Сидни Шелдон

Пески времени

Серия «Бестселлеры Сидни Шелдона»

Sidney Sheldon

THE SANDS OF TIME

Перевод с английского Е. А. Ильиной

Серийное оформление и компьютерный дизайн А. И. Орловой

Печатается с разрешения Sidney Sheldon Family Limited Partnership.

© Sidney Sheldon Family Limited Partnership, 1988

© Перевод. Е. А. Ильина, 2022

© Издание на русском языке AST Publishers, 2023

* * *

Фрэнсис Гордон с любовью

Мертвым не нужно воскресать. Они теперь часть земли, а землю нельзя завоевать, ибо она будет существовать вечно и переживет любого тирана. Те, кто ушел в нее с честью – а ни один человек не ушел в нее с большей честью, чем те, кто умер в Испании, – уже обрели бессмертие.

Хемингуэй Э.

Глава 1

Памплона, Испания, 1976 г.

«Если план провалится, мы все умрем». Он в последний раз мысленно прошелся по всем пунктам в попытке проанализировать, обдумать и обнаружить слабые места, но не нашел ни одного. План был дерзкий, требовал предельного внимания и выверенности до секунды. Если все получится, победа будет поистине впечатляющей, достойной великого Эль Сида[1].

В противном случае…

«Впрочем, поздно терзаться сомнениями, – философски решил Хайме Миро. – Пришло время действовать». Шести футов ростом, с решительным умным лицом, мускулистой фигурой и задумчивыми темными глазами, Хайме Миро слыл легендой, был героем для басков и анафемой для испанского правительства. Те, кто с ним сталкивался, были склонны преувеличивать его рост, смуглость кожи и жестокость. Он был сложным человеком, реалистом, понимал, сколь невелики его шансы на победу, и романтиком, готовым умереть за то, во что верил.

В Памплоне царило небывалое оживление. Город словно сошел с ума. Наступило последнее утро забега быков, так называемой фиесты Сан-Фермин – ежегодного праздника, проводимого обычно с 7 по 14 июля. Тридцать тысяч туристов со всего мира наводнили город. Одни приехали просто посмотреть на устрашающее зрелище бегущих по узким улочкам Памплоны быков, другие же вознамерились принять участие в действе и доказать собственную храбрость, попытавшись убежать от разъяренных животных. Все номера в гостиницах были забронированы задолго до празднества, поэтому студентам из университета Наварры приходилось располагаться на ночлег на ступенях домов, в вестибюлях банков, автомобилях, на площадях и улицах города.

Туристы заполонили кафе и гостиницы, чтобы увидеть шумные красочные шествия огромных фигур из папье-маше и послушать выступления уличных оркестров. Облачение участников парада состояло из фиолетовых накидок с капюшонами зеленого, гранатового или золотистого цветов. Процессии растекались по улицам подобно радужным рекам. Взрывавшиеся на столбах и проводах трамвайных путей петарды лишь добавляли шума и неразберихи.

Толпы людей собрались для того, чтобы поприсутствовать на вечерних боях быков, но самым зрелищным действом оставалось энсьерро – утренний забег быков, коим предстояло участвовать в боях вечером. Накануне за десять минут до полуночи на темных улицах в нижней части города появились быки. Их выпустили из загонов, чтобы переправить по мосту через реку в другой загон в конце улицы Санто-Доминго, где они должны были провести ночь. Поутру они вновь обретут свободу, чтобы пуститься по узкой Санто-Доминго, огороженной на каждом углу деревянными заборами. Пробежав по улице, они окажутся в загоне на площади Хемингуэя, где и останутся до начала вечерних боев.

Слишком возбужденные, чтобы заснуть, наводнившие город туристы пили вино, распевали песни и занимались любовью. Так продолжалось с полуночи и до шести часов утра. На шеях участников забега красовались алые шарфы с изображением святого Фермина. Утром, без четверти шесть, по улицам двинулись оркестры, исполняющие волнующую душу музыку Наварры. Ровно в семь часов утра в воздух взмыла сигнальная ракета, возвестившая о том, что ворота загона открыты. Толпы зрителей замерли в лихорадочном предвкушении. Спустя мгновение небо осветила вторая ракета. На сей раз она предупреждала город о том, что быки начали свой забег.

Последовавшее за этим зрелище было поистине незабываемым. Сначала послышался звук. Тихий, едва различимый, напоминавший отдаленный шум ветра, он становился все громче и, наконец, взорвался грохотом копыт внезапно возникших перед взорами зрителей шести волов и шести огромных быков. Весом в пятнадцать сотен фунтов каждый, они неслись по улице Санто-Доминго подобно смертоносному поезду. За деревянными барьерами, что перекрывали примыкавшие к Санто-Доминго улочки и переулки, толпились сотни взволнованных, дрожащих от нетерпения молодых людей, вознамерившихся продемонстрировать собственную храбрость, оказавшись на пути у рассвирепевших животных.

Быки неслись с дальнего конца улицы мимо Эстафеты и Де Хавьер, мимо аптек, закрытых магазинов и фруктовых рынков к площади Хемингуэя, сопровождаемыми криками «оле!» ошалевшей от возбуждения толпы. Едва быки приближались, зрители в отчаянии пытались спастись от острых рогов и смертоносных копыт. Внезапное осознание приближающейся смерти заставляло участников забега искать спасения в подъездах домов и на пожарных лестницах. Их сопровождали насмешливые возгласы «Cobardon!»[2]. Тех, кто спотыкался и падал на пути у быков, быстро оттаскивали в сторону.

Маленький мальчик и его дедушка стояли за ограждением, затаив дыхание от волнения при виде разворачивавшегося в паре футов от них действа.

– Ты только погляди! – воскликнул старик. – Magnifico![3]

Мальчик вздрогнул.

– Tengo miedo, Abuelo[4].

Старик обнял мальчика за плечи:

– Si, Manolo. Выглядит пугающе. Но в то же время великолепно. Однажды я тоже принимал участие в забеге. Ничто с этим не сравнится. Ты встречаешься лицом к лицу со смертью и чувствуешь себя настоящим мужчиной.

Как правило, животным требовалось всего две минуты, чтобы преодолеть девять сотен ярдов улицы Санто-Доминго и оказаться в загоне на арене. Как только ворота загона закрывались за ними, в небо взмывала третья ракета. Однако в тот день этому не суждено было случиться, поскольку произошло нечто такое, с чем Памплона не сталкивалась ни разу за всю четырехсотлетнюю историю забега быков.

Когда быки неслись по узкой улице, полдюжины мужчин, разодетых в яркие праздничные костюмы, отодвинули деревянные ограждения, и быки, свернув с отведенной для забега Санто-Доминго, вырвались на свободу и ринулись в центр города. В мгновение ока веселый праздник обернулся кошмаром. Разъяренные животные врезались в толпу ошеломленных зрителей. Мальчик и его дедушка нашли смерть одними из первых, сбитые с ног и растоптанные быками. Смертоносные рога вонзились в детскую коляску, убив младенца и сбив с ног его мать, которая тут же была раздавлена. Повсюду в воздухе витала смерть. Животные набрасывались на беспомощных зрителей, валили на землю женщин и детей, пронзали своими жуткими длинными рогами прохожих, сметали лотки с продуктами, статуи, всех и вся, кто, на беду, оказался у них на пути. Кричавшие от ужаса люди в отчаянии пытались спастись от несших смерть чудовищ.

Внезапно на пути быков возник ярко-красный грузовик, и они, повернув к нему, понеслись вниз по улице Де Эстрелла, что вела к городской тюрьме Памплоны.

Тюрьма представляла собой мрачное двухэтажное здание из камня с толстыми решетками на окнах. На каждом из четырех его углов возвышались башенки, а над дверью развевался красно-желтый испанский флаг. Каменные ворота вели в небольшой дворик. На втором этаже здания располагались камеры, в которых содержались приговоренные к смертной казни заключенные. Здоровенный охранник в форме полиции, вооруженный автоматом, вел по коридору второго этажа священника, облаченного в простую черную сутану.

Заметив вопрос в глазах священника, бросившего взгляд на автомат, охранник пояснил:

– Осторожность никогда не помешает, падре. Ведь на этом этаже сидят самые отъявленные подонки.

С этими словами охранник указал священнику на металлоискатель вроде тех, что устанавливают в аэропортах.

– Мне жаль, падре, но таков уж порядок…

– Конечно, сын мой.

Когда священник прошел через рамку, тишину коридора прорезал визг сирены. Охранник инстинктивно сжал приклад автомата, но священник, обернувшись к нему, улыбнулся и произнес, снимая с шеи тяжелый металлический крест на серебряной цепочке:

– Моя оплошность.

Во второй раз рамка не издала ни звука. Охранник вернул крест священнику, и вместе они продолжили путь в недра городской тюрьмы. В разделявшем камеры коридоре стояла невыносимая вонь.

– По мне, вы лишь зря теряете здесь время, падре, – философски протянул охранник. – У этих животных нет души, которую можно было бы спасти.

– И все же мы должны попытаться, сын мой.

Охранник покачал головой:

– Говорю вам: врата ада уже давно распахнуты для обоих.

Священник с удивлением посмотрел на охранника:

– Для обоих? Мне сказали, исповедаться желают трое.

Охранник пожал плечами:

– Мы сэкономили вам немного времени. Самора умер сегодня утром в изоляторе. Сердечный приступ.

Мужчины подошли к двум самым дальним камерам.

– Пришли, падре.

Охранник отпер дверь и осторожно отошел в сторону, когда священник вошел внутрь. Заперев за ним камеру, он остался в коридоре, готовый мгновенно прийти на помощь. Священник подошел к человеку, лежавшему на грязной тюремной койке.

– Как тебя зовут, сын мой?

– Рикардо Мельядо.

Священник посмотрел на заключенного, но понять, как он выглядел, было невозможно. Его покрытое кровоточащими ранами лицо настолько распухло, что глаза почти закрылись. С трудом разлепив разбитые губы, несчастный произнес:

– Я рад, что вы смогли прийти, падре.

– Церковь считает своим долгом спасение твоей души, сын мой.

– Сегодня утром меня повесят?

Священник мягко похлопал заключенного по плечу:

– Тебя приговорили к казни гарротой[5].

Рикардо Мельядо вскинул голову:

– Нет!

– Мне жаль. Приказ отдан самим премьер-министром.

После этого священник положил руку на голову заключенного и произнес нараспев:

– Dime tus pecados…[6]

– Я много грешил в мыслях и деяниях и теперь всем сердцем раскаиваюсь в этом, – ответил Рикардо Мельядо.

– Ruego a nuestro Padre celestial par la salvation de tu alma. En el nombre del Padre, del Hijo y del Espiritu Santo…[7]

Прислушивавшийся к происходящему в камере охранник думал про себя: «Что за неразумная трата времени. Господу на него плевать».

Священник закончил исповедь:

– Adios[8], сын мой. Да приимет Господь твою душу с миром.

Священник подошел к двери, охранник отпер ее, направив дуло автомата на заключенного и выпустив священника в коридор. Вновь заперев дверь на ключ, охранник подошел к следующей камере и открыл ее.

– Он ваш, падре.

Священник переступил порог. Находившийся в камере заключенный тоже подвергался избиениям. Священник с минуту смотрел на него.

– Как тебя зовут, сын мой?

– Феликс Карпио.

Заключенный оказался крепким мужчиной со свежим синевато-багровым шрамом на лице, который не могла скрыть даже густая борода.

– Я не боюсь смерти, падре.

– Это хорошо, сын мой. Ибо никого из нас она не обойдет стороной.

Пока священник выслушивал исповедь Карпио, до слуха находящихся в здании донесся какой-то шум. Приглушенный вначале, он становился все громче и отчетливее. Вскоре можно было различить грохот копыт и испуганные крики. Охранник прислушался, на его лице отразилось беспокойство.

– Вам лучше поторопиться, падре. На улице происходит что-то странное.

– Я закончил.

Охранник быстро отпер дверь камеры, а когда священник вышел в коридор, повернул ключ в замке. В этот самый момент снаружи у главного входа в здание раздался страшный грохот.

– Что это за шум, черт возьми? – спросил страж, посмотрев в узкое зарешеченное окно.

– Похоже, кто-то просит у нас аудиенции, – ответил священник. – Могу я позаимствовать у вас это?

– Что именно?

– Ваше оружие, por favor[9].

С этими словами священник почти вплотную подошел к охраннику, бесшумно отделил верхнюю часть массивного креста, висевшего на шее, обнажив длинное обоюдоострое лезвие спрятанного в нем стилета, и молниеносным движением вонзил его в грудь стража.

– Видишь ли, сын мой, Господь и я решили, что оружие тебе больше не понадобится. In Nomine Pater[10], – набожно перекрестившись, произнес Хайме Миро, забирая автомат из рук умирающего.

Охранник рухнул на цементный пол. Забрав у него ключи, Хайме Миро быстро отпер двери обеих камер и скомандовал:

– Пошевеливайтесь!

Шум на улице становился все громче.

Рикардо Мельядо забрал у него автомат и попытался растянуть в улыбке распухшие губы.

– Из тебя получился чертовски хороший священник, даже я почти поверил.

– Изрядно они вас отделали. Но ничего: они за это заплатят.

Обхватив товарищей за плечи, Хайме помог им дойти до конца коридора.

– Что случилось с Саморой?

– Охранники забили его до смерти. Мы слышали его крики. Они увели его в изолятор, а потом сказали, что он умер от сердечного приступа.

Впереди показалась запертая железная дверь.

– Подождите здесь.

Он подошел к двери и обратился к стоявшему за ней охраннику:

– Я закончил.

Дверь открылась.

– Вам лучше поспешить, падре. На улице, похоже, беспорядки…

Однако фразу закончить ему было не суждено: изо рта охранника хлынула кровь, когда в грудь ему вонзился стилет.

Хайме махнул заключенным.

– За мной.

Феликс Карпио забрал оружие охранника, и все вместе они начали спускаться по лестнице. За стенами тюрьмы царил настоящий хаос. Вокруг носились полицейские, пытаясь понять, что происходит, и разобраться с вопившей от ужаса толпой, ринувшейся на тюремный двор в поисках спасения от обезумевших животных. Один из быков бросился к зданию, разгромив каменный вход, второй терзал тело упавшего на землю охранника.

Во дворе стоял красный грузовик с работающим мотором. Из-за царившей вокруг суматохи бывшие заключенные прошли через двор практически незамеченными, а те, кто все же обратил на них внимание, были слишком заняты спасением собственной жизни, чтобы что-то предпринять. Не говоря ни слова, Хайме и его товарищи запрыгнули в грузовик, и тот рванул с места и понесся по улицам, распугивая толпы народа.

Представители гражданской гвардии – военизированного полицейского формирования – облаченные в зеленую униформу и шляпы из лакированной черной кожи, тщетно пытались утихомирить обезумевшую толпу[11]. Вооруженная полиция, осуществлявшая охрану правопорядка в столицах провинций, тоже оказалась беспомощной перед лицом царившего в городе безумия. Люди метались по сторонам в отчаянной попытке спрятаться от разъяренных быков, хотя опасность исходила не столько от быков, сколько от них же самих. Ведь в своем стремлении спастись люди давили и затаптывали своих товарищей по несчастью. Старики и женщины падали, оказываясь под ногами толпы.

Хайме, в страхе глядя на разворачивавшееся перед его глазами ужасающее действо, воскликнул:

– Мы не предполагали, что все обернется подобным образом!

Он беспомощно взирал на эту бойню, но ничего не мог предпринять, чтобы ее остановить, поэтому просто закрыл глаза, ограждая себя таким образом от этого ужаса.

Грузовик добрался до окраины Памплоны и направился на юг, оставив позади шум и смятение.

– Куда мы едем, Хайме? – поинтересовался Рикардо Мельядо.

– Близ Торре есть безопасное место. Дождемся темноты и двинемся дальше.

Феликс Карпио поморщился от боли. Хайме Миро посмотрел на него с сочувствием и тихо произнес:

– Скоро приедем, дружище.

Миро никак не мог выбросить из головы жуткую картину, увиденную в Памплоне. Через полчаса грузовик добрался до деревушки Торре и обогнул ее, чтобы добраться до уединенного жилища в возвышавшихся над деревней горах. Хайме помог своим товарищам выбраться из грузовика.

– Вас заберут в полночь, – сказал водитель.

– Пусть захватят врача, – велел Хайме. – И избавься от этого грузовика.

Втроем они вошли в дом. Он оказался небольшим и уютным, с камином в гостиной и балочными перекрытиями под потолком. На столе лежала записка. Хайме улыбнулся, прочитав единственную фразу, от которой веяло гостеприимством: «Mi casa es su casa»[12]. В баре стояло несколько бутылок вина. Хайме наполнил стаканы.

– Не знаю, как тебя благодарить, друг мой. За тебя, – произнес Рикардо Мельядо.

Хайме поднял свой стакан:

– За свободу.

Внезапно в клетке защебетала канарейка. Подойдя к ней, Хайме с минуту наблюдал, как она отчаянно бьет крыльями, потом открыл дверцу, осторожно вынул птичку из клетки и отнес к распахнутому окну, тихо сказав:

– Лети, pajarito[13]. Все живые существа должны быть свободными.

Глава 2

Мадрид

Премьер-министр Леопольдо Мартинес пребывал в ярости. Невысокого роста, в очках, он трясся всем телом, когда говорил, а сейчас визгливо кричал:

– Хайме Миро необходимо остановить! Вам понятно?

Он гневно обвел взглядом с полдюжины советников, собравшихся в его кабинете:

– Вся армия и полиция не в состоянии разыскать одного-единственного террориста!

Совещание проходило во дворце Монклоа – резиденции премьер-министра, расположенной в пяти ярдах от центра Мадрида, на Картера-де-Галисия – шоссе без единого опознавательного знака. Дворец представлял собой кирпичное здание с коваными железными балконами, зелеными жалюзи и сторожевыми башнями на каждом из углов.

День выдался сухим и жарким, и из окон, на сколько хватало глаз, можно было видеть волны горячего воздуха, поднимавшиеся от земли подобно батальонам призрачных солдат.

– Вчера Миро превратил Памплону в поле битвы. – Мартинес ударил кулаком по столу. – Он убил двух тюремных охранников и помог сбежать из тюрьмы двум террористам. Множество ни в чем не повинных людей погибло под копытами выпущенных им быков.

В кабинете воцарилось молчание. Еще при вступлении в должность премьер-министр самодовольно заявил: «Первым делом я собираюсь покончить с этими сепаратистскими группировками. Мадрид станет центром объединения андалузцев, басков, каталонцев и галисийцев и превратит их в испанцев». Его оптимизм мало кто разделял. Тех, кто сражался за независимость басков, подобное положение дел не устраивало, поэтому взрывы бомб, ограбления банков и массовые демонстрации, организованные террористами ЭТА[14], не прекращались.

Человек, сидевший справа от Мартинеса, тихо произнес:

– Я его найду.

Слова принадлежали полковнику Рамону Аконье – главе ГСО, Группы специальных операций, созданной для борьбы с баскскими террористами. Этому великану с уродливым шрамом на лице и холодными глазами цвета обсидиана перевалило за шестьдесят. Он начал свою карьеру офицера во время гражданской войны под командованием Франсиско Франко и до сих пор был фанатично предан его философии: «Мы ответственны лишь перед Богом и историей».

Блестящий офицер, Аконья был одним из помощников Франко и пользовался его безграничным доверием. Полковник скучал по железной дисциплине и незамедлительному наказанию тех, кто ставил под вопрос приказы начальства и нарушал закон. Ему довелось пережить неразбериху гражданской войны, во время которой националистический альянс монархистов, мятежных генералов, землевладельцев, церковной верхушки и фашиствующих фалангистов воевал с силами республиканского правительства, включающими в себя социалистов, коммунистов, либералов, баскских и каталонских сепаратистов. То было страшное время разрушений и убийств, безумие с привлечением людей и военного потенциала дюжины стран, повлекшее за собой ужасающие человеческие потери. И вот теперь баски вновь взялись за оружие и убивают. Группа Аконьи действовала эффективно и безжалостно, его люди работали под прикрытием, всегда в масках, никогда не фотографировались и не раскрывали свою личность, дабы избежать мести.

