

Стахановец. Передовой рабочий, значительно превышающий обычные нормы выработки. Названное в честь горняка Алексея Стаханова, «стахановское движение» в 1930-е годы стало кампанией за увеличение производственных квот и рационализацию производства. Стахановцы наделялись различными привилегиями, а их труд выше оплачивался. Советская пресса славила их в качестве ролевых моделей.

Техникум. Среднее специальное учебное заведение.

ЦДНИВО. Центр документации новейшей истории Волгоградской области.

ЦДООСО. Центр документации общественных организаций Свердловской области.

ЦК. Центральный комитет Коммунистической партии.

Чекист. Сотрудник советских спецслужб. Термин происходит от Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК) – большевистской тайной полиции. К 1940-м годам ЧК уже была переименована (см. Службы безопасности), но слово «чекист» прочно закрепилось в советском бытовом лексиконе.

Примечания

1

Edele M. Stalinism at War: The Soviet Union in World War II. London etc.: Bloomsbury Academic, 2021. – 272 p. – Примеч. ред.

2

Urlanis B. Bilanz der Kriege: Die Menschenverluste Europas vom 17. Jahrhundert bis zur Gegenwart. Berlin: VEB Deutscher Verlag der Wissenschaften, 1965. S. 367.

3

См.: Hobsbawm E. The Age of Extremes: A History of the World, 1914–1991. New York: Vintage Books, 1996 [Хобсбаум Э. Эпоха крайностей. Короткий двадцатый век (1914–1991). М.: АСТ; CORPUS, 2020].

4

Классическую интерпретацию этого периода см. в работе: Fitzpatrick S. The Russian Revolution, 2nd ed. Oxford and New York: Oxford University Press. 1994 [Фицпатрик Ш. Русская революция. М.: Институт Гайдара, 2018]. О меньшинстве, совершившем «сталинскую революцию», см.: Viola L. The Best Sons of the Fatherland: Workers in the Vanguard of Soviet Collectivization. New York and Oxford: Oxford University Press, 1987. Об участии простых людей в идеологическом и практическом проекте сталинизма см.: Hellbeck J. Revolution on My Mind: Writing a Diary under Stalin. Cambridge, Mass., and London: Harvard University Press, 2006 [Хелльбек Й. Революция от первого лица: дневники сталинской эпохи. М.: Новое литературное обозрение, 2017].

5

О сталинизме как революционном режиме см.: Tucker R. Stalinism as Revolution from Above // Idem. (Ed.). Stalinism: Essays in Historical Interpretation. New York: W. W. Norton & Co, 1977. P. 77–108; Fitzpatrick S. (Ed.). Cultural Revolution in Russia, 1928–1931. Bloomington, Ind.: Indiana University Press, 1978; Service R. Stalin: A Biography. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2005. О массовом характере «великих чисток» см.: Hagenloh P. «Socially Harmful Elements» and the Great Terror // Fitzpatrick S. (Ed.). Stalinism: New Directions. London and New York: Routledge, 2000. Р. 286–308.

6

Lewin M. The Social Background of Stalinism // Idem. The Making of the Soviet System: Essays in the Social History of Interwar Russia. 2nd ed. New York: New Press, 1994. P. 258–285; вышеупомянутый термин – P. 265.

7

О настроениях городского населения России в предвоенный период см.: Davies S. Popular Opinion in Stalin’s Russia: Terror, Propaganda, and Dissent, 1934–1941. Cambridge: Cambridge University Press, 1997 [Дэвис С. Мнение народа в сталинской России: террор, пропаганда и инакомыслие, 1934–1941. М.: РОССПЭН, 2011]. О недовольстве и сопротивлении крестьянства см.: Fitzpatrick S. Stalin’s Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivization. New York and Oxford: Oxford University Press, 1994 [Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне: социальная история Советской России в 30-е годы: деревня. М.: РОССПЭН, 2008]; Lynne V. Peasant Rebels under Stalin: Collectivization and the Culture of Peasant Resistance. New York and Oxford: Oxford University Press, 1996 [Линн В. Крестьянский бунт в эпоху Сталина: коллективизация и культура крестьянского сопротивления. М.: РОССПЭН, 2010]. Об аналогичных настроениях в среде рабочего класса см.: Filtzer D. Soviet Workers and Stalinist Industrialization: The Formation of Modern Soviet Production Relations 1928–1941. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1986 [Фильцер Д. Советские рабочие и поздний сталинизм: рабочий класс и восстановление сталинской системы после окончания Второй мировой войны. М.: РОССПЭН, 2011]; Rossman J. J. Worker Resistance under Stalin: Class and Revolution on the Shop Floor. Cambridge, Mass., and London: Harvard University Press, 2005. Об отверженных в советском обществе см.: Alexopoulos G. Stalin’s Outcasts: Aliens, Citizens, and the Soviet State, 1926–1936. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2003.

8

Fitzpatrick S. War and Society in Soviet Context: Soviet Labor before, during, and after World War II // International Labor and Working-Class History. Spring 1989. Vol. 35. P. 37–52.

9

Обстоятельный и нередуктивный анализ советского тоталитаризма см. в работах: Bauer R., Inkeles A., Kluckhohn C. How the Soviet System Works: Cultural, Psychological, and Social Themes. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1956; Inkeles A., Bauer R. The Soviet Citizen: Daily Life in a Totalitarian Society. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1961.

10

Kornai J. The Economics of Shortage, 2 vols. Amsterdam: North-Holland Publishing Co., 1980 [Корнаи Я. Дефицит. М.: Наука, 1990]; Ledeneva A. Russia’s Economy of Favours: Blat, Networking and Informal Exchange. Cambridge: Cambridge University Press, 1998; Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия»: Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации, 1927–1941. М.: РОССПЭН, 1998; Osokina E. Our Daily Bread: Socialist Distribution and the Art of Survival in Stalin’s Russia, 1927–1941. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 2001; Fitzpatrick S. Everyday Stalinism: Ordinary Life in Extraordinary Times. Soviet Russia in the 1930s. New York and Oxford: Oxford University Press, 1999. P. 40–66 [Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм: Социальная история Советской России в 30-е годы: город. М.: РОССПЭН, 2001]; Hessler J. A Social History of Soviet Trade: Trade Policy, Retail Practices, and Consumption, 1917–1953. Princeton and Oxford: Princeton University Press, 2004; Depretto J.-P. Stratification without Class // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2007. Vol. 8. № 2. P. 375–388.

11

См.: Stites R. (Ed.). Culture and Entertainment in Wartime Russia. Bloomington and Indianapolis: Indiana University Press, 1995.

12

Лучшим введением в тему остается следующая работа: Glantz D., House J. When Titans Clashed: How the Red Army Stopped Hitler. Lawrence, Kan.: University Press of Kansas, 1995 [Гланц Д., Хаус Д. Битва титанов. Как Красная армия остановила Гитлера. М.: Астрель, 2007]. О положении в советском тылу см.: Barber J., Harrison M. The Soviet Home Front, 1941–1945: A Social and Economic History of the USSR in World War II. London and New York: Longman, 1991. О ситуации на оккупированных территориях см.: Berkhoff K. C. Harvest of Despair: Life and Death in Ukraine under Nazi Rule. Cambridge and London: Belknap Press of Harvard University Press, 2004. Обзор литературы, посвященной ведению немцами боевых действий, см. в работах: Müller R.-D., Ueberschär G. R. Hitlers Krieg im Osten 1941–1945: Ein Forschungsbericht. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2000.

13

Кривошеев Г. Ф., Филимошин М. Ф. Потери вооруженных сил СССР в Великой Отечественной войне // Население России в XX веке. Исторические очерки. Т. II: 1940–1959. / Под ред. В. Б. Жиромской. М.: РОССПЭН, 2001. С. 25. Точную численность партизан установить крайне сложно. Известно, однако, что Центральный штаб партизанского движения регистрировал 69705 бойцов партизанских отрядов в июне 1942-го и 138889 в начале 1944-го. См.: Slepyan K. Stalin’s Guerrillas: Soviet Partisans in World War II. Lawrence, Kan.: University Press of Kansas, 2006. P. 51.

14

Об опыте красноармейцев см.: Merridale C. Ivan’s War: Life and Death in the Red Army, 1939–1945. New York: Metropolitan Books, 2006. Об опыте бойцов партизанских отрядов см.: Slepyan K. Stalin’s Guerrillas.

15

Ellman M., Maksudov S. Soviet Deaths in the Great Patriotic War: A Note // Europe – Asia Studies. 1994. Vol. 46. № 4. P. 671–680.

16

Krivosheev G. F. Soviet Casualties and Combat Losses in the Twentieth Century. London: Greenhill Books, 1997. P. 92.

17

Friedrich A. A. Veterans // Encyclopaedia of the Social Sciences. New York: Macmillan Co., 1935. P. 243–247.

18

Weinberg G. L. A World at Arms: A Global History of World War II. New York and Cambridge: Cambridge University Press, 1994. P. 894.

19

Пронько В. А. Война, народ, победа: взгляд сквозь года // Великая Отечественная война 1941–1945. Кн. IV: Народ и война / Под ред. В. А. Золотарева. М.: Наука, 1999. C. 294.

20

Zubkova E. Russia after the War: Hopes, Illusions, and Disappointments, 1945–1957. Armonk, NY, and London: M. E. Sharpe, 1998. P. 238; Boterbloem K. Life and Death under Stalin: Kalinin Province. Montreal: McGill-Queens Press, 1999; Hessler J. A Postwar Perestroika? Toward a History of Private Trade Enterprise in the USSR // Slavic Review. 1998. Vol. 57. № 3. P. 516–542; Filtzer D. Soviet Workers and Late Stalinism: Labour and the Restoration of the Stalinist System after World War II. Cambridge: Cambridge University Press, 2002; Edele M. More than just Stalinists: The Political Sentiments of Victors 1945–1953 // Fürst J. (Ed.). Late Stalinist Russia: Society between Reconstruction and Reinvention. London and New York: Routledge, 2006. P. 167–191.

21

Tumarkin N. The Living and the Dead: The Rise and Fall of the Cult of World War II in Russia. New York: Basic Books, 1994; Bonwetsch B. Ich habe an einem völlig anderen Krieg teilgenommen: Die Erinnerung an den Großen Vaterländischen Krieg in der Sowjetunion // Berding H., Heller K., Speitkamp W. (Hrsgs.). Krieg und Erinnerung. Fallstudien zum 19 und 20. Jahrhundert. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2000. S. 145–168; Weiner A. Making Sense of War: The Second World War and the Fate of the Bolshevik Revolution. Princeton and Oxford: Princeton University Press, 2000; Fieseler B. Die Invaliden des Grossen Vaterländischen Krieges der Sowjetunion: Eine politische Sozialgeschichte 1941–1991, Habilitationsschrift. Bochum: Ruhr-Universität, 2003. S. 456–468; Kirschenbaum L. The Legacy of the Siege of Leningrad, 1941–1995: Myth, Memories, and Monuments. Cambridge and New York: Cambridge University Press, 2006; Youngblood D. J. Russian War Films: On the Cinema Front, 1914–2005. Lawrence, Kan.: University Press of Kansas, 2007.

22

Tumarkin N. The Living and the Dead. P. 100, 134. Термин «главный герой войны» предложила Дениз Янгблад. См.: Youngblood D. J. Russian War Films. Р. 95.

23

Weiner A. The Making of a Dominant Myth: The Second World War and the Construction of Political Identities within the Soviet Polity // Russian Review. 1996. Vol. 55; Idem. Making Sense of War. P. 20–21, 49–70.

24

Павленко П. А. Счастье. М.: Правда, 1947.

25

Митрохин Н. Русская партия: Движение русских националистов в СССР. 1953–1985 годы. М.: Новое литературное обозрение, 2003. С. 141–168; Вайль П., Генис А. 60-е: Мир советского человека. 3-е изд. М.: Новое литературное обозрение, 2001. С. 88–96.

26

О Викторе Некрасове см.: Kasack W. Lexikon der russischen Literatur des 20. Jahrhunderts: Vom Beginn des Jahrhunderts bis zum Ende der Sowjetära. Munich: Sagner, 1992. S. 817–819; Лазарев Л. И. Некрасов Виктор Платонович // Русские писатели 20 века: биографический словарь / Гл. ред. и сост. П. А. Николаев. М.: Большая российская энциклопедия, 2000. С. 492–493.

27

Некрасов В. В родном городе // Он же. Избранные произведения: повести, рассказы, путевые заметки. М.: Художественная литература, 1962. С. 248–470 (первая публикация: Новый мир. 1954. № 10. С. 3–65; № 11. С. 97–178); Бондарев Ю. Тишина. М.: Советский писатель, 1962 (первая публикация: Новый мир. 1962. № 3. С. 3–43; № 4. С. 64–135; № 5. С. 43–92).

28

Баллада о солдате. Мосфильм, 1959; Чистое небо. Мосфильм, 1961.

29

Tumarkin N. The Living and the Dead. P. 110–113; Lars K. Von Helden und Menschen: Der Zweite Weltkrieg im sowjetischen Spielfilm (1941–1965) // Osteuropa. 2002. № 1. S. 67–82; Youngblood D. J. Russian War Films. P. 107–141.

30

Kasack W. Deutsche Literatur des 20. Jahrhunderts in russischen Übersetzungen: Historischer Überblick. Bibliographie 1945–1990. Mainz: Liber Verlag, 1991. S. 12–15, 54, 57, 58, 60, 62, 65, 67, 82, 83, 92, 94, 96, 98, 102, 105, 111, 118, 122, 123, 128, 132; Краткая литературная энциклопедия в 9-ти томах / Под ред. А. А. Суркова. М.: Советская энциклопедия, 1971. Т. VI. С. 247–250. С. 249. Я благодарю Джун Фаррис за библиографическую помощь в этом вопросе.

31

Идашкин Ю. В. Но если задуматься… // Октябрь. 1962. № 9. С. 212–213; Гусаров В. Успех или неудача? // Звезда. 1962. № 9. С. 209–211.

32

Tumarkin N. The Living and the Dead. P. 110–113.

33

Beate F. Die Invaliden des Großen Vaterländischen Krieges. S. 458–459.

34

Youngblood D. Russian War Films. Chap. 7.

35

Термин «религия войны» был предложен российским кинокритиком Александром Шпагиным. См.: Youngblood D. Russian War Films. P. 231–232.

36

Weiner A. Making Sense of War.

37

См., например, документы из Российского государственного архива новейшей истории (далее – РГАНИ): Председатель Комитета государственной безопасности В. Семичастный – в ЦК, 11 мая 1965, № 1025-с. Ф. 5. Оп. 30. Д. 462. Л. 38–43; Отчет из Ленинграда [без подписи], 12 мая 1965. Д. 462. Л. 45; Отчет заведующего сектором писем Общего отдела ЦК Б. Николаева о письмах в связи с юбилейными торжествами, 22 мая 1965. Ф. 5. Оп. 30. Д. 462. Л. 59–64.

38

Брежнев Л. И. Ленинским курсом: Речи и статьи. М.: Политическая литература, 1970. С. 118–155; относительно Сталина см.: С. 124, 130.

39

Нечаев В. С. Сила ветеранов – в единении // Ветеран. Октябрь 1994. № 31 (320). С. 1; Государственный архив Российской Федерации (далее – ГАРФ). Ф. Р-9541. Оп. 1. Д. 1505. Л. 176; Edele M. Soviet Veterans as an Entitlement Group, 1945–1955 // Slavic Review. 2006. Vol. 65. № 1. P. 120 (Table 2). Обзор различных оценок численности советского населения после войны см. в моей диссертации: Edele M. «A Generation of Victors?». Soviet Second World War Veterans from Demobilization to Organization 1941–1956. Ph.D. diss., University of Chicago, 2004. P. 581 (App. 3).

40

Fieseler B. The Bitter Legacy of the «Great Patriotic War»: Red Army Disabled Soldiers under Late Stalinism // Fürst J. (Ed.). Late Stalinist Russia: Society between Reconstruction and Reinvention. London and New York: Routledge, 2006. Р. 46–61.

41

Edele M. More than just Stalinists: The Political Sentiments of Victors, 1945–1953. P. 167–191.

42

Хорошим введением в тему является следующая работа: Polian P. Deportiert nach Hause: Sowjetische Kriegsgefangene im «Dritten Reich» und ihre Repatriierung. Munich und Vienna: Oldenburg, 2001 [Полян П. Жертвы двух диктатур: Советские военнопленные и остарбайтеры в Третьем рейхе и их репатриация. М., 1996]. Дополнительную литературу, посвященную военнопленным, см. в примечаниях к главе 5.

43

Подробнее см. главы 7 и 8.

44

Cohen D. The War Come Home: Disabled Veterans in Britain and Germany, 1914–1939. Berkeley, Los Angeles, and London: University of California Press, 2001.

45

Skocpol T. The G. I. Bill and U. S. Social Policy, Past and Future // Paul E., Miller F., Paul J. (Eds.). The Welfare State. Cambridge: Cambridge University Press, 1997. P. 95–115; Bennett M. J. When Dreams Came True: The G. I. Bill and the Making of Modern America. Washington, DC: Brassey’s, 2000.

46

Zubkova E. Russia after the War: Hopes, Illusions, and Disappointments, 1945–1957. P. 24–25.

47

См.: Geyer M. Ein Vorbote des Wohlfahrtsstaates: Die Kriegsopferversorgung in Frankreich Deutschland und Großbritannien nach dem Ersten Weltkrieg // Geschichte und Gesellschaft. 1983. № 9. S. 230–277.

48

Prost A. Les Anciens combattants et la société française: 1914–1939. 3 vols. Paris: Presses de la Fondation nationale des sciences politiques, 1977.

49

Prost A. Les Anciens combattants. Vol. 1. P. 2.

50

Термин «воображаемое сообщество» принадлежит, разумеется, Бенедикту Андерсону. См.: Anderson B. Imagined Communities: Reflections on the Origins and Spread of Nationalism. London and New York: Verso. 1991 [Андерсон Б. Воображаемые сообщества: Размышления об истоках и распространении национализма. М.: Канон-Пресс-Ц: Кучково поле, 2001].

51

Edele M. Soviet Veterans as an Entitlement Group. P. 111–137.

52

Mannheim K. The Problem of Generations // Idem. Essays in the Sociology of Knowledge. London: Routledge & Kegan Paul. 1964. P. 276–320 [Мангейм К. Очерки социологии знания: Проблема поколений – состязательность – экономические амбиции. М.: ИНИОН РАН, 2000].

53

О сложностях анализа поколений применительно к этому случаю см.: Wohl R. The Generation of 1914. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1979. Р. 203–237.

54

Сенявская Е. С. 1941–1945: Фронтовое поколение. Историко-психологическое исследование. М.: Институт российской истории РАН, 1995; Merridale C. Ivan’s War.

55

Кривошеев Г. Ф. Потери вооруженных сил СССР // Людские потери СССР в период Второй мировой войны / Под ред. Р. Евдокимова. СПб.: Блиц, 1995. С. 78.

56

Merridale C. Ivan’s War. Р. 338.

57

Некоторые историки насчитывают не три, а четыре поколения. См.: Зима В. Ф. Менталитет народов России в войне 1941–1945 годов. М.: Институт российской истории РАН, 2000. С. 22.

58

Zubkova E. Russia after the War: Hopes, Illusions, and Disappointments, 1945–1957. P. 23.

59

Некрасов В. П. В родном городе. С. 284–285.

60

Zubkova E. Russia after the War: Hopes, Illusions, and Disappointments, 1945–1957. P. 23; Сенявская Е. С. 1941–1945: Фронтовое поколение. С. 32 passim.

61

См., например, объемные отчеты о демобилизации, представляемые в ЦК Управлением по проверке парторганов в 1945–1946 годах: Российский государственный архив социально-политической истории (далее – РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 122. Д. 102 (1945, 274 страницы); Д. 145 (январь – март 1946, 196 страниц); Д. 146 (январь – июль 1946, 208 страниц).

62

См. главу 6.

63

Это поколение – мужчины, родившиеся между 1890-м и 1904 годами, – было мобилизовано в августе 1941 года. См.: Сенявская Е. С. 1941–1945: Фронтовое поколение. С. 77.

64

Ветераны в строю: Сборник / Сост. Б. П. Павлов. М.: Воениздат, 1981. С. 13–14, 19–21; Прут И. Неподдающийся: О многих других и кое-что о себе. М.: Вагриус, 2000. С. 25 passim.

65

О «прозе лейтенантов» см.: Вайль П., Генис А. 60-е. Мир советского человека. С. 91–92, 94–96; На плакатах Победы обычно изображены молодые, улыбающиеся ветераны, часто с боевыми наградами на груди; таковы, например, работы «Ты вернул нам жизнь» (В. Иванов, 1943), «Так оно и будет» (он же, 1945), «Воину-победителю – всенародная любовь» (А. Кокорекин, 1944), «Красной Армии – слава!» (Л. Голованов, 1946). См.: Советский политический плакат / Под ред. Г. Демосфеновой и др. М.: Искусство,1962. С. 371, 372, 374, 382.

66

Две основные статистические реконструкции представлены в следующих работах: Андреев Е. М. и др. Население Советского Союза: 1922–1991. М.: Наука, 1993; Гельфанд В. С. Население СССР за 50 лет (1941–1990): Статистический сборник. Пермь: Издательство Пермского университета, 1992. Однако пользоваться ими нужно с осторожностью. Во-первых, приводимые в них данные представляют собой статистические выкладки, составленные на основе довоенных переписей 1937 и 1939 годов, послевоенной переписи 1959 года, некоторых неполных послевоенных демографических данных и множества отдельных вычислений и предположений. Во-вторых, в когорты, фигурирующие в этих реконструкциях, включаются все мужчины, предположительно выжившие в войну, что приводит к двум погрешностям: с одной стороны, в них игнорируется меньшинство ветеранов-женщин, а с другой стороны, в них учитываются мужчины, которые не служили в действующей армии. Впрочем, несмотря на упомянутые неточности, эти данные являются одним из немногих статистических ориентиров, которые есть в нашем распоряжении.

67

См.: Edele M. Soviet Veterans as an Entitlement Group. P. 117. В этой статье можно найти сноски, указывающие на соответствующую литературу.

68

Указ Президиума Верховного Совета СССР от 25 сентября 1945 года «О демобилизации второй очереди личного состава Красной Армии» // Ведомости Верховного Совета СССР. 1945. 3 октября. № 69. C. 1.

69

См. главу 1.

70

См.: Донченко В. Н. Демобилизация Советской армии и решение проблем кадров в первые послевоенные годы // История СССР. 1970. № 3. С. 96–106. Здесь – С. 98.

71

Термин «новый социум» предложен Еленой Зубковой. См. ее книгу: Послевоенное советское общество: Политика и повседневность, 1945–1953. М.: РОССПЭН, 2000. С. 28–36.

72

Основные аргументы, позволяющие осмыслить советское государство в качестве части советского общества, см. в статье: Edele M. Soviet Society, Social Structure, and Everyday Life: Major Frameworks Reconsidered // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2007. Vol. 8. № 2. P. 349–373.

73

Lovell S. Soviet Russia’s Older Generations // Idem. (Ed.). Generations in Twentieth-Century Europe. Houndmills, Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2007. P. 205–226; цитаты – Р. 221.

74

Ibid. P. 214–223.

75

Fitzpatrick S. Ascribing Class: The Construction of Social Identity in Soviet Russia // Journal of Modern History, 1993. Vol. 65. P. 745–770; Martin T. Modernization or Neo-Traditionalism? Ascribed Nationality and Soviet Primordialism // Fitzpatrick S. (Ed.). Stalinism: New Directions. P. 348–367.

76

О принципе служения и о служилых классах в русской истории см.: Ключевский В. О. Русская история: полный курс лекций в 3-х томах. Ростов-на-Дону: Феникс, 2000; Hellie R. The Structure of Modern Russian History: Toward a Dynamic Model // Russian History. 1977. Vol. 4. № 1. P. 1–22.

77

См.: Brooks J. Thank You, Comrade Stalin! Soviet Public Culture from Revolution to Cold War. Princeton: Princeton University Press, 2000.

78

Dunham V. S. In Stalin’s Time: Middleclass Values in Soviet Fiction. Durham, NC, and London: Duke University Press, 1990.

79

Батов П. Советские ветераны войны в борьбе за мир // Военно-исторический журнал. 1979. № 6. С. 71–75. Цитаты – С. 75.

80

О создании статусных групп в ходе реализации большевистского проекта см.: Fitzpatrick S. Ascribing Class: The Construction of Social Identity in Soviet Russia. См. также более подробное обсуждение вопроса: Idem. Tear Off the Masks! Identity and Imposture in Twentieth-Century Russia (Princeton and Oxford: Princeton University Press, 2005). Chaps. 2–4 [Фицпатрик Ш. Срывайте маски!: Идентичность и самозванство в России. РОССПЭН, 2011. Гл. 2–4].

81

См.: Pethybridge R. The Social Prelude to Stalinism. London and Basingstoke: Macmillan, 1974. P. 73–131; Fitzpatrick S. The Civil War as a Formative Experience // Gleason A., Kenez P., Stites R. (Eds.). Bolshevik Culture: Experience and Order in the Russian Revolution. Bloomington: Indiana University Press, 1985; Holquist P. Making War, Forging Revolution: Russia’s Continuum of Crisis, 1914–1921. Cambridge, Mass., and London: Harvard University Press, 2002.

82

Sanborn J. A. Drafting the Russian Nation: Military Conscription, Total War, and Mass Politics, 1905–1925. DeKalb, Ill.: Northern Illinois University Press, 2003.

83

Stockdale M. K. United in Gratitude: Honoring Soldiers and Defining the Nation in Russia’s Great War // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2006. Vol. 7. № 3. Р. 459–485.

84

Hagen M. von. Soldiers in the Proletarian Dictatorship: The Red Army and the Soviet Socialist State, 1917–1930. Ithaca and London: Cornell University Press, 1990.

85

Сенявская Е. С. Психология войны в XX веке: Исторический опыт России. М.: РОССПЭН, 1999. С. 382.

86

Ленинград готовится к встрече демобилизованных воинов // Красная звезда. 1945. 6 июля. С. 3.

87

Изображение демобилизации как эффективно контролируемого процесса см. в статье: Донченко В. Н. Демобилизация Советской Армии и решение проблемы кадров в первые послевоенные годы // История СССР. 1970. № 3. С. 96–106. О том, как демобилизуемые солдаты воспринимали контроль над ними, см.: Fitzpatrick S. Postwar Soviet Society: The «Return to Normalcy», 1945–1953 // Linz S. J. (Ed.). The Impact of World War II on the Soviet Union. Totowa, NJ: Rowman & Allanhead, 1985. P. 129–156, особенно – P. 135–136. Отчет, основанный на архивах, см.: Merridale C. Ivan’s War: Life and Death in the Red Army, 1939–1945. New York: Metropolitan Books, 2006. P. 336–371.

88

Кривошеев Г. Ф., Филимошин М. Ф. Потери вооруженных сил СССР в Великой Отечественной войне // Население России в XX веке. Исторические очерки. Т. II: 1940–1959 / Под ред. В. Б. Жиромской. М.: РОССПЭН, 2001. С. 26; Krivosheev G. F. Soviet Casualties and Combat Losses in the Twentieth Century. London: Greenhill Books, 1997. P. 92.

89

Krivosheev G. F. Soviet Casualties. Р. 91.

90

Edele M. A. «A Generation of Victors?»: Soviet Second World War Veterans from Demobilization to Organization 1941–1956. Ph.D. diss., University of Chicago, 2004. Р. 69–71.

91

Подробнее см. главу 5.

92

Ф. Быков – Г. Маленкову // Российский государственный архив социально-политической истории (далее – РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 122. Д. 44. Л. 4–5.

93

Подобная демобилизация проводилась по заявкам от предприятий; нормативную базу для нее обеспечивало Постановление Совета народных комиссаров (далее – СНК) от 13 сентября 1945 года № 2346–605с. См.: ГАРФ. Ф. р-5446. Оп. 47а. Д. 3705. Л. 83–81. О возвращении специалистов см., например: Н. Шверник – Н. Вознесенскому, 12 декабря 1945 // ГАРФ. Ф. р-9517. Оп. 1. Д. 52. Л. 38. См. также отдельные примеры: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 397.