«Если кто-то и может остановить Хайме Миро, то только полковник Аконья, – думал премьер-министр. – Только вот кто остановит полковника Аконью?»

Вообще-то премьер-министр не собирался поручать полковнику руководство операцией, но среди ночи ему позвонили, и он сразу узнал голос.

– Мы крайне обеспокоены деятельностью Хайме Миро и его террористов. Предлагаем вам поставить во главе ГСО полковника Аконью. Это ясно?

– Да, сеньор. Я немедленно займусь этим.

На другом конце повесили трубку.

Голос принадлежал члену ОПУС МУНДО – тайной организации, включающей в себя банкиров, адвокатов, глав крупных корпораций и министров. Поговаривали, что эта организация располагала огромными денежными средствами, но откуда они поступали и на что расходовались, оставалось загадкой. Было небезопасно задавать слишком много вопросов.

Как и было приказано, премьер-министр поставил полковника Аконью во главе оперативной группы, но этот громила оказался ярым фанатиком, не поддающимся контролю. Его ГСО установила диктатуру террора. Премьер-министр вспомнил о баскских мятежниках, схваченных людьми Аконьи близ Памплоны. Их осудили и приговорили к повешению. Именно полковник Аконья настоял на том, чтобы они были казнены варварским способом: с помощью гарроты – металлической петли со штырем, которую постепенно затягивали, ломая позвоночник и разрывая спинной мозг.

Поимка Хайме Миро стала навязчивой идеей полковника, и он заявил: «Мне нужна его голова. Отрежьте ему голову, и движение басков умрет».

По мнению премьер-министра, это было преувеличением, хотя доля правды в словах полковника все же присутствовала. Хайме Миро был харизматичным лидером, фанатично преданным своим идеям и потому очень опасным. «Однако, – думал премьер-министр, – полковник Аконья тоже по-своему опасен».

Слово взял Примо Касадо – глава службы безопасности.

– Ваше превосходительство, никто не мог предвидеть, что в Памплоне случится подобное. Хайме Миро…

– Я знаю, кто он! – раздраженно оборвал его премьер-министр и повернулся к полковнику. – Теперь хочу знать, где он.

– Я иду по его следу, – ответил Аконья, и от голоса его повеяло холодом. – Хотелось бы напомнить, ваше превосходительство, что мы сражаемся не с одним человеком, против нас все баски. Они снабжают Хайме Миро и его людей провиантом и оружием, дают им кров. Этот человек их герой. Однако не стоит беспокоиться: от гарроты он не уйдет… после того как я предам его справедливому суду, естественно.

«Не «мы», а «я». Интересно заметили ли это остальные присутствующие? Да, скоро с этим полковником придется что-то делать», – подумал премьер-министр и поднялся со своего места.

– На сегодня это все, господа.

Присутствующие начали расходиться, и только полковник Аконья не тронулся с места.

Леопольдо Мартинес принялся расхаживать по кабинету:

– Проклятые баски! Почему их не устраивает их нынешнее положение? Чего еще они хотят?

– Они стремятся к власти, – ответил Аконья. – Им нужна независимость, собственный язык и флаг…

– Нет, ничего подобного не будет, пока я занимаю этот пост. Я не позволю им рвать Испанию на части. Лишь правительство решает, что они могут иметь и чего не могут. Они всего лишь сброд, который…

В кабинет вошел помощник премьер-министра и, словно извиняясь, произнес:

– Прошу прощения, ваше превосходительство. Приехал епископ Ибаньес.

– Просите его.

Полковник прищурился:

– Кто бы сомневался: за всем этим, конечно же, стоит церковь. Пришло время преподать им урок.

«Церковь – один из величайших парадоксов нашей истории», – с горечью подумал полковник Аконья.

В начале гражданской войны католическая церковь приняла сторону националистов. Папа римский поддерживал генералиссимуса Франко, тем самым позволяя ему провозглашать, что он воюет на стороне Бога, но когда баскские храмы, монастыри и священники стали подвергаться нападениям, церковь тут же изменила свою позицию: «Вы должны дать баскам и каталонцам больше свободы, положить конец казням баскских священников».

Генералиссимус Франко пришел в ярость: как церковь посмела указывать правительству?

Началась изнурительная война. Войска Франко продолжали нападать на церкви и монастыри, убивали священников и монахов, епископов сажали под домашний арест. По всей Испании на священников налагались штрафы за те проповеди, которые, по мнению правительства, призывали к мятежам. Лишь когда церковь пригрозила Франко отлучением, нападки на нее прекратились.

«Проклятые церковники! Теперь, когда Франко умер, они вновь вмешиваются в государственные дела», – подумал Аконья и повернулся к премьер-министру.

– Пора указать епископу, кто руководит Испанией.

Худощавый, с болезненным цветом лица и головой в обрамлении облачка седых волос епископ Кальво Ибаньес внимательно посмотрел на присутствующих сквозь стекла своего пенсне.

– Buenas tardes[15].

Полковник Аконья ощутил, как к горлу подступила желчь. От одного лишь вида служителей церкви его начинало подташнивать. Он считал их козлами Иуды, что ведут своих глупых козлят на убой[16].

Епископ ждал приглашения присесть, но такового не последовало. Премьер-министр даже не удосужился представить его полковнику, выказав тем самым пренебрежение, а только взглядом дал понять, что отдает ему пальму первенства.

– До нас дошли весьма тревожные новости, – начал Аконья. – Нам доложили, что баскские мятежники устраивают сборища в католических храмах. Нам так же доложили, что церковь позволяет хранить оружие для мятежников в монастырях. – В голосе полковника послышались стальные нотки. – Помогая врагам Испании, вы сами становитесь ее врагами.

Епископ Ибаньес долго смотрел на полковника, а потом повернулся к премьер-министру Мартинесу:

– Ваше превосходительство, при всем уважении должен заметить, что все мы – дети Испании. Баски вам не враги и ничего не просят, кроме свободы…

– Они не просят, – прорычал полковник Аконья, – а требуют! Они мародерствуют по всей стране, грабят банки, убивают полицейских. И вы еще осмеливаетесь утверждать, что они нам не враги?

– Я признаю: непростительные нарушения имели место, – но иногда, сражаясь за то, во что веришь…

– Да ни во что они не верят! Им нет никакого дела до Испании. Как сказал кто-то из наших писателей, всем плевать на общее благо: каждый преследует собственные интересы – и церковь, и баски, и каталонцы.

Епископ заметил, что полковник Аконья не совсем верно процитировал Ортегу-и-Гассета: тот упоминал армию и правительство, – но благоразумно промолчал и снова обратился к премьер-министру:

– Ваше превосходительство, католическая церковь…

Премьер-министр почувствовал, что полковник Аконья зашел слишком далеко.

– Не поймите нас превратно, епископ. В принципе, конечно, правительство полностью поддерживает католическую церковь.

Но не тут-то было.

– Однако мы не можем допустить, чтобы ваши церкви и монастыри использовались против нас. Если вы и дальше позволите баскам устраивать там склады оружия и сборища, то будьте готовы ответить за последствия.

– Позвольте мне усомниться в достоверности полученных вами сведений, – спокойно произнес епископ. – Но тем не менее я немедленно займусь выяснением всех обстоятельств.

– Благодарю вас, епископ, – проворчал премьер-министр. – На этом мы закончим аудиенцию.

Премьер-министр и полковник подождали, когда за епископом закроется дверь, и Мартинес спросил:

– Ну, и что вы думаете?

– Он все прекрасно знает.

Премьер-министр вздохнул. У него и так хватало проблем, а посему ему совершенно не хотелось портить отношения с церковью.

– Если церковь на стороне басков – значит, она против нас. – Голос Аконьи зазвучал жестче. – С вашего позволения мне хотелось бы преподать епископу урок.

Премьер-министр вздрогнул при виде лихорадочного блеска в глазах полковника, потом осторожно спросил:

– Вы действительно располагаете сведениями о том, что церкви оказывают помощь мятежникам?

– Конечно, ваше превосходительство.

У премьер-министра не было никакой возможности выяснить, правду ли сказал Аконья, но он прекрасно знал, как сильно полковник ненавидит церковь. Может, и неплохо, что церковь отведает кнута, при условии, что полковник Аконья не зайдет слишком далеко.

Премьер-министр Мартинес погрузился в раздумья, но полковник Аконья не дал ему на это времени:

– Если церковь укрывает террористов, ее стоит наказать.

Премьер-министр неохотно кивнул.

– С чего начнете?

– Хайме Миро и его людей видели вчера в Авиле. Вероятно, они укрылись в женском монастыре.

– Что ж, в таком случае обыщите его, – распорядился премьер-министр.

Это решение положило начало цепи событий, всколыхнувших не только Испанию, но и весь мир.

Глава 3

Авила

Тишина была подобна легкому снегопаду – мягкому, приглушенному, успокаивающему, точно шепот летнего ветерка, безмолвному, точно движение звезд на небе. Цистерцианский женский монастырь строгого послушания располагался за пределами обнесенного стеной городка Авила – самого высокогорного населенного пункта в семидесяти милях от Мадрида. Монастырь был построен как обитель безмолвия. Установленные в 1601 году правила оставались неизменными на протяжении столетий: богослужение, духовные практики, строгая изоляция, покаяние и безмолвие, постоянное безмолвие.

Монастырь представлял собой выстроенные четырехугольником сооружения, сложенные из грубого камня, сосредоточенные вокруг крытой галереи с возвышающейся над ней церковью. Свет проникал сквозь открытые арки во внутренний двор, выложенный широкими каменными плитами, по которому бесшумно скользили монахини. На территории монастыря проживало сорок женщин, с утра до позднего вечера молившихся в церкви. Женский монастырь в Авиле был одним из семи, сохранившихся после гражданской войны, в то время как сотни других были разрушены, когда церковь вновь подверглась нападкам, как уже не раз случалось в Испании на протяжении веков.

Жизнь в цистерцианском монастыре строгого послушания была посвящена исключительно молитвам. Здесь не замечали течения времени и смены времен года, и те, кто попадал сюда, оставались навсегда отрезанными от внешнего мира. Цистерцианская жизнь заключалась в созерцании и покаянии, богослужения совершались ежедневно, а уединение оставалось полным и неизменным.

Сестры одевались одинаково, и их облачение, как и все остальное в монастыре, было частью сложившейся веками символики. Плащ с капюшоном символизировал невинность и простоту; холщовая туника – отречение от мирской суеты и смирение; наплечник – небольшой кусок шерстяной ткани, накинутый на плечи, – стремление трудиться. Облачение довершал апостольник – льняной платок с вырезом для лица, складками ниспадавший на плечи.

В обнесенном стеной монастыре система лестниц и коридоров соединяла между собой трапезную, общую комнату, кельи и молельню. Вычищенные до блеска, они были пропитаны атмосферой холода и пустоты.

Окна с толстыми стеклами выходили в обнесенный высокой стеной сад. Каждое окно было надежно защищено железной решеткой и находилось выше уровня глаз, дабы ничто не могло отвлечь обитательниц монастыря.

Трапезная представляла собой длинное помещение с довольно строгим убранством, окна которого были не только занавешены изнутри, но и закрыты плотными ставнями снаружи. Свечи в старинных подсвечниках отбрасывали причудливые тени на стены и потолок.

За четыреста лет существования в стенах монастыря не изменилось ничего, кроме лиц его обитательниц. У сестер не было никаких личных вещей, поскольку они желали существовать в бедности по примеру Христа. Церковь на территории монастыря тоже была лишена каких бы то ни было украшений. Исключение составлял лишь бесценный крест из цельного куска золота, который преподнес в дар монастырю кто-то очень богатый, перед тем как вступить в религиозный орден. Поскольку крест никак не соответствовал спартанской обстановке монастыря, его держали запертым в шкафу трапезной, а в церкви над алтарем висел простой деревянный крест.

Женщины, посвятившие жизнь служению Господу, все делали вместе: работали, ели, молились, – но при этом никогда не прикасались друг к другу и никогда не разговаривали. Исключения составляли случаи, когда они присутствовали на мессе или когда мать-настоятельница Бетина обращалась к ним в уединении своего кабинета, но даже там она старалась по возможности пользоваться лишь древним языком жестов.

Разменявшая седьмой десяток мать-настоятельница, энергичная, жизнерадостная, с излучающим свет лицом, наслаждалась спокойной размеренной жизнью в монастыре, посвященной служению Господу. Она истово защищала своих монахинь, а если кому-то из них выпадало нести наказание, испытывала гораздо более сильную боль, чем та, что провинилась.

Монахини передвигались по коридорам монастыря, опустив глаза в пол и сложив на груди спрятанные в рукава руки. Сталкиваясь со своими сестрами по несколько раз на дню, они не произносили ни слова и не выказывали никаких знаков внимания. Единственным правом голоса в монастыре обладали его колокола, перезвон которых Виктор Гюго назвал оперой колоколен.

Приехавшие со всего света сестры попали в монастырь по разным причинам. Здесь были представительницы аристократических семей, дочери фермеров и военных… Богатые и бедные, образованные и невежественные, простые и высокопоставленные – все они теперь были равны в глазах Господа, объединенные желанием стать вечными невестами Христа.

В монастыре были спартанские условия жизни. Зимой в его стенах стоял пронизывающий холод, и унылый бледный свет с трудом проникал сквозь окна в свинцовых переплетах. Монахини спали полностью одетыми на соломенных тюфяках, укрываясь грубыми шерстяными одеялами. Каждой монахине отводилась отдельная келья, в которой единственным предметом мебели был простой деревянный стул с прямой спинкой. Умывальник отсутствовал. Вместо него монахини пользовались небольшим глиняным кувшином и тазом, стоявшими в углу.

Сестрам, за исключением преподобной матери Бетины, не дозволялось заходить в другие кельи. Праздности здесь не было места, только работа и молитвы. Монахини вязали, ткали, переплетали книги и пекли хлеб в специально отведенных для этого местах. Восемь часов в день посвящалось молитвам, для которых существовало определенное время. Помимо них уделялось внимание и молитвам благословения, гимнам и литаниям.

Первое богослужение дневного круга совершалось, когда одна часть земного шара спала, а другая погружалась во грехи. О рассвете возвещала утренняя молитва, восхваляющая восход солнца как олицетворение лучезарного и величественного лика Христа. Во время заутрени сестры просили у Господа благословить их на труды праведные. В девять часов утра совершалась молитва, посвященная Святому Духу святым Августином. Секста – молитва, произносимая в половине двенадцатого, – призывала умерить пыл человеческих страстей. В три часа дня – в час смерти Христа – сестры читали молитву про себя. После этого следовала вечерня. Завершался день молитвой отхода ко сну, являвшейся своеобразной подготовкой не только ко сну, но и к смерти, выражавшей преданность и смирение. «Manus tuas, Domine, commendo spiritum meum. Redemisti nos, Domine, Deus, veritatis»[17].

В то время как в других религиозных орденах самоистязание было упразднено, в закрытых мужских и женских цистерцианских монастырях оно практиковалось по-прежнему. По меньшей мере раз в неделю, а иногда и каждый день монахини наказывали собственную плоть с помощью двенадцатидюймового кнута, представлявшего собой тонкий вощеный шнур с шестью завязанными узлами хвостами, удары которого причиняли нечеловеческую боль. Этим кнутом монахини хлестали себя по спине, ногам и ягодицам. Цистерцианский аббат-отшельник из Клерво проповедовал: «Тело Христа истерзано… и наша плоть должна быть подобна израненной плоти Господа нашего».

Обстановка в монастыре была строже тюремной, и все же его обитательницы пребывали в состоянии исступленной радости, коей никогда не испытывали в мирской жизни. Они отреклись от плотской любви, собственности и свободы выбора, но вместе с этим и от жадности и соперничества, ненависти и зависти, гнета и соблазнов, присущих мирской жизни. В стенах монастыря царил всепоглощающий покой и неописуемое чувство радости от единения с Богом. Стены монастыря и сердца его обитательниц наполняла невероятная безмятежность. Если кто-то и называл монастырь тюрьмой, то тюрьма эта располагалась в райском саду Господа и сулила счастливую вечность всем тем, кто добровольно выбрал заточение в ней.

* * *

Сестру Лючию разбудил звон монастырского колокола. Открыв глаза, она некоторое время смотрела в потолок, силясь понять, где находится. В крошечной келье, где она спала, царил зловещий полумрак. Колокольный звон возвестил о том, что пришло время ночной молитвы, три часа утра, хотя мир за стенами монастыря еще крепко спал.

«Черт! Этот распорядок меня убьет». Сестра Лючия откинулась на крошечный, ужасно неудобный матрас, умирая от желания закурить, но потом все же неохотно встала. Тяжелое монашеское облачение терло ее нежную кожу точно наждачная бумага, и она с тоской вспомнила свои красивые дизайнерские платья, что остались в римских шале в Гштааде.

Из-за двери доносился еле слышный шорох одежд шествующих по коридору монахинь. Небрежно заправив постель, сестра Лючия вышла в длинный коридор, где уже выстроились монахини, опустив глаза в пол. Медленно они двинулись в сторону часовни.

«Они похожи на стайку глупых пингвинов». Сестра Лючия никак не могла взять в толк, почему все эти женщины сознательно отказались от нормальной жизни, секса, красивой одежды и вкусной еды. Какой смысл жить без всего этого? А еще эти проклятые правила!

Когда Лючия только переступила порог монастыря, мать-настоятельница познакомила ее с первым: «Ходить надо с опущенной головой, руки держать в рукавах и сложенными на груди, шаги делать короткие, ступать медленно, не заглядывать в глаза другим сестрам и вообще не смотреть на них. А главное – не разговаривай: твои уши должны внимать лишь словам Господа».

В течение следующего месяца Лючия то и дело получала наставления, на которые следовало отвечать: «Да, мать-настоятельница».

«Сюда приходят, чтобы остаться наедине с Господом, а для этого необходимо полное душевное одиночество. Его надежно охраняют правила молчания».

«…Ты должна всегда повиноваться безмолвию глаз. Заглядывая в глаза другим сестрам, ты отвлекаешь себя ненужными образами».

«…Прежде всего ты должна исправить свою жизнь: искоренить старые привычки и мирские наклонности, стереть из памяти все образы прошлого. Тебе необходимо подвергнуть себя очищающему душу покаянию и привыкнуть к смирению, дабы избавиться от упрямства и себялюбия. Недостаточно сожалеть о своих прошлых поступках. Лишь узрев безграничную красоту и святость Господа нашего Иисуса, мы начинаем испытывать желание искупить не только свои собственные грехи, но и все те, что когда-либо совершались на этом свете».

«…Ты должна бороться с чувственностью; недаром Иоанн Креститель назвал ее помрачением сознания».

«…Каждая монахиня живет в безмолвии и уединении, словно уже вознеслась на небеса. В этом чистом драгоценном безмолвии, которого все мы так жаждем, она способна прислушаться к безграничной тишине и познать Господа».

В конце первого месяца в монастыре Лючия приняла свой первый обет. В день церемонии ей остригли волосы. Процедура оставила у нее не слишком приятные воспоминания. Мать-настоятельница занялась новой сестрой собственноручно. Вызвав Лючию в свой кабинет и жестом приказав сесть, она встала у нее за спиной, и, прежде чем та успела сообразить, что происходит, раздалось щелканье ножниц. Лючия хотела было воспротивиться, но вдруг поняла, что это ничего не изменит и подумала: «Волосы отрастут, а пока можно походить похожей на ощипанного цыпленка».

Отведенная Лючии мрачная клетушка напомнила ей змеиную нору. На голом дощатом полу лежал соломенный тюфяк с тонким одеялом и рядом стоял деревянный стул. Ей ужасно хотелось почитать хотя бы газету, но вряд ли здесь добудешь даже это, не говоря уж о радио или телевизоре. Связь с внешним миром в монастыре полностью отсутствовала.

Но более всего Лючии действовала на нервы противоестественная тишина. Для общения использовался лишь язык жестов, и его изучение сводило с ума. Если ей требовался веник, нужно было помахать вытянутой рукой из стороны в сторону, словно подметаешь. Если что-то вызывало недовольство матери-настоятельницы, она трижды крепко соединяла перед собой мизинцы, в то время как остальные пальцы прижимала к ладоням. Если ей казалось, что кто-то слишком медленно выполняет свою работу, она прижимала ладонь правой руки к своему левому плечу. Чтобы сделать замечание, она начинала скрести собственную щеку возле правого уха сверху вниз.

«Господи, – думала в таких случаях Лючия, – это выглядит так, словно ее одолели вши».

Войдя в часовню, сестры принялись мысленно читать молитвы, только вот Лючия думала совсем о другом: дай бог, через месяц-два полиция перестанет ее искать, и тогда можно будет выбраться из этого дурдома.

После утренней молитвы Лючия отправлялась вслед за остальными монахинями в трапезную, ежедневно нарушая установленные в монастыре правила тем, что тайком рассматривала их лица. Это стало ее единственным развлечением. То обстоятельство, что ни одна из сестер не знала, как выглядят другие, казалось ей просто невероятным.

Лица монахинь ее завораживали. Были среди них старые и молодые, красивые и уродливые. Лючия никак не могла понять, почему все они казались счастливыми. Она выделила три лица, пробудивших в ней наибольший интерес, и сумела разузнать их имена.

Первое принадлежало сестре Терезе – ей было не меньше шестидесяти. Лицо ее хоть и не назовешь красивым, однако присущая ему одухотворенность наделяла его каким-то неземным очарованием. Казалось, она постоянно мысленно улыбалась, словно хранила какой-то чудесный секрет.

Второй монахиней, что привлекла внимание Лючии, оказалась сестра Грасиела – ошеломляюще красивая, лет тридцати, с оливковой кожей, утонченными чертами лица и чудесными глазами, похожими на блестящие черные озера. Она вполне могла бы быть кинозвездой. Интересно, что могло заставить ее похоронить себя в этой дыре?

Третью монахиню, пробудившую интерес Лючии, звали сестра Меган: лет двадцати восьми, голубоглазая, со светлыми бровями и ресницами, она казалась такой свежей и открытой. Что она здесь делает? Что делают здесь все эти женщины? Запертые в стенах монастыря, они довольствовались крошечными кельями и отвратительной едой, молились чуть ли не сутки напролет, подвергали себя тяжелой изнурительной работе и почти не спали. Должно быть, все они лишились рассудка.

Положение Лючии было гораздо лучше, чем у них. Ведь все эти женщины обрекли себя на пребывание здесь до конца жизни, в то время как она через месяц-другой окажется на свободе. Лучше, чем здесь, ей нигде не спрятаться. С ее стороны было бы глупо торопить события. Пройдет время, полиция перестанет ее искать. А как только она выберется отсюда и сможет забрать хранящиеся в Швейцарии деньги, можно даже написать книгу об этом жутком месте.

Несколькими днями ранее мать-настоятельница послала Лючию в свой кабинет за какой-то бумагой, и та решила воспользоваться случаем, чтобы просмотреть хранящиеся там документы, но, к несчастью, была поймана на месте преступления.

«Ты должна искупить свою вину посредством этого кнута», – жестом потребовала настоятельница.

Лючия смиренно опустила голову: «Да, матушка».

Лючия вернулась в свою келью, и несколько минут спустя до слуха проходивших по коридору монахинь донеслись ужасающие звуки хлыста, со свистом рассекавшего воздух. Только вот не знали они, что хлестала сестра Лючия матрас. Может, этим сумасшедшим и доставляет удовольствие себя истязать, но только не ей.

В трапезной они сидели – за двумя длинными столами – по двадцать монахинь за каждым. Цистерцианская еда была строго вегетарианской. Поскольку плоть жаждала мяса, оно было запрещено. Задолго до рассвета сестры выпивали по чашке чая или кофе с сухарями. Основной прием пищи приходился на одиннадцать часов утра и состоял из жидкого супа, небольшого количества овощей и время от времени какого-нибудь фрукта.

Мать Бетина наставляла Лючию: «Мы здесь не для того, чтобы услаждать собственную плоть. Наше призвание – услаждать Господа», – а Лючия думала при этом: «Даже свою кошку я не стала бы кормить ничем подобным».

За два месяца пребывания в монастыре она потеряла не менее десяти фунтов. Прямо-таки санаторий для похудения, только в интерпретации Иисуса.

Когда завтрак заканчивался, две сестры приносили большие лохани для мытья посуды и ставили на край каждого стола. Монахини подходили по очереди со своими тарелками, та, что стояла возле лохани, их мыла, вытирала полотенцем и возвращала хозяйкам. С каждой тарелкой вода становилась все темнее и грязнее.

«И так они собираются прожить до конца дней, – с отвращением думала Лючия. – Ну да ладно: здесь все лучше, чем в тюрьме».

Только вот без курения совсем худо. Казалось, сейчас Лючия готова была за сигарету продать душу дьяволу.

А тем временем в пяти сотнях ярдов от монастыря полковник Рамон Аконья с двумя дюжинами лучших бойцов из Группы специальных операций готовился к штурму.

Глава 4

Полковник Рамон Аконья обладал почти звериным чутьем, любил погоню, но поистине глубокое удовлетворение получал от вида крови, не важно чьей: оленя, кролика или человека. Забирая чью-то жизнь, он чувствовал себя богом и испытывал сильнейший оргазм.

За время службы в военной разведке Аконья заработал себе репутацию блестящего офицера. Он был умен, бесстрашен до безрассудности и безжалостен. Сочетание этих качеств привлекло к нему внимание одного из ближайших соратников генерала Франко.

Аконья присоединился к его армии в чине лейтенанта и менее чем за три года дослужился до звания полковника, что было поистине неслыханно. Его поставили во главе фалангистов – специальной группы, осуществляющей террор в отношении противников Франко, – чему предшествовала краткая беседа с одним из представителей ОПУС МУНДО.

Аконье дали понять, что время от времени его подразделению придется выполнять особые секретные задания, порой очень опасные, о которых никто не должен знать.

За короткое время полковник Аконья выполнил для ОПУС МУНДО с полдюжины особых заданий. Как его и предупреждали, все они оказались очень опасными и секретными.

Выполняя одно из них, Аконья познакомился с очаровательной девушкой из хорошей семьи. До этого момента он привык иметь дело с проститутками или сопровождавшими армейские подразделения шлюхами, которых не считал за людей и обращался с ними соответственно. Если какая-то из них влюблялась в него по-настоящему, очарованная его мужской силой, то с ней он обращался особенно жестоко.

Сюзанна Серредилья принадлежала к другому миру. Дочь профессора Мадридского университета и преуспевающей адвокатессы, в свои семнадцать лет Сюзанна обладала телом взрослой женщины и ангельским ликом Мадонны. Еще никогда Рамон Аконья не встречал таких, как эта женщина-ребенок. Ее трогательная беззащитность пробуждала в нем нежность, хотя, как он думал, это чувство ему не было знакомо. Аконья безумно влюбился, и по каким-то никому не ведомым причинам девушка ответила взаимностью.

Свадьба и медовый месяц пролетели как одно мгновение. Аконье казалось, что до нее он не знал женщин. Ему была знакома похоть, однако еще никогда он не испытывал этого сладкого сочетания любви и страсти.

Через три месяца после свадьбы Сюзанна сообщила ему, что беременна. Радости полковника не было предела. Вдобавок к этому его перевели служить в небольшую деревеньку Кастильбланко в Стране Басков. Это произошло осенью 1936 года, когда противостояние республиканцев и националистов достигло своего пика.

Одним спокойным воскресным утром полковник Аконья с супругой пили кофе на деревенской площади, когда ее внезапно заполонили баскские демонстранты.

– Тебе стоит уйти, – сказал Аконья. – Могут начаться беспорядки.

– А как же ты?

– Прошу тебя. Обо мне не беспокойся.

Демонстранты распалялись все сильнее, и Рамон Аконья с облегчением подумал, что вовремя отправил Сюзанну в ближайшее укрытие – женский монастырь на другой стороне площади. Но как только она подошла к нему, ворота неожиданно распахнулись и на площадь хлынула толпа вооруженных басков, которые прятались за стенами монастыря. Аконья увидел, как жена упала под градом пуль, и зарычал от беспомощности. В тот день он поклялся мстить баскам и церковникам.

И вот теперь, перед штурмом другого женского монастыря, он напомнил себе, что и на сей раз никого не оставит в живых.

А в монастыре, в эти темные предрассветные часы, сестра Тереза, крепко сжимая в руке кнут, стегала себя по спине. Чувствуя, как впиваются в плоть его завязанные в тугие узлы хвосты, она мысленно молила о прощении. Ей хотелось кричать в голос, но поскольку любые звуки были запрещены, она проговаривала про себя: «Прости мне, Иисусе, мои грехи. Видишь, я наказываю себя так же, как истязали Тебя, наношу себе такие же раны, какие нанесли Тебе. Позволь мне страдать, как страдал Ты».

Сестра Тереза едва не потеряла сознание от боли. Еще трижды ударив себя кнутом, изнемогая от страданий, она тяжело опустилась на матрас. Монахиня не стала истязать себя до крови, поскольку это было запрещено. Морщась от боли, причиняемой малейшим движением, сестра Тереза убрала кнут в черный кожаный чехол, стоявший в углу кельи и служивший постоянным напоминанием о том, что за малейший грех последует наказание.

Проступок сестры Терезы заключался в том, что, сворачивая за угол сегодня утром с привычно опущенной головой, она столкнулась с сестрой Грасиелой и, вздрогнув от неожиданности, заглянула ей в лицо. Сестра Тереза немедленно сообщила о своей провинности преподобной Бетине, и та, неодобрительно сдвинув брови, жестом показала, что этот проступок заслуживает наказания. Соединив кончики большого и указательного пальцев и сжав руку в кулак, словно держала в ней рукоять кнута, она трижды провела ею от плеча к плечу.

Лежа на матрасе у себя в келье, сестра Тереза никак не могла выбросить из головы образ невероятно красивой девушки, в лицо которой она так опрометчиво заглянула сегодня утром. Она знала, что никогда в жизни не заговорит с ней и не посмотрит на нее еще раз, ибо любое проявление близости между сестрами сурово наказывалось. Атмосфера строгой морали и аскетизма категорически запрещала какие бы то ни было отношения. Если сестры, работавшие бок о бок, начинали испытывать удовольствие от молчаливого общества друг друга, мать-настоятельница незамедлительно их разъединяла. Сестрам также не разрешалось сидеть за столом с одной и той же соседкой два раза подряд. Теплые отношения между сестрами церковь тактично именовала особенной дружбой. Суровое наказание следовало незамедлительно. Вот и сестра Тереза жестоко поплатилась за то, что нарушила правило.

Раздавшийся в тишине колокольный звон долетел до слуха сестры Терезы словно откуда-то издалека и показался осуждающим гласом Господа. Отзвуки этого колокольного звона нарушили сон и сестры Грасиелы, занимавшей соседнюю келью. Во сне на нее надвигался обнаженный мавр с восставшей от вожделения плотью и протягивал руки, намереваясь схватить ее. Сестра Грасиела открыла глаза. Сердце отчаянно колотилось, а остатки сна точно рукой сняло. В ужасе оглядевшись, она поняла, что находится в келье и совершенно одна, а тишину нарушает лишь ободряющий звон колокола.

Сестра Грасиела опустилась на колени и мысленно взмолилась: «Господи Иисусе, благодарю Тебя за помощь в избавлении от прошлого, за радость пребывания здесь в лучах Твоего света. Позволь мне наслаждаться счастьем Твоего бытия. Помоги мне, возлюбленный мой Иисус, быть верной призванию, дарованному Тобой. Помоги облегчить печаль Твоего святого сердца».

Монахиня поднялась с колен, аккуратно застелила ложе грубым одеялом и присоединилась к остальным сестрам, безмолвно шествовавшим в сторону часовни к утренней молитве. Вдыхая знакомый запах горящих свечей, ощущая под обутыми в сандалии ногами вытертые от времени плиты каменного пола, она постоянно успокаивалась и возвращалась к своему обычному состоянию.

В первые дни своего пребывания в монастыре сестра Грасиела никак не могла уяснить, что значат слова матери-настоятельницы, будто монахиня – это женщина, отказавшаяся от всего, чтобы обрести все. Ей было тогда всего четырнадцать лет, и лишь теперь, семнадцать лет спустя, до нее дошел сакральный смысл этого определения. В своих мыслях она обрела все, ведь именно так ум находил отклик в душе. Теперь дни сестры Грасиелы были наполнены восхитительным умиротворением.

«Спасибо за то, что ниспослал мне забвение, Отец наш Небесный. Спасибо за то, что всегда защищаешь меня. Без Тебя я не смогла бы смотреть в лицо своему ужасному прошлому… Спасибо Тебе… Спасибо…»

Закончив молиться, сестры разошлись по своим кельям, чтобы поспать до следующей утренней молитвы на рассвете.

А за стенами монастыря в темноте быстро и бесшумно передвигались бойцы полковника Рамона Аконьи. Подойдя к воротам, полковник предупредил своих людей:

– Хайме Миро и его смутьяны вооружены, так что глядите в оба.

Он окинул взглядом фасад монастыря, и на мгновение у него перед глазами возникли ворота другого монастыря с выбегавшими баскскими партизанами, и падающая под градом пуль Сюзанна с их нерожденным ребенком.

– Живыми их брать вовсе не обязательно, – добавил полковник жестко.

Сестру Меган разбудила тишина, но не привычная, а наполненная движением, быстрыми порывами воздуха и перешептыванием. До ее слуха донеслись звуки, коих она не слышала в стенах монастыря на протяжении пятнадцати лет. В груди тотчас же возникло предчувствие чего-то ужасного.

Она бесшумно поднялась с постели в окружавшей ее темноте, приоткрыла дверь кельи и не поверила своим глазам, увидев заполненный мужчинами коридор. Из кельи настоятельницы появился великан со шрамом на лице, который тащил за руку мать Бетину. Меган ошеломленно смотрела на происходящее и думала, что ей приснился кошмар: не может быть, чтобы все эти мужчины находились здесь.

– Где он! Говори! – грозно потребовал Аконья.

На лице матери-настоятельницы отразился ужас.

– Тише! Вы находитесь в храме Божьем и оскверняете его. – Ее голос заметно дрожал. – Вы должны немедленно отсюда уйти.

Однако в ответ он еще сильнее сжал ей руку и хорошенько тряхнул:

– Мне нужен Миро. Скажи, где он, и мы уйдем.

Кошмар оказался явью.

Начали открываться двери других келий, ошеломленные и растерянные монахини выходили посмотреть, что случилось. Еще ни разу в жизни не сталкивались они ни с чем подобным, поэтому были совершенно не готовы к столь неожиданному повороту событий.

Полковник Аконья оттолкнул мать-настоятельницу и повернулся к своему главному помощнику Патрико Ариетте.

– Обыщите монастырь вдоль и поперек.

Бойцы ГСО мгновенно рассредоточились по монастырю, врываясь в кельи, грубо вытаскивая монахинь из постелей и сгоняя в часовню. Монахини молча повиновались, даже в этой ситуации не нарушая обет молчания. Происходящее напоминало кадры немого кино.

Иначе вели себя бойцы ГСО. Все они были фалангистами и прекрасно помнили, что церковь отвернулась от них во время гражданской войны, поддержав лоялистов, сражавшихся против их возлюбленного генералиссимуса Франко. И вот теперь им выпала возможность отомстить, чем они и не преминули воспользоваться. Стойкость и молчание монахинь лишь еще больше их злили и распаляли.

Проходя мимо келий, полковник Аконья услышал дикий крик, а заглянув внутрь одной из них, увидел, как один из его бойцов срывает с монахини одежду, но никак не отреагировал, а просто прошел мимо.

Лючию тоже разбудили громкие мужские голоса, она в панике села на матрасе, и первой ее мыслью было: «Все, меня нашли. Нужно поскорее уносить отсюда ноги».

Но вот незадача: кроме центральных ворот, в монастыре не было другого выхода.

Лючия поспешно поднялась и выглянула в коридор. Ее глазам открылось ошеломляющее зрелище. Коридор заполонили вовсе не полицейские, а вооруженные люди в штатском, и вели они себя как обычные грабители: разбивали светильники и мебель, переворачивали все вверх дном.

Преподобная мать Бетина стояла посреди этого безумия, сложив ладони перед грудью, и безмолвно читала молитву, в то время как варвары оскверняли дорогую ее сердцу обитель. К ней подошла сестра Меган, и Лючия решила присоединиться к ним.

– Какого ч… что происходит? Кто эти люди?

Это были первые слова, произнесенные вслух с момента ее появления в монастыре. Преподобная мать трижды сунула правую руку под мышку, давая понять, что нужно прятаться. Лючия не верила своим глазам.

– Ну теперь-то вы можете заговорить. Давайте убираться отсюда, ради Христа. Именно ради Христа.

Патрико Ариетта подошел к полковнику:

– Мы обыскали все, полковник, но никаких следов ни Хайме Миро, ни его людей не нашли.

– Еще раз проверьте каждую щель! – потребовал Аконья.

Именно тогда мать-настоятельница вспомнила о единственном сокровище монастыря и, наклонив голову, прошептала сестре Терезе:

– Вы должны выполнить очень важное задание. Заберите из трапезной золотой крест и доставьте его в монастырь в Мендавии. Нужно непременно вынести его отсюда. Поспешите!

Сестру Терезу била такая дрожь, что тряслись даже складки ее апостольника. Она оцепенело смотрела на мать Бетину. Последние тридцать лет сестра Тереза провела в монастыре и даже не могла допустить мысли выйти за его пределы. В ужасе она подняла руку, что означало: «Я не могу».

Мать-настоятельница едва не впала в отчаяние:

– Крест не должен попасть в руки этих слуг Сатаны. Сделайте это ради Господа нашего Христа.

В глазах сестры Терезы вспыхнул свет. Она распрямила плечи и вздохнула: «Ради Иисуса», – потом развернулась и поспешила в трапезную.

К монахиням присоединилась сестра Грасиела, тоже совершенно ошеломленная царившим вокруг безумием. Люди полковника все больше входили в раж, крушили все на своем пути, а их предводитель с полнейшим безразличием наблюдал за происходящим.

Лючия повернулась к Меган и Грасиеле:

– Не знаю, как вы, а я собираюсь убраться отсюда и поскорее. Вы со мной?

Монахини лишь тупо смотрели на нее, слишком потрясенные, чтобы ответить. Тем временем к ним спешила сестра Тереза и несла что-то завернутое в кусок холста.

– Думайте скорее! – поторопила их Лючия, увидев, что незваные гости принялись загонять монахинь в трапезную.

Сестры Тереза, Меган и Грасиела с минуту медлили в нерешительности, но потом все же последовали за Лючией к огромной входной двери, но, свернув за угол в конце длинного коридора, увидели, что она выломана.

Внезапно перед ними возник вооруженный мужчина.

– Куда это вы, дамы? Возвращайтесь. Мои бойцы на вас очень рассчитывают.

– У нас есть для тебя подарок, – произнесла Лючия, с улыбкой взяв один из тяжелых металлических подсвечников, что стояли на столах в холле.

Мужчина озадаченно взглянул на подсвечник:

– И что ты собираешься с ним делать?