94

Чухрай Г. Н. Моя война. М.: Алгоритм, 2001. С. 296–297.

95

Б. Волин – Г. Маленкову, 11 сентября 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 310. Л. 36–39.

96

И. Кузьмин – Г. Маленкову, о приеме демобилизованных солдат и помощи им на селе, 22 августа 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 102. Л. 138–142. Цитата – С. 140.

97

Pirogov P. Why I Escaped: The Story of Peter Pirogov. New York: Duell, Sloan & Pearce, 1950. P. 235.

98

Кованов В. В. Призвание. М.: Политическая литература, 1970. С. 245–246. Спасибо Крису Бертону за то, что он привлек мое внимание к этим мемуарам.

99

Всенародная забота о демобилизованных воинах // Красная звезда. 1945. 10 июля. С. 1.

100

См. публикации в газете «Красная звезда», появившиеся в 1945 году: 18 июля. С. 3; 6 июля. С. 3; 20 июля. С. 1; 8 июля. С. 1; 20 июля. С. 2; 22 июля. С. 3; 27 июля. С. 1. См. также «Блокнот агитатора Красной Армии»: № 21 (июнь 1945). С. 27–30.

101

Уполномоченный Комиссии партийного контроля (далее – КПК) по Узбекистану – Г. Маленкову, отчет об исполнении закона о демобилизации, 24 августа 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 102. Л. 96–104. Цитата – Л. 96–97.

102

См., например, фото в «Красной звезде»: 1945. 25 июля. С. 1; см. также: Merridale K. Ivan’s War. Р. 356.

103

Танич М. И. Играла музыка в саду… М.: Вагриус, 2000. С. 267.

104

Л. Берия – В. Молотову, Г. Маленкову, Н. Булганину, А. Антонову, 27 октября 1945 // ГАРФ. Ф. р-9401. Оп. 2. Д. 104. Л. 283–284.

105

Начальник НКВД Калининской области В. Павлов – Л. Берии, 10 ноября 1945 [передано Молотову] // ГАРФ. Ф. р-9401. Оп. 2. Д. 105. Л. 3–4.

106

Начальник главного управления милиции при НКВД А. Галкин – Л. Берии, 12 декабря 1945 // ГАРФ. Ф. р-9401. Оп. 2. Д. 105. Л. 367–368.

107

И. Кузьмин – Г. Маленкову, о приеме демобилизованных солдат и помощи им на селе, 22 августа 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 102. Л. 138–142. Цитата – С. 140.

108

Отчет о письмах, полученных «Красной звездой» в июле 1946 года // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 429. Л. 138–162. Цитата – Л. 157.

109

Там же.

110

Секретарь Коми обкома С. Игнатов об исполнении постановления ЦК от 25 августа 1945 года о помощи демобилизованным воинам, 30 октября 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 102. Л. 193–200. Цитата – Л. 197.

111

Телеграмма секретаря Якутского обкома Г. Масленникова Г. Маленкову, 11 октября 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 102. Л. 126–127. Цитата – Л. 126.

112

Телеграмма секретаря Якутского обкома Г. Масленникова Г. Маленкову, 20 ноября 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 102. Л. 245.

113

Отчет секретаря Якутского обкома Г. Масленникова Г. Маленкову об исполнении постановления ЦК от 25 августа 1945 года о помощи демобилизованным воинам, 31 января 1946 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 145. Л. 132–135.

114

Телеграмма секретаря Тюменского обкома Ф. Чубарова Г. Маленкову, 13 ноября 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 102. Л. 216.

115

Ф. Астахов – Г. Маленкову, 16 ноября 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 102. Л. 217.

116

Заведующий Организационно-инструкторским отделом ЦК М. Шамберг – Г. Маленкову, 4 декабря 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 102. Л. 218.

117

Alexiyevich S. War’s Unwomanly Face. Moscow: Progress Publishers, 1988. P. 19 [Алексиевич С. А. У войны не женское лицо. Последние свидетели. М.: Советский писатель, 1989. Здесь и далее все цитаты из этого произведения приводятся по электронной версии этой книги. – Примеч. перев.]

118

Доклад И. Сталину, В. Молотову, А. Микояну о возвращающихся солдатах и репатриантах, продающих вещи в польских приграничных городах, 10 июля 1945 // ГАРФ. Ф. р-9401. Оп. 2. Д. 97. Л. 323.

119

См. проект Постановления Совета министров СССР от июня 1949 года // ГАРФ. Ф. р-9401. Оп. 2. Д. 235. Л. 245–246.

120

Уполномоченный КПК по Узбекистану В. Татаринцев – Г. Маленкову, 21 октября 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Л. 143–144.

121

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Л. 143.

122

Чухрай Г. Н. Моя война. С. 297.

123

Танич М. И. Играла музыка в саду… С. 253–254.

124

Цит. по: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 316. Л. 96.

125

Уполномоченный КПК по Узбекистану В. Татаринцев – Г. Маленкову, 21 октября 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Л. 143–144; Hessler J. A Social History of Soviet Trade: Trade Policy, Retail Practices, and Consumption, 1917–1953. Princeton and Oxford: Princeton University Press, 2004. P. 249.

126

Уполномоченный КПК по Казахстану В. Канарейкин – Г. Маленкову [о приеме и трудоустройстве демобилизованных военнослужащих], 21 сентября 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 102. Л. 110–111.

127

Кривошеев Г. Ф., Филимошин М. В. Потери вооруженных сил СССР в Великой Отечественной войне. С. 26.

128

См. обсуждение имеющихся (и неполных) статистических данных: Edele М. A «Generation of Victors?». Р. 56–57.

129

Gross J. T. Revolution from Abroad: The Soviet Conquest of Poland’s Western Ukraine and Western Belorussia. Princeton and Oxford: Princeton University Press, 2002. Р. 29–50; см. также: Pirogov P. Why I Escaped. Р. 225.

130

Manfred Z. Kriegsende im Osten: Die Rote Armee und die Besetzung Deutschlands östlich von Oder und Neisse, 1944–1945. Munich: R. Oldenburg Verlag, 1996. S. 135–167; Naimark N. The Russians in Germany: A History of the Soviet Zone of Occupation, 1945–1949. Harvard: Belknap Press of Harvard University Press, 1997. P. 69–140, 145; Pirogov P. Why I Escaped. P. 209–228; Шерстяной Э. Германия и немцы в письмах красноармейцев весной 1945 г. // Новая и новейшая история. 2002. № 2. С. 137–151, особенно – с. 144–145.

131

Шерстяной Э. Германия и немцы в письмах красноармейцев весной 1945 г. С. 144.

132

Уполномоченный КПК по Узбекистану В. Татаринцев – Г. Маленкову, 21 октября 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122, 102. Л. 144.

133

Отчет заместителя республиканского прокурора Туркменистана о результатах проверки обращения с воинскими посылками, 28 августа 1945 // ГАРФ. Ф. р-8131. Оп. 22. Д. 93. Л. 62–63. [Стандартный ящик или чемодан, использовавшийся после войны для почтового отправления из-за границы в СССР, не должен был превышать 70 сантиметров по каждому из трех измерений. – Примеч. перев.]

134

Танич М. И. Играла музыка в саду… С. 253.

135

См.: Якушевский А. С. Противник // Великая Отечественная война 1941–1945 гг. Т. IV: Народ и война / Под ред. В. А. Золотарева и др. М.: Наука, 1999. С. 241–280, особенно – С. 271–272; см. также: Bonwetsch B. Sowjetunion Triumph im Elend // Herbert U., Schildt A. (Hrsg.). Kriegsende in Europa: Vom Beginn des deutschen Machtzerfalls bis zur Stabilisierung der Nachkriegsordnung 1944–1948. Essen: Klartext, 1998. S. 52–88, особенно – S. 87.

136

Пихоя Р. Г. Советский Союз: история власти, 1945–1991. 2-е изд. Новосибирск: Сибирский хронограф, 2000. С. 41. О Жукове см. также: Axell А. Marshal Zhukov: The Man Who Beat Hitler. London: Longman, 2003. Р. 160.

137

Отчет о работе партколлегии КПК в 1939–1946 годах // РГАНИ. Ф. 6. Оп. 6. Д. 3. Л. 57–58.

138

Уполномоченный КПК по Узбекистану В. Татаринцев – Г. Маленкову, 21 октября 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122, 102. Л. 143–144.

139

Pirogov P. Why I Escaped. Р. 217.

140

Уполномоченный КПК по Узбекистану В. Татаринцев – Г. Маленкову, 21 октября 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122, 102. Л. 143–144. См. также: доклад секретаря Владимирского обкома Г. Пальцева Г. Маленкову о выполнении постановления ЦК от 25 августа 1945 года о помощи демобилизованным воинам, 17 ноября 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 102. Л. 232–237, особенно – Л. 233; доклад от 25 октября 1945 года секретаря Грозненского обкома П. Чеплакова Г. Маленкову по тому же вопросу // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 102. Л. 133–137, особенно – Л. 137.

141

Танич М. И. Играла музыка в саду… С. 29.

142

См.: Сахоненко Т. С. Интервью о жизни в Москве в 1940-е годы (Москва, 7 июня 1993). Центр документации «Народный архив». Коллекция «Моя жизнь». Фонодокумент № 1. Расшифровка этой аудиозаписи приводится в работе: Панфилов П. Б. Интервью студента IV курса ИАИ РГГУ Панфилова с Т. С. Сахоненко об истории своей семьи – Серовых, Новиковых, Каменских. Курсовая работа. Российский государственный историко-архивный институт, 1993. С. 22. См. также: Шерстяной Э. Германия и немцы в письмах красноармейцев весной 1945 г. С. 145.

143

Сенявская Е. С. 1941–1945: фронтовое поколение. С. 91–92.

144

Блокнот агитатора Вооруженных сил. 1947. № 7. С. 14.

145

См.: Закон СССР «О демобилизации старших возрастов личного состава действующей армии» от 23 июня 1945 года // Ведомости Верховного Совета СССР. 1945. 30 июня. № 36. С. 1.

146

Закон о демобилизации от 23 июня 1945 года, устанавливавший эти льготы, публиковался неоднократно; см., например: Ведомости Верховного Совета СССР. 1945. 30 июня. № 36. С. 1; Красная звезда. 1945. 24 июня. С. 1; Правда. 1945. 24 июня. С. 1; Известия. 1945. 24 июня. С. 1; Блокнот агитатора Красной Армии. Июнь 1945. № 18. С. 25–27; Главная военная прокуратура Вооруженных Сил СССР. Памятка демобилизованным рядовым и сержантам Красной Армии. 2-е изд. М.: Военное издательство, 1946. С. 3–5. Кроме того, появилось множество газетных и журнальных статей, разъяснявших положения этого закона.

147

Красная звезда. 1945. 10 июля. С. 1.

148

Красная звезда. 1945. 13 июля. С. 3.

149

Brooks J. Thank You, Comrade Stalin! Soviet Public Culture from Revolution to Cold War. Princeton: Princeton University Press, 2000. P. 199, 201.

150

Блокнот агитатора Красной Армии. 1945. 18 июня. С. 31–32.

151

Красная звезда. 1945. 17 июля. С. 3.

152

См. некоторые примеры, о которых сообщала «Правда»: 1946. 23 декабря. С. 2; 1947. 11 января. С. 3; 1947. 21 октября. С. 2; 1946. 17 июля. С. 2; 1947. 14 октября. С. 2; 1947. 8 января. С. 3.

153

Блокнот агитатора Красной Армии. 1945. № 20. С. 47.

154

Блокнот агитатора Красной Армии. 1945. № 21. С. 5.

155

Красная звезда. 1945. 4 июля 1945. С. 1.

156

Красная звезда. 1945. 17 июля. С. 3.

157

См. критику плохой работы одного из них: Красная звезда. 1945. 5 июня. С. 3.

158

См. отчеты КПК о работе, проводимой в этом направлении на местах: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 102.

159

Блокнот агитатора Красной Армии. 1945. 1 января. С. 31; в фильме «Балладе о солдате» есть эпизод, в котором бойцы делают «самокрутки» из фронтовых газет.

160

Блокнот агитатора Красной Армии. 1945. 30 октября. С. 25–26.

161

Блокнот агитатора Вооруженных сил. 1947. № 30. С. 28.

162

Ср.: Zubkova E. Russia after the War: Hopes, Illusions, and Disappointments, 1945–1957. Armonk, NY, and London: M. E. Sharpe, 1998.

163

Edele M. More than just Stalinists: The Political Sentiments of Victors 1945–1953 // Fürst J. (Ed.). Late Stalinist Russia: Society between Reconstruction and Reinvention. London and New York: Routledge, 2006. P. 169.

164

Schapiro L. The Communist Party of the Soviet Union. New York: Vintage Books, 1964. P. 511 [Шапиро Л. Коммунистическая партия Советского Союза. Firenze: Aurora, 1975]; Zubkova E. Russia after the War: Hopes, Illusions, and Disappointments, 1945–1957. P. 60–62; Lévesque J. «Part-Time Peasants»: Labour Discipline, Collective Farm Life, and the Fate of Soviet Socialized Agriculture after the Second World War, 1945–1953. Ph.D. dissertation, University of Toronto, 2003. P. 52.

165

Zubkova E. Russia after the War: Hopes, Illusions, and Disappointments, 1945–1957. Chaps. 6–10, 12, 13; Service R. Stalin: A Biography. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2005. P. 485–500; Hessler J. A Postwar Perestroika? Toward a History of Private Trade Enterprise in the USSR // Slavic Review. 1998. Vol. 57. № 3. P. 516–542; Вербицкая О. М. Российское крестьянство: от Сталина к Хрущеву, середина 40-х – начало 60-х гг. М.: Наука, 1992; Lévesque J. «Part-Time Peasants».

166

Service R. Stalin: A Biography. P. 498.

167

О повседневной жизни в 1930-е годы см.: Fitzpatrick S. Everyday Stalinism: Ordinary Life in Extraordinary Times. Soviet Russia in the 1930s. New York and Oxford: Oxford University Press, 1999 [Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 30-е годы: город. М.: РОССПЭН, 2008]; о возвращении к сталинской нормальности см.: Idem. Postwar Soviet Society: The «Return to Normalcy», 1945–1953 // Linz S. J. (Ed.). The Impact of World War II on the Soviet Union. Totowa, NJ: Rowman & Allanhead, 1985. P. 129–156.

168

О сравнении с остальной Европой см.: Bucher G. Women, the Bureaucracy and Daily Life in Postwar Moscow, 1945–1953. Boulder, Colo.: East European Monographs, 2006. P. 3–6. О голоде см.: Зима В. Ф. Голод в СССР 1946–1947 годов: происхождение и последствия. М.: ИРИ, 1996; Ellman М. The 1947 Soviet Famine and the Entitlement Approach to Famines // Cambridge Journal of Economics. 2000. Vol. 24. № 5. P. 603–630; Zubkova E. Russia after the War: Hopes, Illusions, and Disappointments, 1945–1957. Chap. 4. О советском правящем круге после войны см.: Gorlizki Y., Khlevniuk O. Cold Peace: Stalin and the Soviet Ruling Circle, 1945–1953. Oxford and New York: Oxford University Press, 2004 [Горлицкий Й., Хлевнюк О. Холодный мир. Сталин и завершение сталинской диктатуры. М.: РОССПЭН, 2011].

169

О «письмах во власть», которые писались советскими гражданами, см.: Fitzpatrick S. Supplicants and Citizens: Public Letter-Writing in Soviet Russia in the 1930s // Slavic Review. 1996. Vol. 55. № 1. P. 78–105 [Фицпатрик Ш. Срывайте маски! Идентичность и самозванство в России XX века. М.: РОССПЭН, 2011. Гл. 9]; Idem. Petitions and Denunciations in Russian and Soviet History // Russian History. 1997. Vol. 24. № 1–2. P. 1–9. О личных обращениях см.: Fitzpatrick S. The World of Ostap Bender: Soviet Confidence Men in the Stalin Period // Slavic Review. 2002. Vol. 61. № 3, особенно – P. 547 [Фицпатрик Ш. Срывайте маски! Гл. 13–14]. Одним из первых авторов, кто начал систематическое изучение написания писем как особенности советской системы, был Алекс Инкелес; см.: Inkeles А. Public Opinion in Soviet Russia: A Study in Mass Persuasion. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1967. Р. 109–203, 207–215.

170

Центр документации общественных организаций Воронежской области (далее – ЦДООВО). Ф. 4. Оп. 31. Д. 728. Л. 10.

171

Отчет о работе республиканской прокуратуры Казахстана, 15 ноября 1945 // ГАРФ. Ф. р-8131. Оп. 22. Д. 97. Л. 172–188. Здесь – Л. 172, 178.

172

Рукописное обращение к генеральному прокурору СССР, 10 июля 1945 // ГАРФ. Ф. р-8131. Оп. 22. Д. 5. Л. 213–213 об. Здесь – Л. 213.

173

ГАРФ. Ф. р-8131. Оп. 22. Д. 5. Л. 214, 216.

174

Отчет руководителя секретариата председателя президиума Верховного Совета СССР П. Савельева о письмах с Украины, 18 июня 1946 // ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 10. Л. 78–89. Здесь – Л. 87.

175

Доклад уполномоченного КПК по Чувашской республике А. Некипелова о проблемах реагирования на жалобы, 11 апреля 1946 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 148. Л. 12–14. Здесь – Л. 14.

176

РГАСПИ. 17-125-616. Л. 69–70.

177

Прокурор Азербайджанской ССР об исполнении закона о демобилизации, август 1945 // ГАРФ. Ф. р-8131. Оп. 22. Д. 97. Л. 2–4. Здесь – Л. 4.

178

Уполномоченный КПК по Калининской области о проблемах с реагированием на жалобы, 18 апреля 1946 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 148. Л. 28–35. Здесь – Л. 28–29.

179

Отчет о работе органов социального обеспечения РСФСР с инвалидами войны, 28 января 1950 // ГАРФ. Ф. р-5451. Оп. 29. Д. 457. Л. 182–197. Здесь – Л. 195.

180

Уполномоченный КПК по Калининской области о проблемах с реагированием на жалобы, 18 апреля 1946 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 148. Л. 28–35. Здесь – Л. 31.

181

Отчет руководителя секретариата председателя президиума Верховного Совета СССР П. Савельева о работе с обращениями граждан, 16 февраля 1948 // ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 14. Л. 122–147. Здесь – Л. 132.

182

Отчет руководителя секретариата председателя президиума Верховного Совета СССР П. Савельева о работе с обращениями граждан, 12 января 1948 // ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 24. Л. 2–33. Здесь – Л. 9–10.

183

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 148. Л. 32–34.

184

См. отчеты отдела писем газеты «Известия»: ГАРФ. Ф. р-8131. Оп. 22. Д. 5. Л. 187–189, 170–173, 266–268.

185

Fitzpatrick S. World of Ostap Bender. Р. 548–550 [Фицпатрик Ш. Срывайте маски! Идентичность и самозванство в России XX века. С. 325–328].

186

Fitzpatrick S. World of Ostap Bender. P. 549 [Цит. по: Фицпатрик Ш. Срывайте маски! С. 326].

187

Ibid. P. 549–550 [Там же. С. 326–327].

188

См. данные о личных обращениях в секретариат президиума Верховного Совета СССР в 1946 году: ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 12. Л. 3, 9, 15, 25, 30, 34, 44. Цифры обобщены в моей работе: Edele M. A «Generation of Victors?». P. 204. Table 3.5.

189

ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 14. Л. 47–48.

190

Все материалы по этому делу были собраны и подшиты прокуратурой. См.: Протест на отказ заведующего Мосгороно восстановить демобилизованного учителя Озерова на работу в школе № 4 станции Быково Ленинской железной дороги (1–29 марта 1946) // ГАРФ. Ф. р-8131. Оп. 23. Д. 187.

191

Постановление СНК от 28 июля 1941 года № 1902 // ГАРФ. Ф. р-5446. Оп. 1. Д. 195. Л. 60. О соответствующих правах демобилизованных фронтовиков см. статью 7 закона о демобилизации, принятого 23 июня 1945 года: Ведомости Верховного Совета СССР. 1945. 30 июня. № 36. С. 1.

192

ГАРФ. Ф. р-8131. Оп. 23. Д. 187. Л. 1–6; сама жалоба – Л. 1–2.

193

Там же. Л. 7.

194

Там же. Л. 8.

195

Секретарь Кировоградского горкома Привалов начальнику военного отдела Свердловского обкома, 10 октября 1945 // Центр документации общественных организаций Свердловской области (далее – ЦДООСО). Ф. 4. Оп. 31. Д. 728. Л. 73; секретарь горкома Матузков начальнику военного отдела Свердловского обкома Баскову, 13 декабря 1945 // ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 705. Л. 198.

196

Секретарь горкома Никитинских секретарю Свердловского обкома Андрианову, август 1945 // ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 704. Л. 205.

197

Секретарь Невьянского райкома Игумнов – секретарю Свердловского обкома Андрианову, 1945 // ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 704. Л. 196; начальник военного отдела Суетников – секретарю Свердловского обкома А. Панину, «Справка к спецсообщению Управления НКГБ по Свердловской области „О жалобах инвалидов Отечественной войны по материалам военной цензуры“», 8 августа 1945 // ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 704. Л. 180–181.

198

См., например: ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 49. Л. 13; ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 10. Л. 86; ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 40. Л. 29.

199

Доклад уполномоченного КПК по Чувашской республике А. Некипелова о проблемах реагирования на жалобы, 11 апреля 1946 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 148. Л. 12–14. Здесь – Л. 13.

200

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 148. Л. 13.

201

О роли барахолок во время и после войны см.: Hessler J. A Social History of Soviet Trade: Trade Policy, Retail Practices, and Consumption, 1917–1953. Princeton and Oxford: Princeton University Press, 2004. Chap. 6.

202

Уполномоченный КПК по Костромской области о проблемах реагирования на жалобы, 30 мая 1946 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 148. Л. 41–50. Здесь – Л. 43–44.

203

Отчет прокурора Московской области о работе по исполнению закона о демобилизации, 21 августа 1945 // ГАРФ. Ф. р-8131. Оп. 22. Д. 97. Л. 267–271. Здесь – Л. 268. Эта проблема обозначилась еще в военные годы, после того как появилось законодательство, закреплявшее за военнослужащими право на довоенное жилье. О работе прокуратуры в этой сфере в 1942–1943 годах см., например: ГАРФ. Ф. р-8131. Оп. 20. Д. 1.

204

Государственный советник юстиции К. Горшенин генеральному прокурору Советского Союза Р. Руденко, 2 июня 1945 // ГАРФ. Ф. р-8131. Оп. 21. Д. 5. Л. 2.

205

См. дело, описанное уполномоченным КПК по Ворошиловградской области, 13 ноября 1946 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 148. Л. 127–128.

206

Изложение этого дела см. в ответе абхазского прокурора Мамулии на телеграмму союзного прокурора Горшенина, делавшего запрос относительно сложившейся ситуации, от 23 августа 1945 года: ГАРФ. Ф. р-8131. Оп. 22. Д. 5. Л. 197–198; здесь же см. оригинал письма Туркии в свою гарнизонную военную прокуратуру: Л. 191, 191 об.

207

ГАРФ. Ф. р-8131. Оп. 22. Д. 5. Л. 192, 193, 196. Из-за этого дела лишился работы исполняющий обязанности председателя сухумского горисполкома Гохокидзе. См.: ГАРФ. Ф. р-8131. Оп. 22. Д. 5. Л. 203.

208

См. случай, описанный в отчете руководителя секретариата председателя президиума Верховного Совета СССР П. Савельева по поводу жалоб из Белоруссии в июле 1948 года: ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 20. Л. 1–17. Здесь – Л. 8.

209

См., например, рапорт городского прокурора Ашхабада Фатеева от 2 ноября 1945 года: ГАРФ. Ф. р-8131. Оп. 22. Д. 93. Л. 6–11. Здесь – Л. 11.

210

Некрасов В. П. В родном городе // Он же. Избранные произведения. Повести, рассказы, путевые заметки. М.: Художественная литература, 1962. С. 323–324.

211

Отчет руководителя секретариата председателя президиума Верховного Совета СССР П. Савельева о жалобах, 22 февраля 1950 // ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 39. Л. 12–21.

212

См., например, случаи, отмеченные в докладе секретаря Тульского обкома Н. Чмутова Г. Маленкову, 12 ноября 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 102. Л. 210–213. Здесь – 210 об.

213

См.: Hessler J. A Social History of Soviet Trade. Р. 271; Vanni E. Io, Comunista in Russia. Bologna, Cappelli Editore, 1949. P. 130–132. О привилегиях, связанных с наградами, см. главу 8.

214

Доклад Н. Патоличеву, 25 мая 1946 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 192. Л. 1.

215

Выписка из протокола № 574 заседания Горьковского обкома от 18 августа 1947 года // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 292. Л. 6–6 об.

216

Записка о незаконном получении партбилета, 14 августа 1947 // РГАСПИ. Ф. 17. Д. 122. Л. 292, Л. 8–8 об. Здесь – 8 об.

217

РГАНИ. Ф. 77. Оп. 1. Д. 3. Л. 45–48, 125–128, 205–208; Д. 4. Л. 45–48, 140–143; Д. 5. Л. 46–49, 139–142; Д. 6. Л. 46–49, 143–149; Д. 7. Л. 46–49, 142–145; Д. 8. Л. 46–49, 150–153. Эти данные суммированы в таблице 3.4 в моей работе: Edele M. «Generation of Victors?». Р. 225.

218

Юдин – Суслову, 29 августа 1947 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 292. Л. 11–12. Здесь – Л. 12.

219

Г. Борков – А. Жданову и А. Кузнецову (без даты) // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 292. Л. 13–14. Здесь – Л. 13.

220

См.: Fussel P. Wartime: Understanding and Behavior in the Second World War. New York and Oxford: Oxford University Press, 1989. Особенно – Р. 79–95.

221

Написанное от руки письмо генеральному прокурору СССР, 10 июля 1945 // ГАРФ. Ф. р-8131. Оп. 22. Д. 5. Л. 213 об.

222

О фронтовой ностальгии см.: Zubkova E. Russia After the War. Р. 28. На связь между бюрократическими препонами и фронтовой ностальгией указывает Виктор Некрасов: Некрасов В. Н. В родном городе. С. 323–326.

223

Отчет руководителя секретариата председателя президиума Верховного Совета СССР П. Савельева о работе с жалобами, июль 1948 // ГАРФ. Ф. 7523. Оп. 55. Д. 20. Д. 1–17. Здесь – Л. 12.

224

Edele M. More than just Stalinists. Р. 180.

225

Edele M. Soviet Society, Social Structure, and Everyday Life: Major Frameworks Reconsidered // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2007. Vol. 8. № 2. P. 349–373.

226

Данные из отчета о работе с демобилизованными солдатами в Москве от 20 ноября 1945 года; см.: Москва послевоенная 1945–1947: Архивные документы и материалы. М.: Мосгорархив, 2000. С. 321.

227

Bucher G. Women, the Bureaucracy and Daily Life in Postwar Moscow, 1945–1953. Boulder, Colo.: East European Monographs, 2006.

228

Пионером использования советской литературы в качестве подспудного источника информации о советской жизни была Вера Данэм. См.: Dunham V. In Stalin’s Time: Middle Class Values in Soviet Fiction. Durham, NC, and London: Duke University Press, 1990.

229

Руководитель секретариата председателя президиума Верховного Совета СССР П. Савельев о ходатайствах, касающихся задолженности по жилищным кредитам, которые были предоставлены инвалидам войны и другим лицам, 14 августа 1946 // ГАРФ. Ф. р-7523-55-10. Л. 120–129. Здесь – Л. 121.

230

Там же. Л. 122.

231

Там же.

232

Там же. Л. 123.

233

Там же. Л. 124.