– А вот что. – Лючия с силой ударила подсвечником мужчину по голове, и тот рухнул на пол.

Монахини в ужасе смотрели на происходящее, но Лючия скомандовала:

– Быстрее!

Спустя мгновение Лючия, Меган, Грасиела и Тереза спешно пересекли двор, а потом вышли из ворот монастыря в звездную ночь. Через некоторое время Лючия остановилась.

– Теперь наши пути расходятся. Вас будут искать, поэтому вам лучше поскорее уйти отсюда.

С этими словами она развернулась и направилась в сторону возвышавшихся в отдалении гор, решив укрыться там, выждать немного, а потом отправиться в Швейцарию. Черт бы побрал этих ублюдков: лишили ее такого замечательного укрытия.

Отойдя на некоторое расстояние, Лючия обернулась. С возвышения ей было прекрасно видно, что происходит возле монастыря. Невероятно, но монахини все еще стояли перед воротами подобно трем черным изваяниям. «Ради всего святого! – мысленно воскликнула Лючия. – Уходите же, пока вас не поймали!»

Но ее мольбы не были услышаны: женщины не двинулись с места. Долгие годы пребывания в полной изоляции парализовали их сознание: они никак не могли осмыслить происходящее. Монахини продолжали смотреть себе под ноги, потрясенные настолько, что утратили способность мыслить здраво. Они так долго были отрезаны от мира, и теперь, оказавшись за пределами спасительных стен, пребывали в полной растерянности и панике и понятия не имели, в какую сторону идти и что делать. В стенах монастыря их жизнь была размеренной и организованной. Их кормили, одевали, говорили, что и когда делать, они следовали строгим правилам, а теперь их внезапно этого лишили. Что от них нужно Господу? Что он для них уготовил? Они неуверенно топтались на одном месте, боясь заговорить, боясь взглянуть друг на друга.

Сестра Тереза неуверенно указала рукой на мерцающие в отдалении огни Авилы: «Туда», – и женщины нерешительно двинулись в сторону города.

Стоя на возвышении и наблюдая за их действиями, Лючия думала: «Да нет же, идиотки! В городе вас станут разыскивать в первую очередь. Впрочем, это ваши проблемы, а мне нужно разобраться со своими». Она еще некоторое время стояла, наблюдая за монахинями, что брели навстречу своей погибели. Черт!

Лючия быстро спустилась с холма, едва не оступившись на каменистой осыпи, и побежала за ними, путаясь в тяжелых складках своего одеяния.

– Подождите! Стойте!

Сестры остановились и обернулись. Едва не задыхаясь, Лючия подбежала к ним.

– Вы идете не туда. Первым делом вас начнут искать именно в городе. Нужно где-то спрятаться на время.

Монахини молча смотрели на нее.

– В горы, – проговорила Лючия, выходя из себя. – Нужно подняться в горы. Идите за мной.

Развернувшись, она направилась туда, откуда только что спустилась. Сестры некоторое время смотрели ей вслед, а затем гуськом двинулись за ней.

Время от времени Лючия оборачивалась, дабы убедиться, что они не отстали, думая при этом: «И зачем я с ними связалась? К чему мне лишние проблемы? С ними куда опаснее», – но тем не менее продолжала идти вверх по тропе, стараясь не выпускать сестер из вида.

Подъем давался им непросто, и каждый раз, когда сестры замедляли шаг, Лючия останавливалась, чтобы они могли ее догнать, торопила и при этом думала: «Отделаюсь от них утром».

* * *

Тем временем обыск в монастыре закончился. Ошеломленных и перепуганных монахинь в разорванной, покрытой кровью одежде посадили в грузовики без опознавательных знаков.

– Отвезите их в Мадрид, в штаб, – приказал полковник Аконья. – Никого к ним не допускать.

– Их обвиняют в…

– Пособничестве террористам.

– Есть, полковник, – ответил Патрико Арриетта и, немного помедлив, добавил: – Четыре монахини пропали.

Глаза полковника превратились в куски льда.

– Разыщите их.

– Хайме Миро сбежал до того, как мы вошли в монастырь, – начал Аконья доклад премьер-министру.

– Да, я слышал, – кивнул Мартинес, хотя сильно сомневался, что Хайме Миро вообще туда заглядывал.

Полковник Аконья становился все более опасным и начал выходить из повиновения. Жестокое нападение на монастырь породило бурю гневных протестов, поэтому теперь в разговоре с полковником премьер-министр тщательно подбирал слова.

– Газетчики атакуют меня, требуя разъяснений относительно произошедшего.

– Они делают из этого террориста героя, – произнес Аконья с каменным лицом. – Мы не должны позволять им оказывать на нас давление.

– Он доставляет правительству массу хлопот. Да еще эти четыре монахини… Если они заговорят…

– Не беспокойтесь. Они не смогут далеко уйти. Я отыщу их и поймаю Миро.

Премьер-министр уже решил для себя, что больше не может рисковать.

– Полковник, я хочу, чтобы вы лично убедились, что с захваченными вами тридцатью шестью монахинями обращаются хорошо. Я также отдам приказ о присоединении армии к поискам Миро и его приспешников. Вы будете работать с полковником Состело.

Повисла долгая зловещая пауза.

– И кто из нас будет руководить операцией? – Глаза полковника Аконьи источали ледяной холод.

Премьер-министр судорожно сглотнул:

– Вы, конечно же.

Лючия и ее спутницы встретили рассвет по пути на северо-восток, в горы, подальше от Авилы и монастыря. Привыкшие молчать и двигаться бесшумно, монахини не издавали ни звука. Окружающую их тишину нарушал лишь шелест одежды, постукивание четок, хруст случайно сломанной ветки да прерывистое дыхание.

Они добрались до плато Сьерра-де-Гуадаррама и двинулись дальше по изрытой колеями дороге, по обе стороны которой тянулись каменные стены. Монахини миновали поля с пасущимися на них овцами и козами и на рассвете, пройдя несколько миль, оказались в лесистой местности в окрестностях городка Вильякастин.

«Оставлю их здесь, – приняла решение Лючия. – Пусть о них теперь заботится их Господь. Обо мне он уже изрядно позаботился: Швейцария стала еще дальше, чем прежде. У меня ни денег, ни паспорта, да еще и одета, как сотрудница похоронного бюро. Сейчас те, кто напал на монастырь, уже знают, что мы сбежали, и будут нас искать, пока не найдут. Чем быстрее я отделаюсь от монашек, тем лучше».

Однако в это самое мгновение случилось то, что заставило Лючию изменить планы.

Пробираясь сквозь деревья, сестра Тереза споткнулась и выронила сверток, который так заботливо оберегала с момента побега из монастыря. Содержимое выпало из холстины, и Лючия изумленно уставилась на большой, украшенный искусной резьбой золотой крест, блестевший в лучах восходящего солнца.

«Это же чистое золото!» – подумала Лючия. Кто-то там, наверху, действительно решил о ней позаботиться. Этот крест – манна небесная, причем самая настоящая. Вот он, билет в Швейцарию.

Наблюдая, как сестра Тереза бережно заворачивает крест в холстину, Лючия мысленно улыбнулась. Забрать его не составит труда. Эти монахини сделают все, что она скажет.

Авила была охвачена волнением. Известие о нападении на монастырь быстро распространилось по городу, поэтому отец Беррендо был выбран для разговора с полковником Аконьей. За обманчиво хрупкой внешностью этого семидесятилетнего священника скрывалась недюжинная внутренняя сила. Для своих прихожан он был добрым и понимающим пастырем, но сейчас кипел от еле сдерживаемого гнева.

Священнику пришлось в течение часа ждать аудиенции, и только после этого полковник Аконья соизволил пригласить его в свой кабинет.

– Вы напали на монастырь безо всяких на то причин, – без предисловий начал старый священник. – Это был акт совершеннейшего безумия.

– Мы просто выполняли свой долг, – бросил полковник. – В монастыре укрывался Хайме Миро и шайка сопровождавших его головорезов, так что сестры сами виноваты. Мы задержали их для допроса.

– Вы нашли в монастыре Хайме Миро? – гневно спросил священник.

– Нет, – спокойно ответил полковник. – Вместе со своими людьми он успел скрыться, прежде чем мы вошли в монастырь. Но мы найдем их, и правосудие свершится.

«Я совершу правосудие», – добавил мысленно полковник Аконья.

Глава 5

Одеяние монахинь не было приспособлено для прогулок по пересеченной местности, цеплялось за кусты и ветви деревьев. Подошвы сандалий оказались слишком тонкими, чтобы защитить ступни от жесткой каменистой почвы, и передвигались монахини медленно. Сестра Тереза не могла перебирать четки во время чтения молитв: ей приходилось обеими руками защищать лицо от ветвей. При свете дня неожиданная свобода казалась им еще более ужасной. Господь выбросил сестер из рая в чужой пугающий мир и лишил своего покровительства, на которое они привыкли полагаться. Они оказались в неведомой стране без карты и компаса. Стены, на протяжении долгого времени защищавшие их от бед и напастей, исчезли, и сестры чувствовали себя голыми и беззащитными. Опасности подстерегали повсюду, и укрыться от них было негде. Сестры стали изгоями. Непривычные звуки и картины природы ошеломляли. Жужжание насекомых, пение птиц, вид голубого неба атаковали их органы чувств, причиняя почти физическую боль. Но не только это вызывало у них беспокойство.

Оказавшись за воротами монастыря, Тереза, Грасиела и Меган избегали смотреть друг на друга, инстинктивно следуя привычным правилам, но теперь каждая ловила себя на том, что жадно изучает лица своих подруг по несчастью. К тому же после долгих лет молчания они вдруг осознали, что слова даются им с трудом, а когда все же их произносили, то очень медленно и постоянно запинались, словно осваивали что-то новое и незнакомое. Собственные голоса казались им чужими. Одна лишь Лючия вела себя свободно и уверенно, поэтому остальные безропотно приняли ее лидерство.

– Пожалуй, теперь, когда мы увидели лица друг друга, стоит познакомиться. Меня зовут Лючия.

Возникла неловкая пауза, которую робко прервала ослепительная темноволосая красавица:

– Я сестра Грасиела.

– Я сестра Меган, – последовала ее примеру молодая блондинка с потрясающими голубыми глазами.

– А я сестра Тереза, – тихо сказала самая старшая из всех.

Добравшись до ближайшего леса, монахини прилегли отдохнуть, и Лючия подумала: «Они похожи на едва вылупившихся птенцов, выпавших из гнезда: в одиночку не продержатся и дня. Что ж, ничего не поделаешь, не менять же из-за них планы. Мне нужен крест, чтобы отправиться в Швейцарию».

Лючия пробралась к опушке и, раздвинув ветви деревьев, посмотрела вниз, на раскинувшийся у подножия холма городок. По улицам ходили люди, но похожих на тех, что напали на монастырь, видно не было. «Момент вроде подходящий», – подумала Лючия и повернулась к остальным.

– Спущусь вниз и постараюсь добыть нам чего-нибудь поесть. Ждите здесь, а вы, – кивнула она сестре Терезе, – пойдем со мной.

На лице сестры Терезы отразилось замешательство. На протяжении тридцати лет она подчинялась лишь приказам преподобной матери Бетины, и вот теперь бразды правления внезапно взяла в свои руки такая же монахиня, как они сами. «На все воля Божья, – подумала сестра Тереза. – Он направил ее, чтобы помочь нам, и говорит с нами ее устами».

– Я должна как можно скорее доставить этот крест в монастырь в Мендавии.

– Верно. Когда спустимся в город, попросим указать нам дорогу.

Пока они спускались по склону холма, Лючия внимательно смотрела по сторонам, но все было спокойно. Указатель на окраине городка сообщал, что это Вильякастин. Прямо перед ними начиналась главная улица, а чуть левее – более узкая и пустынная.

«Вот и хорошо, – подумала Лючия. – Свидетели мне ни к чему».

Она указала на боковую улицу:

– Сюда. Здесь меньше вероятность кого-нибудь встретить.

Кивнув, сестра Тереза послушно пошла за Лючией. Теперь оставалось придумать, как забрать у нее крест. Можно, конечно, просто выхватить крест у нее из рук и убежать, но она наверняка закричит и тем самым привлечет ненужное внимание. Нет, нужно сделать так, чтобы она не подняла шум.

Вдруг прямо перед ними упал с дерева сук, перегородив дорогу. Лючия остановилась, а потом наклонилась и подняла его. Он оказался довольно тяжелым. Отлично.

Монахиня в недоумении посмотрела на Лючию, когда та крепко сжала сук, явно намереваясь ее ударить, но тут у них за спиной раздался мужской голос:

– Да пребудет с вами Господь, сестры.

Лючия резко развернулась, готовая броситься наутек, но увидев мужчину в коричневой монашеской рясе с капюшоном, высокого и худощавого, с орлиным носом и самым безгрешным выражением лица, какое только возможно, передумала. Его глаза излучали теплый свет, а голос звучал мягко и напевно.

– Я Мигель Каррильо, монах.

Мысли Лючии пустились в бешеный перепляс. Ее первоначальный план провалился, но теперь у нее внезапно появился другой, лучше прежнего.

– Слава богу, мы с вами встретились! Мы из цистерцианского монастыря близ Авилы, – пояснила Лючия. – Прошлой ночью на обитель напали неизвестные, всех монахинь увезли, только нам удалось сбежать.

– Я из монастыря Сан-Хенерро, где провел последние двадцать лет. На нас тоже напали позавчера ночью. – Он вздохнул. – Я знаю, что Господь уготовил свою судьбу для всех, но, должен признаться, пока не могу взять в толк, что уготовано мне.

– Эти люди ищут нас, – добавила Лючия. – Поэтому нам необходимо как можно скорее оказаться за пределами Испании. Вы не знаете, как это можно сделать?

Монах Каррильо одарил ее теплой улыбкой:

– Думаю, я сумею помочь вам, сестра. Господь не зря свел нас вместе. Отведи меня к остальным.

Пришлось вернуться в лес и представить нового знакомого спутницам.

Монахини по-разному отреагировали на появление мужчины. Грасиела не осмеливалась поднять на него взгляд, Меган, напротив, поглядывала с интересом, а Тереза отнеслась к нему как к посланнику Господа, который покажет им дорогу в Мендавию, к монастырю.

– Те, кто напал на монастырь, наверняка не прекратят поиски, – заметил монах Каррильо. – Но искать будут четырех монахинь. Поэтому прежде всего вам необходимо переодеться.

– У нас нет другой одежды, – растерянно сказала Меган.

Монах одарил ее блаженной улыбкой:

– У Господа нашего обширный гардероб. Не переживай, дитя мое: он нам поможет. Давайте вернемся в город.

Было два часа пополудни, время сиесты. Монах Каррильо и четыре сестры шли по главной улице городка, внимательно посматривая по сторонам, чтобы вовремя заметить погоню.

Магазины были закрыты, а вот рестораны и бары продолжали работать. Странная, непривычная музыка, что лилась из их окон, поражала монахинь своими резкими, диссонирующими звуками.

Монах Каррильо заметил выражение лица сестры Терезы и пояснил:

– Это рок-н-ролл. Очень популярен среди молодежи.

Две молодые женщины, стоявшие возле одного из баров, уставились на монахинь, а те в свою очередь тоже смотрели на них широко открытыми глазами, дивясь их странным нарядам. Юбка одной девушки была настолько короткой, что едва прикрывала бедра, юбка другой была длиннее, но зато с разрезами по бокам почти до пояса. На обеих красовались обтягивающие трикотажные кофточки без рукавов.

«Все равно что раздеты», – с ужасом подумала сестра Тереза и перекрестилась.

В дверях стоял мужчина в свитере с высоким горлом и странного вида пиджаке без воротника, на шее его блестела толстая цепь с кулоном.

Когда компания проходила мимо винного погребка, сестер приветствовали незнакомые ароматы никотина и виски. Увидев что-то на противоположной стороне улицы, Меган остановилась.

– Что такое? В чем дело? – встревожился монах, проследив за ее взглядом.

Меган смотрела на женщину с младенцем на руках. Сколько лет прошло с тех пор, как она последний раз видела младенца или ребенка? Тринадцать лет назад в сиротском приюте. Шок от увиденного заставил Меган осознать, как сильно она была оторвана от внешнего мира все эти годы.

Сестра Тереза тоже смотрела на младенца, только ее мысли текли в ином направлении. Младенец на противоположной стороне улицы заплакал, и ей вспомнился другой ребенок, которого она бросила. Но нет, это невозможно: прошло тридцать лет. Сестра Тереза отвернулась, и, когда они двинулись дальше, детский плач еще некоторое время звенел у нее в ушах.

Теперь их внимание привлекла афиша, извещавшая, что в кинотеатре идет фильм под названием «Три любовника». На ней были изображены две полуголые женщины, обнимавшие по пояс обнаженного мужчину.

– Господи, они же… они же почти голые! – в ужасе воскликнула сестра Тереза.

Монах Каррильо нахмурился:

– Да уж, просто стыд, что сейчас дозволено показывать в кинотеатрах. Этот фильм – настоящая порнография. Все самое сокровенное выставляется напоказ, отчего дети Господа нашего уподобляются животным.

Монахини прошли мимо скобяной лавки, парикмахерской, цветочного магазина и кондитерской. Все было закрыто на время сиесты, но они все равно останавливались у каждой витрины и во все глаза смотрели на некогда знакомые, но давно позабытые предметы, выставленные за стеклом.

Перед магазином женской одежды монах Каррильо попросил спутниц задержаться. Жалюзи на окнах были опущены, а табличка на двери гласила: «Закрыто».

– Подождите меня здесь, пожалуйста.

Монах свернул за угол и скрылся из вида, и женщины в недоумении переглянулись. Куда это он? А что, если не вернется?

Однако волновались они зря: спустя несколько минут послышался звук открываемой двери, а потом на пороге возник сияющий монах Каррильо и помахал им рукой:

– Скорее.

Когда они вошли в магазин и монах запер за ними дверь, Лючия спросила:

– Как вам удалось?..

– Господь отворил нам заднюю дверь, – с серьезным видом ответил брат Каррильо, однако прозвучавшие в его голосе озорные нотки вызвали у Меган улыбку.

Сестры с благоговением оглядывались по сторонам. Магазин напоминал им рог изобилия, заполненный разноцветными платьями и свитерами, бюстгальтерами и чулками, туфлями на высоких каблуках и болеро. Они не видели красивой одежды многие годы, и теперь от этого многообразия разбегались глаза. На полках магазина так же красовались сумочки, шарфы, пудреницы и множество флаконов и коробочек. Женщины стояли посреди магазина, открыв рты от изумления.

– Нам нужно поторопиться, – предупредил их брат Каррильо, – и уйти отсюда до окончания сиесты, когда магазин опять откроется. Так что не стесняйтесь – выбирайте все, что понравится.

«Слава богу, я снова смогу одеться как женщина», – подумала Лючия и, подойдя к стойке с платьями, принялась изучать ассортимент. Перебрав с десяток платьев и костюмов, она наконец остановила свой выбор на бежевой юбке и светло-коричневой шелковой блузке в тон. Не Баленсиага, конечно, но на первое время сойдет. Подобрав нижнее белье и удобную обувь, она зашла в примерочную и, быстро переодевшись, была готова идти дальше.

Остальным монахиням потребовалось время.

Грасиела выбрала белое хлопчатобумажное платье, прекрасно оттенявшее ее черные волосы, смуглую кожу и сандалии. Меган отыскала платье из синего хлопка с рисунком, длиной ниже колена, и туфли на низких каблуках. Труднее всего пришлось сестре Терезе. Слишком богатый выбор окончательно сбил ее с толку. Ее окружали шелка, фланели, твиды и кожа, саржа, хлопок и вельвет самых разнообразных оттенков в клетку, полоску и рубчик. Только вся представленная в магазине одежда казалась ей слишком… откровенной – именно это слово пришло ей на ум при виде такого изобилия.