234

Записка П. Савельева Н. Швернику о жалобах на выдачу продуктовых карточек, поступивших в секретариат председателя президиума Верховного Совета СССР, 19 ноября 1946 // ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 10. Л. 131–146. Здесь – Л. 140.

235

Там же.

236

См.: Bucher G. Women, the Bureaucracy and Daily Life in Postwar Moscow, 1945–1953. Р. 118.

237

Архивные материалы изобилуют описаниями нечеловеческих жилищных условий. Об одном таком случае см. доклад уполномоченного КПК по Саратовской области о работе с инвалидами войны от 29 сентября 1945 года. Этот материал воспроизведен в книге: Зубкова Е. Ю. и др. (сост.). Советская жизнь, 1945–1953. М.: РОССПЭН, 2003. С. 311–314. Здесь – С. 312.

238

Уполномоченный КПК по Узбекистану В. Татаринцев об исполнении закона о демобилизации, 24 августа 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 102. Л. 96–104. Здесь – Л. 98.

239

Отчет руководителя секретариата председателя президиума Верховного Совета СССР П. Савельева о письмах с Украины, 18 июня 1946 // ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 10. Л. 78–89. Здесь – Л. 87.

240

Чухрай Г. Н. Мое кино. С. 7.

241

См. случай, описанный в справке П. Савельева о задолженностях по жилищным кредитам, 14 августа 1946 // ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 10. Л. 120–129. Здесь – Л. 121.

242

Уполномоченный КПК по Татарской АССР о повседневной помощи демобилизованным и включении их в производство, 11 августа 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 102. Л. 71–75. Здесь – Л. 74.

243

Теоретическую дискуссию о важности сетевых связей и практик взаимного обмена см. в книге: Ledeneva A. V. Russia’s Economy of Favours: Blat, Networking and Informal Exchange. New York and Cambridge: Cambridge University Press, 1998. О блате в эпоху сталинизма см.: Fitzpatrick S. Blat in Stalin’s Time // Lovell S., Ledeneva A., Rogachevskii A. (Eds.). Bribery and Blat in Russia: Negotiating Reciprocity from the Middle Ages to the 1990s. New York: St. Martin’s Press. 2000. P. 166–182.

244

См., например, описание послевоенного круга общения историка Евгении Гутновой в ее мемуарах: Гутнова Е. Пережитое. М.: РОССПЭН, 2001. С. 249–253.

245

Zubkova E. Russia After the War: Hopes, Illusions, and Disappointments, 1945–1957. Р. 27–28.

246

Танич М. И. Играла музыка в саду… М.: Вагриус. 2000. С. 8–9. [На самом же деле, пишет Танич, «связи здесь были простые – бутылка водки, разлитая в пивные кружки…». – Примеч. перев.]

247

Прут И. Л. Неподдающийся: О многих других и кое-что о себе. М.: Вагриус. 2000. С. 312–315.

248

Личное интервью автора с Е. Д., Москва, 27 сентября 2001 года. Мой собеседник поддерживал связь с фронтовым другом, но она ограничивалась лишь письмом или звонком, приуроченным ко Дню Победы, так как они жили в разных частях Советского Союза.

249

См. главу 7.

250

Самсонов А. М. Из истории ветеранов войны (фрагменты) // История СССР. 1985. № 2. С. 53–79. Здесь – С. 54–55.

251

Танич М. И. Играла музыка в саду… С. 257–258.

252

Подробнее о ветеранских сетях см. главу 7.

253

Цит. по: Городницкий А. М. И жить еще надежде… М.: Вагриус, 2001. С. 82.

254

Kabo V. The Road to Australia: Memoirs. Canberra: Aboriginal Studies Press, 1998. P. 115–141 [Кабо В. Р. Дорога в Австралию: воспоминания. New York: Effect, 1995].

255

См.: Edele M. More than just Stalinists: The Political Sentiments of Victors 1945–1953 // Fürst J. (Ed.). Late Stalinist Russia: Society between Reconstruction and Reinvention. London and New York: Routledge, 2006. Р. 167–191.

256

Чухрай, например, никогда не стал бы кинорежиссером без покровительства Михаила Ромма. Ромм был ветераном Гражданской войны; отчасти, вероятно, это объясняет поддержку, оказанную им фронтовику Чухраю. Однако еще важнее то, что Ромм старался поощрять тех молодых кинематографистов, у которых видел талант. О роли Ромма в карьере Чухрая см.: Чухрай Г. Н. Мое кино. С. 35–54; об участии Ромма в Гражданской войне – С. 43; портрет Ромма – покровителя талантов – С. 33–54, 97–100.

257

Fitzpatrick S. Intelligentsia and Power: Client – Patron Relations in Stalin’s Russia // Hildermeier M. (Hrsg.). Stalinismus vor dem zweiten Weltkrieg: Neue Wege der Forschung. Munich: Oldenbourg Verlag, 1998. S. 35–53.

258

Галин Б. А. В одном населенном пункте: Рассказ пропагандиста // Новый мир. 1947. № 11. С. 135–217.

259

Танич М. И. Играла музыка в саду… С. 103.

260

Zubkova E. Russia After the War: Hopes, Illusions, and Disappointments, 1945–1957. Р. 28.

261

Некрасов В. П. В родном городе. С. 258–263.

262

О бывших оккупированных территориях см.: Weiner A. Making Sense of War: The Second World War and the Fate of the Bolshevik Revolution. Princeton and Oxford: Princeton University Press, 2000. P. 123–124 (автор цитирует «В родном городе»). О ветеранах в Москве см.: Bondaryev Y. Silence: A Novel. Boston and Cambridge: Riverside Press, 1966. P. 115–116, 120. [Бондарев Ю. В. Тишина. М.: Советская Россия, 1980. Далее все цитаты из этого произведения приводятся по этому изданию. – Примеч. перев.]

263

См. главу 6.

264

Млынарж З. Мороз ударил из Кремля: Воспоминания одного из лидеров Пражской весны 1968 г. М.: Республика, 1992.

265

Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterlandischen Krieges» der Sowjetunion: Eine politische Sozialgeschichte 1941–1991. Habilitationsschrift, Ruhr-Universitat Bochum, 2003. S. 297–318.

266

См. главу 4.

267

Hessler J. A Social History of Soviet Trade. Princeton and Oxford: Princeton University Press, 2004; Millar J. R. The Little Deal: Brezhnev’s Contribution to Acquisitive Socialism // Slavic Review. 1985. Vol. 44. № 4. Р. 694–706; Katsenelinboigen A. Coloured Markets in the Soviet Union // Soviet Studies. 1977. Vol. 29. № 1. Р. 62–85.

268

См.: Osokina E. Our Daily Bread: Socialist Distribution and the Art of Survival. Stalin’s Russia, 1927–1941. Armonk, NY and London: M. E. Sharpe, 2001 [Осокина Е. За фасадом «сталинского изобилия»: Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации, 1927–1941. М.: РОССПЭН, 1998.]

269

См.: Гаузнер Ж. В. Вот мы и дома… // Звезда. 1947. № 11. С. 27–31.

270

См.: Bondaryev Y. Silence. P. 16–17, 27–29.

271

Bondaryev Y. Silence. P. 22.

272

Dunham V. Images of the Disabled, Especially the War Wounded, in Soviet Literature // McCagg W. O., Siegelbaum L. (Eds.). The Disabled in the Soviet Union: Past and Present, Theory and Practice. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1989. P. 160–163; Tumarkin N. The Living and the Dead. P. 98–99; Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterlandischen Krieges». S. 316–317. [Фрагмент из повести «Терпение» цит. по: Нагибин Ю. Бунташный остров. М.: АСТ, 2005. – Примеч. перев.]

273

Примеры см. в следующих документах: Отчет секретаря Владимирского обкома Г. Пальцева о трудоустройстве демобилизованных солдат, 17 ноября 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 102. Л. 232–237; здесь – Л. 233; Секретарь Грозненского обкома – Н. Патоличеву, 5 ноября 1946 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 147. Л. 135–141; здесь – Л. 136; секретарь Великолукского обкома Г. Бойкачев – Н. Патоличеву, 9 октября 1946 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 147. Л. 142–146; здесь – Л. 143.

274

Председатель Краснодарского крайисполкома М. Бессонов – председателю Совета министров РСФСР М. Родионову, 3 апреля 1947 // ГАРФ. Ф. А-259. Оп. 6. Д. 4477. Л. 44–46.

275

См., например: Уполномоченный КПК по Ульяновской области В. Миронов – Г. Маленкову, справка о работе партийных организаций Ульяновской области с коммунистами, демобилизованными из Красной Армии, 2 мая 1946 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 146. Л. 178–186; здесь – Л. 185.

276

Jones J. W. «In my Opinion This is All Fraud!»: Concrete, Culture, and Class in the «Reconstruction» of Rostov-on-the-Don, 1943–1948. Ph.D. diss., University of North Carolina. 2000. Р. 114.

277

Секретарь Грозненского обкома – Н. Патоличеву, 5 ноября 1946 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 147. Л. 135–141; здесь – Л. 137; Отчет о трудоустройстве и помощи в интеграции демобилизованных солдат в Пензенской области, 5 апреля 1947 // ГАРФ. Ф. А-259. Оп. 6. Д. 4477. Л. 27–29; здесь – Л. 28.

278

В Грозненской области в 1946 году демобилизованные водители отказывались работать по другим специальностям, хотя все водительские вакансии уже были заняты; см.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 147. Л. 135–141; здесь – Л. 136. Как сообщал в 1950 году редактор газеты «Вечерняя Москва» Г. Мещеряков секретарю Московского горкома И. Румянцеву, все водители его редакции были ветеранами; см.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 296. Л. 193–236; здесь – Л. 200.

279

Доклад И. Сталину, Л. Берии и А. Кузнецову об аресте демобилизованного офицера, 7 декабря 1946 // ГАРФ. Ф. р-9401. Оп. 2. Д. 139. Л. 466.

280

Министр внутренних дел СССР С. Круглов – И. Сталину, В. Молотову, Л. Берии, Н. Вознесенскому, 5 апреля 1947 // ГАРФ. Ф. р-9401. Оп. 2. Д. 169. Л. 213–217; здесь – Л. 214.

281

Я не смог бы написать большую часть этого раздела без великодушной помощи Николая Митрохина и Сони Тимофеевой. Они указали мне на большую часть использованных мной источников и предоставили фрагмент своей неопубликованной базы данных, посвященной руководителям РПЦ. См. также более раннюю версию этой базы: Митрохин Н., Тимофеева С. Епископы и епархии Русской православной церкви (по состоянию на 1 октября 1997 года). М.: Панорама, 1997.

282

Общий обзор см. в работе: Walters Р. A Survey of Soviet Religious Policy // Ramet S. P. (Ed.). Religious Policy in the Soviet Union. Cambridge and New York: Cambridge University Press, 1993. Р. 3–30.

283

Ibid. P. 16–17.

284

Chumachenko T. A. Church and State in Soviet Russia: Russian Orthodoxy from World War II to the Khrushchev Years. Armonk, NY, and London: M. E. Sharpe, 2002 [Чумаченко Т. А. Государство, православная церковь, верующие. 1941–1961 гг. М.: АИРО-XX, 1999]; Зубкова Е. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945–1953. М.: РОССПЭН, 2000. С. 102–110; Zubkova Е. Russia After the War: Hopes, Illusions, and Disappointments, 1945–1957. P. 68–73; Peris D. «God Is Now on Our Side»: The Religious Revival on Unoccupied Soviet Territory during World War II // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2000. Vol. 1. № 1. P. 97–118. Специалисты до сих пор спорят о том, чем именно было восстановление церковной деятельности в послевоенном СССР: подлинным возрождением религиозности или же просто религиозностью, вышедшей из подполья. См.: Berkhoff K. C. Was There a Religious Revival in Soviet Ukraine under the Nazi Regime? // Slavonic and East European Review. 2000. Vol. 3. № 78. Р. 536–567.

285

Показательна количественная динамика заявлений, в которых верующие Московской области просили открыть ранее закрытые церкви: 1944 – 910; 1945 – 363; 1946 – 279; 1947 – 255; 1948 – 121. См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 6. Л. 84–95. Здесь – Л. 86.

286

О сборе мусульманским духовенством денег и вещей и раздаче их сиротам и инвалидам войны см.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 405. Л. 95. О еврейских общинах, заботящихся об инвалидах и сиротах, см. там же: Л. 101.

287

Справка Управления по проверке партийных органов ЦК, 19 июля 1946 // ГАРФ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 697. Л. 8–14. Здесь – Л. 8–9.

288

Zubkova Е. Russia After the War: Hopes, Illusions, and Disappointments, 1945–1957. P. 71.

289

Отчет председателя Совета по делам РПЦ Г. Карпова об итогах работы за 1946 год // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 407. Л. 2–42. Здесь – Л. 7.

290

Сопроводительное письмо к отчету Совета по делам РПЦ, 19 ноября 1949 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 111. Л. 200–208. Здесь – Л. 204.

291

Г. Карпов – И. Сталину, В. Молотову, Л. Берии, К. Ворошилову, А. Жданову, А. Кузнецову, Н. Патоличеву; информация о состоянии РПЦ, 27 августа 1946 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 407. Л. 60–75. Здесь – Л. 67.

292

Доклад Б. Кандидова о текущем состоянии «церковного фронта»; сопроводительное письмо от 21 июля 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 313. Л. 53–149. Здесь – Л. 65.

293

Начальник организационно-инструкторского отдела Гродненского обкома – секретарю Гродненского обкома П. Калинину; отчет о религиозной деятельности кандидатов в члены партии и членов партии, июнь 1946 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 721. Л. 2–5. Здесь – Л. 3.

294

Отчет Мордовского обкома об активизации работы церковных деятелей // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 317. Л. 12–14. Здесь – Л. 13.

295

Председатель Совета по делам РПЦ Г. Карпов – члену Оргбюро ЦК Г. Александрову, 30 августа 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 313. Л. 155–170. Здесь – Л. 169.

296

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 593. Л. 32–33.

297

О религиозности среди фронтовиков-партийцев см.: Weiner А. Making Sense of War. P. 69, 70, 78.

298

Доклад одного из белорусских обкомов о религиозной деятельности кандидатов в члены и членов партии, июнь 1946 // РГАСПИ, Ф. 17. Оп. 88. Д. 721. Л. 2–5. Здесь – Л. 4.

299

Peris D. God Is Now on Our Side. P. 115.

300

Воспоминания протоиерея А. Медведского. Цит. по: Чумаченко Т. А. Церковь и государство в Советской России. С. 195, сноска 4.

301

Почти 81 % церковного актива составляли мужчины. См.: Г. Карпов – М. Суслову, 12 февраля 1949 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 111. Л. 5–15. Здесь – Л. 15.

302

Там же. Л. 11–12.

303

Отчет Г. Карпова о приходских священниках [около 1952-го или начала 1953 года] // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 295. Л. 198–209. Здесь – Л. 198.

304

Печерский А. Я шел с Евангелием и не боялся… // Русь державная. 1995. № 7–9 (19). С. 16–19; Вержба М. Сержант Павлов не уходил в монастырь // Труд-7. 2001. 9 ноября. С. 9 [Архимандрит Кирилл (Павлов) скончался 20 февраля 2017 года. – Примеч. перев].

305

Чумаченко Т. А. Церковь и государство в Советской России. C. 73.

306

Шаповалова А. Ко дню Советской Армии // Журнал Московской патриархии. 1947. № 2. С. 16–19. Здесь – С. 18–19; Степанов В. (Русак). Свидетельство обвинения. Т. 2. М.: Русское книгоиздательское товарищество, 1993. С. 152–153.

307

Г. Карпов о составе РПЦ по состоянию на 1 января 1948 года, 6 июля 1948 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 7. Л. 2–6. Здесь – Л. 5.

308

Г. Карпов – Л. Слепову, 20 ноября 1948 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 6. Л. 184.

309

См., например, сведения о новых священниках в 1947–1948 годах [без даты] // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 6. Л. 186–194; Степанов (Русак). Свидетельство обвинения. Т. 2. С. 155–156.

310

Чумаченко Т. А. Церковь и государство в Советской России. С. 67.

311

Кучерова (Серегина) М. П. Биография иеромонаха Петра (Серегина) (http://students.soros.karelia.ru/~kucherov/biograph.html – дата обращения: начало 2004 года).

312

Неопубликованное интервью Николая Митрохина с Василием Афониным, март 1997 года.

313

Елена Зубкова отмечает, что в отношении неправославных «сект» репрессивная политика в послевоенные годы оставалась прежней. См.: Zubkova Е. Russia After the War: Hopes, Illusions, and Disappointments, 1945–1957. Р. 215, note 1.

314

Г. Карпов – И. Сталину, В. Молотову, Л. Берии, К. Ворошилову, А. Жданову, А. Кузнецову, Н. Патоличеву; информация о состоянии РПЦ, 27 августа 1946 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 407. Л. 60–75. Здесь – Л. 65.

315

Справка о возросшей активности религиозных сект, 2 августа 1946 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 188. Л. 2–6. Здесь – Л. 4; Справка Управления по проверке партийных органов, 19 июля 1946 // ГАРФ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 697. Л. 8–14. Здесь – Л. 2.

316

Секретарь Воронежского обкома В. Тищенко – заместителю заведующего управления ЦК по проверке партийных органов В. Андрианову, 31 июля 1946 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 131. Л. 183–186.

317

Корреспондент газеты «Правда» М. Бурденков о проблемах в преодолении религиозного влияния в партийной организации Ворошиловграда [без даты; около 1952] // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 295. Л. 25–28. Здесь – Л. 26.

318

Иоанниты были ветвью объединения, известного как «хлысты» («флагелланты»). Свое название они получили в честь знаменитого православного еретика Иоанна Кронштадтского (1829–1908). После Октябрьской революции иоанниты трактовали новый режим как правление Антихриста. В 1938 году группа иоаннитов была «разоблачена» и подвергнута аресту в Твери. Литературу иоаннитов можно было встретить даже в начале 1960-х годов. См.: Kolarz W. Religion in the Soviet Union. New York: St Martin’s Press. 1961. P. 363–365.

319

ГАРФ. Ф. А-461. Оп. 1. Д. 1196. Л. 24–26.

320

ГАРФ. Ф. А-461. Оп. 1. Д. 1196. Л. 24, 30, 42–43.

321

О роли женщин в послевоенном обществе см.: Bucher G. Women, the Bureaucracy and Daily Life in Postwar Moscow, 1945–1953.

322

Krylova A. «Healers of Wounded Souls»: The Crisis of Private Life in Soviet Literature, 1944–1946 // Journal of Modern History. June 2001. P. 307–331.

323

См., например, описание подобной пары в книге: Бакланов Г. Я. Жизнь, подаренная дважды. М.: Вагриус, 1999. С. 88–91.

324

Отчет Н. Казакевича о результатах обследования материального и бытового положения инвалида войны В. С. Утекнова, 20 мая 1949 // ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 29. Л. 67–69. Здесь – Л. 68.

325

Консультант Шмаков – председателю Швернику, 12 апреля 1951 // ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 45. Л. 3–6. Здесь – Л. 4.

326

См., например, стенографический отчет заседания коллегии Министерства здравоохранения СССР о результатах распределения молодых врачей, окончивших вузы в 1947 году, от 18 ноября 1947 года // ГАРФ. Ф. р-8009. Оп. 1. Д. 621. Л. 18–76. Здесь – Л. 33, 35. Жены все еще служивших солдат также считались «немобильными»: там же – Л. 21–22. См. также: Burton C. Medical Welfare during Late Stalinism: A Study of Doctors and the Soviet Health System, 1945–1953. P. 193, 197.

327

Пример см. в книге: Бакланов Г. Я. Жизнь, подаренная дважды. C. 88. О кампании по борьбе с «тунеядцами» см. главу 4.

328

Руководитель секретариата председателя президиума Верховного Совета СССР П. Савельев о жалобах женщин, которые разыскивали отцов своих детей, отказавшихся платить алименты, 3 апреля 1947 // ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 13. Л. 27–58. Здесь – Л. 29.

329

ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 13. Л. 37.

330

Генеральный прокурор СССР К. Горшенин – председателю президиума Верховного Совета СССР Н. Швернику, 25 сентября 1947 // ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 36. Д. 333. Л. 49–59.

331

См.: Fitzpatrick S. Everyday Stalinism. P. 143–147; Idem. Tear Off the Masks! Ch. 12 [Фицпатрик Ш. Срывайте маски! Гл. 12]. О нехватке мужчин и о последствиях семейного законодательства 1944 года см.: Bucher G. Women, the Bureaucracy and Daily Life in Postwar Moscow, 1945–1953. Р. 15, 18, 180–181 passim; Nakachi М. N. S. Khrushchev and the 1944 Soviet Family Law: Politics, Reproduction, and Language // East European Politics and Societies. 2006. Vol. 20. № 1. 2006. Р. 40–68. Цитата в кавычках взята из книги: Гусаров В. Н. Мой папа убил Михоэлса. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1978. С. 105.

332

Руководитель секретариата председателя президиума Верховного Совета СССР П. Савельев о жалобах женщин, которые разыскивали отцов своих детей, отказавшихся платить алименты, 8 июля 1947 // ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 13. Л. 59–74. Здесь – Л. 62.

333

Гаузнер Ж. В. Вот мы и дома… // Звезда. 1947. № 11. С. 11.

334

Самые известные среди них представлены в художественных произведениях: в повести Бориса Полевого «Повесть о настоящем человеке» и романе Петра Павленко «Счастье» (обе книги опубликованы в 1947 году). Газеты также пропагандировали позитивные примеры для подражания. См.: Krylova А. Healers of Wounded Souls. Р. 316.

335

Dunham V. Images of the Disabled, Especially the War Wounded, in Soviet Literature. Р. 161; Krylova A. Healers of Wounded Souls. Р. 322. Среди самых известных иллюстраций подобных ситуаций – фильм Чухрая «Баллада о солдате» и роман Павленко «Счастье». См. также: Youngblood D. J. Russian War Films: On the Cinema Front, 1914–2005. Lawrence, Kan.: University Press of Kansas, 2007. Р. 79. В мемуарах также встречаются упоминания об этом явлении. См., например: Дьяков Н. Ф. Меченые: документальные записки бывшего солдата // Документы по истории движения инакомыслящих / Под ред. Н. Митрохина. М.: Информационно-экспертная группа «Панорама», 1999. С. 83; Бакланов Г. Я. Жизнь, подаренная дважды. М.: Вагриус. 1999. С. 90.

336

Примеры см. в: Дьяков Н. Ф. Меченые. С. 43; Merridale С. Ivan’s War. Р. 241.

337

ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 13. Л. 69.

338

Отчет о работе коллегии КПК за период с июня 1939-го по 1946 год // РГАНИ. Ф. 6. Оп. 6. Д. 3. Л. 59.

339

Alpern Engel B. The Womanly Face of War: Soviet Women Remember World War II // Dombrowski N. A. (Ed.). Women and War in the Twentieth Century: Enlisted with or without Consent. New York and London: Garland Publishing. 1999. Р. 146, 150–151.

340

См. также: Conze S., Fieseler B. Soviet Women as Comrades-in-Arms. Р. 225–227; Jahn P. (Hrsg.). Masha + Nina + Katjuscha: Frauen in der Roten Armee 1941–1945. Berlin: Deutsch-Russisches Museum Berlin-Karlshorst, 2002.

341

Советские женщины в борьбе за свободу и независимость социалистической семьи // Блокнот агитатора. 1945. № 6. С. 6–7.

342

Капитан Максимов М. Полк прощается с боевыми друзьями // Красная звезда. 1945. 15 июля. С. 3.

343

Воины противовоздушной обороны возвратились в родной Ленинград // Красная звезда. 1945. 17 июля. С. 1.

344

Бурина З. Самоотверженный труд советских женщин // Блокнот агитатора Вооруженных сил. 1947. № 5. С. 30.

345

См., например: Белкин Д. Альбом о комсомоле нашего университета // За сталинскую науку: Орган партбюро, ректората, комитета ВЛКСМ, профкома и месткома Горьковского госуниверситета. 9 октября 1948. С. 2.

346

Khrushchev N. S. On the Cult of Personality and its Consequences // Rigby G. H. (Ed.). The Stalin Dictatorship: Khrushchev’s ‘Secret Speech’ and Other Documents. Sydney: Sydney University Press, 1968. Р. 61 [Цит. по: Доклад первого секретаря ЦК КПСС Н. С. Хрущева на XX съезде КПСС, 25 февраля 1956. Факсимиле документа см. на сайте: https://www.1000dokumente.de/index.html?l=ru. – Примеч. перев].

347

Youngblood D. J. Russian War Films: On the Cinema Front, 1914–2005. Lawrence, Kan.: University Press of Kansas, 2007. Р. 146, 148–149, 150, 165–166, 167, 168, 179–180, 190, 224.

348

См., например: Ленч Л. В пиджаке // Крокодил. 20 сентября 1945. № 30. С. 6.

349

Об этой встрече см.: Alexiyevich S. War’s Unwomanly Face. Moscow: Progress Publishers, 1988. P. 62–65. Своими изысканиями Алексиевич начала заниматься в 1978 году. Упомянутая книга была впервые опубликована в 1985 году.

350

Ibid. P. 64–65.

351

Павленко П. Счастье. М.: Правда, 1947.

352

Некрасов В. В родном городе. С. 291–294, 371. Цитата – С. 307–308.

353

Гаузнер Ж. В. Вот мы и дома… С. 8, 56.

354

Богачева И. Е. Дороги жизни: Воспоминания и размышления военной медсестры. Воронеж: Издательство Воронежского государственного университета, 2000. С. 54. Позже она вышла замуж за ветерана из своего полка. Там же. С. 57.

355

Alexiyevich S. War’s Unwomanly Face. P. 161.

356

Ibid. P. 244–245.

357

Ibid. P. 70.

358

Glantz D. M. Colossus Reborn: The Red Army at War, 1941–1943. Lawrence, Kan.: University Press of Kansas, 2005. Р. 551.

359

Богачева И. Е. Дороги жизни. С. 46.

360

Alexiyevich S. War’s Unwomanly Face. P. 19.

361

Ibid. P. 79, 89, 244.

362

Богачева И. Е. Дороги жизни. С. 45.

363

Джигурда О. П. Теплоход «Кахетия»: Записки военно-морского врача // Знамя. 1948. № 1. С. 21–24. О том, почему автор выбрал для главной героини фамилию «Ветрова», см.: Dunham V. S. In Stalin’s Time. Р. 118.

364

Цит. по: Зубкова Е. Ю. Послевоенное советское общество. С. 31.

365

Главный военный прокурор Н. Афанасьев – в Верховный Совет СССР, 24 декабря 1945 // ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 16. Д. 400. Л. 36.

366

Начальник организационно-инструкторского отдела Владимирского обкома о самоубийствах в Ставровском районе, 31 января 1946 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 131. Л. 15–17. Здесь – Л. 15.

367

Дело было пересмотрено в связи с амнистией, объявленной после смерти Сталина. См.: ГАРФ. Ф. А-461. Оп. 1. Д. 1501.

368

Разумеется, были и исключения из правила. Об истории любви на всю жизнь, вспыхнувшей между мужчиной и женщиной, которые стали инвалидами на войне, см.: Правда. 1978. 16 ноября. С. 6.

369

Alexiyevich S. War’s Unwomanly Face. P. 80.

370

См. письмо женщины-инвалида войны Ворошилову, цитируемое в книге: Зубкова Е. Ю. Послевоенное советское общество. С. 30–31. См. также: Alexiyevich S. War’s Unwomanly Face. P. 20–21, 87, 89, 92, 121, 147–148, 208–210.

371

ГАРФ. Ф. Р-5451. Оп. 29. Д. 711. Л. 68–69. Здесь – Л. 68.

372

Некрасов В. П. В родном городе // Он же. Избранные произведения. Повести, рассказы, путевые заметки. М.: Художественная литература, 1962. С. 284–285.

373

Зубкова Е. Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность, 1945–1953 гг. М.: РОССПЭН, 2000. С. 29–31; Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterlandischen Krieges» der Sowjetunion: Eine Politische Sozialgeschichte, 1941–1991 / Habilitationsschrift. Ruhr-Universitat Bochum, 2003. S. 86–87; Edele M. Soviet Veterans as an Entitlement Group, 1945–1955 // Slavic Review. 2006. Vol. 65. № 1. Р. 118–119. О медицинском обслуживании и протезировании инвалидов см.: Burton С. Medical Welfare during Late Stalinism: A Study of Doctors and the Soviet Health System, 1945–1953. Ph.D. diss., University of Chicago, 2000; Fieseler В. Stimmen aus dem gesellschaftlichen Abseits: Die sowjetischen Kriegsinvaliden im «Tauwetter» der funfziger Jahre // Osteuropa. 2002. Bd. 52. № 7. 2002. S. 945–962.

374

Krivosheev G. F. Soviet Casualties and Combat Losses in the Twentieth Century. London: Greenhill Books, 1997. P. 92. В архивных отчетах упоминаются 2 миллиона в 1945 году и 2,8 миллиона в начале 1946 года. См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 511. Л. 107; Merridale C. Ivan’s War: Life and Death in the Red Army, 1939–1945. New York: Metropolitan Books, 2006. P. 363.

375

Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterlandischen Krieges» der Sowjetunion. S. 101–139; Burton С. Medical Welfare. Р. 265–280.

376

Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterlandischen Krieges» der Sowjetunion. S. 118–119; Merridale C. Ivan’s War. Р. 268–270; Idem. The Collective Mind: Trauma and Shell-Shock in Twentieth-Century Russia // Journal of Contemporary History. 2000. Vol. 35. № 1. Р. 39–55; Zajicek B. Psychiatry and Mental Illness in the Soviet Union, 1941–1953. Ph.D. in progress. University of Chicago.

377

Burton С. Medical Welfare. Р. 268; Barenberg A. «For a United, Clear Pension Law»: Legislating and Debating Soviet Pensions, 1956–1965. MA thesis. University of Chicago, 2000. P. 7.

378

Burton С. Medical Welfare. Р. 264–280.

379

Данные Народного комиссариата социального обеспечения РСФСР по состоянию на 1 августа 1945 года. См.: ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 47а. Д. 5267. Л. 1.

380

Подборку документов, которые дают хорошее представление о типе материала, доступного в архивах, см.: Зубкова Е. Ю. и др. Советская жизнь, 1945–1953. М.: РОССПЭН, 2003. С. 308–325.

381

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 100. Л. 38; Zubkova Е. Russia After the War: Hopes, Illusions, and Disappointments, 1945–1957. Armonk, NY, and London: M. E. Sharpe, 1998. Р. 24. См. также: Burton С. Medical Welfare. Р. 279. Подтверждать группу инвалидности требовалось либо каждые шесть месяцев, либо каждый год – в зависимости от тяжести состояния (Ibid. P. 267).

382

Stiller Р. Sozialpolitik in der UdSSR 1950–80: Eine Analyse der quantitativen und qualitativen Zusammenhange. Baden-Baden: Nomos Verlagsgesellschaft, 1983. S. 132.

383

Информация о результатах проверки органов социального обеспечения РСФСР, касающаяся их работы с инвалидами войны и другими категориями населения, 28 января 1950 // ГАРФ. Ф. Р-5451. Оп. 29. Д. 457. Л. 182–197. Здесь – Л. 190.

384

См.: Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterlandischen Krieges» der Sowjetunion. S. 146–159.

385

Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft: Grundriss der verstehenden Soziologie. Tubingen: J. C. B. Mohr [Paul Siebeck], 1990. S. 177–180; Осокина Е. За фасадом «сталинского изобилия». Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации, 1927–1941. М.: РОССПЭН, 1999; Osokina E. Our Daily Bread: Socialist Distribution and the Art of Survival in Stalin’s Russia, 1927–1941. Armonk, NY, and London: M. E. Sharpe, 2001; Fitzpatrick S. Everyday Stalinism: Ordinary Life in Extraordinary Times. Soviet Russia in the 1930s. New York and Oxford: Oxford University Press, 1999. P. 40–66; Depretto J.-P. Stratification without Class // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2007. Vol. 8. № 2. Р. 375–388.

386

См. главу 7. См. также: Завгородний А. Ф. Деятельность государственных органов и общественно-политических организаций по социальной защите военнослужащих Красной Армии и их семей в межвоенный период: 1921 – июнь 1941 гг. СПб.: Нестор, 2001. С. 128–139.

387

Источники: СП СССР 19 (1940): ст. 465 (С. 641–644); 15 (1941): ст. 282 (С. 467–473); 8 (1942): ст. 131 (С. 143); 9 (1942): ст. 152 (С. 160); 14 (1943): ст. 249 (С. 248–250); Материальное обеспечение при инвалидности, старости, за выслугу лет и по случаю потери кормильца / Под ред. Р. Р. Каца. М.: Издательство Министерства социального обеспечения РСФСР, 1948. С. 43, 44–45, 48–49, 53; ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 1. Д. 220. Л. 358–359; Д. 210. Л. 51, 101; Д. 228. Л. 54–57; Д. 224. Л. 21. О сохранявшейся актуальности резолюции от 16 июля 1940 года см.: Глазунов А. Д. Льготы участникам войны. М.: Юридическая литература, 1981. С. 5.

388

Edele M. «A Generation of Victors?»: Soviet Second World War Veterans from Demobilization to Organization 1941–1956. Ph.D. diss., University of Chicago, 2004. Р. 134–143; Edele M. Soviet Veterans as an Entitlement Group. Р. 123–124.

389

См. главу 8.

390

Глазунов А. Д. Льготы участникам войны. М.: Юридическая литература, 1981. С. 5–6.

391

Barenberg А. «For a United, Clear Pension Law». См. также подготовленный для ЦК внутренний доклад о реакции населения на этот законопроект, 17 мая 1956 года: РГАНИ. Ф. 5. Оп. 31. Д. 62. Л. 28–31. Особенно – Л. 31.

392

Положения указов президиума Верховного Совета СССР от 27 декабря 1959 года и 31 декабря 1964 года даются по следующему изданию: Глазунов А. Д. Льготы участникам войны. С. 6; в отношении правового акта о социальных гарантиях от 1 мая 1965 года подобного разъясняющего источника нет.

393

См. постановления Совета министров РСФСР от 6 февраля 1962 года № 143 и от 2 декабря 1964 года № 1498: Социальное обеспечение в СССР: Сборник нормативных актов / Сост. М. Л. Захаров, В. М. Писков. М.: Юридическая литература, 1986. С. 596, 597.

394

Постановление Совета министров СССР от 6 марта 1965 года № 140 «О расширении льгот инвалидам Отечественной войны и членам семей военнослужащих, погибших в Великую Отечественную войну» // СП СССР. 1965. Ст. 22. С. 45–47.

395

Глазунов А. Д. Льготы участникам войны. С. 6–7; Социальное обеспечение в СССР. С. 477; СП СССР. 1975. № 11. Ст. 59. С. 203–205.

396

Обзор основных законодательных актов, принятых в 1978–1990 годах, см. в работе: Филиппова М. В. Льготы для участников Великой Отечественной войны. Л.: Лениздат, 1991. С. 108–109.

397

Закон СССР от 30 ноября 1978 года // СП СССР. 1978. № 27. Ст. 165. С. 542–544.

398

Постановление Совета министров РСФСР от 20 марта 1979 года № 153 // СП РСФСР. 1979. № 11. Ст. 67. С. 195–197. Здесь – С. 196.

399

Постановление Совета министров СССР от 23 февраля 1981 года № 209 // СП СССР. № 12. 1981. Ст. 71. С. 315–326.

400

Постановление СНК СССР от 5 июня 1941 года № 1474 // СП СССР. 1941. № 15. Ст. 282. С. 467–473.

401

Постановление СНК СССР от 16 июля 1940 года № 1269 // СП СССР. 1940. № 19. Ст. 465. С. 641–644. О сохраняющейся актуальности акта см.: Глазунов А. Д. Льготы участникам войны. С. 5; Постановление СНК от 12 ноября 1940 года № 2291 // СП СССР. 1940. № 30. Ст. 729. С. 1006. Пенсии были ниже для тех инвалидов III группы, которые зарабатывали более 200 рублей в городе или 100 рублей на селе (для лиц, занятых в сельском хозяйстве, пенсионное обеспечение в СССР вообще было скромнее). Для краткости все эти нюансы здесь не затрагиваются; обсуждение сосредоточено на общих принципах назначения пенсий, применяемых в послевоенный период к городской части инвалидов войны, не являвшихся профессиональными военнослужащими.

402

Avtorkhanov А. A Brief History of the Komsomol // Novak-Deker N. K. (Ed.). Soviet Youth: Twelve Komsomol Histories. Munich: Institute for the Study of the USSR, 1959. Р. 18. Авторханов, вероятно, опирался на отчеты других перебежчиков, поскольку сам он покинул Советский Союз в 1943 году. См.: Биографический энциклопедический словарь. М.: Большая Российская энциклопедия, 2000. С. 10.

403

Попов В. П. Экономическая политика советского государства: 1946–1953 гг. Тамбов: Издательство Тамбовского технического университета, 2000. С. 59.

404

Там же. С. 58.

405

Постановление СНК РСФСР от 28 января 1946 года; Материальное обеспечение при инвалидности, старости, за выслугу лет и по случаю потери кормильца / Под ред. Р. Р. Каца. М.: Министерство социального обеспечения РСФСР, 1948. С. 102.

406

Попов В. П. Экономическая политика советского государства. С. 59.

407

Becker R. Sowjetische Lohnpolitik zwischen Ideologie und Wirtschaftsgesetz. Berlin: Duncker & Humblot, 1965. S. 47.

408

Zubkova E. Russia After the War: Hopes, Illusions, and Disappointments, 1945–1957. P. 24.

409

Попов В. П. Экономическая политика советского государства. С. 59.

410

Эти данные были получены управлением делами Совета министров СССР на основании информации, представленной Советами министров союзных республик. Приводимые цифры имеют отношение лишь к тем инвалидам, которые получали пенсии от гражданских органов социального обеспечения – в отличие от бывших кадровых военных, о которых заботилось Министерство обороны. См.: ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 48а. Д. 3742. Л. 101.

411

Попов В. П. Экономическая политика советского государства. С. 59.

412

Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterlandischen Krieges» der Sowjetunion. S. 288–294.

413

Ibid. S. 295, 297.

414

Отчет о состоянии интернатов и домов для инвалидов войны в Саратовской области [без даты; около 1946] // ГАРФ. Ф. А-259. Оп. 6. Д. 3397. Л. 94–100. Здесь – Л. 96–97.

415

Аналогичную оценку см. в работе: Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterlandischen Krieges» der Sowjetunion. S. 297–318.

416

Список профшкол-интернатов Народного комиссариата социального обеспечения РСФСР по состоянию на 1 января 1946 года // ГАРФ. Ф. А-413. Оп. 1. Д. 687а. Л. 41–44.

417

Информация о профессиональной переподготовке инвалидов войны по состоянию на 1 мая 1946 года // ГАРФ. Ф. А-413. Оп. 1. Д. 687а. Л. 30–38. Здесь – Л. 31.

418

Постановление Совета министров РСФСР от 6 февраля 1948 года // ГАРФ. Ф. А-259. Оп. 1. Д. 201. Л. 111–117. Здесь – Л. 112.

419

См., например: Материальное обеспечение при инвалидности, старости, за выслугу лет и по случаю потери кормильца / Под ред. Р. Р. Каца. С. 516–519. Здесь – С. 516.

420

См. примеры такой позиции: Данукин В. П. Трудоустройство инвалидов – вид социального обеспечения // Социальное обеспечение в СССР за 60 лет (правовые аспекты). М., 1979. С. 118–125; Протокол совещания руководителей городских учреждений социального обеспечения, 25 октября 1945 // ГАРФ. Ф. А-413. Оп. 1. Д. 650. Л. 33–54. Здесь – Л. 33.

421

Отчет о работе органов социального обеспечения Молдавской ССР [без даты; конец 1950] // ГАРФ. Ф. Р-5451. Оп. 29. Д. 457. Л. 156–181. Здесь – Л. 162; Стенографический отчет совещания по работе Советов содействия, 29 сентября 1944 года // ГАРФ. Ф. Р-5451. Оп. 2. Д. 128. Л. 4–10 об. Здесь – Л. 5.

422

См., например: доклад секретаря Свердловского горкома Г. Козлова секретарю обкома В. Андрианову от 17 августа 1945 года и доклад секретаря Ревдинского горкома Т. Никитских секретарю обкома В. Андрианову от августа 1945 года // ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 704. Л. 192, 205.

423

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 48а. Д. 3742. Л. 102.

424

Согласно отчету, описывавшему ситуацию в Белоруссии 1950–1951 годов, местные органы социального обеспечения зачастую не знали, «кого, когда и где устроили на работу; кто именно, где и кем работает в данный момент, сколько зарабатывает». Во многих случаях райсобесы вообще не представляли, работает ли тот или иной пенсионер или нет. Причем это касалось даже инвалидов III группы, у которых размер пенсии зависел от дохода. См.: ГАРФ. Ф. Р-5451. Оп. 29. Д. 457. Л. 13–60. Здесь – Л. 52.

425

Примеры см. в документах ЦДООСО: Ф. 4. Оп. 31. Д. 704. Л. 197, 198, 205.

426

Уполномоченный КПК по Челябинской области Евдокимов – Г. Маленкову, отчет о трудоустройстве и повседневной помощи инвалидам войны, 11 января 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 100. Л. 21–28. Здесь – Л. 25.

427

Постановления Совета народных комиссаров: от 19 февраля 1944 года № 182; от 9 марта 1946 года № 6; от 15 марта 1948 года № 783; от 24 февраля 1949 года № 807; ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 1. Д. 224. Л. 145–149; Сборник законов, указов, постановлений, решений и распоряжений 1946 г. Ленинград: Лениздат, 1947. С. 308–311; ГАРФ. Ф. Р-9396. Оп. 1. Д. 171. Л. 347–348; ГАРФ Ф. Р-9396. Оп. 1. Д. 273. Л. 70–74.

428

Отчет о работе управления социального обеспечения Ивановской области за годы Великой Отечественной войны // ГАРФ. Ф. А-413. Оп. 1. Д. 592. Л. 16–17. Здесь – Л. 17.

429

Доклад секретаря Владимирского обкома Г. Пальцева Г. Маленкову о выполнении постановления Оргбюро ЦК от 25 августа 1945 года, 17 ноября 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 102. Л. 232–237. Здесь – Л. 233.

430

Секретарь Тульского обкома Н. Хомутов о помощи инвалидам войны и семьям военнослужащих, 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 440. Л. 10–15 об. Здесь – Л. 13 об.

431

Примеры см. в архивных документах: ГАРФ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 100. Л. 38. Такой стратегии придерживались и другие ветераны. Так, некий демобилизованный солдат и его жена, отказавшись от официальной занятости, начали работать частным сапожником и частной швеей. Единственной проблемой в их случае оказалось невозможность обеспечить женщину продуктовыми карточками. См.: Отчет заместителя начальника военного отдела Свердловского обкома, реагирующий на предпринятое НКГБ расследование жалоб демобилизованных солдат, ноябрь 1945 // ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 705. Л. 74–77. Здесь – Л. 76.

432

Статья 9 постановления СНК СССР от 16 июля 1940 года № 1269 // СП СССР. 1940. № 19. Ст. 465. С. 641–644.

433

ГАРФ. Ф. А-413. Оп. 1. Д. 2370. Л. 57. Министерство социального обеспечения СССР предложило предусмотреть для таких инвалидов минимальный уровень дохода, что смягчило бы для них эффект от принятия нового законодательства, однако Министерство финансов СССР в письме от 2 февраля 1953 года не усмотрело «никаких оснований» для такого изменения. См.: ГАРФ. Ф. А-413. Оп. 1. Д. 2370. Л. 57–58, 62.

434

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 100. Л. 26.

435

Я в долгу перед Чарльзом Хачтеном за то, что он поделился со мной этим наблюдением.

436

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 100. Л. 25.

437

Hessler J. A Social History of Soviet Trade: Trade Policy, Retail Practices, and Consumption, 1917–1953. Princeton and Oxford: Princeton University Press, 2004. P. 285. [Речь идет о магазинах, входивших в сеть так называемой «Особой торговли» («Особторг»). – Примеч. перев.]

438

Краткий обзор писем, полученных редакцией газеты «Красная звезда» в июле 1946 года // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 429. Л. 138–162. Здесь – Л. 154.

439

Dunham V. Images of the Disabled, Especially the War Wounded, in Soviet Literature // McCagg W., Siegelbaum L. (Eds.). The Disabled in the Soviet Union: Past and Present, Theory and Practice. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1989. P. 161; Hubertus J. Fromme Pilger, artige Arme und streunende Gauner. Zur Geschichte von Bettelei, Armut und sozialer Imagination in Russland. Habilitationsschrift, Friedrich-Alexander-Universität Erlangen-Nürnberg (FAU), 1998.

440

Об этой субкультуре и о взаимодействии ее представителей с аппаратом Верховного Совета СССР см.: Доклад П. Савельева К. Ворошилову, посвященный изменениям в процедуре оказания денежной помощи, 16 ноября 1953 // ГАРФ. Ф. Р-7523. Оп. 55. Д. 55. Л. 7–12. Здесь – Л. 8–9.

441

Kasenkina O. Leap to Freedom. London: Hurst & Blackett, 1949. C. 95–96.

442

См. Tumarkin N. The Living and the Dead: The Rise and Fall of the Cult of World War II in Russia. New York: Basic Books, 1994. P. 98.

443

Упомянутое письмо от 23 июля 1947 года, адресованное А. Жданову, а также постановление секретариата ЦК относительно этого письма от 22 августа 1947 года см. в книге: Зубкова Е. Ю. и др. Советская жизнь, 1945–1953. С. 36–37.

444

Gordey M. Visa to Moscow. New York: Alfred A. Knopf, 1952. P. 31.

445

Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterlandischen Krieges» der Sowjetunion. S. 305.

446

Ibid. S. 315–317; Fitzpatrick S. Social Parasites: How Tramps, Idle Youth, and Busy Entrepreneurs Impeded the Soviet March to Communism // Cahiers du Monde russe. 2006. Vol. 47. № 1–2. Р. 381, 397. О судьбе вернувшихся военнопленных см. главу 5.

447

Отчет уполномоченного КПК по Башкирии М. Захарова о трудоустройстве инвалидов войны и государственной помощи им, 13 января 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 100. Л. 2–12. Здесь – Л. 4.

448

Отчет уполномоченного КПК по Ивановской области о трудоустройстве инвалидов войны и государственной помощи им, 17 января 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 100. Л. 32–42. Здесь – Л. 38.

449

Полугодовой отчет отдела социального обеспечения Октябрьского района Свердловска, 5 июля 1944 // ЦДООСО. Ф. 154. Оп. 1. Д. 569. Л. 11–14 об. Здесь – 11 об.

450

В январе 1945 года милиция Свердловской области допросила 35 и арестовала 28 членов такой группы. Как сообщал инструктор отдела по организационно-партийной и кадровой работе Свердловского обкома, главным сплачивающим принципом в ней была национальность: все эти люди, включая инвалидов войны, оказались татарами. См.: ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 704. Л. 22.

451

В сентябре 1945 года подобную банду обезвредили в Тамбовской области. Эта группа была чем-то вроде семейного предприятия, возглавляемого бывшим дезертиром и инвалидом войны. Народный комиссар внутренних дел Л. Берия – В. Молотову (СНК СССР), Г. Маленкову (ЦК), А. Микояну (СНК СССР), 1945 // ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 104. Л. 52–57. Здесь – Л. 53.

452

Министр внутренних дел С. Круглов – И. Сталину, В. Молотову, Л. Берии, Н. Вознесенскому, 31 января 1947 // ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 186. Л. 250–253. Здесь – Л. 251.

453

Отчет уполномоченного КПК по Башкирии М. Захарова Г. Маленкову о трудоустройстве инвалидов войны и государственной помощи им, 13 января 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 100. Л. 2–12. Здесь – Л. 9.

454

Отчет уполномоченного КПК по Новосибирской области И. Кузнецова Г. Маленкову об исполнении в городах Новосибирской области постановлений об обращении с инвалидами войны, 18 января 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 100. Л. 111–116. Здесь – Л. 115.

455

Hachten P. C. Property Relations and the Economic Organization of Soviet Russia, 1941–1948. Ph.D diss., University of Chicago, 2005. P. 393, 395–396.

456

Москва послевоенная, 1945–1947: Архивные документы и материалы. М.: Мосгорархив, 2000. С. 462.

457

Hachten P. C. Property Relations and the Economic Organization of Soviet Russia, 1941–1948. P. 396.

458

Стенографический отчет о заседании актива секции инвалидов Советского комитета ветеранов войны, 26 декабря 1956 // ГАРФ. Ф. Р-9541. Оп. 1. Д. 49. Л. 16–17.

459

Отчет о трудоустройстве и интеграции инвалидов войны в Башкирии, 13 января 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 100. Л. 2–12. Здесь – Л. 6; Доклад А. Косыгину о выполнении постановления СНК от 10 июля 1945 года № 406, 24 ноября 1945 // ГАРФ. Ф. А-413. Оп. 1. Д. 651. Л. 7–18. Здесь – Л. 9; Отчет уполномоченного КПК по Алтайскому краю Комарова Г. Маленкову о трудоустройстве инвалидов войны и государственной помощи им, 17 января 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 100. Л. 92–101. Здесь – Л. 95; контролер КПК Романов и старший инспектор Наркомата социального обеспечения РСФСР Трахтенберг – Г. Маленкову [без даты; конец сентября 1945] // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 100. Л. 268–273. Здесь – Л. 270.

460

Уполномоченный представитель КПК в Свердловской области – председателю КПК А. Андрееву о проблемах в работе с инвалидами войны, 9 февраля 1945 // ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 738. Л. 10–22. Здесь – Л. 11.

461

Протокол совещания руководителей городских учреждений социального обеспечения, 25 октября 1945 // ГАРФ. Ф. А-413. Оп. 1. Д. 650. Л. 33–54. Здесь – Л. 43.

462

Адресованный Н. Жукову доклад о работе партийных и советских организаций Свердловской области с демобилизованными солдатами, 5 ноября 1945 // ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 714. Л. 414–426. Здесь – Л. 419.

463

О туберкулезе см., например: Чухрай Г. Н. Мое кино. М.: Алгоритм, 2002. С. 199–201. П. Савельев – Н. Швернику, отчет о работе с жалобами, 16 февраля 1948 // ГАРФ. Ф. Р-7523. Оп. 55. Д. 14. Л. 122–147. Здесь – Л. 142; уполномоченный КПК в Горьковской области Крылов – Г. Маленкову, 12 марта 1946 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 146. Л. 139–146. Здесь – Л. 142. О повторном открытии ран см., например: П. Савельев – Н. Швернику, отчет о жалобах из Белоруссии, июль 1948 // ГАРФ. Ф. Р-7523. Оп. 55. Д. 20. Л. 1–17. Здесь – Л. 12; сопроводительное письмо к отчету директора межрегиональных курсов для руководящих кадров, 20 августа 1946 // ГАРФ. Ф. А-259. Оп. 6а. Д. 23. Л. 2–10. Здесь – Л. 9; Годовой отчет Кишиневского государственного университета за 1947–1948 учебный год // ГАРФ. Ф. Р-9396. Оп. 2. Д. 128. Л. 17–18.

464

Инспектор Валиев – начальнику отдела социального обеспечения инвалидов войны Наркомата социального обеспечения РСФСР В. Аралову, 1945 // ГАРФ. Ф. А-413. Оп. 1. Д. 652. Л. 7.

465

Чухрай Г. Н. Мое кино. С. 28, 34–35. О роли Михаила Ромма: С. 35–54.

466

Dunham V. Images of the Disabled, Especially the War Wounded, in Soviet Literature. P. 153.

467

Burton С. Medical Welfare during Late Stalinism: A Study of Doctors and the Soviet Health System, 1945–1953. P. 272–273; отчет секретаря Кировского обкома В. Лукьянова Г. Маленкову об исполнении постановления ЦК от 25 августа 1945 года, 1 февраля 1946 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 145. Л. 79–91. Здесь – Л. 89. См. также: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 100. Л. 38.

468

Отчет о трудоустройстве инвалидов войны по состоянию на 1 сентября 1945 года // ГАРФ. Ф. А-413. Оп. 1. Д. 649. Л. 6–6 об.

469

Протокол совещания руководителей городских учреждений социального обеспечения, 25 октября 1945 года // ГАРФ. Ф. А-413. Оп. 1. Д. 650. Л. 33–54. Здесь – Л. 34.

470

Речь идет о синхронном применении того, что Алек Ноув назвал «законом равного искажения данных»: Nove А. The Soviet Economic System. London: George Allen & Unwin, 1977. Р. 352. См. также авторское уточнение: Soviet Studies. 1986. Vol. 38. № 4. Р. 634.

471

Alexeyeva L., Goldberg P. The Thaw Generation. Coming of Age in the Post-Stalin Era. Boston: Little, Brown, & Co., 1990. P. 29–31 [Алексеева Л. Поколение оттепели. Воспоминания. М.: Захаров, 2006. – Примеч. перев].

472

Эффективность трудоустройства инвалидов Отечественной войны, февраль 1945 // ГАРФ. Ф. А-413. Оп. 1. Д. 649. Л. 72–74. Здесь – С. 73.

473

Так, постановлением СНК РСФСР управлению социального обеспечения Свердловской области предписывалось организовать курсы переквалификации для 600 инвалидов войны I и II групп. Хотя, как и в других подобных случаях, с исполнением этого распоряжения возникали серьезные проблемы, оно изначально исключало инвалидов III группы. См. отчет уполномоченного КПК по Свердловской области, 9 февраля 1945 // ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 738. Л. 10–22. Здесь – Л. 12.

474

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 100. Л. 34.

475

Протокол совещания руководителей городских учреждений социального обеспечения, 25 октября 1945 // ГАРФ. Ф. А-413. Оп. 1. Д. 650. Л. 33–54. Здесь – Л. 43.

476

Отчет о работе Ивановского областного управления социальной защиты населения за годы Великой Отечественной войны // ГАРФ. Ф. А-413. Оп. 1. Д. 592. Здесь – Л. 16 об. В выборку были включены только работающие инвалиды войны; таким образом, она искажена в пользу тех инвалидов, кто нашел работу раньше других. 4310 инвалидов составляли 35 % всех работающих инвалидов войны в регионе.

477

См.: Madison В. Programs for the Disabled in the USSR // McCagg W., Siegelbaum L. (Eds.). The Disabled in the Soviet Union. P. 185–188; Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterlandischen Krieges» der Sowjetunion. S. 164, 472–475.

478

Edele M. «A Generation of Victors?»: Soviet Second World War Veterans from Demobilization to Organization 1941–1956. P. 155–171.

479

Р. Малиновский – Н. Хрущеву, 13 марта 1959 // РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 289. Л. 16–24. Здесь – Л. 22.

480

Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterlandischen Krieges» der Sowjetunion. Р. 456–478. О росте материального благосостояния советских людей при Леониде Брежневе см.: Kotkin S. Armageddon Averted: The Soviet Collapse, 1970–2000. New York and Oxford: Oxford University Press, 2001 [Коткин С. Предотвращенный Армагеддон: Распад Советского Союза, 1970–2000. М.: Новое литературное обозрение, 2018].

481

Цит. по: Streit C. Keine Kameraden: Die Wehrmacht und die sowjetischen Kriegsgefangenen 1941–1945, Bonn: Dietz, 1997. S. 236, 402.

482

Правда. 1944. 11 ноября. С. 2.

483

Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterlandischen Krieges» der Sowjetunion: Eine politische Sozialgeschichte 1941–1991. Habilitationsschrift. Ruhr-Universitat Bochum, 2003. S. 156.