Последние тридцать лет ее тело было благопристойно прикрыто тяжелым одеянием, полностью соответствующим ее образу жизни. И вот теперь ей предстояло избавиться от него и облачиться в эти непристойные тряпки. Она наконец сняла с вешалки самую длинную юбку, какую только смогла отыскать, и хлопчатобумажную блузку с длинными рукавами и воротником-стойкой, полностью закрывавшим шею.

– Быстрее, сестры, – поторопил монахинь брат Каррильо. – Переодевайтесь.

Женщины смущенно переглянулись.

Монах улыбнулся:

– Я подожду вас в подсобном помещении – поговорю пока с хозяином.

С этими словами он отправился в дальний конец магазина, а сестры принялись переодеваться, мучительно остро ощущая собственную наготу в присутствии друг друга.

Оказавшись в подсобке, брат Каррильо подставил стул к окну, выходившему в торговый зал, и принялся наблюдать за раздевавшимися сестрами, одновременно раздумывая, кем из них заняться в первую очередь.

Мигель Каррильо начал воровать, когда ему было всего десять лет. Природа наградила его вьющимися светлыми волосами и ангельским личиком, что оказало неоценимую помощь в выбранной им сфере деятельности. Он начинал с самых низов: вытаскивал из карманов кошельки, крал по мелочи в магазинах, но с возрастом стал работать по-крупному: грабил пьяных и охотился на богатых, как правило, – женщин. Привлекательная внешность помогла ему добиться небывалых успехов на этом поприще. Аферы, что он проворачивал, с каждым разом становились все оригинальнее и изощреннее. Но вот последняя затея его едва не погубила.

Прикинувшись монахом из отдаленного монастыря, Каррильо путешествовал по церквям и просил ночлега. Он никогда не встречал отказа, когда же поутру священник открывал двери церкви, выяснялось, что все ценности пропали вместе с добрым монахом.

Но однажды удача ему изменила. За два дня до описываемых событий в Бехаре – небольшом городке близ Авилы – священник вернулся в самый неподходящий момент и застал Мигеля Каррильо на месте преступления в церковной ризнице. Святой отец оказался на редкость крепким: сумел скрутить его и хотел было сдать в полицию, но под руку воришке попался тяжелый серебряный потир, упавший на пол. Им он и ударил служителя церкви по голове.

То ли потир оказался слишком тяжелым, то ли череп священника слишком хрупким, но умер он на месте.

Мигель Каррильо в панике бежал, мечтая оказаться как можно дальше от злополучной церкви. Добравшись до Авилы, он услышал историю о нападении бойцов полковника Аконьи на женский монастырь, расположенный в окрестностях города, а потом судьба свела его с четырьмя беглыми монахинями.

И вот теперь, дрожа от нетерпения, он рассматривал их обнаженные тела и раздумывал о представившейся ему блестящей возможности. Раз полковник Аконья и его люди разыскивают этих монахинь, за их головы наверняка дадут щедрое вознаграждение. Так что он сначала позабавится с ними, а потом сдаст полковнику.

Женщины, кроме уже одетой Лючии, были полностью обнажены. Каррильо наблюдал, как они неловко натягивают новое белье, а потом неуклюже застегивают непривычные пуговицы и молнии, торопясь покинуть магазин, пока их не поймали.

«Пора приниматься за работу», – решил Каррильо и, спустившись со стула, вышел в зал, подошел к женщинам и одобрительно оглядел их с ног до головы.

– Прекрасно. Никому и в голову не придет, что вы монахини. Я бы посоветовал вам повязать головы шарфами.

Он сам выбрал шарф для каждой и, наблюдая, как они покрывают головы, принял решение: первой станет Грасиела, без сомнения, самая красивая из них. А тело! И как ей только пришло в голову столь бездарно им распорядиться! Ничего, он научит ее, как с ним обходиться.

– Вы, должно быть, голодны, – обратился Каррильо к Терезе, Меган и Лючии. – Предлагаю вам пойти в кафе, мимо которого мы проходили, и подождать нас там. Я же отправлюсь в церковь и займу у священника немного денег, чтобы расплатиться за еду. – Он повернулся к Грасиеле: – Будет лучше, если ты пойдешь со мной, сестра, и сама расскажешь священнику, что случилось в монастыре.

– Я… хорошо.

Каррильо обратился к остальным:

– Мы скоро к вам присоединимся. Я бы посоветовал вам выйти через заднюю дверь.

Он дождался, пока троица покинет магазин и за ними захлопнется дверь, и повернулся к Грасиеле. «Хороша! Может, стоит взять ее с собой и приобщить к делу? Это было бы здорово!»

Грасиела посмотрела на монаха:

– Я готова.

– Еще нет. – Каррильо сделал вид, будто рассматривает ее наряд. – Боюсь, это платье совсем тебе не подходит. Снимай его.

– Но… почему?

– Не слишком хорошо сидит, – тут же нашелся мошенник. – Это могут заметить, а ты ведь не хочешь привлечь к себе внимание?

Немного поколебавшись, Грасиела зашла в примерочную.

– Только поспеши: у нас мало времени.

Грасиела неловко стянула платье через голову и осталась в одних трусиках и бюстгальтере, когда перед ней неожиданно возник Каррильо и хрипло потребовал:

– Снимай все!

Грасиела, ошеломленная, уставилась на него и вдруг закричала:

– Что? Нет! Я… не могу. Пожалуйста…

Каррильо подошел ближе:

– Я помогу тебе, сестра.

Резким движением он сорвал с нее бюстгальтер и потянулся к трусикам.

– Нет! – взвизгнула Грасиела. – Вы не можете! Перестаньте!

Каррильо усмехнулся:

– Мы только начали, carita[18]. Тебе понравится.

Крепкие руки обхватили женщину за талию и увлекли на пол. Каррильо задрал свою рясу, и Грасиела почувствовала себя так, словно в ее сознании опустился занавес. Мавр снова пытался ворваться в глубины ее лона, а в ушах зазвучал визгливый крик матери. «Нет! – подумала Грасиела в ужасе. – Только не это. Пожалуйста…»

Она яростно отбивалась в попытке сбросить с себя насильника и подняться на ноги, пока тот не закричал:

– Черт бы тебя побрал!

От удара кулаком в лицо девушка откинулась на спину, теряя сознание. Ей показалось, что она возвращается назад, в прошлое. Назад… снова…

Глава 6

Лас-Навас-дель-Маркес, Испания

Ей было пять лет, и в воспоминаниях о том времени фигурировали многочисленные обнаженные незнакомцы, сменявшие друг друга в постели ее матери.

– Все они твои дяди, – объясняла ей мать. – И ты должна их уважать.

Только ни один из этих «дядюшек» не проявлял к ней ни капли тепла: скорее наоборот. Кто-то оставался на одну ночь, кто-то на неделю или месяц, а потом они исчезали. После ухода очередного любовника Долорес Пикьеро сразу же бросалась на поиски нового.

В молодости она слыла настоящей красавицей, и Грасиела унаследовала ее внешность. Даже ребенком она была ошеломляюще хороша: высокие скулы, оливковая кожа, блестящие черные волосы, густые длинные ресницы. Даже совсем детское, ее тело обещало стать невероятно соблазнительным.

С годами Долорес Пикьеро располнела и обрюзгла, а горькие удары судьбы исказили точеные черты ее некогда красивого лица. Растеряв привлекательность, она по-прежнему оставалась легкодоступной и снискала репутацию страстной и опытной любовницы. Мастерство в постели было ее единственным талантом, и она пользовалась им, чтобы ублажать мужчин в надежде удержать их подле себя подольше. Заработка швеи едва хватало на жизнь. Долорес выполняла свою работу настолько некачественно, что ее услугами пользовались лишь те, кто не мог позволить себе кого-то получше.

Собственную дочь она терпеть не могла, поскольку та была живым напоминанием о единственном мужчине, которого она когда-то любила. Долорес без раздумий отдалась красавцу механику, который наобещал ей золотые горы, а когда узнал о ее беременности, тут же испарился, оставив Долорес наедине с зарождающейся в ее чреве жизнью.

Долорес обладала скверным характером и всю свою злобу вымещала на ребенке. Стоило Грасиеле ей чем-то не угодить, как Долорес принималась ее колотить с криками: «Тупица! Вся в отца!»

Девочке было некуда деться от бесконечных побоев и ругани. Просыпаясь каждое утро, Грасиела молила Всевышнего лишь об одном: «Прошу тебя, Господи, сделай так, чтобы мама сегодня меня не била. Пусть хотя бы сегодня она почувствует себя счастливой, пусть скажет, что любит меня».

В дни, когда Долорес действительно воздерживалась от побоев, она просто не обращала на дочь никакого внимания. Грасиела сама готовила себе еду и стирала одежду. Взяв в школу собственноручно приготовленный завтрак, она говорила учителю: «Сегодня мама испекла мне empanadas[19]. Она знает, как я их люблю». Или: «Я порвала платье, но мама его зашила. Она все для меня делает». Или: «Завтра мы с мамой идем в кино».

Эти слова разбивали учителю сердце. Лас-Навас-дель-Маркес городок маленький, в часе езды от Авилы, и, как во всех подобных городках, здесь все про всех знали.

Соседи осуждали образ жизни Долорес Пикьеро, и это отражалось на Грасиеле. Другие родители детям не разрешали с ней играть, опасаясь дурного влияния, так что в школе подругами она так и не обзавелась. Будучи одной из самых способных учениц, она тем не менее получала плохие оценки. Ей было трудно сосредоточиться, поскольку она постоянно испытывала усталость. Учителя говорили ей, что нужно пораньше ложиться спать. Чтобы успешно учиться, следует соблюдать режим дня и хорошо высыпаться.

Грасиела с матерью жили в крошечной двухкомнатной квартире. Девочка спала на кушетке в комнатушке, отгороженной от спальни лишь тонкой, видавшей виды занавеской. Разве могла Грасиела рассказать учителю о непристойных звуках, будивших ее по ночам и не дававших заснуть? Девочке приходилось лежать и слушать, как мать предается утехам с очередным кавалером.

Когда Грасиела приносила домой табель с оценками и мать начинала бушевать: обзывать ее тупицей, дурой, идиоткой, девочка ей верила и изо всех сил крепилась, чтобы не расплакаться.

После уроков Грасиела в одиночестве бродила по узким извилистым улочкам города, среди акаций и платанов, мимо выкрашенных белой краской каменных домов, где жили счастливые семьи. У Грасиелы же отец, братья и сестры существовали только в ее воображении, как и друзья. Симпатичные девочки и привлекательные мальчики приглашали ее на садовые вечеринки, где потчевали вкуснейшими пирожными и мороженым. Эти воображаемые друзья, добрые и любящие, считали ее умной и способной. Когда матери не было поблизости, Грасиела представляла, что в ней все нуждаются, она всем готова помочь, и вела с ними долгие беседы: «Ты не поможешь мне сделать домашнее задание, Грасиела? Мне не очень даются задачи, а ты так легко с ними справляешься». «Чем займемся сегодня вечером, Грасиела? Может, отправимся в кино или в парк или попьем кока-колы». «Мама отпустит тебя к нам на обед, Грасиела? У нас сегодня паэлья». А она каждому отвечала: «Боюсь, ничего не получится. Маме очень одиноко, когда меня нет рядом. Знаете, ведь, кроме меня, у нее никого нет».

По воскресеньям Грасиела просыпалась рано и, стараясь одеться как можно тише, чтобы не разбудить мать и очередного дядю в ее постели, отправлялась в церковь Святого Иоанна Крестителя, где отец Перес рассказывал о радостях жизни после смерти и сказочной жизни в Царстве Христовом. Слушая святого отца, девочка мечтала: вот бы поскорее умереть и встретиться с Иисусом.

Отец Перес, привлекательный сорокалетний мужчина, приехав в Лас-Навас-дель-Маркес, стал помогать всем: богатым и бедным, больным и здоровым. В городке не было ни одной тайны, в которую он не был бы посвящен. Отец Перес постоянно видел девочку в церкви и был наслышан о бесконечной веренице мужчин, сменявших друг друга в постели ее матери. Такие условия жизни совсем не подходили юному созданию, однако никто не мог ничего с этим поделать. Священник искренне недоумевал, как Грасиеле удается со всем этим справляться: добрая и милая, она никогда ни на что не жаловалась.

Каждое воскресное утро она появлялась в церкви в чистой опрятной одежде, которую, как догадывался священник, стирала и латала сама. Он знал, что дети в городке сторонятся Грасиелы, и при мысли об этом его сердце обливалось кровью. Святой отец взял за правило проводить с ней некоторое время по окончании воскресной службы, а когда выдавалась свободная минутка, водил ее в небольшое кафе, чтобы угостить мороженым.

Зимой жизнь Грасиелы становилась еще более тоскливой, однообразной и удручающей. Лас-Навас-дель-Маркес располагался в долине, окруженной со всех сторон горами, и из-за этого зима здесь длилась целых шесть месяцев. Пережить лето было гораздо легче, ведь в это время года в городок стекались туристы, наполняя его смехом и танцами. С ними все вокруг оживало. Туристы собирались на площади Мануэля Дельгадо Барредо возле небольшой эстрады, чтобы послушать оркестр или полюбоваться на местных жителей, отплясывавших сардану – старинный национальный танец каталонцев. Босые, в яркой одежде, они грациозно двигались по кругу, взявшись за руки. Грасиела любила смотреть на туристов, расположившихся в придорожных кафе, чтобы выпить аперитив, прогуливавшихся по pescaderia[20] или что-то покупавших в аптеке. В час дня туристы заполняли местный винный погребок, потягивали вино и закусывали морепродуктами, оливками и чипсами.

Но более всего Грасиеле нравилось наблюдать вечерами за paseo[21]. Юноши и девушки прогуливались небольшими группками по главной площади. Парни поглядывали на девушек, но их родители, а также бабушки с дедушками зорко наблюдали, как бы чего не вышло, сидя за столиками в небольших уличных кафе. Все это было частью традиционного свято соблюдаемого ритуала смотрин. Грасиеле ужасно хотелось принять в нем участие, но мать запрещала.

«Хочешь стать шлюхой! – бушевала Долорес. – Держись от парней подальше. Все они хотят от тебя только одного. – И горько добавляла: – Знаю по собственному опыту».

Если днем жизнь Грасиелы можно было считать более-менее сносной, то ночи превращались в настоящее мучение. Из-за тонкой занавески, разделявшей их с матерью кровати, до слуха девочки доносились громкие стоны, звуки возни, тяжелое дыхание и сопение, сопровождаемые непристойностями и непечатными словами.

Грасиеле не было и десяти лет, а она уже знала почти все неприличные слова, что есть в испанском языке. Их то произносили шепотом, то выкрикивали со стонами и дрожью в голосе. Возгласы страсти вызывали у Грасиелы отвращение и в то же время пробуждали в теле странное томление.

Когда девочке исполнилось четырнадцать лет, в их доме поселился мавр. Таких огромных мужчин ей еще не доводилось видеть. Его иссиня-черная кожа лоснилась, голова была обрита наголо, широченные плечи, мощный торс вызывали страх, как и громадные ручищи. Мавр появился в их доме посреди ночи, когда Грасиела спала, поэтому увидела его она только утром, когда он отдернул занавеску и, совершенно голый, прошел мимо ее кровати в уборную на улицу. Взглянув на него, Грасиела едва не вскрикнула от ужаса: каждая часть его тела была поистине исполинских размеров, – и подумала: «Он же убьет мою мать».

Мавр уставился на нее:

– Так-так. И кто это тут у нас?

Выскочив из постели, Долорес Пикьеро загородила собой Грасиелу и коротко бросила:

– Моя дочь.

Волна стыда накатила на девочку при виде голой матери рядом с мавром, но тот лишь улыбнулся, сверкнув красивыми ровными белоснежными зубами.

– Как тебя зовут, guapa?[22]

Однако нагота мавра настолько смутила девочку, что она лишилась дара речи.

– Ее зовут Грасиела. Она туповата.

– Зато настоящая красавица. Наверняка и ты в молодости была не хуже.

– Я что, сейчас старуха? – огрызнулась Долорес и повернулась к дочери: – Одевайся, иначе в школу опоздаешь.

– Да, мама.

Мавр не отрывал взгляда от девочки.

Долорес взяла его за руку, кокетливо произнесла:

– Идем в постель, querido[23]. Мы еще не закончили.

– Позже, – отмахнулся мавр, пожирая глазами Грасиелу.

Мавр поселился в доме Долорес, и каждый день, возвращаясь из школы, Грасиела молилась, чтобы он ушел. По каким-то непонятным причинам он вселял в нее ужас. Он был с ней вежлив и не пытался приставать, и все же каждый раз при мысли о нем Грасиелу охватывала дрожь.

А вот с ее матерью он обращался иначе. Целый день мавр проводил в пристройке, напиваясь до беспамятства, и забирал все заработанные Долорес деньги. Иногда ночью Грасиела слышала, как во время совокуплений с матерью мавр ее поколачивал, и поутру Долорес выходила из спальни с синяком под глазом или рассеченной губой.

– Мама, почему ты все это терпишь? – как-то не выдержала Грасиела.

– Ты все равно не поймешь, – угрюмо буркнула Долорес. – Он настоящий мужчина, не такая мелочь, как другие. Он знает, как доставить женщине удовольствие, к тому же безумно в меня влюблен.

Грасиела в это не верила: мавр попросту использует ее мать, однако спорить не осмеливалась, поскольку панически боялась гнева Долорес. Когда та пребывала в гневе, ее словно охватывало безумие. Как-то раз она даже гонялась за Грасиелой с кухонным ножом, потому что та посмела налить чаю одному из «дядь».

Как-то воскресным утром Грасиела поднялась пораньше, намереваясь одеться поприличнее, чтобы идти в церковь. Ее мать ушла еще затемно: нужно было отнести готовые платья клиенткам. Но только Грасиела сняла ночную сорочку, занавеска отодвинулась, и перед ней возник мавр, совершенно голый.

– Где твоя мать, guapa?

– Уже ушла по делам.

Мавр с вожделением рассматривал тело Грасиелы, потом тихо произнес:

– А ты и впрямь красавица.

Грасиела ощутила, как ее лицо заливает краска стыда. Она знала, что надо было поскорее одеться и уйти прочь, но вместо этого стояла, не в силах пошевелиться, и смотрела, как мужская плоть стремительно наливается и увеличивается в размерах.

В ее ушах звучали неприличные слова, которые она слышала по ночам, и ей казалось, что она вот-вот лишится чувств.

– Ты совсем ребенок, – хрипло произнес мавр. – Одевайся и уходи.

И тут Грасиела вдруг обрела способность двигаться и пошла навстречу мавру, обняла за талию и, почувствовав его упирающуюся ей в живот затвердевшую плоть, простонала:

– Нет, я не ребенок.

Боль, которую он ей причинил, нельзя было сравнить ни с чем: ее словно разорвали, проткнули насквозь, и вместе с тем ничего восхитительнее и слаще она не испытывала. Грасиела крепко сжимала плечи мавра, вскрикивая от охватившего ее экстаза. Волны удовольствия следовали одна за другой, и наконец она поняла, в чем заключалось таинство. Как это было чудесно – узнать тайну мироздания, стать частью настоящей жизни, познать радость, настоящую и вечную.

– Какого черты вы тут делаете? – раздался пронзительный крик Долорес, и все мигом закончилось и словно застыло во времени.

Женщина стояла возле кровати и смотрела на сцепившихся в объятиях мавра и собственную дочь.

Взглянув на мать, Грасиела от ужаса лишилась дара речи. В глазах Долорес плескалась безумная ярость.

– Ах ты, сука! – взвизгнула она. – Мерзкая сука!

– Мама… пожалуйста…

Схватив с прикроватного столика тяжелую железную пепельницу, Долорес с силой опустила ее на голову дочери.