484

Докладная записка Комиссии ЦК КПСС под председательством Г. К. Жукова в ЦК КПСС о положении бывших военнопленных, 4 июня 1956 // Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы. Том II: Февраль 1956 – начало 80-х / Под ред. А. Н. Яковлева. М.: Демократия, 2003. С. 114. О принудительной репатриации см. классическую работу Марка Эллиотта: Elliott M. Pawns of Yalta: Soviet Refugees and America’s Role in their Repatriation. Urbana, Ill.: University of Illinois Press, 1982.

485

Мы не знаем, сколько военнослужащих, получивших ранения во время войны, смогли выжить. См.: Кривошеев Г. Ф., Филимошин М. Ф. Потери вооруженных сил СССР в Великой Отечественной войне / Под ред. В. Б. Жиромской. Население России в XX веке: Исторические очерки. Т. II: 1945–1959. М.: РОССПЭН, 2001. С. 27.

486

2,8 миллиона человек – верхний предел, предполагающий максимальное число выживших военнопленных и меньшее число ветеранов войны (20,1 миллиона).

487

Хорошее введение в литературу, вышедшую до середины 1990-х годов, см. в работе: Osterloh J. Sowjetische Kriegsgefangene 1941–1945 im Spiegel nationaler und internationaler Untersuchungen. Forschungsuberblick und Bibliographie. Dresden: Hannah-Arendt-Institut für Totalitarismusforschung e.V. an der TU Dresden, 1996.

488

О развитии системы фильтрационных лагерей см.: Edele M. A «Generation of Victors?»: Soviet Second World War Veterans from Demobilization to Organization 1941–1956. Ph.D. diss. University of Chicago, 2004. Р. 76–79.

489

О таких формированиях см.: Дробязко С. И. Под знаменами врага: Антисоветские формирования в составе немецких вооруженных сил 1941–1945. М.: Эксмо, 2005.

490

О смерти и выживании в лагерях для военнопленных см.: Шнеер А. Плен: советские военнопленные в Германии, 1941–1945. М.: Иерусалим: Мосты культуры / Гешарим, 2005.

491

Прежде всего это представление восходит к работе Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ»: Solzhenitsyn A. The Gulag Archipelago: A Literary Investigation. Parts I–II. New York: Harper & Row Publishers, 1974. Р. 237–251, особенно – Р. 243–251 [Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ, 1918–1956: опыт художественного исследования. Ч. I–II. М.: ИНКОМ НВ, 1991]. Возникает оно и в более поздних нарративах; см., например: Malia М. The Soviet Tragedy: A History of Socialism in Russia, 1917–1991. New York: Free Press, 1994. Р. 287; Стецовский Ю. И. История советских репрессий. М.: Знак-СП, 1997. С. 93. В той же традиции выполнено и недавнее, весьма подробное и основанное на архивах, исследование: Goeken-Haidl U. Der Weg zurück: Die Repatriierung sowjetischer Zwangsarbeiter während und nach dem Zweiten Weltkrieg. Essen: Klartext Verlag, 2006.

492

Shalamov V. Major Pugachev’s Last Battle’ // Idem. Kolyma Tales. New York and London: W. W. Norton, 1982. P. 89–103 [Шаламов В. Последний бой майора Пугачева // Он же. Левый берег. М.: Современник, 1989]; Graziosi А. The Great Strikes of 1953 in Soviet Labor Camps in the Accounts of Their Participants: A Review // Cahiers du monde russe et sovietique. 1992. Vol. 33. Р. 419–446; Barnes S. «In a Manner Befitting Soviet Citizens»: An Uprising in the Post-Stalin Gulag’ // Slavic Review. 2005. Vol. 64. № 4. Р. 823–850.

493

Naumov V., Reshin L. Repression gegen sowjetische Kriegsgefangene und zivile Repatrianten in der UdSSR 1941–1956 // Kikishkin K., Müller K.-D., Wagenlehner G. (Hrsgs.) Die Tragödie der Gefangenschaft in Deutschland und in der Sowjetunion 1941–1956. Cologne and Weimar: Böhlau Verlag, 1998. S. 339.

494

О численности категории «специальный контингент» см.: Goeken-Haidl U. Der Weg zurück: Die Repatriierung sowjetischer Zwangsarbeiter und Kriegsgefangener während und nach dem Zweiten Weltkrieg. S. 547.

495

См.: Filtzer D. Soviet Workers and Late Stalinism: Labour and the Restoration of the Stalinist System after World War II. Cambridge: Cambridge University Press, 2002 [Фильцер Д. Советские рабочие и поздний сталинизм: рабочий класс и восстановление сталинской системы после окончания Второй мировой войны. М.: РОССПЭН, 2011].

496

Важными отправными точками здесь могут послужить исследования Виктора Земскова, Виктора Наумова и Павла Поляна, упомянутые в библиографии.

497

См.: Наумов В. П. Судьба военнопленных и депортированных граждан СССР. Материалы комиссии по реабилитации жертв политических репрессий // Новая и новейшая история. 1996. № 2. С. 102–103; Naumov V., Reshin L. Repression gegen sowjetische Kriegsgefangene und zivile Repatrianten in der UdSSR 1941–1956. S. 346. Если первый из этих текстов содержит неточности, то второй отражает факты более верно. В перечне городов, закрытых для репатриантов, Эллиотт упоминает также Одессу, Харьков и Минск. См.: Elliott M. Pawns of Yalta. Р. 210.

498

О паспортном режиме, установленном законом 1940 года, см.: Elie M. Les politiques à l’égard des libérés du Goulag. Amnistiés et réhabilités dans la région de Novosibirsk, 1953–1960 // Cahiers du monde russe. 2006. Vol. 47. №. 1. P. 327–347. Здесь – Р. 339. О роли вернувшихся из ГУЛАГа в советском обществе см.: Alexopoulos G. Amnesty 1945: The Revolving Door of Stalin’s Gulag // Slavic Review. 2005. Vol. 64. № 2. Р. 274–306.

499

Naumov V., Reshin L. Repression gegen sowjetische Kriegsgefangene und zivile Repatrianten in der UdSSR 1941–1956. S. 345, 347–348. См. также: Наумов В. П. Судьба военнопленных и депортированных граждан СССР. С. 103–104; Belov F. The History of a Soviet Collective Farm. New York: Praeger, 1955. P. 68; Elliott M. Pawns of Yalta. Р. 209–210.

500

Земсков В. Н. К вопросу о репатриации советских граждан, 1944–1951 гг. // История СССР. 1990. № 4. С. 26–41. Здесь – C. 40; Наумов В. П. Судьба военнопленных и депортированных граждан СССР. С. 104–105; Polian P. Deportiert nach Hause: Sowjetische Kriegsgefangene im «Dritten Reich» und ihre Repatriierung. Munich and Vienna: R. Oldenbourg Verlag, 2001. S. 187; Elliott M. Pawns of Yalta. Р. 210.

501

Дьяков Н. Ф. Меченые: Документальные записки бывшего солдата // Документы по истории движения инакомыслящих / Под ред. Н. Митрохина. М.: Информационно-экспертная группа «Панорама», 1999. Нижеследующий биографический очерк, если не оговаривается иное, основан на краткой биографии, приводимой в том же издании.

502

См.: Отчет о завершении репатриации из Финляндии и Швеции, 7 ноября 1944 // ГАРФ. Ф. р-9401. Оп. 2. Д. 67. Л. 300.

503

Дьяков Н. Ф. Меченые. С. 256.

504

Дьяков Н. Ф. Меченые. С. 6.

505

См. главу 1.

506

Дьяков Н. Ф. Меченые. С. 36–37.

507

Там же. С. 6–7, 36.

508

Там же. С. 36.

509

Там же. С. 38–39.

510

Дьяков Н. Ф. Меченые. С. 40–42, 49.

511

Dallin D. J., Nicolaevsky B. I. Forced Labor in Soviet Russia. New Haven: Yale University Press, 1947. Р. 286–289.

512

Дьяков Н. Ф. Меченые. С. 45–46, 48, 55.

513

Есть и другие примеры того, как репатрианты получали работу с помощью органов государственной безопасности. См., например: Polian Р. Deportiert nach Hause. S. 181.

514

Дьяков Н. Ф. Меченые. С. 55–56, 118, 124–126, 130.

515

Там же. С. 140.

516

Цит. по: Земсков В. Н. К вопросу о репатриации советских граждан. 1944–1951 годы // История СССР. 1990. № 4. С. 39; Вербицкая О. М. Людские потери в годы Великой Отечественной войны: Территория и население после войны // Население России в XX веке: Исторические очерки. Т. 2: 1940–1959 гг. М.: РОССПЭН, 2001. С. 158.

517

Правда. 1946. 26 октября. С. 2.

518

См.: С. Голиков – А. Жданову, 9 июня 1947 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 212. Л. 42–43.

519

Земсков В. Н. К вопросу о репатриации советских граждан, 1944–1951 годы // История СССР. 1990. № 4. С. 38–39.

520

Распоряжение Совета министров СССР от 12 июня 1947 года № 7240р // ГАРФ. Ф. р-5446. Оп. 49а. Д. 62. Л. 7. О вмешательстве Филиппа Голикова, предлагавшего расширить право на возвращение, см. его письмо Вячеславу Молотову от 14 мая 1947 года, направленное в МВД СССР 5 июня 1947 года и ныне хранящееся в «особой папке Молотова»: ГАРФ. Ф. р-9401. Оп. 2. Д. 172. Л. 322. Положительный ответ министра внутренних дел Сергея Круглова, отправленный Молотову, см. там же: Л. 324.

521

Распоряжение СНК СССР от 17 июля 1945 года № 10866-рс // ГАРФ. Ф. р-5446. Оп. 47а. Д. 346. Л. 4.

522

Распоряжения Совета министров СССР от 2 февраля 1946 года № 1308-рс и от 10 июля 1946 года № 8533-рс // ГАРФ. Ф. р-5446. Оп. 48а. Д. 49. Л. 1–3. На практике лагерное начальство нередко грабило репатриантов. См.: Polian P. Deportiert nach Hause. S. 162.

523

Постановление Государственного комитета обороны от 14 июня 1945 года № 9054c // ГАРФ. Ф. р-9402. Оп. 2. Д. 235. Л. 246.

524

Единственным исключением были единовременные денежные выплаты, установленные статьей 6. См.: Постановление Совета министров СССР от 30 сентября 1946 года № 2220 // ГАРФ. Ф. р-5446. Оп. 1. Д. 285. Л. 240–241.

525

Goeken-Haidl U. Der Weg zurück. S. 525.

526

Важно отметить, что в подборке нормативных документов 1948 года приказ Министерства социального обеспечения РСФСР от 30 сентября 1946 года, касавшийся репатриированных военнопленных и разосланный на места, был опубликован с изъятием двух статей – 2 (о необходимости применять к репатриантам нормы закона о демобилизации) и 3 (о предоставлении репатриантам работы, соответствующей их профессии). См.: Материальное обеспечение при инвалидности, старости, за выслугу лет и по случаю потери кормильца: Сборник указов, постановлений и распоряжений Правительства, приказов и инструкций министерств и ведомств / Сост. Р. Р. Кац. М.: Министерство социального обеспечения РСФСР, 1948. С. 316.

527

Goeken-Haidl U. Der Weg zurück. S. 462–468.

528

Наумов В. П. Судьба военнопленных и депортированных граждан СССР. С. 105.

529

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 61. Л. 11.

530

О звании Андреева на момент ранения см.: Справка о ранении от 4 января 1944 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 61. Л. 12.

531

В. Андреев – К. Харитонову, отчет о пребывании на вражеской территории, 1948 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 61. Л. 10–10 об.

532

Письмо [директора Чувашского государственного педагогического института] В. Харитонова в ЦК ВКП(б), 8 июня 1948 года // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 61. Л. 8.

533

ГАРФ. Ф. р-9526. Оп. 1-с. ч. Д. 617. Л. 161.

534

Доклад главы республиканского отделения администрации по делам репатриации Эстонской ССР аппарату Ф. Голикова, 31 января 1949 // ГАРФ. Ф. р-9517 с. ч. Оп. 1. Д. 617. Л. 24–25. О создании, структуре и работе администрации см. Polian Р. Deportiert nach Hause. S. 52–53, 56–80.

535

Наумов В. П. Судьба военнопленных и депортированных граждан СССР. С. 105–106.

536

ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 49. Л. 8.

537

Дьяков Н. Ф. Меченые. С. 139–40, 256.

538

Там же. С. 140.

539

Polian Р. Deportiert nach Hause. S. 187; доклад руководителя секретариата председателя президиума Верховного Совета П. Савельева Н. Швернику, 20 мая 1952 // ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 49. Л. 1–8; Материалы к проекту постановления Президиума ЦК КПСС о положении бывших военнопленных, направленные Г. К. Жуковым членам комиссии ЦК КПСС, 11 мая 1956 // Георгий Жуков: Стенограмма октябрьского (1957 г.) пленума ЦК КПСС и другие документы / Под. ред. А. Н. Яковлева. М.: Демократия, 2001. C. 126–130. Здесь – C. 128.

540

О людях, приходивших на личный прием к Н. Швернику, см.: ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 49. Л. 2.

541

Edele M. A «Generation of Victors?». Р. 171–176.

542

Дьяков Н. Ф. Меченые. С. 140, 143, 152.

543

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 61. Л. 3.

544

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 212. Л. 42–43. Поздняк – Жданову, 15 июля 1947 // Там же. Л. 44.

545

Inkeles A., Bauer R. The Soviet Citizen: Daily Life in a Totalitarian Society. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1961. P. 289.

546

См.: Источник: документы русской истории. 1996. № 4. С. 130–135. О составе организации там же: C. 133.

547

Дьяков Н. Ф. Меченые. С. 154–155, 168, 176, 180–185, 190, 256.

548

Streit C. Keine Kameraden. S. 10. Цифры по-прежнему дискуссируются, поскольку немецкие и советские данные сильно расходятся между собой. См., например: Шнеер А. Плен: советские военнопленные в Германии 1941–1945. С. 95–96.

549

Шнеер А. Плен. Советские военнопленные в Германии, 1941–1945. С. 311–334.

550

Точные цифры неизвестны; оценки варьируют от 55 000 до 85 000 советских военнопленных-евреев. Из них лишь 4762 человека вернулись в Советский Союз и, возможно, еще сотни две остались на Западе. Остальные были убиты. Там же. С. 407, 506.

551

Там же. С. 229.

552

Арзамаскин Ю. Н. Заложники Второй мировой войны: репатриация советских граждан в 1944–1953 гг. С. 107–144.

553

Там же. С. 142–143. См. также: Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.» от 17 сентября 1955 года // Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы. Т. I: Март 1953 – февраль 1956 / Под ред. А. Н. Яковлева. М.: Демократия, 2000. С. 259–260.

554

Арзамаскин Ю. Н. Заложники Второй мировой войны: репатриация советских граждан в 1944–1953 гг. С. 139.

555

Военно-исторический журнал. № 9. 1988. С. 26–28. Стоит обратить внимание на то, что на деле приказ № 270 отнюдь не был каким-то поворотным моментом в правовом положении военнопленных. Уже Уголовный кодекс в 1926 году определял «сдачу себя врагу» как государственную измену – если только она не была вызвана «боевой обстановкой». См.: Емелин А. С., Ивашов Л. Г. Нравственные и правовые вопросы плена в отечественной истории // Военно-исторический журнал. 1992. № 1. С. 45–46.

556

В более позднем законодательстве устанавливалось, что взрослые члены семей тех военнопленных, которые были приговорены к смертной казни, подлежали депортации на пять лет. См.: Емелин А. С., Ивашов Л. Г. Нравственные и правовые вопросы плена в отечественной истории. С. 47–48.

557

Naumov V., Reshin L. Repression gegen sowjetische Kriegsgefangene und zivile Repatrianten in der UdSSR 1941–1956. S. 339. О расстрелах см.: Dallin D., Nicolaevsky B. Forced labor in Soviet Russia. P. 284, 287; Отчет о работе Комиссии партийного контроля в 1939–1946 годах // РГАНИ. Ф. 6. Оп. 6. Д. 3. Л. 55. В британских источниках упоминается, что в 1945 году репатриированных военнопленных по приезде ожидали расстрельные команды. См.: Polian P. Deportiert nach Hause. S. 94.

558

Земсков В. Н. К вопросу о репатриации советских граждан. 1944–1951 годы // История СССР. 1990. № 4. С. 34–36; Материалы к проекту постановления Президиума ЦК КПСС о положении бывших военнопленных, направленные Г. К. Жуковым членам комиссии ЦК КПСС, 11 мая 1956 // Георгий Жуков: Стенограмма октябрьского (1957 г.) пленума ЦК КПСС и другие документы. C. 126.

559

Вербицкая О. М. Людские потери СССР в Великой Отечественной войне. С. 159.

560

Земсков В. Н. К вопросу о репатриации советских граждан. 1944–1951 годы // История СССР. 1990. № 4. С. 36 [Главупраформ – Главное управление формирования резервов. – Примеч. перев].

561

Арзамаскин Ю. Н. Заложники Второй мировой войны. С. 55–56.

562

Докладная записка Комиссии ЦК КПСС под председательством Г. К. Жукова в ЦК КПСС о положении бывших военнопленных, 4 июня 1956 года // Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы. C. 115.

563

Вербицкая О. М. Людские потери СССР в Великой Отечественной войне. С. 159–160; Zemskov V. Angst vor der Rückkehr: Die Repatriierung sowjetischer Staatsburger und ihr weiteres Schicksal (1944–1956) // Haus der Geschichte der Bundesrepublik Deutschland (Hrsg.). Kriegsgefangene – Военнопленные: Sowjetische Kriegsgefangene in Deutschland, Deutsche Kriegsgefangene in der Sowjetunion. Dusseldorf: Droste, 1995. S. 157–162. Здесь – S. 162.

564

Земсков В. Н. К вопросу о репатриации советских граждан. 1944–1951 годы // История СССР. 1990. № 4. С. 36.

565

Отчет о письмах бывших военнопленных // ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 10. Л. 17–32. Здесь – Л. 27.

566

Дьяков Н. Ф. Меченые. С. 48.

567

Постановление Совета министров СССР от 30 сентября 1946 года № 2220 // ГАРФ. Ф. р-5446. Оп. 1. Д. 285. Л. 240–241.

568

ГАРФ. Ф. р-9526-c. ч. Оп. 1-с. ч. Д. 617. Л. 16–17.

569

О продолжающемся применении в послевоенный период жесткого законодательства о труде, принятого в 1940–1943 годах, см.: Fitzpatrick S. Postwar Soviet Society: The «Return to Normalcy», 1945–1953 // Linz S. (Ed.). The Impact of World War II on the Soviet Union. Totowa, NJ: Rowman & Allanhead, 1985. Р. 141; Filtzer D. Soviet Workers and Late Stalinism. P. 8–9, 158–167.

570

Дьяков Н. Ф. Меченые. С. 115–116, 119.

571

Наумов В. П. Судьба военнопленных и депортированных граждан СССР. С. 103; Материалы к проекту постановления Президиума ЦК КПСС о положении бывших военнопленных, направленные Г. К. Жуковым членам комиссии ЦК КПСС, 11 мая 1956 // Георгий Жуков: Стенограмма октябрьского (1957 г.) пленума ЦК КПСС и другие документы. С. 128; Арзамаскин Ю. Н. Заложники Второй мировой войны: репатриация советских граждан в 1944–1953 гг. С. 156.

572

Filtzer D. Soviet Workers and Late Stalinism. P. 24. Архивные документы, на которые здесь ссылается американский историк – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 545 – являются частью фондов Техсекретариата Оргбюро ЦК. С тех пор, как Фильцер ознакомился с ними, эти бумаги были рассекречены.

573

С. Круглов – В. Молотову, 12 октября 1947. «Особая папка Молотова» // ГАРФ. Ф. р-9401. Оп. 2 с. ч. Д. 172. Л. 335–336.

574

См. переписку администрации, возглавляемой Ф. Голиковым: ГАРФ. Ф. р-9526 с. ч. Оп. 1 с. ч. Д. 617. Л. 113, 115, 120, 166.

575

ГАРФ. Ф. р-9526 с. ч. Оп. 1 с. ч. Д. 617. Л. 166. Л. 182–183.

576

Elliott М. Pawns of Yalta. Р. 210; Naumov V., Reshin L. Repression gegen sowjetische Kriegsgefangene und zivile Repatrianten in der UdSSR 1941–1956. S. 339. S. 353–354.

577

Belov F. The History of a Soviet Collective Farm. P. 69; Goeken-Haidl U. Der Weg zurück. S. 519, 462–468.

578

Naumov V., Reshin L. Repression gegen sowjetische Kriegsgefangene und zivile Repatrianten in der UdSSR 1941–1956. S. 351–352.

579

Лужеренко В. К. Плен: трагедия миллионов / Под ред. В. А. Золотарева и Г. Н. Севостьянова. Великая Отечественная война 1941–1945: Военно-исторические очерки. Кн. IV: Народ и война. М.: Наука, 1999. C. 193; Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы. Т. II: Февраль 1956 – начало 80-х годов. С. 115; Министр внутренних дел С. Круглов – В. Молотову, 23 октября 1947 // ГАРФ. Ф. р-9401, Оп. 2 c. ч. Д. 174. Л. 43–44. Здесь – Л. 43; Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы. Т. I: Март 1953 – февраль 1956. С. 278; Постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР от 29 июня 1956 года № 898–490с «Об устранении последствий грубых нарушений законности в отношении бывших военнопленных и членов их семей» // Военно-исторический журнал. 1991. № 8. С. 32.

580

Goeken-Haidl U. Der Weg zurück. S. 519.

581

Дьяков Н. Ф. Меченые. С. 130–132.

582

Дьяков Н. Ф. Меченые. С. 210.

583

Доклад главы республиканского отделения администрации по делам репатриации Эстонской ССР аппарату Ф. Голикова, 31 января 1949 // ГАРФ. Ф. р-9526 с. ч. Оп. 1 с. ч. Д. 617. Л. 24; Наумов В. П. Судьба военнопленных и депортированных граждан СССР. С. 101, 105, 107; Naumov V., Reshin L. Repression gegen sowjetische Kriegsgefangene und zivile Repatrianten in der UdSSR 1941–1956. S. 355.

584

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 212. Л. 42–43; см. также и другие примеры: Наумов В. П. Судьба военнопленных и депортированных граждан СССР. С. 105.

585

Секретарь Воронежского обкома по пропаганде и агитации И. Страхов – заведующему сектором науки и вузов отдела пропаганды и агитации ЦК В. Кульбакину, 24 сентября 1948 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 74. Л. 4–13. Здесь – Л. 6.

586

Дьяков Н. Ф. Меченые. С. 255–257.

587

Там же. С. 116.

588

И. Чариков – А. Кузнецову, 5 мая 1948 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 61. Л. 1–4. Здесь – Л. 2–3.

589

Жалоба матери арестованного К. Ворошилову, 16 ноября 1953 [вероятно, документ был надиктован ею внуку] // ГАРФ. Ф. А-461. Оп. 1. Д. 1171. Л. 2–4.

590

Ф. Голиков – А. Жданову, 9 июня 1947 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 212. Л. 43. О таких же отказах принять бывших военнопленных в колхозы сообщалось и в июле 1945 года. См.: Naumov V., Reshin L. Repression gegen sowjetische Kriegsgefangene und zivile Repatrianten in der UdSSR 1941–1956. S. 353.

591

ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 49. Л. 3–4.

592

Вербицкая О. М. Людские потери СССР в период Второй мировой войны. С. 161.

593

Письмо Н. Швернику, около 20 мая 1952 // ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 49. Л. 4.

594

Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы. Т. I: Март 1953 – февраль 1956. С. 259–260.

595

Там же. С. 406, прим. 54.

596

Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы. Т. I: Март 1953 – февраль 1956. С. 286–287.

597

Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы. Т. II: Февраль 1956 – начало 80-х годов. С. 73, 114–118, 129–132; Постановление Президиума Верховного Совета СССР от 20 сентября 1956 года // Сборник законов СССР и указов Президиума Верховного Совета СССР 1938–1961 гг. М.: Известия, 1961. С. 857.

598

Fieseler B. Innenpolitik der Nachkriegszeit 1945–1953 // Plaggenborg S. (Hrsg.). Handbuch der Geschichte Russlands, v. 1945–1991: Vom Ende des Zweiten Weltkriegs bis zum Zusammenbruch der Sowjetunion. 1. Halbband. Stuttgart: Anton Hiersemann, 2002. S. 48.

599

Шнеер А. Плен. Советские военнопленные в Германии, 1941–1945. С. 94; Kasack W. Lexikon der russischen Literatur des 20. Jahrhunderts: Vom Beginn des Jahrhunderts bis zum Ende der Sowjetära. Munich: Verlag Otto Sagner, 1992. S. 1201–1203; Русские писатели 20 века: Биографический словарь / Под ред. П. А. Николаева. М.: Большая Российская энциклопедия, 2000. С. 779–782; Биографический энциклопедический словарь / Под ред. А. П. Горкина. М.: Большая Российская энциклопедия, 2000. С. 87; Youngblood J. D. Russian War Films: On the Cinema Front, 1914–2005. Lawrence, Kan.: University Press of Kansas, 2007. Р. 121–123.

600

Шнеер А. Плен. Советские военнопленные в Германии, 1941–1945. С. 94–95; Русские писатели XX века. С. 288–289; Kasack W. Lexikon der russischen Literatur des 20. S. 1462–1463.

601

Шнеер А. Плен. Советские военнопленные в Германии, 1941–1945. С. 95. Об академической дискуссии см.: Osterloh J. Sowjetische Kriegsgefangene 1941–1945; Ржевская Е. Жив, браток? // Новый мир. № 5. 1987. С. 3–11.

602

См. публикации в газете «Известия»: 1987. 21 августа. С. 3; 1987. 29 августа. С. 3; 1987. 5 сентября. С. 3; 1987. 11 сентября. С. 6. См. также: Красная звезда. 1987. 5 сентября. С. 6.

603

Красная звезда. 1988. 16 января. С. 3–4.

604

Известия. 1988. 5 февраля. С. 3.

605

Указ Президента Российской Федерации от 24 января 1995 года № 63 «О восстановлении законных прав российских граждан – бывших советских военнопленных и гражданских лиц, репатриированных в период Великой Отечественной войны и в послевоенный период» цит. в: Лужеренко В. К. Плен: трагедия миллионов // Великая Отечественная война. 1941–1945. Военно-исторические очерки. С. 193–194. См. также: Наумов В. П. Судьба военнопленных и депортированных граждан СССР. С. 101, 108–110.

606

Kasenkina O. Leap to Freedom. London: Hurst & Blackett, 1949. P. 95. [ «Дело Оксаны Касенкиной» – международный скандал 1948 года, спровоцированный попыткой самоубийства советской учительницы, которая работала в школе при дипломатическом представительстве СССР в Нью-Йорке. Его фигурантка, не желавшая покидать США, выбросилась из окна третьего этажа советского консульства, но осталась жива. Инцидент, широко освещавшийся в американской прессе, привел к разрыву консульских отношений между СССР и США почти на четверть века. Позже Касенкиной было предоставлено право остаться в Америке. – Примеч. перев.]

607

Донченко В. Н. Демобилизация Советской Армии и решение проблемы кадров в первые послевоенные годы // История СССР. № 3. 1970. С. 102.

608

Edele M. More than just Stalinists: The Political Sentiments of Victors 1945–1953 // Fürst J. (Ed.). Late Stalinist Russia: Society between Reconstruction and Reinvention. London and New York: Routledge, 2006. P. 167–191.

609

Fitzpatrick S. Postwar Soviet Society: The «Return to Normalcy», 1945–1953 // Linz S. J. (Ed.). The Impact of World War II on the Soviet Union. Totowa, NJ: Rowman & Allanhead, 1985. P. 136–137; Idem. Education and Social Mobility in the Soviet Union 1921–1934. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

610

Filtzer D. Soviet Workers and Late Stalinism: Labour and the Restoration of the Stalinist System after World War II. Cambridge: Cambridge University Press, 2002. P. 30 [Фильцер Д. Советские рабочие и поздний сталинизм: рабочий класс и восстановление сталинской системы после окончания Второй мировой войны. М.: РОССПЭН, 2011].