Это было последним, что отпечаталось в памяти Грасиелы.

Она пришла в себя в огромной больничной палате с белыми стенами и двенадцатью кроватями. Усталые санитарки суетились возле пациенток.

Голова раскалывалась, при малейшем движении все тело словно охватывало огнем. Девочка лежала на кровати, прислушиваясь к крикам и стонам соседок по палате.

Вечером у ее кровати остановился врач: молодой, чуть больше тридцати, но, возможно, возраста ему добавляла усталость.

– Ну вот ты наконец и очнулась, – произнес он.

– Где я? – с трудом выдавила Грасиела.

– В благотворительной палате провинциальной больницы Авилы. Тебя привезли вчера в ужасающем состоянии, так что пришлось наложить швы на лоб. Кстати, это сделал завотделением собственноручно. Сказал, что нельзя такую красоту уродовать шрамами.

«Зря старался, – подумала Грасиела. – Шрамы останутся у меня на всю жизнь».

На второй день девочку навестил отец Перес. Санитарка принесла для него стул и поставила рядом с кроватью. Священник посмотрел на юное создание, лежавшее в постели, и сердце его сжалось от боли.

То, что случилось, потрясло весь Лас-Навас-дель-Маркес, но изменить ничего уже нельзя. Долорес Пикьеро сказала полиции, что ее дочь разбила голову, когда случайно споткнулась и упала.

– Тебе лучше, дитя мое? – спросил отец Перес.

Грасиела кивнула, и в висках вновь запульсировала боль.

– Полицейские расспрашивают о случившемся. Ты не хочешь мне что-нибудь рассказать? Я бы передал им твои слова.

Повисла долгая пауза, а потом Грасиела ответила:

– Я просто упала.

Видеть выражение глаз девочки было просто невыносимо.

– Понимаю, – произнес священник. То, что он должен был ей сказать, причиняло ему невыносимую боль. – Грасиела, я говорил с твоей матерью…

Девочка поняла, что последует дальше.

– Мне… мне нельзя вернуться домой, верно?

– Боюсь, что так. Мы еще поговорим об этом. – Отец Перес взял руку Грасиелы в свою. – Зайду к тебе завтра.

– Спасибо, падре.

После его ухода Грасиела лежала и молилась: «Господь всемилостивый, позволь мне умереть. Я не хочу жить».

Ей было некуда и не к кому идти. Никогда больше она не увидит родной дом, школу, учителей. В этом мире у нее ничего не осталось.

У ее кровати остановилась санитарка.

– Может, что-нибудь нужно?

Грасиела в отчаянии посмотрела на нее. Что она могла ответить?

На следующий день вновь появился тот же молодой врач и сообщил, явно испытывая неловкость:

– У меня хорошие новости. Ты уже чувствуешь себя достаточно неплохо, чтобы выписаться. Ну а если правду, то нужно освободить место.

Итак, надо уходить, но вот только куда?

Спустя час в больницу приехал отец Перес в сопровождении еще одного священника.

– Это отец Беррендо, мой старинный друг.

Грасиела взглянула на хрупкого худощавого священника и, опустив глаза, произнесла:

– Падре…

«А он прав, – подумал отец Беррендо, – она и впрямь красавица».

Отец Перес рассказал ему о случившемся, и священник ожидал увидеть в девочке признаки проживания в неблагополучной среде: черствость, дерзость, попытки вызвать жалость, но ничего этого не отразилось даже на ее лице.

– Сожалею, что тебе так досталось, – произнес отец Беррендо, и Грасиела поняла, что он ей не верит, а слова отца Переса и вовсе ввергли ее в панику:

– Я должен вернуться в Лас-Навас-дель-Маркес, так что оставляю тебя на попечение отца Беррендо.

Вот и все: оборвалась последняя ниточка, связывавшая ее с домом.

– Не уходите!

Отец Перес взял ее руку в свою:

– Я понимаю, тебе одиноко, но ты не одна. Поверь мне, дитя мое.

К кровати подошла санитарка со свертком в руках и передала его Грасиеле.

– Здесь твоя одежда. Тебе пора…

Девочку охватила еще бо́льшая паника.

– Сейчас? Но куда?

Священники переглянулись.

– Почему бы тебе не одеться? – предложил отец Беррендо. – Мы сможем поговорить и решить, что делать дальше.

Спустя четверть часа они вышли из полумрака больницы на солнечный свет. Грасиела была слишком потрясена, чтобы заметить красоту клумб с пестрыми цветами и яркую зелень деревьев.

– Отец Перес мне сказал, что тебе некуда пойти, – поведал священник, когда они расположились в его кабинете.

Грасиела кивнула.

– У тебя что, вообще нет родственников?

– Только… – Как же трудно было произнести это слово! – Только… мама.

– Отец Перес сказал, что ты дисциплинированная прихожанка: не пропускаешь ни одной службы.

– Да.

Грасиела прекрасно помнила, как просыпалась каждое утро, чтобы отправиться на службу в церковь, как радовала ее красота убранства и как хотелось ей убежать от своей невыносимой жизни и встретиться с Иисусом.

– Дочь моя, а ты никогда не задумывалась о том, чтобы уйти в монастырь?

– Нет. – Девочка даже вздрогнула при одной лишь мысли об этом.

– Здесь, в Авиле, есть женский монастырь, цистерцианский. Там о тебе могли бы позаботиться.

– Я… я не знаю. – Мысль о монастыре пугала.

– Конечно, такая жизнь подходит не всем, – продолжал отец Беррендо. – И я должен тебя предупредить, что там самые строгие порядки. Переступив порог монастыря и приняв постриг, ты даешь клятву Господу никогда не покидать его пределов.

Грасиела сидела и смотрела в окно, а голова ее кружилась от противоречивых мыслей. То, что придется закрыться от мира, ужасало. Ведь это все равно что добровольно отправиться в тюрьму. Но с другой стороны – что ждет ее в миру? Невыносимая боль и отчаяние. Она стала часто думать о том, чтобы уйти из жизни, так что предложение святого отца не такой уж плохой выход из создавшегося положения.

– Решение за тобой, дитя мое, – произнес отец Беррендо. – Если примешь мое предложение, я отвезу тебя познакомиться с преподобной матерью-настоятельницей.

Грасиела кивнула:

– Хорошо.

Преподобная мать-настоятельница внимательно вгляделась в лицо стоявшей перед ней девушки. Прошлой ночью впервые за многие годы она услышала голос: «К тебе придет юное дитя. Защити ее».

– Сколько тебе лет, милая?

– Четырнадцать.

Достаточно взрослая. В IV веке папа провозгласил, что девочки могут принимать постриг с двенадцати лет.

– Мне страшно, – произнесла Грасиела, глядя на преподобную мать Бетину.

«Мне страшно». Эти слова до сих пор звучали в ушах матери Бетины. Как давно это было! Она беседовала со своим священником, и когда он сказал: «Бетина, первая встреча с Господом всегда тревожит. Тебе непросто будет принять решение посвятить свою жизнь служению ему», – ответила: «Не знаю, есть ли у меня к этому призвание, падре. Мне страшно».

Она никогда не интересовалась религией и, как могла, избегала посещения церкви и воскресной школы. В подростковом возрасте она больше увлекалась вечеринками, нарядами и мальчиками. Если бы ее мадридских друзей попросили составить список претенденток на роль монахини, ее имя оказалось бы в этом списке последним, а если точнее – вообще бы туда не попало. Но когда ей исполнилось девятнадцать, начали происходить события, полностью изменившие ее жизнь.

Девушка мирно спала в своей постели, когда в голове ее прозвучал голос: «Бетина, встань и выйди на улицу». Она открыла глаза, в испуге села на кровати и, включив настольную лампу, убедилась, что в комнате одна. Какой странный сон.

Но голос был таким реальным…

Бетина снова легла, однако заснуть так и не смогла.

«Бетина, встань и выйди на улицу».

«Это всего лишь причуды подсознания, – подумала девушка. – С чего мне выходить на улицу посреди ночи?»

Она выключила было свет, но через минуту опять включила: безумие какое-то! – надела халат и тапочки и спустилась вниз.

Все в доме спали.

Она открыла дверь кухни, и в это же самое мгновение ее окатила волна страха. Она вдруг поняла, что просто обязана выйти во двор. Бетина огляделась в темноте и заметила отблеск луны, отражавшейся от поверхности старого холодильника, в котором теперь хранились инструменты.

Бетина внезапно осознала, зачем она здесь. Словно под гипнозом, подошла к холодильнику, открыла дверцу и обнаружила внутри своего трехлетнего брата. Он был без сознания.

Это было первое происшествие. Со временем Бетина благоразумно рассудила, что ничего странного в нем не было. Она, должно быть, услышала, как брат выбрался из своей кроватки и вышел во двор. Про холодильник она знала, беспокоилась из-за брата, и поэтому вышла проверить, все ли в порядке.

Но следующее происшествие, которое случилось спустя месяц, объяснить оказалось не так-то просто.

Во сне Бетина снова услышала голос: «Ты должна потушить огонь».

Девушка тотчас же проснулась и села на кровати с отчаянно колотившимся сердцем. Заснуть после этого она, конечно же, не смогла. Надев халат и тапочки, она вышла в коридор: ни дыма, ни огня, – открыла дверь спальни родителей: все спокойно. В комнате брата огня тоже не было. Бетина спустилась на первый этаж и обошла все помещения. Никаких признаков пожара.

«Какая же я дурочка, – подумала Бетина. – Это был всего лишь сон».

Она уже хотела вернуться в постель, когда стены дома сотряслись от взрыва. Слава богу, пожарные прибыли вовремя, и никто из членов ее семьи не пострадал. Оказывается, в подвале взорвался котел.

Третье происшествие случилось через три недели, на этот раз днем.

Бетина читала на заднем дворе, когда увидела странного незнакомца. Он взглянул на нее, и исходившая от него злоба показалась ей почти осязаемой. После этого он отвернулся и исчез из вида, но Бетина никак не могла выбросить его из головы.

Спустя три дня она ждала лифта в одном из офисных зданий. Когда двери кабины распахнулись и Бетина хотела уже войти внутрь, ее взгляд упал на лифтера. Им оказался тот самый человек, которого она видела во дворе. Бетина в испуге попятилась назад, двери закрылись, и кабина поехала вверх, а через несколько мгновений произошла трагедия: она рухнула вниз, и погибли все, кто в ней находился.

В ближайшее воскресенье Бетина отправилась в церковь.

«Боже милостивый, я не знаю, что происходит, и мне очень страшно. Прошу Тебя, направь меня и скажи, чего Ты от меня хочешь».

Ответ пришел той же ночью, когда Бетина спала. Голос произнес единственное слово: «Жертвы».

Бетина обдумывала услышанное всю ночь, а наутро отправилась к священнику. Он внимательно выслушал ее и сказал:

– Что же, радуйся, сестра: тебя избрал Господь.

– Избрал для чего?

– Ты никогда не думала посвятить свою жизнь служению Господу?

– Я… я не знаю. Мне страшно.

Бетина ушла в монастырь, и время показало, что это было правильное решение. Никогда прежде она не испытывала такого счастья…

И вот теперь эта покалеченная жизнью девочка сказала: «Мне страшно».

Преподобная Бетина взяла руку Грасиелы в свою:

– Не торопись, дитя мое: Господь никуда не денется. Обдумай все хорошенько, а потом возвращайся, и мы все обсудим.

Только вот что тут было обдумывать? Все равно идти некуда, рассуждала Грасиела. А тишина – это же великолепно. Какое счастье спать и не слышать тех ужасных звуков. Она посмотрела на мать-настоятельницу и твердо сказала:

– Я с радостью приму обет молчания.

Это произошло семнадцать лет назад, и с того самого момента Грасиела наконец-то обрела покой, посвятив свою жизнь служению Господу. Прошлое ей больше не принадлежало. Господь помог ей забыть все те ужасы, среди которых она выросла. Она стала его невестой и в конце концов присоединится к нему на небесах.

Годы безмолвия летели один за другим, и, несмотря на мучившие Грасиелу время от времени ночные кошмары, ужасные звуки постепенно стирались из ее памяти.

В монастыре ей поручили работу в саду: ухаживать за цветами – чудесными творениями Господа, похожими на крошечные радуги, – и она не переставала любоваться их великолепием. Каменные стены монастыря возвышались подобно горным хребтам, но никогда не давили на нее, а скорее ограждали от ужасного мира, который она больше не желала видеть.

Жизнь в монастыре протекала тихо и безмятежно, и вот теперь все кошмарные сны Грасиелы внезапно стали явью. В ее мир вторглись варвары и выгнали из убежища в мир, от которого она отреклась навсегда. Прежние грехи нахлынули на нее с новой силой, наполняя душу ужасом. Мавр вернулся. Грасиела ощущала его горячее дыхание на своем лице. Отбиваясь от него, она открыла глаза и увидела пытавшегося овладеть ею монаха, который все повторял:

– Не сопротивляйся, сестра. Тебе понравится!

– Мама! – закричала Грасиела. – Мама! Помоги мне!

Глава 7

Лючия Кармин чувствовала себя превосходно, шагая по улицам города с Меган и Терезой. Было так чудесно вновь надеть женскую одежду и ощутить гладкость шелка, нежно ласкающего кожу.

Она перевела взгляд на своих попутчиц. Они явно нервничали, чувствуя себя неуютно и неловко в новой одежде. Женщины выглядели так, словно попали на Землю с другой планеты. «Они здесь совершенно чужие, – думала Лючия. – Не хватает лишь таблички «Нас разыскивают».

Из них трех наибольший дискомфорт испытывала Тереза. За тридцать лет жизни в монастыре в ней укоренилось стремление к скромности и сдержанности, но обрушившиеся на ее голову события все разрушили. Мир, к которому она когда-то принадлежала, теперь казался совершенно чуждым и ненастоящим. Настоящим был монастырь, и сестра Тереза всем сердцем стремилась вновь обрести убежище за его высокими надежными стенами.

Ощущая на себе взгляды мужчин, Меган заливалась краской до корней волос. Она жила в мире женщин так долго, что уже позабыла, как выглядят представители противоположного пола, не говоря уже об их адресованных ей улыбках. Все это сбивало с толку, казалось неприличным, но в то же время… волновало. Мужчины пробуждали в Меган давно похороненные чувства. Впервые за много лет она вновь ощутила себя женщиной.

Они шли мимо уже знакомого им бара, из распахнутых окон которого лилась на улицу громкая музыка. Как ее назвал брат Каррильо? Рок-н-ролл. Очень популярен среди молодежи. Меган что-то насторожило. Когда они проходили мимо кинотеатра, он сказал: «… просто стыд, что сейчас дозволено показывать в кинотеатрах. Этот фильм – настоящая порнография. Все самое сокровенное выставляется напоказ».

Сердце Меган забилось быстрее. Если брат Каррильо провел в монастыре последние двадцать лет, откуда ему известно о рок-музыке и содержании фильма? Что-то здесь было не так.

Повернувшись к Лючии и Терезе, она взволнованно произнесла:

– Нам нужно вернуться.

Не дожидаясь их ответа, Меган развернулась и побежала назад, и они, не говоря ни слова, поспешили за ней.

…Грасиела на полу отчаянно отбивалась и царапалась в попытке освободиться.

– Черт бы тебя побрал! Не дергайся! – Насильник тяжело дышал, уже выбиваясь из сил. Услышав какой-то звук, он вскинул голову, и последним, что он запомнил, был занесенный над его головой каблук.

Меган подняла с пола дрожащую всем телом Грасиелу и крепко обняла.

– Ш-ш-ш. Все хорошо. Он больше тебя не тронет.

Прошло несколько минут, прежде чем Грасиела обрела дар речи.

– Он… он… это было не по моей вине.

В магазин вбежали Тереза и Лючия. Сомнений в том, что здесь произошло, у них не было.

– Ублюдок! – воскликнула Лючия и, схватив с прилавка несколько ремней, крепко связала ему руки за спиной, а потом скомандовала Меган: – Свяжи ему ноги.

Та принялась за работу. Наконец все было сделано, и Лючия удовлетворенно посмотрела на их работу.

– Ну вот. Когда магазин откроется после перерыва, ему придется объяснять, что он здесь делает. – Лючия внимательно посмотрела на Грасиелу. – Ты как?

– Уже ничего…

– А нам лучше поскорее отсюда уйти, – сказала Меган. – Одевайся. Быстро.

Они уже собрались было уходить, но Лючия сказала:

– Подождите-ка минутку.

Она подошла к кассовому аппарату и нажала на рычаг. Внутри оказалось несколько сотен песет. Забрав деньги, она сложила их в один из новеньких кошельков, лежавших на прилавке, а заметив отразившееся на лице сестры Терезы неодобрение, пояснила:

– Взгляните на это вот с какой стороны: если бы Господь не хотел, чтобы мы воспользовались этими деньгами, то не оставил бы их здесь.

Спустя некоторое время они уже сидели в кафе и обсуждали дальнейшие действия.

– Нужно как можно скорее доставить крест в монастырь в Мендавии, – сказала сестра Тереза. – Там мы все будем в безопасности.

«Только не я, – подумала Лючия. – Моя безопасность в швейцарском банке, но чтобы до него добраться, нужно заполучить этот крест».

– Монастырь Мендавии находится к северу отсюда, верно?

– Да.

– Нас наверняка будут искать в окрестных городах, поэтому сегодня лучше заночевать в горах.

Никто ничего не услышит, даже если сестра Тереза будет кричать.

Официантка принесла меню. Взглянув на названия блюд, сестры озадаченно сдвинули брови, но Лючия сразу поняла причину их замешательства. В монастыре они ели то, что перед ними ставили, а теперь им предстояло сделать выбор, что было непросто после стольких лет отсутствия такой возможности.

Сестра Тереза первой нарушила молчание.

– Я… я буду кофе и хлеб.

– Я тоже, – подхватила сестра Грасиела.

Меган же сказала:

– Нам предстоит долгий путь, поэтому я предлагаю заказать что-нибудь более питательное. Яйца, например.

Лючия посмотрела на нее другими глазами и подумала: «С ней надо держать ухо востро», – а вслух сказала:

– Сестра Меган права. Позвольте мне сделать заказ, сестры.

Взглянув в меню, Лючия заказала нарезанные ломтиками апельсины, картофельные лепешки, бекон, горячие булочки, джем и кофе.

– Только побыстрее, мы очень торопимся, – обратилась она к официантке.

Сиеста заканчивалась в половине пятого, город начинал просыпаться, и Лючия хотела убраться отсюда до того, как кто-нибудь обнаружит в магазине Мигеля Коррильо.

Когда официантка принесла еду, сестры с минуту молча смотрели на тарелки, но Лючия поторопила:

– Ешьте, нам надо спешить.

Сестры начали трапезу: сначала робко, а потом со все большим аппетитом, который взял верх над чувством вины.

Проблемы возникли только у сестры Терезы. Она положила в рот кусочек, но тут же выплюнула:

– Нет… я не могу. Это отказ от обета.

– Сестра, ты же хочешь добраться до монастыря, верно? – обратилась к ней Меган. – Для этого потребуются силы, поэтому ты должна поесть.

– Ладно, – неохотно согласилась Тереза. – Так и быть: поем, – но, клянусь, мне это не доставит никакого удовольствия.

– Это ничего, сестра. Ешь, – едва не рассмеялась Лючия.

Когда с обедом было покончено, Лючия расплатилась деньгами, что взяла из кассы, и сестры вышли под жаркое вечернее солнце. Улицы начали оживать, магазины постепенно открывали свои двери для покупателей. «Этого мерзавца Каррильо, наверное, уже нашли», – подумала Лючия. Им с Терезой не терпелось оказаться за пределами города, но Грасиела и Меган шли медленно, завороженные окружающими их звуками, запахами и видами.