611

Митрохин Н. Русская партия: движение русских националистов в СССР, 1953–1985. М.: Новое литературное обозрение, 2003. C. 152–157. Здесь – С. 155.

612

Maddern P. Social Mobility // Horrox R., Ormrod M. (Eds.). A Social History of England 1200–1500. Cambridge and New York: Oxford University Press, 2006. Р. 114.

613

Богачева И. Е. Дороги, которые мы выбираем: Воспоминания и размышления военной медсестры. Воронеж: Издательство Воронежского университета, 2005. С. 2–4.

614

Там же. С. 6–10. Здесь – С. 10.

615

Там же. С. 11–12.

616

Богачева И. Е. Дороги, которые мы выбираем. С. 51, 53.

617

Там же. С. 53–54.

618

Там же. С. 54–55.

619

Там же. С. 55–56.

620

Там же. С. 56.

621

Там же. С. 58–59.

622

Богачева И. Е. Дороги, которые мы выбираем. С. 62–63.

623

Трифонов Ю. В. Студенты: Повесть // Новый мир. № 10. 1950. С. 56–175; № 11. 1950. С. 49–82. Характеристику Данэм см. в книге: Dunham V. In Stalin’s Time: Middleclass Values in Soviet Fiction. Durham, NC, and London: Duke University Press, 1990. Р. 45. См. также: Kasack W. Lexikon der russischen Literatur des 20. Jahrhunderts: Vom Beginn des Jahrhunderts bis zum Ende der Sowjetära. Munich: Sagner, 1992. S. 1324. См.: Крокодил. 1947. 10 марта. № 26 (7). С. 6.

624

См.: Некрасов В. П. В родном городе // Он же. Избранные произведения: Повести, рассказы, путевые заметки. М.: Художественная литература, 1962. С. 248–470; Бондарев Ю. В. Тишина: роман. М.: Советский писатель, 1962.

625

Fitzpatrick S. Social Mobility in the Late Stalin Period: Recruitment into the Intelligentsia and Access to Higher Education, 1945–1953. [Неопубликованная статья, 1978.] P. 12.

626

Высшая школа: Основные постановления, приказы и инструкции: По материалам на 1 июля 1947 г. / Под ред. М. И. Мовшовича. 2-е изд. М.: Советская наука, 1948. С. 558; Памятка демобилизованным рядовым и сержантам Красной Армии. 2-е изд. М.: Военное издательство, 1946. С. 55–56.

627

Kabo V. The Road to Australia: Memoirs. Canberra: Aboriginal Studies Press, 1998. P. 88, 92–93 [Кабо В. Р. Дорога в Австралию: воспоминания. New York: Effect, 1995].

628

Митрохин Н. Русская партия: движение русских националистов в СССР, 1953–1985. C. 152–157.

629

См.: Советское студенчество. 1946. № 4–5. С. 14; Культурное строительство в СССР: Статистический сборник. М.: Госстройиздат, 1956. С. 212–213. (Оба источника цит. в работе: Fitzpatrick S. Social Mobility in the Late Stalin Period. P. 12). См. также: ГАРФ. A. р-9396. Оп. 1. Д. 118. Л. 265–268. Здесь – Л. 265; Edele M. A «Generation of Victors?». Р. 309. Table 4.14.

630

Данные о ветеранах, обучавшихся в университетах между 1944–1945 и 1950–1951 учебными годами, см.: Edele M. A «Generation of Victors?». Р. 268. Table 4.1.

631

Известия. 1947. 4 июля; цит. по: Meek D. L. (Ed.). Soviet Youth: Some Achievements and Problems. Excerpts from the Soviet Press. London: Routledge & Kegan, 1957. Р. 143.

632

См. данные по одиннадцати регионам Советского Союза: Edele M. A «Generation of Victors?». Р. 300 (Table 4.11); см. также всесоюзные данные о демобилизованных, перебравшихся в города (по состоянию на 1 января 1947): Ibid. P. 583 (Application 5).

633

См. обсуждение приводимых данных: Ibid. P. 288–290.

634

Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. I. М.: Новости, 1995. С. 59.

635

Kabo V. Road to Australia. P. 90–91.

636

Alexeyeva L., Goldberg P. The Thaw Generation: Coming of Age in the Post-Stalin Era. Boston: Little, Brown, & Co., 1990. P. 30–31 [Цит. по: Алексеева Л. Поколение оттепели. Воспоминания. М.: Захаров, 2006. Гл. 2. – Примеч. перев].

637

Горбачева Р. М. Я надеюсь… М.: Новости, 1991. С. 62–65.

638

Млынарж З. Мороз ударил из Кремля. М.: Республика, 1992. С. 18–19.

639

Грязнов И. О новом приеме студентов // За сталинскую науку: Орган партбюро, ректората, комитета ВЛКСМ, профкома и месткома Горьковского государственного университета. 1948. 4 сентября. С. 1.

640

См. материалы газеты «За сталинскую науку»: 1948. 30 июня. С. 1; 1948. 27 мая. С. 2; 1948. 30 июня. С. 2; 1948. 20 мая. С. 1; 1950. 22 февраля. С. 1; 1950. 30 июня. С. 1; 1950. 7 ноября. С. 2; 1951. 1 мая. С. 2.

641

Alexeyeva L., Goldberg P. Thaw Generation. P. 29–55; Горбачев М. С. Жизнь и реформы. Т. I. С. 66–67.

642

Rigby T. H. Communist Party Membership in the USSR, 1917–1967. Princeton: Princeton University Press, 1968. Chap. 7, 8, 11.

643

Отчет о численности коммунистов в гражданских и военных парторганизациях (1 июля 1941 – 1 сентября 1943) // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 56. Л. 50; отчет о количестве коммунистов, мобилизованных в Красную Армию во время войны // РГАНИ. Ф. 77. Оп. 1. Д. 4. Л. 132–134.

644

См. данные о приеме в военные парторганизации с третьего квартала 1941-го по первый квартал 1945 года: РГАНИ. Ф. 77. Оп. 1. Д. 3. Л. 52 об., 53 об., 130 об., 131 об., 132 об., 133 об., 210 об., 211 об., 212 об., 213 об; Д. 4. Л. 50 об., 51 об., 52 об., 53 об. См. также обобщение этих данных: Edele M. A «Generation of Victors?». Р. 575–580 (Application 2). Расхождения, встречающиеся в статистике, обсуждаются в моей статье: Edele M. Soviet Veterans as an Entitlement Group, 1945–1955 // Slavic Review. 2006. Vol. 65. № 1. P. 119, notes 38, 39.

645

Edele M. Soviet Veterans as an Entitlement Group. P. 119.

646

По состоянию на 1 января 1946 года 56 % всех «полноценных» членов гражданских парторганизаций вступили в ВКП(б) во время войны, а 44 % – в довоенный период. Среди кандидатов в члены статистика была еще более поразительной: 96 % из них получили кандидатский статус в период с 1941-го по 1945 год. В гражданских и военных парторганизациях соответствующие доли составляли 94 % и 99 %. См.: РГАНИ. Ф. 77. Оп. 1. Д. 4. Л. 169, 172, 173.

647

РГАНИ. Ф. 77. Оп. 1. Д. 3–4. Обобщение см. в статье: Edele M. A «Generation of Victors?». Р. 575–580 (Application 2).

648

Rigby T. H. Communist Party Membership in the USSR, 1917–1967. Р. 376.

649

Об общем образовательном уровне советского населения в 1939 году см.: Всесоюзная перепись населения 1939 года: Основные итоги. С. 49. Данные по отдельным национальностям, также за 1939 год, см.: Итоги Всесоюзной переписи населения 1959 года: СССР (сводный том). М.: Госстатиздат, 1962. С. 234–235.

650

Об Украине см.: Berkhoff K. Harvest of Despair: Life and Death in Ukraine under Nazi Rule. Cambridge and London: Belknap Press of Harvard University Press, 2004; Weiner А. Making Sense of War: The Second World War and the Fate of the Bolshevik Revolution. Princeton and Oxford: Princeton University Press, 2000.

651

Об азербайджанских «легионах» в немецкой армии во время войны см.: Hoffmann J. Die Ostlegionen 1941–1943: Turkotataren, Kaukasier und Wolgafinnen im deutschen Heer. Freiburg: Rombach, 1976. 689-й азербайджанский пехотный батальон принимал участие в кровавом подавлении Варшавского восстания; см.: Hanson J. The Civilian Population and the Warsaw Uprising of 1944. Cambridge: Cambridge University Press, 1982. Р. 84–85.

652

Костырченко Г. В. Тайная политика Сталина: власть и антисемитизм. М.: Международные отношения, 2001.

653

РГАНИ. Ф. 77. Оп. 1. Д. 2. Л. 114об; Д. 3. Л. 235об; Д. 4. Л. 53.

654

РГАНИ. Ф. 77. Оп. 1. Д. 5. Л. 147, 171 об.

655

Altshuler M. A Note on Jews in the Red Army on the Eve of the Second World War // Jews and Jewish Topics in the Soviet Union and Eastern Europe. 2002. № 18. Р. 37–39. Здесь – Р. 39.

656

РГАНИ. Ф. 77. Оп. 1. Д. 4. Л. 170.

657

См.: Altshuler M. Antisemitism in Ukraine toward the End of the Second World War // Jews in Eastern Europe. 1993. № 3. Р. 40–81. Здесь – Р. 49–50, note 49. В регулярной армии военного времени, составлявшей 34,5 миллиона человек, служило 0,5 миллиона евреев. См.: Шнеер А. Плен. Советские военнопленные в Германии, 1941–1945. Москва – Иерусалим: Мосты культуры / Гешарим, 2005. С. 340; Кривошеев Г. Ф., Филимошин М. Ф. Потери вооруженных сил СССР в Великой Отечественной войне // Население России в XX веке: Исторические очерки. Т. II: 1940–1959. М.: РОССПЭН, 2001. С. 25; Weiner А. Making Sense of War: The Second World War and the Fate of the Bolshevik Revolution. Р. 217. О сохраняющемся сильном представительстве евреев в партийных рядах см. также: Rigby T. H. Communist Party Membership. P. 373–374, 383–388. Этот автор приходит к выводу о том, что долгосрочной тенденцией было сокращение чрезмерного еврейского представительства среди коммунистов при одновременном его сохранении на существенном уровне.

658

Slezkine Y. The Jewish Century. Princeton: Princeton University Press, 2004. P. 222–223; Шнеер А. Плен. С. 341.

659

Kaplan C. The Impact of World War II on the Party // Linz S. (Ed.). The Impact of World War II on the Soviet Union. Totowa, NJ: Rowman & Allanhead, 1985. Р. 159–160; Edele M. A «Generation of Victors?». Р. 292–293.

660

Edele M. A «Generation of Victors?». Р. 293–294; Rigby T. H. Communist Party Membership. P. 253; Erickson J. The Road to Berlin: Stalin’s War with Germany. New Haven and London: Yale University Press, 1983. P. 401; Морехина Г. Г. Партийное строительство в период Великой Отечественной войны Советского Союза, 1941–1945. М.: Политиздат, 1986. C. 372–373.

661

Weiner A. Making Sense of War: The Second World War and the Fate of the Bolshevik Revolution. P. 20–21.

662

Fitzpatrick S. Stalin’s Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village After Collectivization. New York and Oxford: Oxford University Press, 1994. Р. 314.

663

Schapiro L. The Communist Party of the Soviet Union. New York: Vintage Books, 1964. Р. 523 [Шапиро Л. Коммунистическая партия Советского Союза. Firenze: Aurora, 1975].

664

Hough J. The Changing Nature of the Kolkhoz Chairman // Millar J. R. (Ed.). The Soviet Rural Community. Urbana, Ill.: University of Illinois Press, 1971. P. 103–120. Здесь – Р. 106; Lévesque J. «Part-Time Peasants»: Labour Discipline, Collective Farm Life, and the Fate of Soviet Socialized Agriculture after the Second World War, 1945–1953. Ph.D. diss., University of Toronto, 2003. P. 269. О более широком феномене потери женщинами работы из-за ветеранов см.: Bucher G. Women, the Bureaucracy and Daily Life in Postwar Moscow, 1945–1953. Boulder, Colo.: East European Monographs, 2006. P. 17, 66, 68–69.

665

Lévesque J. «Part-Time Peasants». P. 236.

666

Стенографический отчет о совещании местных кадров в Министерстве сельского хозяйства, 23–25 ноября 1950 // Российский государственный экономический архив (далее – РГАЭ). Ф. 7486. Оп. 18. Д. 1076. Л. 28.

667

Lévesque J. «Part-Time Peasants». P. 268. Эта тенденция была менее выражена в других профессиях, которые позволяли немного облегчить выживание в колхозе: женщины в том время составляли 38 % сельских специалистов с высшим образованием и 44,4 % агрономов и зоотехников. См.: РГАЭ. Ф. 7486. Оп. 18. Д. 1076. Л. 29.

668

Belov F. The History of a Soviet Collective Farm. New York: Praeger, 1955. P. 45, 107–109; РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 324. Д. 3068. Л. 6 (эти архивные данные были собраны Жаном Левеком, который великодушно поделился ими со мной).

669

Сопроводительное письмо к списку вопросов, поступивших от лекторов и агитаторов парторганизаций, 27 апреля 1949 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 114. Л. 64–71а. Здесь – Л. 64.

670

Центр документации новейшей истории Воронежской области (далее – ЦДНИВО). Ф. 3. Оп. 1. Д. 6580. Л. 4.

671

Lévesque J. «Part-Time Peasants». P. 274.

672

Стенографический отчет о совещании по кадровым вопросам в Министерстве сельского хозяйства, 2 октября 1946 // РГАЭ. Ф. 7486. Оп. 18. Д. 910. Л. 121.

673

Отчет Чкаловского обкома о работе с демобилизованными, инвалидами войны и семьями военнослужащих, 14 февраля 1946 /// РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 145. Л. 173–177. Здесь – Л. 174.

674

Belov F. History of a Soviet Collective Farm. Р. 26. См. также: Weiner А. Making Sense of War: The Second World War and the Fate of the Bolshevik Revolution. Р. 315.

675

Маслов Н. Н. Коммунистическая партия в послевоенный период // Политические партии России: История и современность. Учебник для исторических и гуманитарных факультетов высших учебных заведений / Под ред. А. И. Зевелева, Ю. П. Свириденко, В. В. Шелохаева. М.: РОССПЭН, 2000. С. 477–499. Здесь – С. 481.

676

Отчет об исполнении постановления ЦК от 27 июня 1945 года о работе Ростовского обкома, 28 февраля 1946 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 132. Л. 3–32. Здесь – Л. 31.

677

Отчет о работе Сальского райкома Ростовской области [не позднее 8 июля 1946] // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 132. Л. 116–126. Здесь – Л. 124.

678

Отчет об исполнении постановления ЦК от 25 августа 1945 года «О работе местных партийных и советских органов по работе с демобилизованными солдатами в Мурманской области», 31 января 1946 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 145. Л. 95–96 об. Здесь – Л. 95 об.

679

Отчет о работе местных органов Чувашской АССР с демобилизованными военнослужащими, 11 февраля 1946 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 145. Л. 158–160 об. Здесь – Л. 158 об.

680

Велько – Тищенко, справка // ЦДНИВО. Ф. 3. Оп. 1. Д. 550. Л. 6, 13.

681

Исходные данные на 1 июля 1948 года см. в источнике: РГАНИ. Ф. 77. Оп. 1. Д. 6. Л. 81 об. См. также: Kaplan C. The Impact of World War II on the Party. Р. 167–168, 170.

682

РГАНИ. Ф. 77. Оп. 1. Д. 21. Л. 21; Д. 4. Л. 177; Д. 5. Л. 82. Л. 175; Д. 6. Л. 82. Л. 183; Д. 7. Л. 83. Л. 179; Д. 8. Л. 90; Л. 84. Все эти данные сведены в таблицу в моей работе: Edele M. A «Generation of Victors?». Р. 276. Chart 4.2.

683

О волнах демобилизации см. главу 1.

684

Belov F. History of a Soviet Collective Farm. Р. VII, 26, 202.

685

Велько – Тищенко, справка // ЦДНИВО. Ф. 3. Оп. 1. Д. 550. Л. 10–11.

686

См.: Edele M. A «Generation of Victors?». Р. 284. Chart 4.5.

687

Bucher G. Women, the Bureaucracy and Daily Life in Postwar Moscow, 1945–1953. Р. 71, 82.

688

Filtzer D. Soviet Workers and Late Stalinism. Cambridge: Cambridge University Press, 2009. P. 21.

689

Постановление Совета министров СССР от 13 августа 1946 года № 1751 «О запрещении расширения штатов административно-управленческого аппарата советских, государственных, хозяйственных, кооперативных и общественных организаций» // ГАРФ. Ф. р-5446. Оп. 1. Д. 282. Л. 180–181.

690

Секретарь Грозненского обкома – Н. Патоличеву, 5 ноября 1946 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 147. Л. 135–141. Здесь – Л. 135.

691

Совместное постановление Совета министров СССР и ЦК ВКП(б) от 19 сентября 1946 года № 2157 «О мерах по ликвидации нарушений устава сельскохозяйственной артели в колхозах» // Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. Т. III: 1941–1952 гг. М.: Политическая литература, 1968. C. 336–341. Здесь – С. 336.

692

П. Савельев – Н. Швернику // ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 13. Л. 153–154.

693

Это предположение базируется на сочетании более высокой оценки численности ветеранов, состоявших в партии (4,2 миллиона) с более низкой оценкой численности ветеранов, оставшихся в живых после войны (20,1 миллиона вместо 25,3 миллиона). См.: Edele M. A «Generation of Victors?». Р. 271.

694

ГАРФ. Ф. Р-9517. Оп. 1. Д. 56. Л. 1.

695

В этом отношении историки обычно ссылаются на классические выкладки Шейлы Фицпатрик, основанные не на архивных данных, а на впечатлениях перебежчиков и неполной советской статистике. См. ее статьи: Fitzpatrick S. Postwar Soviet Society: The Return to «Normalcy». Р. 136; Idem. War and Society in Soviet Context: Soviet Labor before, during, and after World War II // International Labor and Working-Class History. Spring 1989. Vol. 35. Р. 45, 51.

696

Zubkova E. Russia after the War: Hopes, Illusions, and Disappointments, 1945–1957. Armonk, NY, and London: M. E. Sharpe, 1998. Р. 59–67. О пропаганде, сопровождавшей демобилизацию, см. главу 1.

697

Weiner А. Making Sense of War: The Second World War and the Fate of the Bolshevik Revolution. Р. 331. [Одной из неупомянутых автором причин, заставлявших бывших крестьян-фронтовиков возвращаться в родные места, было наличие в СССР института прописки; любой селянин-ветеран, не нашедший себя в городе, под страхом уголовного преследования был вынужден обосновываться на своей довоенной родине. – Примеч. перев.]

698

О послевоенной деревне см.: Вербицкая О. М. Российское крестьянство: От Сталина к Хрущеву. М.: Наука, 1992; Lévesque J. «Part-Time Peasants»; Idem. Exile and Discipline: The June 1948 Campaign Against Collective Farm Shirkers // The Carl Beck Papers in Russian and East European Studies. 2006. № 1708.

699

Вербицкая О. М. Российское крестьянство: От Сталина к Хрущеву. С. 81, 83; Подробное обсуждение этого процесса см. в моей работе: Edele М. A «Generation of Victors?». Р. 312–335.

700

См.: ГАРФ. Ф. А-259. Оп. 6. Д. 4474. Л. 45; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 189. Л. 95–96.

701

ГАРФ. Ф. А-461. Оп. 1. Д. 1128. Л. 7, 9.

702

Griesse A. E., Stites R. Russia: Revolution and War // Goldman N. L. (Ed.). Female Soldiers: Combatants or Noncombatants? Historical and Contemporary Perspectives. Westport, Conn.: Greenwood Press, 1982. P. 73.

703

Кривошеев Г. Ф. Потери вооруженных сил СССР // Людские потери СССР в период Второй мировой войны: Сборник статей. СПб.: Блиц, 1995. C. 74, 79; Кривошеев Г. Ф., Филимошин М. Ф. Потери вооруженных сил СССР в Великой Отечественной войне // Население России в XX веке. Исторические очерки. Т. II: 1940–1959 / Под ред. В. Б. Жиромской. М.: РОССПЭН, 2001. C. 25.

704

Мурманцева В. С. Женщины в солдатских шинелях. М.: Воениздат, 1971. С. 9.

705

См., например: Николаева-Терешкова В. Женский вопрос в современной общественной жизни // Правда. 1975. 4 марта. С. 2. Другой набор данных, из которого следует, что в упоминаемые 800,000 женщин не вошли некоторые важные группы и категории, см. в статье: Женщины СССР // Великая Отечественная война 1941–1945: Энциклопедия. М.: Советская энциклопедия, 1985. С. 269–270.

706

Кривошеев Г. Ф., Филимошин М. Ф. Потери вооруженных сил СССР в Великой Отечественной войне. С. 32.

707

См. главу 3.

708

Fieseler B. Der Krieg der Frauen: Die ungeschriebene Geschichte // Jahn P. (Hrsg.). Masha + Nina + Katjuscha: Frauen in der Roten Armee 1941–1945. Berlin: Deutsch-Russisches Museum Berlin-Karlshorst, 2002. S. 17.

709

См. главу 3.

710

Согласно правилам, установленным для женщин, уходящих на фронт добровольно, им надлежало быть незамужними, бездетными и не имеющими на попечении иждивенцев. Они также должны были окончить десятилетнюю школу. Конечно, в чрезвычайной ситуации войны эти правила соблюдались не всегда. См.: Moll-Sawatzki A. Freiwillig an die Front? Junge Frauen zwischen Motivation und Mobilisierung // Jahn P. (Hrsg.). Masha + Nina + Katjuscha: Frauen in der Roten Armee 1941–1945. S. 21–27. Особенно – S. 22.

711

Выступление товарища М. И. Калинина на встрече с девушками-воинами, демобилизуемыми из Красной Армии и Военно-Морского Флота, в ЦК ВЛКСМ 26 июля 1945 года // Блокнот агитатора Красной Армии. Июнь 1945. № 21. С. 1–6. Здесь – С. 2.

712

Alexiyevich S. War’s Unwomanly Face. Moscow: Progress Publishers, 1988. P. 11 [Алексиевич С. А. У войны не женское лицо. Последние свидетели. М.: Советский писатель, 1989].

713

Zubkova E. Russia after the War: Hopes, Illusions, and Disappointments, 1945–1957. Р. 23. См. также Некрасов В. П. В родном городе. С. 332; Alexiyevich S. War’s Unwomanly Face. P. 89.

714

Отчет о трудоустройстве демобилизованных солдат в Ивановской области, 19 апреля 1947 // ГАРФ. Ф. А-259. Оп. 6. Д. 4478. Л. 101–103. Здесь – Л. 103.

715

Отчет о трудоустройстве и материальной помощи демобилизованным солдатам в Куйбышеве, 4 апреля 1947 // ГАРФ. Ф. А-259. Оп. 6. Д. 4477. Л. 30–31. Здесь – Л. 31.

716

Решение исполнительного комитета Московского областного Совета о трудоустройстве демобилизованных военнослужащих, 4 апреля 1947 // ГАРФ. Ф. А-259. Оп. 6. Д. 4477. Л. 16–18. Здесь – Л. 16.

717

Обзор писем, полученных редакцией газеты «Красная звезда» в июле 1946 года // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 429. Л. 138–162. Здесь – Л. 139.

718

См. случай с Героем Советского Союза, описанный в отчете КПК от 27 ноября 1946 года: ЦДОСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 791. Л. 364–367.

719

Переписка автора с Е. Д., Москва, 27 сентября 2001.

720

Conze S., Fieseler B. Soviet Women as Comrades-in-Arms: A Blind Spot in the History of the War // Thurston R., Bonwetsch B. (Eds.). The People’s War: Responses to World War II in the Soviet Union. Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 2000. Р. 213. Этот вывод основывается на общих впечатлениях свидетелей и очевидцев и до сих пор не изучался сколько-нибудь глубоко.

721

Гаузнер Ж. В. Вот мы и дома… // Звезда. 1947. № 11. С. 4–106. Здесь – С. 6, 16–21.

722

Отчет руководителя секретариата председателя президиума Верховного Совета СССР П. Савельева об обращениях демобилизованных солдат, касающихся содействия в трудоустройстве, май 1947 // ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 13. Л. 154.

723

Переписка между военным отделом Свердловского обкома и секретарем райкома, 1945 // ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 705. Л. 195.

724

Pennington R. Wings, Women, and War: Soviet Airwomen in World War II Combat. Lawrence, Kan.: University Press of Kansas, 2001. Р. 144, 148. [Речь идет о сформированном в 1941 году и укомплектованном только женщинами прославленном авиационном подразделении, известном также как «Ночные ведьмы». – Примеч. перев.]

725

Edele M. A «Generation of Victors?». Р. 307. Table 4.13.

726

О значении пунктов 1 и 2 см.: Kaelble Н. Social Mobility // Stearns P. N. (Ed.). Encyclopedia of European Social History from 1350 to 2000. Vol. III. Detroit and New York: Charles Scribner’s Sons, 2001. P. 19.

727

Nagle J. A New Look at the Soviet Elite: A Generational Model of the Soviet System // Journal of Political and Military Sociology. 1975. Vol. 3. № 1. Р. 1–13. Особенно – Р. 4–9.

728

Zubkova E. Russia after the War: Hopes, Illusions, and Disappointments, 1945–1957. Р. 24–45.

729

Edele M. Soviet Veterans as an Entitlement Group. P. 113–121; Idem. More than just Stalinists.

730

Remarque E. M. The Road Back. New York: Fawcett Books, 1998.

731

Prost A. Les Anciens Combattants et la société française: 1914–1939 in Histoire. Paris: Presses de la Fondation nationale des sciences politiques, 1977. P. 2.

732

Bennett M. When Dreams Came True: The G. I. Bill and the Making of Modern America. Washington, DC: Brassey’s, 2000; Englander D. Soldiers and Social Reform in the First and Second World Wars // Historical Research: The Bulletin of the Institute of Historical Research. 1994. № 67. Р. 318–326.

733

В. Барыкин – А. Жданову, 26 августа 1946 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 391 Л. 70–73. Я благодарен Тимоти Джонстону из Оксфорда за то, что он обратил мое внимание на этот документ.

734

Fitzpatrick S. Supplicants and Citizens: Public Letter-Writing in Soviet Russia in the 1930s // Slavic Review. 1996. Vol. 55. № 1. Р. 78–105 [Фицпатрик Ш. Срывайте маски!: Идентичность и самозванство в России XX века. М.: РОССПЭН, 2011. Гл. 9: «Просители и граждане»].

735

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 391. Л. 70.

736

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 391. Л. 71.

737

Протокол заседания секции фронтовиков СКВВ, 20 декабря 1956 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 40. Л. 28.

738

Pyle E. Village Social Relations and the Reception of Soldiers’ Family Aid Policies in Russia, 1912–1921. Ph.D. diss., University of Chicago, 1997. Р. 306–307, 310; Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterländischen Krieges» der Sowjetunion: Eine politische Sozialgeschichte 1941–1991. Habilitationsschrift, Ruhr-Universität Bochum, 2003. S. 20.

739

Madison B. Social Welfare in the Soviet Union. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1968. P. 81; Высшие органы государственной власти и управления России IX–XX вв.: Справочник / Под ред. А. С. Тургаева. СПб.: Образование-Культура, 2000. С. 309–310.

740

Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterländischen Krieges» der Sowjetunion. S. 24, 37.

741

Edele M. A «Generation of Victors?». Р. 518–519.

742

Fitzpatrick S. The Legacy of the Civil War // Rosenberg W. et al. (Eds.). Party, State, and Society in the Russian Civil War: Explorations in Social History. Bloomington and Indianapolis: Indiana University Press, 1989. P. 385–398. Здесь – P. 393.

743

Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterländischen Krieges» der Sowjetunion. S. 37. Об особых привилегиях для ветеранов подробнее см. ниже.