Лишь когда они очутились на окраине и направились в сторону возвышавшихся в отдалении гор, Лючия позволила себе немного расслабиться. Сестры шли строго на север, поднимаясь все выше, медленно продвигаясь по гористой местности. Лючию так и подмывало спросить сестру Терезу, не хочет ли та передать ей на время свою ношу, но она боялась, что какое-нибудь неосторожное слово вызовет у монахини подозрения.

Когда женщины вышли на небольшую ровную поляну, окруженную со всех сторон деревьями, Лючия сказала:

– Можем заночевать здесь, а утром отправимся в Мендавию.

Сестры с готовностью согласились.

Солнце медленно плыло по голубой равнине неба, на поляне царила тишина, нарушаемая лишь убаюкивающими звуками лета. Наконец наступила ночь.

Женщины улеглись на зеленой траве. Лючия не смыкала глаз и, прислушиваясь к тишине, ждала, пока ее попутчицы крепко заснут, чтобы начать действовать. Сестре Терезе почему-то не спалось. Она испытывала странные чувства, лежа под усыпанным звездами небом рядом с другими сестрами. Теперь все они обрели имена, лица и голоса, и она опасалась, что Господь накажет ее за это запретное знание, поэтому чувствовала себя ужасно потерянной.

Сестра Меган, слишком взволнованная событиями прошедшего дня, тоже никак не могла заснуть. Как она догадалась, что монах – мошенник? И как у нее хватило храбрости броситься на помощь сестре Грасиеле? Не в силах удержаться, она улыбнулась, довольная собой, хотя и знала, что гордыня – грех.

И только Грасиела спала: происшествие в магазине вымотало ее морально и физически, хотя ворочалась и металась во сне.

Лючия Кармин лежала и ждала. Прошло часа два, прежде чем она осмелилась подняться с земли и тихо подкрасться в темноте к сестре Терезе, чтобы забрать сверток и исчезнуть, но увидела, что та стояла на коленях и молилась. Проклятье!

Лючии пришлось вернуться на свое место и улечься на землю в попытке набраться терпения. Не будет же сестра Тереза молиться всю ночь, ведь ей необходимо хоть немного поспать.

Лючия начала обдумывать план действий. Денег из кассы магазина должно хватить, чтобы купить билет на автобус или поезд до Мадрида. А уж там будет несложно найти ростовщика. Лючия представила, как зайдет в контору и протянет ему золотой крест. Ростовщик, скорее всего, заподозрит, что крест ворованный, но это не столь важно. У него наверняка найдутся клиенты, которые пожелают его купить.

Лючия даже мысленно проговорила, что ему скажет и что он ответит.

– Я дам вам за него сто тысяч песет.

– Скорее я пойду торговать собой.

– Сто пятьдесят тысяч.

– Уж лучше я его расплавлю и спущу в сточную канаву.

– Двести тысяч песет. Это последняя цена.

– Это грабеж средь бела дня, но я принимаю ваше предложение.

Ростовщик алчно протянет руки.

– Но при одном условии.

– Что за условие?

– Я потеряла паспорт. Может, знаете, кто сумеет сделать мне новый? – Говоря это, она будет крепко сжимать крест в руках.

Ростовщик немного помедлит, но потом все же произнесет:

– Есть у меня один знакомый: наверняка поможет.

На этом они ударят по рукам. И она отправится в Швейцарию, навстречу свободе.

Лючия вспомнила слова отца: «Там столько денег, что тебе не потратить и за десять жизней».

Глаза девушки стали закрываться: день был таким долгим, – но тут до ее слуха донесся издалека звон колокола. Этот звук навеял воспоминания о другом месте, другом времени…

Глава 8

Таормина, Сицилия

Каждое утро ее будил звон колоколов церкви Сан-Доменико, расположенной на вершине горы в Таормине, горах Пелоритани. Лючии нравилось неспешно просыпаться и по-кошачьи томно потягиваться в постели. Она не спешила открывать глаза, зная, что вспомнит нечто чудесное. Что же это? Вопрос словно дразнил ее, но она отгоняла его прочь, желая растянуть удовольствие. А потом ее охватывала всепоглощающая радость. Она – Лючия Кармин, дочь Анжело Кармина. Этого было достаточно, чтобы сделать счастливым любого человека на земле.

Они жили на большой сказочной вилле с таким количеством слуг, что пятнадцатилетней девочке непросто было сосчитать. Каждое утро телохранитель отвозил Лючию в школу на бронированном лимузине. Она росла в окружении самых красивых нарядов и самых дорогих игрушек во всей Сицилии, что неизменно вызывало зависть одноклассников.

Главным в жизни Лючии всегда был отец. Она считала его самым красивым мужчиной на свете: невысокий, но крепко сложенный, он обладал правильными чертами лица и прожигающим насквозь взглядом излучающих силу карих глаз. Из троих детей дочь была его любимицей, он обожал свою девочку. И Лючия его боготворила. Когда священник в церкви говорил о Боге, она неизменно представляла своего отца.

По утрам он подходил к ее кровати и говорил:

– Пора собираться в школу, faccia d’angelo[24].

Конечно же, Лючия знала, что это неправда: она никогда не была красавицей. Привлекательной – возможно, но не более. Беспристрастно разглядывая собственное отражение в зеркале, она видела девушку с чистым овальным лицом, ровными белыми зубами, решительным подбородком, чувственными пухлыми губами и проницательными темными глазами. Но если лицо Лючии и не дотягивало до стандартов красоты, то тело с лихвой восполняло этот пробел. В пятнадцать лет она обладала формами взрослой женщины: округлой упругой грудью, тонкой талией и роскошными бедрами, маняще покачивавшимися при ходьбе.

– Придется подыскать тебе мужа, – поддразнивал частенько Лючию отец. – Ведь скоро ты начнешь сводить мужчин с ума, моя маленькая шалунья.

– Если только он будет таким, как ты, папа. Но таких больше нет.

Анжело смеялся:

– Не переживай. Мы подыщем тебе самого лучшего. Ты родилась под счастливой звездой, и однажды узнаешь, каково это – утопать в объятиях любящего мужчины.

Лючия заливалась краской смущения:

– Ну, папа, что ты говоришь…

Вообще-то она уже прекрасно знала, что такое мужские объятия. Бенито Патас, один из ее телохранителей, приходил к ней в спальню, когда отца не было в городе. Оттого что занимается любовью в собственном доме, Лючия ощущала невероятный выброс адреналина. Ведь она знала, что отец убьет их обоих, если вдруг тайна его любимицы раскроется.

Бенито было за тридцать, и ему льстило то обстоятельство, что красивая юная дочка могущественного Анжело Кармина обратила на него внимание.

– Все было так, как ты себе и представляла? – спросил он ее после их первой ночи.

– О да, – выдохнула Лючия. – Даже лучше. – И подумала: «Он, конечно, не так хорош, как Марио, Тони или Энрико, но лучше Роберто и Лео». Имена остальных она не смогла припомнить.

Когда ей исполнилось тринадцать, Лючия решила, что пора покончить с девственностью. Изучив свое окружение, она сочла, что счастливчиком станет Паоло Костелло – сын личного врача Анжело Кармина. Высокий и сильный, семнадцатилетний Паоло был звездой футбола в своей школе. Лючия безумно влюбилась в него с первого взгляда и старалась как можно чаще попадаться ему на глаза. Паоло и в голову не приходило, что эти многочисленные якобы случайные встречи были тщательно спланированы. Ведь он относился к привлекательной дочери Анжело Кармина как к ребенку. И вот как-то жарким августовским днем Лючия решила, что не может больше ждать, и позвонила Паоло под предлогом, что ее отец хотел бы с ним поговорить и предлагает встретиться сегодня после обеда в их садовом домике у бассейна.

Паоло с благоговением относился к Анжело Кармину, хотя даже не представлял, что этот могущественный мафиози знает о его существовании, поэтому был удивлен и польщен одновременно.

– С удовольствием приду, – ответил он Лючии. – В котором часу он меня ждет?

– В три.

Время сиесты, когда все вокруг будут погружены в сон. Садовый домик располагался в уединенном месте в дальнем конце обширных владений Анжело. К тому же его самого не было в городе. Так что им никто не помешает.

Паоло приехал в точно назначенное время. Ворота были открыты, и он направился прямиком к бассейну. У закрытой двери домика он остановился и постучал.

– Синьор Кармин? Можно?

Ответа не последовало, и Паоло, взглянув на часы, осторожно открыл дверь и вошел внутрь. Помещение утопало в полумраке.

– Синьор Кармин?

К нему двинулась чья-то тень.

– Паоло…

Это был голос Лючии.

– Твой отец здесь?

Девушка подошла ближе, и Паоло, увидев, что она совершенно голая, ахнул.

– Какого?..

– Я хочу, чтобы мы занялись любовью.

– С ума сошла! Ты совсем еще ребенок. Я пошел. – Паоло направился к двери.

– Давай, уходи. А я скажу отцу, что ты меня изнасиловал.

– Ты этого не сделаешь.

– Сомневаешься?

Паоло остановился. Если Лючия действительно сделает то, о чем говорит, то его участь будет предрешена: Анжело Кармин его просто кастрирует.

Он решил попытаться образумить Лючию, но никакие доводы на нее не действовали.

Когда она подошла к нему, схватила его руку и положила к себе между бедер, он понял, что у него нет выбора.

В полумраке Паоло видел округлые холмики ее грудей, тугие соски и кудрявые темные волосы, покрывавшие лоно. Ну как тут устоишь?

Лючия подвела его к дивану, помогла освободиться от одежды, встала на колени, обхватила губами его плоть и легонько втянула в себя. Паоло не сомневался, что она уже проделывала подобное и прежде, поэтому не церемонясь подмял ее под себя и погрузился в гостеприимные глубины ее лона, Лючия крепко обхватила его за плечи и жадно обвила ногами. «О Господи, она восхитительна!» – промелькнуло у Паоло.

Лючия пребывала на вершине блаженства. Ей казалось, что именно для этого она и рождена. Интуиция ей подсказывала, как доставить удовольствие ему и как удовлетворить себя. Все ее тело было охвачено огнем страсти. Она взмывала все выше и выше, чувствуя приближение развязки, и когда это случилось, громко вскрикнула от охватившей ее радости.

Уставшие, они лежали рядом, стараясь отдышаться, потом Лючия прервала молчание.

– Завтра в это же время.

Когда Лючии исполнилось шестнадцать, Анжело Кармин решил, что ей пора посмотреть мир, и в сопровождении престарелой тетушки Розы отправил ее во время школьных каникул на Капри, остров Искья, в Венецию, Рим и дюжину других мест.

Перед отъездом между дочерью и отцом состоялась беседа.

– Ты должна быть культурной, а не такой невеждой, как твой отец. Путешествие расширит твой кругозор. На Капри тетушка Роза покажет тебе картезианский монастырь Сан-Джакомо, виллу Сан-Микеле, Морской дворец…

– Да, папа, с радостью.

– В Венеции ты увидишь собор Святого Марка, дворец Дожей, церковь Сан-Джорджо-Маджоре и Галерею академии.

– Хорошо, папа.

– Рим – это мировая сокровищница. Тебе непременно нужно посетить Ватикан, собор Санта-Мария-Маджоре и, конечно же, виллу Боргезе.

– Обязательно.

– А Милан! Ты обязательно должна сходить на концерт в консерваторию. Я закажу билеты в «Ла Скала» для тебя и тетушки Розы. Во Флоренции тебе непременно нужно сходить в Академию изящных искусств и галерею Уффици. К тому же там множество других музеев и церквей.

– Да, папа.

Несмотря на тщательно спланированную поездку, Лючия умудрилась не посетить ни одну из этих достопримечательностей. Тетушка Роза настаивала на ежедневной сиесте и рано ложилась спать по вечерам. Лючия соглашалась, однако в то время, когда тетушка спала, бегала на танцы в отель «Куисизана» на Капри, каталась в карете, запряженной лошадью, в украшенной перьями шляпе, развлекалась со студентами в гавани Марина-Пиккола, выезжала на пикники в Баньи-ди-Тиберио, поднималась на фуникулере на Анакапри, где познакомилась с группой французских студентов, а потом отправилась выпить на площадь Умберто I.

В Венеции красивый гондольер приглашал Лючию на дискотеку, а местный рыбак – на рыбалку в Кьоджу. А тетушка Роза спала…

В Риме Лючия пила вино из Апулии, и не пропустила ни одного самобытного ресторана вроде «Марте», «Раньери» и «Джиджи Фаци».

Куда бы ни отправилась, Лючия везде находила неприметные маленькие бары и ночные клубы, заполненные романтичными привлекательными мужчинами, думая при этом: «Ты был прав, дорогой папочка: путешествия расширили мой кругозор». В постели Лючия научилась говорить на разных языках и решила, что такие уроки ей больше по душе, гораздо интереснее, чем в школе.

Вернувшись в Таормину, Лючия рассказала своим ближайшим подругам, как гуляла голышом в Неаполе, напилась в стельку в Салерно, осталась одна с кучей мужиков во Флоренции и переспала с кем-то в Лукке.

Сицилия оказалась потрясающим местом, островом греческих храмов, римских и византийских амфитеатров, часовен, арабских бань и швабских замков.

Палермо оказался живописным шумным городом, и Лючия с удовольствием бродила по району Кальса и старому арабскому кварталу, заходила в театр марионеток «Опера деи Пупи». Но более всего она любила Таормину – город, в котором родилась. Расположенный на горе, с которой открывался восхитительный вид на Ионическое море, он напоминал открытку. Город изобиловал магазинами одежды, ювелирными салонами, барами и живописными старыми площадями, ресторанчиками и великолепными отелями вроде «Эксельсиор палас» и «Сан-Доменико».

Извилистая узкая дорога, ведущая к городу из морского порта Наксос, считалась очень крутой и опасной, но Лючия ездила по ней с того самого момента, как получила машину в подарок на свое пятнадцатилетие, нарушая все возможные правила дорожного движения, и ни разу не была остановлена карабинерами: ведь она дочь Анжело Кармина.

Для тех, кто оказывался слишком смел или слишком глуп, чтобы начинать расспросы, синьор Кармин занимался недвижимостью. Отчасти это было так, поскольку семья Кармин владела виллой в Таормине, домом на озере Комо в Черноббио, шато в Гштааде, апартаментами в Риме и огромной фермой в его окрестностях, но занимался Кармин и другим, менее респектабельным делом. Он был владельцем дюжины публичных домов, двух казино, шести кораблей, перевозивших кокаин с плантаций в Колумбии, и других прибыльных заведений, да к тому же занимался ростовщичеством. Анжело Кармин был крестным отцом сицилийской мафии, а посему его богатство никого не удивляло. История его жизни служила источником вдохновения для многих, поскольку демонстрировала, как бедный сицилийский крестьянин, если он амбициозен и трудолюбив, может стать богатым и преуспевающим.

Кармин начал свою карьеру посыльным у мафиози еще в возрасте двенадцати лет, а в пятнадцать служил вышибалой у ростовщика: выколачивал деньги из должников. В шестнадцать он совершил первое убийство, что стало его боевым крещением. Вскоре после этого он женился на матери Лючии Анне. В последующие несколько лет Кармин взобрался по шаткой карьерной лестнице до самого верха, выстлав себе путь многочисленными трупами. Он сильно изменился, в то время как Анна так и осталась простой крестьянской девушкой, на которой он когда-то женился. Она родила ему троих прекрасных детей, и на этом ее миссия в жизни Анджело была закончена. Словно поняв, что ей больше нет места в этой семье, она покорно покинула этот мир, постаравшись сделать это как можно деликатнее, чтобы не доставить никому лишних хлопот.

Арналдо и Виктор принимали активное участие в семейном бизнесе, и Лючия с детства обожала подслушивать под дверью захватывающие беседы отца с братьями о том, как они перехитрили и победили своих врагов. Отец представлялся Лючии рыцарем в сверкающих доспехах, и ничего дурного в том, чем занимались ее отец и братья, она не видела, напротив: они же помогали людям. Если им нравилось играть, зачем это запрещать с помощью каких-то дурацких законов? Если мужчины покупали проституток, чтобы получить удовольствие, то почему не помочь им в этом? А как великодушны ее отец и братья – давали взаймы тем несчастным, кому отказали в ссуде бесчувственные банкиры. По мнению Лючии, отец и братья были самыми образцовыми гражданами, и доказательством тому служили друзья отца. Раз в неделю Анжело Кармин устраивал на своей вилле грандиозные званые обеды. И какие люди собирались за его столом! В доме семейства Кармин бывал мэр, члены городского правления и судьи. С ними соседствовали кинозвезды и оперные певцы, частенько захаживал начальник полиции и настоятель местной церкви. Несколько раз в год в доме Анжело Кармина появлялся сам губернатор.

Жизнь Лючии представляла собой идиллию в круговороте вечеринок, среди красивой одежды и драгоценностей, дорогих машин и слуг, в окружении могущественных друзей, но в феврале, в ее двадцать третий день рождения, всё внезапно изменилось.

Всё началось довольно безобидно. На виллу повидать ее отца приехал его друг, шеф полиции, в сопровождении лейтенанта.

– Прошу меня простить, padrone[25], – извинился шеф полиции, – это всего лишь простая формальность, но я не могу нарушить приказ комиссара. Будьте любезны проследовать со мной в полицейский участок, а я прослежу, чтобы вы вернулись домой вовремя на празднование дня рождения своей дочери.

– Без проблем, – улыбнулся Кармин. – Сочту своим долгом. Это тот новый комиссар, которого назначил президент? Слышал, очень ретивый малый. Энергичный бобер, как говорят наши друзья американцы.

– Боюсь, вы правы, – вздохнул шеф полиции. – Но не волнуйтесь. На нашем с вами пути не раз встречались подобные занозы в заднице, а, padrone? Как пришел, так и уйдет.

Рассмеявшись, приятели поехали в полицейский участок.

В тот день Анжело Кармин так и не вернулся домой на праздник дочери. На следующий день тоже. Он вообще больше не увидел ни одного из своих домов. Суд предъявил ему обвинение, состоявшее из сотни пунктов и включавшее в себя убийства, торговлю наркотиками, содержание притонов, поджоги и множество других преступлений. Прошение о внесение залога было отклонено. Полицейская сеть накрыла всю преступную организацию Кармина. Он рассчитывал, что могущественные друзья на Сицилии помогут ему опровергнуть все обвинения, но вместо этого его посреди ночи перевезли в Рим, в печально известную тюрьму «Реджина Коэли». Его поместили в крошечную камеру с зарешеченными окнами, единственной отопительной батареей, узкой койкой и отверстием в полу вместо туалета. Это его возмутило больше всего. Даже в страшном сне Анжело Кармин не мог представить себе подобного унижения.

Поначалу он был уверен, что адвокат Томмазо Конторно непременно вытащит его под залог, тем более что тот успокоил его, что все будет в порядке.

Однако оптимизм адвоката был преждевременным: следователь отказался от предложенной взятки, а за два дня до начала процесса Анжело Кармина и его соратников мафиози перевезли в «Ребибиа приджионе» – тюрьму с усиленной охраной в двенадцати милях от Рима, а сам зал суда был похож на основательно укрепленный бункер. Сто шестьдесят задержанных доставили туда по подземному туннелю в наручниках и цепях, после чего поместили в тридцать клеток из стали и пуленепробиваемого стекла. И внутри, и снаружи зала заседаний стояли вооруженные охранники, а наблюдателей обыскивали перед тем, как впустить внутрь.

Когда Анжело Кармин вошел в зал суда, его сердце подскочило от радости, поскольку в суде председательствовал Джованни Бушетта, который работал на него последние пятнадцать лет и часто бывал у него в гостях. Теперь Кармин не сомневался, что фортуна на его стороне.