744

Edele M. Soviet Veterans as an Entitlement Group, 1945–1955 // Slavic Review. 2006. Vol. 65. № 1. Р. 122; Idem. A «Generation of Victors?». Р. 520–530; Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterländischen Krieges» der Sowjetunion. S. 263–266.

745

Заместитель заведующего отделом организации и инструктажа ЦК Ратнер – Г. Маленкову, 1 августа 1944 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 71. Л. 145.

746

Заметка под названием «Комитет офицеров-инвалидов Отечественной войны» была одновременно опубликована 9 сентября 1944 года в нескольких газетах. См.: Красная звезда. С. 2; Московский большевик. С. 1; Красный флот. С. 3. См.: Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterländischen Krieges» der Sowjetunion. S. 353–354.

747

См. решение № 46-г от 15 сентября 1944 года: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 116. Д. 172. Л. 10; и материалы к этому решению: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 444. Л. 21–26 об.

748

Доклад уполномоченного КПК по Новосибирской области И. Кузнецова Г. Маленкову о выполнении постановлений о трудоустройстве инвалидов войны и помощи им, 18 января 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 100. Л. 115.

749

См.: Зубкова Е. Послевоенное советское общество: политика и повседневность, 1945–1953. М.: РОССПЭН, 2000. С. 37.

750

Г. Александров – А. Жданову. О письме товарища Барыкина // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 391. Л. 74–76. Здесь – Л. 74.

751

Там же. Л. 74–75.

752

Там же. Л. 75.

753

О перестройке и кадровой политике партии: Доклад Генерального секретаря ЦК КПСС М. С. Горбачева на пленуме ЦК КПСС 27 января 1987 года // Правда. 1987. 28 января. С. 1–5. Здесь – С. 2, 3.

754

См. главы 3 и 6.

755

Kolkowicz R. The Soviet Military and the Communist Party. Princeton: Princeton University Press, 1967. P. 224–281.

756

Edele M. Soviet Veterans as an Entitlement Group. P. 130–131.

757

См. главу 3.

758

Стенограмма II пленума СКВВ, Москва, 29–30 июля 1958 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 179. Л. 83–84.

759

Отчет председателя ревизионной комиссии СКВВ А. Черепанова о составе организации на местах, 31 декабря 1958 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 182. Л. 213–217. Здесь – Л. 214.

760

ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 19. Л. 5.

761

Дополнительные материалы к письму в ЦК КПСС по вопросу об объединении бывших фронтовиков. См.: ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 2. Л. 2–10. Здесь – Л. 2.

762

Там же. Л. 2–3.

763

Там же. Л. 3–4.

764

Там же. Л. 5–7.

765

ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 2. Л. 7.

766

Там же. Л. 7–8.

767

См. написанное в 1956 году письмо членов партии и пенсионеров Министерства обороны СССР Кадникова, Пустовалова, Пасько, Шенкера, Мулявко, Файбурда, Галишина, Чевпилова и Зуева председателю ревизионной комиссии ЦК КПСС П. Москатову, а также дополнительные материалы к истории организации: ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 2. Л. 1–10.

768

Рукописное обращение оргбюро киевского общества бывших фронтовиков к генералу А. Гундорову // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 17. Л. 24. Кто был кто в Великой Отечественной войне 1941–1945: Люди. События. Факты. Справочник. 2-е изд. М.: Республика, 2000. С. 248.

769

Проекты устава общества бывших фронтовиков [1958] // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 282; письмо П. Титаренко председателю СКВВ С. Тимошенко [получено СКВВ 2 июня 1965] // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 991. Л. 1–2.

770

Стенограмма II Всесоюзной конференции ветеранов войны, 25 февраля 1965 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 898. Л. 64; протокол заседания президиума Секции бывших фронтовиков, 21 июня 1965 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 984. Л. 130; Edele М. A «Generation of Victors?». Р. 519–520.

771

См. презентацию деятельности FMAC (по состоянию на апрель 2006 года): https://wvf-fmac.org/francais/presentation.htm.

772

Veterans of World Open London Talks // The New York Times. 1952. December 9. P. 18.

773

World Veterans Convene // The New York Times. 1955. July 8. P. 5.

774

MacCormac J. World Veterans Gather in Vienna. Clock Red Bid to Share Stage, Back Austria Pact Aim and Honor Gold Coast Leader // The New York Times. 1954. November 28. P. 3.

775

Г. Жуков и А. Желтов – в ЦК КПСС, 24 мая 1955 // РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 118. Л. 28–31.

776

Ветераны в строю / Под ред. Б. П. Павлова. М.: Воениздат, 1981. С. 18. См. также заметки Георгия Жукова и Алексея Желтова о встрече с американскими ветеранами, состоявшейся 23 апреля 1956 года: Георгий Жуков: Стенограмма октябрьского (1957 г.) пленума ЦК КПСС и другие документы / Под. ред. А. Н. Яковлева. М.: Демократия, 2001. C. 71.

777

Рукописный протокол заседания инициативной группы по созданию Советского комитета ветеранов войны, 3 мая 1956 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1. Л. 1, 4.

778

Борзенко С. Нет сильнее уз товарищества // Литературная газета. 1956. 2 октября. № 117. С. 2. О сопротивлении ветеранских организаций США советскому вступлению в FMAC см.: Veterans Fight Bid for Link to Soviet // The New York Times. 1956. June 2. Р. 6.

779

Электронное письмо сотрудника секретариата FMAC Ф. Перселла автору, 22 мая 2006.

780

Fieseler B. Stimmen aus dem gesellschaftlichen Abseits: Die sowjetischen Kriegsinvaliden im «Tauwetter» der fünfziger Jahre // Osteuropa. 2002. Bd. 52. № 7. S. 947.

781

Отчет ТАСС о I Всесоюзной конференции ветеранов войны // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 15. Л. 1–2; Правда. 1956. 30 сентября. С. 4; стенограмма I Всесоюзной конференции // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 3. Л. 25.

782

Ветераны в строю / Под ред. Б. П. Павлова. С. 18–19.

783

Чтобы ни у кого не оставалось никаких сомнений в предназначении организации, один из ее руководителей еще раз расставил точки над «i» в газетной статье: Борзенко С. Нет сильнее уз товарищества // Литературная газета. 1956. 2 октября. № 117. С. 2.

784

Стенографический отчет о пленарном заседании СКВВ, 29 сентября 1956 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 14.

785

Edele М. A «Generation of Victors?». Р. 515–517; Нам – 45! / Под ред. Российского комитета ветеранов войны и военной службы. М.: Международный объединенный биографический центр, 2001. С. 15.

786

Протокол заседания секции бывших фронтовиков, 20 декабря 1956 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 40. Л. 29.

787

Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterländischen Krieges» der Sowjetunion. S. 386–397.

788

Стенограмма заседания секции инвалидов, 26 декабря 1956 // ГАРФ. Ф. р.-9541. Оп. 11. Д. 49; Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterländischen Krieges» der Sowjetunion. S. 386–393.

789

Казакевич Э. Дело о мотоколяске // Литературная газета. 1956. 18 декабря. № 150. С. 2.

790

Стенограмма заседания секции инвалидов, 26 декабря 1956. Л. 4.

791

Там же. Л. 5.

792

Там же. Л. 5–6.

793

Стенограмма заседания секции инвалидов, 26 декабря 1956. Л. 7.

794

Там же. Л. 8.

795

Стенограмма заседания секции инвалидов, 26 декабря 1956. Л. 11–12.

796

Там же. Л. 14.

797

Там же. Л. 16.

798

Там же. Л. 23.

799

Стенограмма заседания секции инвалидов, 26 декабря 1956. Л. 17.

800

Там же. Л. 21.

801

Там же. Л. 22.

802

Там же. Л. 24–25.

803

Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterländischen Krieges» der Sowjetunion. S. 410.

804

Пояснительная записка о структуре и работе СКВВ, 1956 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 19. Л. 5, 7; стенограмма заседания актива секции инвалидов, Москва, 26 декабря 1956 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 49. Л. 7.

805

Fitzpatrick S. Intelligentsia and Power: Client – Patron Relations in Stalin’s Russia // Hildermeier M. (Hrsg.). Stalinismus vor dem zweiten Weltkrieg: Neue Wege der Forschung. Munich: R. Oldenbourg Verlag, 1998. S. 35–53.

806

Стенограмма заседания президиума СКВВ, 20 января 1958 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 181. Л. 85, 93–94, 111; Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterländischen Krieges» der Sowjetunion. Р. 402–403.

807

Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterländischen Krieges» der Sowjetunion. Р. 380, 399.

808

Стенограмма II пленума СКВВ, 29–30 июля 1958 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 179. Л. 5.

809

Стенограмма заседания президиума СКВВ, 20 января 1958 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 181. Л. 61.

810

Стенограмма заседания президиума СКВВ, 25 февраля 1958 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 181. Л. 144–146.

811

Стенограмма заседания президиума СКВВ, 25 февраля 1958 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 181. Л. 206–207.

812

Fieseler B. Stimmen aus dem gesellschaftlichen Abseits: Die sowjetischen Kriegsinvaliden im «Tauwetter» der fünfziger Jahre // Osteuropa. 2002. Bd. 52. № 7. S. 945–962; Die Invaliden des «Grossen Vaterländischen Krieges» der Sowjetunion. S. 386–455.

813

Стенограмма заседания президиума СКВВ, 25 февраля 1958 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 181. Л. 207–208. Здесь – Л. 208.

814

Стенограмма II пленума СКВВ, 29–30 июля 1958 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 179. Здесь – Л. 10.

815

Стенограмма II пленума СКВВ, 29–30 июля 1958 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Л. 34–37.

816

Там же. Л. 49, 57, 60.

817

Там же. Л. 101.

818

См., например, протокол заседания президиума СКВВ от 11 декабря 1958 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 182, 208–212. См. также отчет председателя ревизионной комиссии СКВВ А. Черепанова о составе организации на местах, 31 декабря 1958 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 182. Л. 213–217. Особенно – Л. 217.

819

Отчет председателя ревизионной комиссии СКВВ А. Черепанова о составе организации на местах, 31 декабря 1958. Л. 214.

820

См., например, протокол заседания президиума СКВВ, 11 декабря 1958. Л. 208, 209; см. также краткий отчет о работе Челябинской секции СКВВ, 1 июня 1959 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 503. Л. 1–5. Особенно – Л. 1.

821

Отчет председателя ревизионной комиссии СКВВ А. Черепанова о составе организации на местах, 31 декабря 1958.

822

Сведения об организации ветеранов на местах, 7 марта 1961 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 512. Л. 1.

823

ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 992. Л. 1–2.

824

О председателях организации см.: Нам – 45! С. 6–14.

825

Информация об организации ветеранов на местах, 7 марта 1961. Л. 1–4.

826

Стенограмма IV пленума СКВВ, 29 марта 1963 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 706. Л. 10–11, 14, 15, 18, 78, 104, 135.

827

Стенограмма заседания президиума СКВВ, 12 апреля 1963. Л. 4.

828

Нам – 45! С. 24.

829

Отчет о заседаниях организационной комиссии в 1964 году // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 894. Л. 13.

830

Нам – 45! С. 24–26.

831

См. стенограммы двух рабочих дней конференции: ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 898–899.

832

Стенографический отчет о заседании актива, 8 февраля 1965 // ГАРФ. Ф. 5-9541. Оп. 1. Д. 907. Л. 2–3, 7–9.

833

Устав Организации советских ветеранов войны. М.: СКВВ, 1966. С. 6.

834

См. стенограммы II Всесоюзной конференции ветеранов войны, 25–26 февраля 1965 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 898. Л. 42–43, 112; Д. 899. Л. 17, 60.

835

Стенограмма заседания президиума СКВВ, 4 февраля 1965 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 906. Л. 4–5.

836

Стенограмма заседания актива, 8 февраля 1965 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 907. Л. 13.

837

Стенограмма заседания президиума СКВВ, 18 марта 1965 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 906. Л. 27–29.

838

Постановление президиума СКВВ о местных секциях, 18 марта 1965 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 906. Л. 38.

839

Уставы секций СКВВ на местах, 18 марта 1965 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 906. Л. 39.

840

ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 991. Л. 3–4, 9.

841

Ветераны в строю / Под ред. Б. П. Павлова. М.: Воениздат, 1981. С. 25–26.

842

Батов П. Советские ветераны войны в борьбе за мир // Военно-исторический журнал. № 6. 1979. С. 71.

843

Ветераны в строю. С. 26–27. Количество секций оставалось неизменным до 1986 года. См.: ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1681. Л. 37.

844

Стенограмма семинара, проводимого с председателями секций ветеранов войны республик и городов-героев, 21 января 1966 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 996. Л. 3–6, 7, 15, 20–1, 28, 37–8, 48, 50.

845

Стенограмма семинара, проводимого с председателями секций ветеранов войны республик и городов-героев, 21 января 1966 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 996. Л. 24.

846

Ветераны в строю. С. 23–25. Здесь – С. 25.

847

Положение о секциях СКВВ, бюро президиума СКВВ, 18 августа 1972 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1393. Л. 1–3. Здесь – Л. 1.

848

Стенограмма пленума СКВВ, 23 декабря 1977 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1484. Л. 6, 9, 28, 29; стенограмма совещания секретарей секций СКВВ, 20 июня 1978 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1518. Л. 27–29.

849

Стенограмма пленума СКВВ, 23 декабря 1977 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1484. Л. 29–31.

850

Стенограмма совещания секретарей секций СКВВ, 20 июня 1978 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1518. Л. 29.

851

Стенограмма совещания секретарей СКВВ, 20 июня 1978 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1518. Л. 30.

852

Доклад заместителя председателя СКВВ В. Московского председателю И. Батову (около 1978 года) // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1506. Л. 9.

853

Стенограмма пленума СКВВ, 23 декабря 1977 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1484. Л. 30; доклад заместителя председателя СКВВ В. Московского председателю И. Батову (около 1978 года) // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1506. Л. 10–11.

854

Стенограмма III пленума СКВВ, 19 декабря 1978 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1505. Л. 61.

855

Стенограмма совещания секретарей секций СКВВ, 20 июня 1978 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1518. Л. 42.

856

Стенограмма заседания президиума СКВВ, 15 марта 1978 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1507. Л. 62–63, 67–68.

857

Стенограмма III пленума СКВВ, 19 декабря 1978 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1505. Л. 60–61.

858

Протокол № 9 заседания бюро президиума СКВВ, 30 ноября 1978 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1506. Л. 126.

859

Стенограмма пленума СКВВ, 23 декабря 1977 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1484. Л. 135–136.

860

См. главу 8.

861

Стенограмма семинара секретарей секций СКВВ, 26–27 сентября 1985 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1654.

862

О перестройке и кадровой политике партии: Доклад генерального секретаря ЦК КПСС М. С. Горбачева на пленуме ЦК КПСС 27 января 1987 года // Правда. 1987. 28 января. С. 1–5. Здесь – С. 3.

863

Выступление М. С. Горбачева 25 февраля 1986 года // Материалы XXVII съезда Коммунистической партии Советского Союза. М.: Политиздат, 1986. С. 52.

864

В Политбюро ЦК КПСС // Правда. 1986. 27 сентября. С. 1.

865

Ветераны не выходят в отставку: История Омской областной организации ветеранов / Под ред. М. И. Колпакова, И. И. Борисова. Омск, 1998. С 71–73, 76, 78; Нам – 45! С. 27.

866

Стенограмма заседания президиума СКВВ, 24 ноября 1986 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1681. Л. 22–23, 27, 29, 34; Мазуров К. На рубежах перестройки // Ветеран. 1988. № 3. С. 3; Устав Всесоюзной организации ветеранов войны и труда. М.: Всесоюзный совет ветеранов войны и труда, 1987.

867

Стенограмма заседания президиума СКВВ, 31 июля 1986 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1680. Л. 11, 107–110.

868

Там же. Л. 111–113, 116.

869

Там же. Л. 115.

870

Мухин О. В угоду формализму? // Ветеран. 1988. № 7. С. 4.

871

Калашников К. О месте секций в новых условиях работы // Ветеран войны. Бюллетень СКВВ. 1987. № 2. С 47–49. Здесь – С. 48.

872

Поздняков А. Выстоим // Ветеран. 1991. № 52. С. 2.

873

Altrichter H. Kongreß der Volksdeputierten // Torke H.-J. (Hrsg.). Historisches Lexikon der Sowjetunion. 1917/22 bis 1991. Munich: C. H. Beck, 1993. S. 157–158.

874

В Центральной избирательной комиссии по выборам народных депутатов СССР // Известия. 1988. 28 декабря. С. 1.

875

Кравченко П. Устав: права и обязанности. Совет может внести предложение // Ветеран. № 11. 1988. С. 3.

876

Гаузнер Ж. В. Вот мы и дома… // Звезда. 1947. № 11. С. 19.

877

Edele M. Soviet Veterans as an Entitlement Group, 1945–1955 // Slavic Review. 2006. Vol. 65. № 1. Р. 111–137.

878

Обращение к подобной терминологии было простимулировано рассуждениями Макса Вебера о «статусных группах» (Stände) и выдвинутым Шейлой Фицпатрик понятием «приписывания к классу». См.: Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft. Grundriss der verstehenden Soziologie. Studienausgabe. Tübingen: J. C. B. Mohr [Paul Siebeck], 1990. S. 179–180; Fitzpatrick S. Ascribing Class: The Construction of Social Identity in Soviet Russia // Journal of Modern History. 1993. Vol. 65. № 4. Р. 745–770.

879

См.: Kotkin S. Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization. Berkeley, Calif.: University of California Press, 1995; Fitzpatrick S. Stalin’s Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivization. New York and Oxford: Oxford University Press, 1994 [Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне: социальная история Советской России в 30-е годы: деревня. М.: РОССПЭН, 2008].

880

Концептуальное обсуждение государственных и негосударственных участников социальной интеграции и социального действия см. в статье: Edele M. Soviet Society, Social Structure, and Everyday Life: Major Frameworks Reconsidered // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2007. Vol. 8. № 2. Р. 349–373.

881

Ср.: Landecker W. S. Integration and Group Structure: An Area of Research // Social Forces. 1952. Vol. 30. № 4. 1952. Р. 394–400; Idem. Types of Integration and their Measurement // American Journal of Sociology. 1951. Vol. 56. № 4. Р. 332–340. Используемый для описания ветеранов термин «социальное образование» заимствован у Елены Зубковой, которая пишет о ветеранском «новом социуме». См.: Зубкова Е. Послевоенное советское общество: Политика и повседневность, 1945–1953. М.: РОССПЭН, 2000. С. 28–37.

882

О культе войны см. введение к этой книге.

883

О разных поколениях ветеранов см. введение; о преобразовании статусной группы «ветеранов» в статусную группу «старшего поколения» см.: Lovell S. Soviet Russia’s Older Generations’ // Idem. (Ed.). Generations in Twentieth-Century Europe. Houndsmills, Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2007. P. 205–226.

884

Ср.: Madison B. Q. Social Welfare in the Soviet Union. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1968. P. 6, 9, 11, 21, 56.

885

Ср.: Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterländischen Krieges» der Sowjetunion: Eine Politische Sozialgeschichte 1941–1991. Habilitationsschrift, Ruhr-Universitat Bochum, 2003. S. 14; Skocpol T. Protecting Soldiers and Mothers: The Political Origins of Social Policy in the United States. Cambridge, Mass.: Belknap, 1992.

886

Wirtschafter E. K. Social Misfits: Veterans and Soldiers’ Families in Servile Russia // Journal of Military History. 1995. Vol. 59. № 2. Р. 219–221.

887

Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterländischen Krieges» der Sowjetunion. S. 16, 21.

888

Sanborn J. Drafting the Russian Nation: Military Conscription, Total War, and Mass Politics 1905–1925. DeKalb, Ill.: Northern Illinois University Press, 2003. P. 5.

889

Ibid. Р. 20.

890

Ibid. Р. 49–50.

891

О служилом принципе и служилых сословиях в русской истории см.: Ключевский В. О. Русская история: Полный курс лекций в 3-х тт. Ростов-на-Дону: Феникс, 2000; Hellie R. The Structure of Modern Russian History: Toward a Dynamic Model // Russian History. 1977. Vol. 4. № 1. Р. 1–22.

892

Pyle E. Village Social Relations and the Reception of Soldiers’ Family Aid Policies in Russia, 1912–1921. Ph.D. diss., University of Chicago, 1997. Р. 105–175; Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterländischen Krieges» der Sowjetunion. S. 4–5, 18.

893

Pyle E. Village Social Relations and the Reception of Soldiers’ Family Aid Policies in Russia, 1912–1921. Р. 284–349.

894

Hagen M. Soldiers in the Proletarian Dictatorship: The Red Army and the Soviet Socialist State, 1917–1930. Ithaca and London: Cornell University Press, 1990. P. 331.

895

Pyle E. Village Social Relations and the Reception of Soldiers’ Family Aid Policies in Russia, 1912–1921. Р. 300.

896

Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterländischen Krieges» der Sowjetunion. S. 19–20.

897

Pyle E. Village Social Relations and the Reception of Soldiers’ Family Aid Policies in Russia, 1912–1921. Р. 305, 311, 326, 328–329; Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterländischen Krieges» der Sowjetunion. S. 18.

898

Lincoln B. Red Victory: A History of the Russian Civil War. New York: Simon & Schuster, 1989. P. 466–467.

899

Завгородний А. Ф. Деятельность государственных органов и общественно-политических организаций по социальной защите военнослужащих Красной Армии и их семей в межвоенный период, 1921 – июнь 1941 гг. Диссертация на соискание ученой степени доктора исторических наук. Санкт-Петербург, 2001. С. 111–112, 114, 120–122.

900

Завгородний А. Ф. Деятельность государственных органов и общественно-политических организаций по социальной защите военнослужащих Красной Армии и их семей в межвоенный период, 1921 – июнь 1941 гг. С. 128; Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterländischen Krieges» der Sowjetunion. S. 38.

901

Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterländischen Krieges» der Sowjetunion. S. 21–50.

902

Brunt P. A. The Army and the Land in the Roman Revolution // Idem. The Fall of the Roman Republic and Related Essays. New York: Oxford University Press, 1988. P. 240–275; Link S. Konzepte der Privilegierung römischer Veteranen. Stuttgart: F. Steiner, 1989.

903

Этот процесс конвергенции различных законодательных инициатив рассматривался мною ранее. См.: Edele M. Soviet Veterans as an Entitlement Group. P. 122–125. Подробное обсуждение законодательства и его применения см. в моей работе: A «Generation of Victors?». Р. 108–183.

904

См. главу 1.

905

Ср.: Fitzpatrick S. Ascribing Class: The Construction of Social Identity in Soviet Russia.

906

См. таблицу 1.1 в главе 1, а также мою работу: Edele M. Soviet Veterans as an Entitlement Group. P. 124–125.

907

Об опасениях, связанных с «декабристскими» брожениями среди демобилизованных, см.: Сенявская Е. С. 1941–1945: Фронтовое поколение. Историко-психологическое исследование. М.: Институт российской истории РАН, 1995. С. 91–92. О политических настроениях ветеранов см. также: Edele M. More than just Stalinists: The Political Sentiments of Victors 1945–1953 // Fürst J. (Ed.). Late Stalinist Russia. Society between Reconstruction and Reinvention. London and New York: Routledge, 2006. Р. 167–191.

908

Большая часть переписки по этому вопросу, которая велась в 1947 году, содержится в двух папках архивного фонда Верховного Совета СССР. См.: ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 39. Д. 335, 327.

909

Edele M. A «Generation of Victors?». Р. 127–132.

910

См.: Справка заведующего отделом по учету и регистрации награжденных Л. Павлова, представленная в секретариат Верховного Совета СССР, 4 марта 1947: ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 39. Д. 327. Л. 105–106.

911

Неподписанный и недатированный отчет отдела по учету и регистрации награжденных Верховного Совета СССР, 1947 // ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 39. Д. 335. Л. 46. См. также пояснительную записку к законопроекту, меняющему прежнюю систему, 20–27 августа 1947: ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 39. Д. 335. Л. 113–116. Здесь – Л. 113.

912

См.: Справка заведующего отделом по учету и регистрации награжденных Л. Павлова, представленная в секретариат Верховного Совета СССР, 11 марта 1947 // ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 39. Д. 335. Л. 12–15; секретарь президиума Верховного Совета СССР А. Горкин – министру финансов А. Звереву, апрель 1947 // ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 39. Д. 335. Л. 36–37.

913

Неподписанный и недатированный отчет отдела по учету и регистрации награжденных Верховного Совета СССР, 1947 // ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 39. Д. 335. Л. 47.

914

Справка заведующего отделом по учету и регистрации награжденных Л. Павлова, представленная в секретариат Верховного Совета СССР, 23 апреля 1947 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 39. Д. 335. Л. 47.

915

См. пояснительную записку к законопроекту, меняющему прежнюю систему, 20–27 августа 1947: Ф. р-7523. Оп. 39. Д. 335. Л. 113–116. Соответствующий указ президиума Верховного Совета СССР от 10 сентября 1947 года был опубликован в газете «Правда» 22 ноября 1947 года. Более подробно вопросы законодательства рассматриваются в работе: Edele M. Soviet Veterans as an Entitlement Group. P. 125–126.

916

См. одну из таких карточек, хранящуюся в архиве: ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 42. Д. 64. Л. 14.

917

См. коллективное письмо рабочих нескольких московских предприятий, направленное Сталину и Швернику в 1949 году: Советская жизнь, 1945–1953 / Под ред. Е. Ю. Зубковой и др. М.: РОССПЭН, 2003. С. 329–332.

918

Материалы подобных дел имеются в архивах; см., например: ГАРФ. Ф. А-641. Оп. 1. Д. 125.

919

Edele M. A «Generation of Victors?». Р. 136–137.

920

Tumarkin N. The Living and the Dead: The Rise and Fall of the Cult of World War II in Russia. New York: Basic Books, 1994. P. 95–105; Brooks J. Thank You, Comrade Stalin! Soviet Public Culture from Revolution to Cold War. Princeton: Princeton University Press, 2000. P. 195–232.

921

В Президиуме Верховного Совета СССР // Правда. 1947. 24 декабря. С. 1. Более подробно см. Edele M. Soviet Veterans as an Entitlement Group. Р. 126, note 75.

922

См. главу 5 и мою работу: Edele M. Soviet Veterans as an Entitlement Group. P. 127–129.

923

Zubkova E. Russia After the War: Hopes, Illusions, and Disappointments, 1945–1957. Armonk, NY, and London: M. E. Sharpe, 1998; Lévesque J. Exile and Discipline: The June 1948 Campaign Against Collective Farm Shirkers // The Carl Beck Papers in Russian and East European Studies. 2006. № 1708; Jones W. J. «In my Opinion This Is All Fraud!»: Concrete, Culture, and Class in the «Reconstruction» of Rostov-on-the-Don, 1943–1948. Ph.D. diss., University of North Carolina, 2000; Hessler J. A Postwar Perestoika? Toward a History of Private Trade Enterprise in the USSR // Slavic Review. 1998. Vol. 57. № 3. Р. 516–542.

924

Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterländischen Krieges» der Sowjetunion. S. 101–357, 468–478.

925

См. главу 5.

926

Глазунов А. Д. Льготы участникам войны. М.: Юридическая литература, 1981. С. 5–6.

927

См. главу 4.

928

Георгий Жуков: Стенограмма октябрьского (1957 г.) пленума ЦК КПСС и другие документы / Под. ред. А. Н. Яковлева. М.: Демократия, 2001. С. 34–35.

929

Там же. С. 71–73.

930

Там же. С. 103–104.

931

Георгий Жуков: Стенограмма октябрьского (1957 г.) пленума ЦК КПСС и другие документы. С. 649, прим. 33.

932

Отчет подотдела писем Общего отдела ЦК КПСС о письмах, поступивших в связи с празднованием 20-летия Победы, 22 мая 1965 // РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 462. Л. 62.

933

См. главу 4.

934

Указ Президиума Верховного Совета СССР от 26 апреля 1965 года «Об объявлении 9 мая нерабочим днем» // Сборник законов СССР и указов Президиума Верховного Совета СССР 1938–1975 гг. (в 4-х тт.). Т. 3. М.: Известия Советов депутатов трудящихся СССР, 1975. С. 54.

935

Постановление Совета министров СССР от 6 марта 1965 года «О расширении льгот инвалидам Отечественной войны и членам семей военнослужащих, погибших в Великую Отечественную войну». См. также: Глазунов А. Д. Льготы участникам войны. С. 6.

936

Указ Президиума Верховного Совета СССР от 6 сентября 1967 года «Об установлении дополнительных льгот Героям Советского Союза, Героям Социалистического Труда и лицам, награжденным орденами Славы трех степеней». Документ был воспроизведен в постановлении ВЦСПС от 14 сентября 1967 года. См.: Социальное обеспечение в СССР: Сборник нормативных актов. М.: Юридическая литература, 1986. С. 477.

937

Отчет заместителя председателя Совета министров Удмуртской АССР о трудоустройстве и материальном обеспечении демобилизованных военнослужащих, 1 марта 1947 // ГАРФ. Ф. А-259. Оп. 6. Д. 4477. Л. 67; отчет секретаря Грозненского обкома П. Чеплакова Г. Маленкову, 25 октября 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 102. Л. 137.

938

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 102. Л. 219–222. Здесь – Л. 220.

939

Отчет Г. Маленкову, 26 января 1946 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 145. Л. 41–48. Здесь – Л. 44.

940

ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 784. Л. 201, 205. См. также переписку начальника военного отдела Свердловского обкома с секретарем Кировоградского горкома от 22 октября 1945 года: ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 728. Л. 73.

941

Доклад уполномоченного КПК в Архангельской области Клейменова Г. Маленкову о трудоустройстве демобилизованных, осень 1945 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 102. Л. 119–122.

942

Доклад секретаря Якутского обкома Г. Масленникова Г. Маленкову, 31 января 1946 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 145. Л. 132–135. Здесь – Л. 133.

943

См. посвященный этому вопросу доклад П. Савельева, руководителя секретариата председателя президиума Верховного Совета СССР от 23 мая 1946 года: ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 10. Л. 34–62.

944

Отчет о письмах, поступивших в «Красную звезду» в июле 1946 года // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 429. Л. 158.

945

П. Савельев – Н. Швернику, отчет об обращениях и жалобах, 1946 // ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 10. Л. 149.

946

О пролитой крови, ранениях и амнистии см. также доклад, представленный на Национальном съезде «Американской ассоциации содействия славяноведческим исследованиям» (American Association for the Advancement of Slavic Studies – AAASS) в Денвере, Колорадо, в ноябре 2000 года: Alexopoulos G. Amnesty Tales.

947

См.: Отчет руководителя секретариата председателя президиума Верховного Совета СССР П. Савельева об обращениях, касающихся погашения кредитов и выплаты ссуд инвалидами войны и семьями погибших солдат, 14 августа 1946 // ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 10. Л. 120–129. В этом документе чиновник указывал на наличие постановления Совета народных комиссаров от 21 июля 1945 года № 1826 («О предоставлении льгот индивидуальным заемщикам по ссудам Сельхозбанка и Цекомбанка». – Примеч. перев.), где инвалиды войны причислялись к группам, задолженность которых могла официально списываться. Однако ни один из авторов обращений, упомянутых в отчете Савельева, не был осведомлен о существовании такой нормы. Судя по содержанию писем, люди обращались в верховные органы власти не потому, что знали о своем законном праве на банковские послабления, а из-за того, что предполагали, будто их военные жертвы автоматически позволяют им рассчитывать на особое отношение.

948

ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 10. Л. 142.

949

См. архивные материалы, касающиеся этого дела: ГАРФ. Ф. А-461. Оп. 1. Д. 1119. Л. 23. Суд не разделил представления подсудимого о собственных заслугах: 25 августа 1951 года он был приговорен к десяти годам лишения свободы. Там же. Л. 4.

950

Информация сектора партийного учета Управления по проверке партийных органов ЦК ВКП(б), 15 января 1947 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 810. Л. 100.

951

Отчет заведующего сектором обращений граждан Общего отдела ЦК ВКП(б) о письмах офицеров, уволенных из армии, ноябрь 1955 // РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 135. Л. 76. Я в долгу перед Полом Стронски за то, что он обратил мое внимание на этот документ.

952

П. Савельев – Н. Швернику и А. Горкину, октябрь 1947 // ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 13. Л. 201–202.

953

Тенилин – Яковлеву, рукописное обращение, 8 октября 1946 // ГАРФ. Ф. р-9396. Оп. 1. Д. 2. Л. 72. Бюрократы, курировавшие высшее образование, не прислушались к этому аргументу. Изменить правила из-за «одного опоздавшего» было нельзя, и заявителю порекомендовали пройти пока подготовительный курс, чтобы подготовиться к вступлению через год. См.: Благонравов – Балезину, копия Тенилину, машинописный документ, 18 октября 1946 // Там же. Л. 73.

954

Lévesque J. «Part-Time Peasants»: Labour Discipline, Collective Farm Life, and the Fate of Soviet Socialized Agriculture after the Second World War, 1945–1953. Ph.D. diss., University of Toronto, 2003. Особенно – Р. 45–118.

955

В. Бутин (Новосибирский обком партии) – И. Поздняку (Управление по проверке партийных органов при ЦК), информация о политических настроениях населения Новосибирской области, 29 мая 1948 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 306. Л. 28.

956

Некоторые примеры см. в архивных отчетах о письмах: ГАРФ. Ф. р.-7523. Оп. 55. Д. 11. Л. 229 (18 сентября 1946); РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 186. Л. 31–32 (21 мая 1956); РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 135. Л. 76 (ноябрь 1955).

957

См. материалы дела об антисоветской агитации: ГАРФ. Ф. А-461-1-1867. Л. 4.

958

См. материалы дела об антисоветской агитации (1954): ГАРФ. Ф. А-461. Оп. 1. Д. 1062. Л. 9.

959

См. материалы дела об антисоветской агитации: ГАРФ. Ф. А-461. Оп. 1. Д. 1863. Л. 4.

960

Постановление помощника прокурора Орловской области, вынесенное по жалобе в рамках дела об антисоветской агитации, 18 мая 1953 // ГАРФ. Ф. А-461. Оп. 1. Д. 1128. Л. 5–10. Здесь – Л. 9.

961

И. Цветков и Н. Орехов (Отдел пропаганды и агитации ЦК) – Г. Александрову, информация о разъяснительной работе, касающейся изменения цен и повышения зарплат, 5 октября 1946 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 425. Л. 39–40.

962

И. Поздняк (Управление по проверке партийных органов при ЦК) – секретарю ЦК Н. Патоличеву, отчет о настроениях и мнениях населения относительно совместного постановления ЦК и Совета министров от 2 октября 1946 года // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 188. Л. 12–13.

963

П. Савельев – Н. Швернику, отчет о жалобах и обращениях, 1946 // ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 10. Л. 150.

964

См. отчет руководителя секретариата председателя президиума Верховного Совета СССР П. Савельева об обращениях, касающихся погашения кредитов и выплаты ссуд инвалидами войны и семьями погибших солдат, 14 августа 1946 // ГАРФ. Ф. р-7523. Оп. 55. Д. 10. Л. 122.

965

В. Бутин (Новосибирский обком партии) – И. Поздняку (Управление по проверке партийных органов при ЦК), информация о политических настроениях колхозников в связи с указом президиума Верховного Совета от 2 июня 1948 года, 21 июня 1948 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 306. Л. 32–37. Здесь – Л. 34. Аккордеонист, стрелявший в собак, был отправлен в ссылку как «паразит» в 1948 году.

966

Стенограмма 38-го пленума Воронежского обкома партии, 12–13 марта 1947 // ЦДНИ Воронежской области. Ф. 3. Оп. 4. Д. 2. Л. 19.

967

См. главу 7.

968

Стенограмма заседания президиума СКВВ, 25 января 1963 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 798. Л. 29.

969

Обращение в газету «Красная звезда», 24 ноября 1966 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1002. Л. 12.

970

См., например, стенограмму семинара председателей секций СКВВ, 21 января 1966 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 996. Л. 25.

971

Информация о работе с письменными и устными обращениями граждан в СКВВ, апрель 1978 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1506. Л. 34–36.

972

Стенограмма пленума СКВВ, 23 декабря 1977 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1484. Л. 26.

973

Стенограмма пленума СКВВ, 23 декабря 1977 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1484. Л. 41.

974

Этот эпизод советской истории еще ждет своего историка. См. материалы, собранные в архивных фондах ЦК КПСС: РГАНИ. Ф. 5. Оп. 73. Д. 89–169.

975

Отчет редакции «Красной звезды» о предложениях по изменению Конституции, представленный в ЦК, 1 июля 1977 // РГАНИ. Ф. 5. Оп. 73. Д. 122. Л. 20.

976

Отчет редакции «Красной звезды» о предложениях по изменению конституции, представленный в ЦК, июнь – сентябрь 1977 // РГАНИ. Ф. 5. Оп. 73. Д. 122. Л. 31, 36, 46, 47, 53, 56, 57, 71.

977

Отчет редакции «Красной звезды» о предложениях по изменению конституции, представленный в ЦК, июнь – сентябрь 1977 // РГАНИ. Ф. 5. Оп. 73. Д. 122. Л. 74.

978

Выступление товарища Л. И. Брежнева на заседании Верховного Совета СССР, 4 октября 1977 года // Известия. 1977. 5 октября. С. 2–3.

979

О культе войны см. введение.

980

Стенограмма заседания секретарей секций СКВВ, 20 июня 1978 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1518. Л. 86.

981

Отчет отдела писем газеты «Труд» о письмах, полученных в апреле 1978 года // РГАНИ. Ф. 5. Оп. 75. Д. 250. Л. 50; отчет отдела писем газеты «Труд» о письмах, полученных в октябре 1978 года // РГАНИ. Ф. 5. Оп. 75. Д. 257. Л. 8.

982

Начальник Отдела пропаганды ЦК Е. Тяжельников – в ЦК, 6 июня 1978 // РГАНИ. Ф. 5. Оп. 75. Д. 251. Л. 2.

983

См. отчет о письмах в редакцию газеты «Правда» за май, июнь и октябрь 1978 года, представленный в ЦК: РГАНИ. Ф. 5. Оп. 75. Д. 246. Л. 5, 24, 42. Подобные письма получали также редакции «Известий» и «Агитатора»; см. их отчеты за октябрь 1978 года: РГАНИ. Ф. 5. Оп. 75. Д. 257. Л. 35, 51.

984

Отчет в ЦК, 4 ноября 1978 // РГАНИ. Ф. 5. Оп. 75. Д. 257. Л. 4.

985

Стенограмма пленума СКВВ, 23 декабря 1977 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1484. Л. 25. О роли московского отделения см.: Нам – 45! С. 21.

986

Стенограмма пленума СКВВ, 23 декабря 1977 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1484. Л. 132.

987

Стенографический отчет совещания секретарей секций СКВВ, 20 июня 1978 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1518. Л. 25.

988

Постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР от 10 ноября 1978 года № 907 «О мерах по дальнейшему улучшению материально-бытовых условий участников Великой Отечественной войны» // Собрание постановлений и распоряжений правительства СССР (далее – СП СССР). 1978. № 27. Ст. 164. С. 540–542.

989

См. отчет о письмах в редакцию журнала «Агитатор» за декабрь 1978 года, представленный в ЦК: РГАНИ. Ф. 5. Оп. 75. Д. 260. Л. 53.

990

См. отчеты о письмах в редакции газет «Правда» и «Известия» за декабрь 1978 года, представленные в ЦК: РГАНИ. Ф. 5. Оп. 75. Д. 246. Л. 47; Д. 260. Л. 22.

991

Нормы постановления с определенными оговорками распространялись на партизан, а также на персонал МВД и КГБ. Не желая излишне усложнять дискуссию, я здесь не затрагиваю эти две группы.

992

Черторицкая Т. В. Дорогие мои ветераны: Из истории разработки и принятия законодательства о ветеранах. СПб.: Глагол, 1995.

993

Письмо Л. Брежневу, 17 ноября 1980 // РГАНИ. Ф. 5. Оп. 77. Д. 143. Л. 7.

994

См. отчет о письмах в редакцию газеты «Советская Россия» за декабрь 1978 года, представленный в ЦК: РГАНИ. Ф. 5. Оп. 75. Д. 260. Л. 56.

995

См. отчет о письмах в редакцию газеты «Сельская жизнь» за февраль 1979 года, представленный в ЦК: РГАНИ. Ф. 5. Оп. 76. Д. 188. Л. 58.

996

См. отчет о письмах в редакцию газеты «Правда» за март 1979 года, представленный в ЦК: РГАНИ. Ф. 5. Оп. 76. Д. 213. Л. 99.

997

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 77. Д. 143.

998

Постановления ЦК КПСС и Совета министров СССР от 27 февраля 1981 года №№ 219 и 220 // СП СССР. 1981. № 12. Ст. 70. С. 314–315; Черторицкая Т. В. Дорогие мои ветераны: из истории разработки и принятия законодательства о ветеранах. С. 46. О лоббистской деятельности военных корреспондентов см.: РГАНИ. Ф. 5. Оп. 77. Д. 143.

999

СП СССР. № 24. 1979. Ст. 155. С. 562.

1000

Постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР от 21 февраля 1980 года № 175 // СП СССР. 1980. № 9. Ст. 62. С. 194–195.

1001

Постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР от 26 июля 1984 года № 812 // СП СССР. 1985. № 9. Ст. 34. С. 139–143; Постановление Совета министров СССР от 14 апреля 1990 года № 375 // СП СССР. 1990. № 11. Ст. 64. С. 255–258.

1002

Bonwetsch B. «Ich habe an einem völlig anderen Krieg teilgenommen»: Die Erinnerung an den «Großen Vaterländischen Krieg» in der Sowjetunion // Berding H. et al. (Hrsgs.). Krieg und Erinnerung: Fallstudien zum 19. und 20. Jahrhundert. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2000. S. 156–157.

1003

Lane C. The Rites of Rulers: Ritual in Industrial Society. The Soviet Case. Cambridge: Cambridge University Press, 1981. Особенно – Р. 90–91, 101, 104, 143–153.

1004

См. главу 7.

1005

См., например: Самсонов А. М. Из истории ветеранов войны (фрагменты) // История СССР. 1985. № 2. С. 54–55; Танич М. Играла музыка в саду… М.: Вагриус, 2000. С. 257–258.

1006

Микулина Е. Встретились в Деймановке: Судьбы людские // Правда. 1978. 16 ноября. С. 6.

1007

Новикова A. Отзовитесь, подруги! // Правда. 1978. 21 октября. С. 3.

1008

Мартынова A. Нас было пятеро // Правда. 1978. 10 ноября. С. 3.

1009

Edele M. Soviet Veterans as an Entitlement Group. P. 113–116.

1010

Итоги Всесоюзной переписи населения 1979 года: статистический сборник. Т. 2: Пол, возраст и состояние в браке населения СССР, союзных и автономных республик, краев и областей. Ч. 1. М.: Государственный комитет по статистике, 1989. С. 32.

1011

Опубликованные данные переписи не позволяют провести четкий анализ, поскольку цифры в них даны с шагом в пять лет и, разумеется, учитывают не ветеранов, а лишь мужчин определенных когорт рождения. Перепись 2002 года впервые раскрыла данные по отдельно взятым годам рождения. Согласно ее материалам, к этому времени мужчины фронтового поколения (родившиеся в 1923–1927 годах) составляли 0,7 % мужского населения, среднее поколение (родившиеся в 1905–1922 годах) составляло всего 0,3 %, а «дважды ветеранов» совсем не осталось (0,01 %). См.: Итоги Всероссийской переписи населения 2002 года. В 14-ти тт. Т. 2: Возрастно-половой состав и состояние в браке. М.: Статистика России, 2004. С. 6–8.

1012

Yurchak A. Everything was Forever, Until It was No More: The Last Soviet Generation. Princeton and Oxford: Princeton University Press, 2006 [Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2014].

1013

О поколенческой динамике см.: Tumarkin N. Living and Dead. P. 194–195.

1014

Гусаков Г. Нетерпимость // Известия. 1979. 7 сентября. С. 6; Новоплянский Д. Рядом – ветеран: читай почту // Правда. 1982. 7 февраля. С. 3.

1015

Стенограмма семинара секретарей секций СКВВ, 27 сентября 1985 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1654. Л. 218. Практическим воплощением этой идеи стало открытие специальных магазинов для ветеранов. Например, уже в 1978 году бакинское отделение СКВВ курировало пятнадцать специальных магазинов, обслуживавших только эту категорию населения. См.: Стенографический отчет совещания секретарей СКВВ, 20 июня 1978 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1518. Л. 43.

1016

Застольский М. В чем провинились? [Письмо редактору] // Ветеран. 1988. № 7. С. 6.

1017

Кирина Г. И в этом – тоже соль! // Ветеран. 1988. № 10. № 5.

1018

Мухин О. В угоду формализму? // Ветеран. 1988. № 7. С. 4.

1019

Бойко Н. Не за льготы шли под пули… [Письмо в редакцию] // Ветеран. 1988. № 9. С. 9.

1020

Гукасов Г. Обида // Известия. 1979. 19 июля. С. 6.

1021

Там же; Гукасов Г. Нетерпимость // Известия. 1979. 7 сентября. С. 6; Он же. Цена злого слова // Известия. 1979. 26 октября. С. 6.

1022

Гукасов Г. Цена злого слова.

1023

Об этом эпизоде рассказывается в работе: Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterländischen Krieges» der Sowjetunion. S. 481.

1024

Киселев А. Сколько же ждать? // Ветеран. 1988. № 10. С. 6.

1025

Письмо в редакцию: Где же справедливость? // Ветеран. 1988. № 1. С. 6.

1026

Мазуров К. На рубежах перестройки // Ветеран. 1988. № 3. С. 3.

1027

Нам – 45! С. 32.

1028

CIS Committee for Statistics and International Center for Human Values. The Statistical Handbook of Social and Economic Indicators for the Former Soviet Union. New York: Norman Ross Publishing, 1996. Р. 193.

1029

Аксенов Г. Кто поможет инвалиду? [Письмо редактору] // Ветеран. 1988. № 2. С. 6.

1030

Dunn Е. Disabled Russian War Veterans: Surviving the Collapse of the Soviet Union // Gerber D. A. (Ed.). Disabled Veterans in History. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2000. Р. 251–270.

1031

The Statistical Handbook of Social and Economic Indicators for the Former Soviet Union. Р. 193.

1032

Ibid.

1033

См., например: Известия. 1989. 2 августа. С. 1, 3. Цит. по: The Current Digest of the Soviet Press. 1989. Vol. 41. № 37. Р. 16; Chandler A. Shocking Mother Russia: Democratization, Social Rights, and Pension Reform in Russia, 1990–2001. Toronto: University of Toronto Press, 2004. Р. 29 passim. Понятие «относительно впечатляющие блага» впервые употребляет Этель Данн. См.: Dunn Е. Disabled Russian War Veterans. Р. 254.

1034

Аминов В. Г. Ветераны всегда в строю: Об истории и опыте работы Ижевской городской ветеранской организации. Ижевск: Удмуртский государственный университет, 2000. С. 30.

1035

Еженедельник «Ветеран» издавался с 1988 года в качестве приложения к профсоюзной газете «Труд», а с 1990 года выходил как самостоятельное издание.

1036

Цит. по: Dunn Е. в Disabled Russian War Veterans. Р. 256.

1037

Kühne T. Zwischen Vernichtungskrieg und Freizeitgesellschaft – die Veteranenkultur in der Bundesrepublik (1945–1995) // Naumann K. (Hrsg.) Nachkrieg in Deutschland. Hamburg: Hamburger Klaus Naumann Edition, 2001. S. 95.

1038

American Historical Association. Why Do Veterans Organize? Washington, DC: War Department, 1946. P. 27.

1039

Стенограмма семинара секретарей СКВВ, 26–27 сентября 1985 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1654. Л. 91.

1040

Нам – 45! / Под ред. Российского комитета ветеранов войны и военной службы. М.: Международный объединенный биографический центр, 2001. С. 6–14; McCauley M. Who’s Who in Russia since 1900. London and New York: Routledge, 1997. Р. 206–207, 216; Кто был кто в Великой Отечественной войне 1941–1945. Люди. События. Факты. Справочник. М.: Республика, 2000. С. 247–248, 35–36; Edele М. Soviet Veterans as an Entitlement Group, 1945–1955 // Slavic Review. 2006. Vol. 65. № 1. Р. 113–115.

1041

Цифры даются на основе анализа 695 анкет делегатов, представлявших около 87 % общего числа делегатов этих форумов. См.: ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 7 – Д. 13; Edele М. A «Generation of Victors?»: Soviet Second World War Veterans from Demobilization to Organization, 1941–1956. Ph.D. diss. University of Chicago, 2004. P. 350, note 32; Р. 515–517; стенограмма II Всесоюзной конференции ветеранов войны, 26 февраля 1965 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 899. Л. 8–9.

1042

Стенограмма заседания президиума СКВВ, 12 ноября 1965 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 906. Л. 119–120.

1043

С. Бельченко – С. Тимошенко, 16 ноября 1966 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1064. Л. 3.

1044

Стенограмма семинара секретарей секций СКВВ, 26–27 сентября 1985 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1654. Л. 26–27.

1045

Стенограмма заседания президиума СКВВ, 24 ноября 1986 // ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1681. Л. 23.

1046

Никонов А. Учеба актива // Ветеран. 1989. № 44 (96). С. 3.

1047

Слово к читателю // Ветеран. 1994. № 1 (290). С. 1.

1048

Данные по бывшему СССР: Нечаев В. Сила ветеранов – в единении // Ветеран. 1994. № 31 (320). С. 1; данные по Российской Федерации: Социальное обеспечение. 1995. № 1. С. 27.

1049

См. главу 2.

1050

Даже к концу 1970-х годов ветеранская организация располагала лишь приблизительными, а не точными данными на этот счет. См.: ГАРФ. Ф. р-9541. Оп. 1. Д. 1505. Л. 176.

1051

Нечаев В. Сила ветеранов – в единении // Ветеран. 1994. № 31 (320). С. 1.

1052

См.: Edele M. A «Generation of Victors?». Р. 96. Table 1.9.

1053

Стенограмма III пленума СКВВ, 19 декабря 1978 // ГАРФ. Ф. р.-9541. Оп. 1. Д. 1505. Л. 41; стенограмма IV пленума СКВВ, 19 сентября 1979 // ГАРФ. Ф. р.-9541. Оп. 1. Д. 1520. Л. 118; Fieseler B. Die Invaliden des «Grossen Vaterländischen Krieges» der Sowjetunion: Eine politische Sozialgeschichte 1941–1991. Habilitationsschrift, Ruhr-Universität Bochum, 2003. S. 469; Во имя однополчан-фронтовиков. М.: Витязь-Братишка, 2001. С. 9; Нечаев В. Сила ветеранов – в единении // Ветеран. 1994. № 31 (320). С. 1; Dunn E. Disabled Russian War Veterans: Surviving the Collapse of the Soviet Union // Gerber D. (Ed.). Disabled Veterans in History. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2000. Р. 52; Социальное обеспечение. 1995. № 1. C. 27; Russia Honors its Soldiers Past and Present Ahead of V Day // Johnson’s Russia List. 2003. 6 May. № 7169.

1054

Нам – 45! С. 19.

1055

Важными отправными точками для такой компаративной истории могут послужить следующие работы: Geyer М. Ein Vorbote des Wohlfahrtsstaates: Die Kriegsopferversorgung: Frankreich, Deutschland und Großbritannien nach dem Ersten Weltkrieg // Geschichte und Gesellschaft. 1983. № 9. S. 230–277; Cohen D. The War Come Home: Disabled Veterans in Britain and Germany, 1914–1939. Berkeley, Calif.: University of California Press, 2001.

1056

Историю советского государства «всеобщего благосостояния» еще предстоит написать, но предварительное знакомство с темой можно начать со следующих работ: Madison B. Social Welfare in the Soviet Union. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1968; Chandler А. Shocking Mother Russia: Democratization, Social Rights, and Pension Reform in Russia, 1990–2001. Toronto: University of Toronto Press, 2004. Р. 24–71; Lovell S. Soviet Russia’s Older Generations // Lovell S. (Ed.). Generations in Twentieth-Century Europe. Houndsmills, Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2007. Р. 205–226.

1057

Linz S. (Ed.). The Impact of World War II on the Soviet Union. Totowa, NJ: Rowman & Allanhead, 1985; Fitzpatrick S. War and Society in Soviet Context: Soviet Labor before, during, and after World War II // International Labor and Working-Class History. 1989. № 35. Р. 37–52; Weiner A. Making Sense of War: The Second World War and the Fate of the Bolshevik Revolution. Princeton and Oxford: Princeton University Press, 2000.

1058

Verdery К. What Was Socialism, and Why Did It Fall? // Orlovsky D. (Ed.). Beyond Soviet Studies. Washington, DC: Woodrow Wilson Center Press, 1995. Р. 27–46.

1059

Для того чтобы прочувствовать глубину этого потрясения в ветеранской среде, достаточно взять в руки любой номер газеты «Ветеран» за 1991 год или последующие годы.

1060

Поздняков А. Выстоим // Ветеран. 1991. № 52 (208). С. 2–3; Устав Содружества организаций ветеранов независимых государств // Ветеран. 1992. № 5 (213). С. 8–9.

1061

Нам – 45! С. 28; Ветераны Мордовии. 1945–2000: История ветеранского движения. Саранск: Мордовское книжное издание, 2000. С. 32; Устав Всероссийской организации ветеранов войны, труда, Вооруженных Сил и правоохранительных органов // Ветеран. 1992. № 15–16 (223–224). С. 14.

1062

Учредительная конференция Всесоюзной организации ветеранов войны и труда: Информационное сообщение // Ветеран. Бюллетень СКВВ. 1987. № 1. С. 2–26. Здесь – С. 3.

1063

Поздняков А. Выстоим // Ветеран. 1991. № 52 (208). С. 2–3.

1064

Нам – 45! С. 28–29.

1065

Ветераны Мордовии. 1945–2000: История ветеранского движения. С. 32–33.

1066

Москва 2000. Телефонный справочник. М., 2000. С. 475–477.

1067

Российские вести. 1993. 8 июня. Цит. по: The Current Digest of the Post-Soviet Press. 1993. Vol. 45. № 23. Р. 4–5.

1068

Нам – 45! С. 28, 31. Подробнее об этом см. главу 8.

1069

Russia’s Putin Blames Government, Regional Officials for Benefit Reform Chaos // MosNews. 2005. 18 January (http://www.mosnews.com/news/2005/01/18/putinst.shtml).

1070

Об извилистых путях российской пенсионной реформы см.: Chandler A. Shocking Mother Russia; о роли ветеранов в этой истории см.: Ibid. P. 95, 110, 119–121.

1071

Danilova N. Veterans’ Policy in Russia: A Puzzle of Creation // Journal of Power Institutions in Post-Soviet Societies. 2007. № 6–7: The Social and Political Role of War Veterans. По словам Даниловой, в 2005 году число остающихся в живых ветеранов-фронтовиков составляло 969 000 человек (note 34).

1072

Youngblood D. Russian War Films: On the Cinema Front, 1914–2005. Lawrence, Kan.: University Press of Kansas, 2007. P. 236.

Content

Марк Эделе
Советские ветераны Второй мировой войны
Народное движение в авторитарном государстве, 1941–1991

Предисловие автора к русскому изданию

Предисловие

Часть I. Реинтеграция

Введение. Последствия войны

Глава 1. Эпопея возвращения

Глава 2. Добро пожаловать в нормальную жизнь

Глава 3. Возвращение «на гражданку»

Часть II. Победители и жертвы

Глава 4. «Отличная профессия»

Глава 5. Пожизненно «меченые»

Глава 6. «Слава победителям!»

Часть III. Советское ветеранское движение

Глава 7. Борьба за организацию

Глава 8. «Сообщество заслуживающих»

Послесловие

Список таблиц и диаграмм

Библиография

Хронология

Глоссарий

Примечания