Суд начался. Кармин рассчитывал, что его защитит омерта – принятый у мафиози кодекс молчания, – однако, к его изумлению, главным свидетелем обвинения оказался не кто иной, как его собственный телохранитель Бенито Патас, который работал на их семью много лет и пользовался таким доверием, что присутствовал на всех встречах, где обсуждались дела конфиденциального свойства. Поскольку вся деятельность Кармина была в высшей степени противозаконной, телохранитель располагал значительным объемом ценной информации. Патаса арестовали сразу же после того, как он хладнокровно изувечил и убил нового бойфренда своей любовницы. Когда полицейские пригрозили ему пожизненным заключением, Патас нехотя согласился дать показания против своего хозяина в обмен на более мягкий приговор. И вот теперь Анжело с ужасом слушал, как его бывший телохранитель выдавал самые сокровенные тайны клана.

Лючия каждый день присутствовала в зале суда и слушала, как бывший любовник планомерно уничтожал ее семью.

Показания Бенито Патаса открыли ворота шлюза. Когда уполномоченный комиссар начал расследование, дюжины потерпевших согласились рассказать о том, что сделал с ними Анжело Кармин со своими псами. Мафия вторгалась в их бизнес, шантажировала, заставляла заниматься проституцией, убивала и калечила любимых, продавала наркотики их детям. Список ужасных преступлений казался бесконечным.

Еще более разрушительными оказались свидетельства pentiti – раскаявшихся мафиози, решившихся заговорить.

Лючии разрешили навестить отца в тюрьме. Анжело радостно поприветствовал дочь, а потом обнял ее и прошептал:

– Не переживай, faccia d’angelo. Судья Джованни Бушетта – мой секретный туз в рукаве. Ему известны все лазейки в законе, так что он найдет способ нас вытащить.

Только вот Анжело Кармин оказался плохим предсказателем.

Общественность была возмущена преступлениями мафии, и когда процесс подошел к концу, судья Джованни Бушетта, коварная политическая акула, приговорил членов мафии к длительному тюремному заключению, а самого Анжело Кармина и его сыновей к самому строгому наказанию, разрешенному итальянским законодательством: пожизненному заключению, что было сродни смертному приговору.

Вся Италия ликовала: правосудие наконец восторжествовало, но Лючии происходящее казалось кошмаром. Троих мужчин, которых она любила больше всего на свете, отправили в ад.

Девушке снова позволили навестить отца. При виде произошедших с ним за одну ночь перемен у нее сжалось сердце. Всего за несколько дней Анжело превратился в древнего старика. Он весь как-то сморщился, здоровый румянец уступил место болезненной желтизне. Анжело простонал:

– Меня предали! Все они меня предали. Судья Джованни Бушетта всем мне обязан, Лючия! Я сделал его богатым. И вот теперь он сотворил со мной такое. А Патас? Я был ему как отец. Куда катится мир? Куда подевалась честь? Ведь все они сицилийцы, как и я.

Взяв руку отца в свою, Лючия тихо произнесла:

– Я тоже сицилийка, папа. Ты будешь отмщен. Клянусь своей жизнью.

– Моя жизнь кончена, – ответил ей отец. – Но у тебя все впереди. У меня есть номерной счет в Цюрихе, в банке «Лей». Этих денег тебе не потратить и за десять жизней. – Анжело прошептал дочери на ухо номер счета. – Уезжай из этой проклятой Италии. Забери деньги и наслаждайся жизнью.

Лючия крепко обняла отца.

– Папа…

– Если тебе потребуется помощь друга, можешь без колебаний довериться Доминику Дюрелу. Он мне как брат. Он живет во Франции, в Безье, рядом с испанской границей.

– Я запомню.

– Пообещай мне, что уедешь из Италии.

– Обещаю, папа, только сначала мне нужно кое-что сделать.

Но одно дело сгорать от желания отомстить, и совсем другое – придумать, как это сделать. Лючия была совсем одна, поэтому осуществить задуманное не так уж просто. Девушке вспомнилась итальянская фраза: «Rubare il mestire», то есть «Укради их ремесло». И вот теперь ей предстояло сделать это, то есть научиться мыслить и действовать, как обидчики ее отца.

Прошло несколько недель после того, как вынесли приговор отцу и братьям, когда Лючия появилась на пороге дома судьи Джованни Бушетты. Он сам открыл дверь и удивленно уставился на нее. Судья часто видел девушку, когда гостил в доме у ее отца, но они практически не общались.

– Лючия Кармин! Какими судьбами? Тебе не следовало…

– Я пришла поблагодарить вас, ваша честь.

Судья посмотрел на нее с подозрением.

– Но за что?

Лючия заглянула судье в глаза.

– За то, что разоблачили моего отца и братьев. Я жила в этом полном ужасов доме и даже не подозревала о том, что там творилось. Мне и в голову не приходило, какие они чудовища… – Лючия осеклась и зарыдала.

Судья в растерянности стоял в дверях, а потом потрепал ее по плечу и пригласил:

– Ну-ну. Заходи в дом, выпьем чаю.

– С… спасибо.

Когда они расположились в гостиной, судья Бушетта сказал:

– Я и не предполагал, что ты испытываешь такие чувства по отношению к отцу. У меня сложилось впечатление, что вы очень близки.

– Лишь потому, что я даже не догадывалась, чем он с братьями занимается. Когда же все узнала… – Лючия передернулась. – Вы не представляете, каково мне было: хотелось бежать куда глаза глядят.

– Надо же! – Судья похлопал Лючию по руке. – Боюсь, я составил о тебе неверное мнение, дорогая.

– Я ужасно его боялась, – всхлипнула Лючия.

Вот уже не в первый раз судья обратил внимание, насколько красива девушка. Даже в простом черном платье ее фигура выглядела роскошно. Судья взглянул на ее соблазнительную грудь и не мог не отметить, что недавняя девочка повзрослела.

«Было бы забавно переспать с дочерью Анжело Кармина, – подумал судья. – Теперь он ничего не сможет мне сделать. Старый мерзавец решил, что купил меня, но просчитался. А Лючия, скорее всего, еще девственница, что еще привлекательнее».

Пожилая экономка принесла в гостиную поднос с чаем и печеньем и поставила на стол.

– Налить?

– Позвольте мне, – попросила Лючия бархатистым сладким голоском, от которого судью охватила дрожь возбуждения.

– Можете идти, – с улыбкой отпустил экономку Бушетта.

– Да, сэр.

Судья с удовольствием наблюдал за Лючией, когда она медленно обошла маленький столик, на котором стоял поднос, и налила чаю себе и хозяину дома.

– Мне почему-то кажется, что мы могли бы стать добрыми друзьями, деточка, – забросил удочку судья.

Лючия одарила его невинной улыбкой:

– Мне бы очень этого хотелось, ваша честь.

– Пожалуйста… зови меня Джованни.

– Джованни. – Лючия подала ему чашку, а потом подняла свою в приветственном жесте. – Пусть негодяи заплатят за все.

Бушетта с улыбкой поднял свою чашку:

– Да, непременно.

Он сделал глоток и поморщился: чай почему-то горчил.

– Что, слишком крепкий?..

– Нет-нет, все в порядке, дорогая.

Лючия снова подняла свою чашку:

– Тогда за нашу дружбу?

Она сделала глоток, и судья последовал ее примеру.

– За…

Договорить Бушетта не сумел: желудок внезапно скрутил спазм, а в сердце будто бы воткнули раскаленный докрасна прут. Он схватился за грудь и прохрипел:

– О господи… врача…

Однако гостья спокойно попивала чай, со злорадством наблюдая, как судья, с трудом поднявшийся на ноги, рухнул на пол. По его телу прошла судорога, и он затих.

– Это первый, папа, – негромко сказала Лючия.

* * *

Бенито Патас раскладывал в камере пасьянс, когда надзиратель сообщил:

– К вам посетительница, дама.

Обладая особым статусом информатора, он пользовался различными привилегиями, в том числе ему предоставлялись свидания с женщинами. С полдюжины подружек по очереди посещали его в тюрьме. Интересно, какая из них пришла сегодня?

Взглянув на свое отражение в маленьком зеркальце, висевшем на стене камеры, он напомадил волосы, зачесал назад и последовал за надзирателем по коридору к комнатам для интимных свиданий.

Надзиратель впустил его внутрь, и Патас вальяжно вошел в помещение, предвкушая удовольствие, но от удивления остановился как вкопанный.

– Лючия! Что, черт возьми, это значит? Как ты сюда попала?

– Сказала, что ты мой жених, что мы помолвлены, Бенито, – тихо ответила Лючия.

Она выглядела сногсшибательно в платье алого шелка с глубоким декольте. Оно, словно вторая кожа, облегало соблазнительные изгибы ее тела.

Бенито Патас попятился.

– Уходи.

– Воля твоя. Только сначала ты должен кое-что узнать. Когда я увидела тебя в суде и услышала, как ты даешь показания против моего отца и братьев, то возненавидела и хотела убить. – Лючия подошла ближе. – Но потом я поняла, что твой поступок достоин уважения. Ты нашел в себе силы встать и рассказать всю правду. Мои братья и отец не злодеи, но их поступки ужасны, и только тебе хватило мужества выступить против них.

– Поверь, Лючия, – произнес Бенито, – меня вынудили…

– Ты не должен оправдываться, – мягко возразила девушка. – Мы ведь с тобой почти родные. Помнишь наше первое свидание? Я сразу поняла, что потеряла голову, и с тех пор ничего не изменилось.

– Лючия, я бы никогда не сделал…

– Милый, давай забудем о случившемся: с прошлым покончено. Сейчас гораздо важнее, что мы снова вместе.

Она стояла так близко, что Бенито отчетливо ощущал пьянящий аромат ее духов. Он окончательно растерялся.

– Ты… ты правда так думаешь?

– Да, я совершенно уверена, именно поэтому и пришла сегодня к тебе. Знай, любимый, что я только твоя…

Пальцы Лючии коснулись бретелек, и платье с тихим шорохом упало к ее ногам. Белья на ней не оказалось.

– Теперь ты мне веришь? – выдохнула она.

Бенито хрипло произнес:

– Да, я тебе верю.

Она прижалась к нему, обнаженная, и приказала:

– Раздевайся, да побыстрее!

Его уговаривать не пришлось: полностью обнажившись и схватив Лючию за руку, Бенито не стал тратить время на прелюдию. Швырнув ее на кровать и навалившись всем телом, он раздвинул ей ноги и вошел в нее, хрипло проговорив:

– Как в старые добрые времена! Не смогла меня забыть, да?

– Да, – прошептала Лючия ему на ухо. – И знаешь почему? Потому что я сицилийка, как и мой отец.

Выхватив из прически длинную резную шпильку, удерживавшую волосы, она вонзила ее ему между ребрами и накрыла рот поцелуем, заглушив крик. Пока тело Бенито дергалось в предсмертных конвульсиях, Лючия испытала такой оргазм, какого не знала еще ни разу.

Спустя несколько минут она уже была одета, а шпилька заняла свое место в ее волосах. Бенито лежал под одеялом с закрытыми глазами. Лючия постучала в дверь и, улыбнувшись надзирателю, тихо сообщила:

– Он спит, не будите пока.

Надзиратель окинул взглядом красивую молодую посетительницу и понимающе улыбнулся:

– Ну еще бы: видно, так его измотали, что…

– Надеюсь, – усмехнулась Лючия.

Дерзость, с какой были совершены эти два убийства, потрясла Италию. Красивая юная дочь мафиози отомстила за отца и братьев, и впечатлительные итальянцы оказывали ей всяческую поддержку, чтобы она избежала наказания, но полиция, естественно, имела на этот счет совершенно иное мнение. Лючия Кармин убила уважаемого судью, а затем совершила второе убийство в стенах тюрьмы. В глазах стражей порядка то обстоятельство, что их оставили в дураках, по тяжести приравнивалось к преступлению. Ох как повеселились на этот счет газеты!

– Мне нужна ее голова! – орал на своего заместителя комиссар полиции. – Причем сегодня же.

Полиция удвоила усилия, в то время как предмет их охоты прятался в доме Сальваторе Джузеппе, одного из доверенных людей Анжело Кармина, кому удалось избежать ареста.

Вначале единственной целью Лючии была месть за отца и братьев. Она ждала, что ее поймают, и была готова принести себя в жертву. Когда же ей удалось выйти из тюрьмы и скрыться, ее мысли переключились с мести на борьбу за выживание. Теперь, когда она исполнила задуманное, жизнь вновь обрела ценность и смысл. «Черта с два они меня получат», – поклялась себе Лючия.

Сальваторе Джузеппе и его жена постарались на славу, чтобы до неузнаваемости изменить ее внешность: осветлили ей волосы, поджелтили зубы, купили очки и дешевую мешковатую одежду.

Сальваторе, придирчиво осмотрев свое творение, резюмировал:

– Неплохо, но этого все равно недостаточно. Нам необходимо вывезти тебя из Италии туда, где первые полосы газет не пестрят твоими фотографиями и где ты сможешь спрятаться на несколько месяцев.

И тогда Лючия вспомнила слова отца: «Если тебе потребуется помощь друга, можешь без колебаний довериться Доминику Дюрелу. Он мне как брат. Он живет во Франции, в Безье, рядом с испанской границей».

– Я знаю, куда отправлюсь, – сказала Лючия. – Мне нужен паспорт.

– Это я организую.

Спустя сутки она уже держала в руках паспорт на имя Лючии Рома, для которого сфотографировалась с измененной внешностью.

– Куда поедешь?

– У моего отца во Франции живет друг. Он мне поможет.

– Если хочешь, чтобы я проводил тебя до границы… – начал Сальваторе, хотя оба знали, насколько это опасно.

– Нет, – прервала его Лючия, – вы и так много для меня сделали. Теперь я справлюсь одна.

На следующее утро Сальваторе Джузеппе арендовал «фиат» на имя Лючии Рома и, передавая девушке ключи, предупредил:

– Будь осторожна.

– Не волнуйтесь. Я родилась под счастливой звездой.

Разве не так постоянно говорил ей отец?

На итало-французской границе медленно двигалась цепочка машин, ожидавших проезда через контрольно-пропускной пункт. По мере приближения к нему Лючия нервничала все сильнее. Ее наверняка ищут вдоль всей границы. И если поймают, то наверняка приговорят к пожизненному заключению, но лучше застрелиться, думала Лючия.

Вскоре ее машина поравнялась с будкой офицера иммиграционной службы.

– Ваш паспорт, синьорина.

Лючия протянула ему паспорт через окно машины. Офицер взял документ, внимательно посмотрел на нее, перевел взгляд на фотографию в паспорте, потом посмотрел на девушку еще раз и произнес:

– Вы Лючия Кармин.

Глава 9

– Нет! – воскликнула Лючия, и кровь отлила от ее лица. Оглядевшись по сторонам в поисках лазейки для побега, она поняла, что сбежать не представляется возможным, но, к ее изумлению, офицер вдруг улыбнулся, наклонился к ней и прошептал:

– Ваш отец был очень добр к моей семье, синьорина. Можете проезжать. Удачи.

От облегчения у Лючии закружилась голова.

– Grazie[26].

Нажав на педаль газа, она проехала двадцать пять ярдов, отделявших ее от французской границы.

Пограничник-француз считал себя знатоком красивых женщин и гордился этим, однако ту, что остановилась возле контрольно-пропускного пункта, никак нельзя было назвать красавицей: тусклые волосы мышиного цвета, очки с толстыми линзами, плохие зубы и безвкусный наряд.

«И почему итальянки так уступают по красоте француженкам?» – с неприязнью подумал пограничник и, поставив печать в паспорт Лючии, жестом показал, что она может проезжать.

Через шесть часов Лючия прибыла в Безье.

Трубку подняли после первого же гудка, и приятный мужской голос произнес:

– Алло.

– Попросите, пожалуйста, Доминика Дюрела.

– Я вас слушаю. Кто вы?

– Лючия Кармин. Отец сказал…

– Лючия! – тепло воскликнул собеседник. – Я ждал твоего звонка.

– Мне нужна помощь.

– Ты можешь на меня положиться.

У нее отлегло от сердца. Это была первая хорошая новость за долгое время, и она вдруг осознала, насколько измотана.

– Я в розыске: мне нужно где-то спрятаться.

– Без проблем. У нас есть дом, где ты сможешь жить сколько захочешь.

Слишком хорошо, чтобы быть правдой, но она все же поблагодарила:

– Спасибо.

– Где ты сейчас находишься, Лючия?

– Я…

В этот момент в трубке раздался треск полицейского радио, но тотчас же стих.

– Лючия…

В голове девушки прозвучал громкий сигнал тревоги.

– Лючия… где ты? Я за тобой приеду.

«Зачем ему полицейская рация?» Он сразу же поднял трубку, словно ждал ее звонка.

– Лючия… ты меня слышишь?

Сомнений не было: голос в трубке принадлежал полицейскому. Значит, сеть уже расставлена, и ее разговоры прослушиваются.

– Лючия…

Девушка повесила трубку и поспешила прочь от телефонной будки. Надо как можно скорее покинуть Францию.

Она вернулась в машину и достала из бардачка карту. Испанская граница находилась всего в нескольких часах езды от Безье. Лючия убрала карту и направилась на юго-запад, в сторону Сан-Себастьяна.

На испанской границе удача ей изменила.

– Ваш паспорт, пожалуйста.

Лючия протянула таможеннику документ. Бросив на паспорт беглый взгляд, таможенник уже хотел его вернуть, но почему-то передумал. Взглянув на нее повнимательнее, он сказал:

– Минуту, пожалуйста. Я должен поставить печать.

«Он меня узнал», – в отчаянии подумала Лючия, в ужасе наблюдая, как таможенник вошел в небольшой домик и показал паспорт другому офицеру. Они начали что-то возбужденно обсуждать, и она решила, что необходимо бежать. Открыв дверь, Лючия вышла из машины, стараясь не привлекать внимания. Группа немецких туристов, только что прошедших таможенный контроль, шумно садилась в экскурсионный автобус, стоявший рядом с машиной Лючии. Табличка на его лобовом стекле извещала, что автобус направляется в Мадрид.

– Achtung![27] – выкрикивал руководитель группы. – Schnell![28]

Лючия бросила взгляд на домик. Таможенник, забравший у нее паспорт, что-то кричал в трубку телефона.

– Все на посадку, bitte[29].

Недолго думая Лючия направилась к группе оживленно болтавших и смеявшихся туристов и зашла в автобус, отвернувшись от руководителя группы, заняла место в конце салона и, опустив голову, мысленно молилась: «Ну же, поехали».

В окно она видела, как к двум таможенникам подошел еще один, и они втроем принялись изучать ее паспорт, но в этот момент, словно в ответ на молитву, двери автобуса закрылись, и водитель завел мотор. Уже через минуту автобус отъехал от Сан-Себастьяна и взял курс на Мадрид. Что будет, когда таможенники не обнаружат ее в машине? Сначала наверняка подумают, что она отошла в дамскую комнату, немного подождут, а потом пошлют кого-нибудь за ней. Затем обыщут окрестности, решив, что она спряталась. За это время границу пересекут дюжины машин и автобусов. Полиция не сможет определить, куда она отправилась.

Туристы в автобусе весело проводили время. «А почему бы и нет? – с горечью думала Лючия. – Ведь им не наступает на пятки полиция. Стоило ли мне так рисковать собственной жизнью?» С этой мыслью она вновь и вновь прокручивала в памяти свои встречи с судьей и Бенито. «Мне почему-то кажется, что мы могли бы стать добрыми друзьями, деточка…». «Как в старые добрые времена. Не смогла меня забыть, да?»

Она заставила двух предателей заплатить за вину перед ее семьей. Стоило ли оно того? Мерзавцы мертвы, но отец и братья так и будут страдать до конца жизни. «Да, – решила Лючия. – Я все сделала правильно».

Кто-то из пассажиров затянул бравурную песню, и остальные подхватили. Она же подумала: «В этой компании мне пока ничто не угрожает. А что делать дальше, решу, когда прибудем в Мадрид».

Только вот до Мадрида она так и не доехала.

У окруженного стеной города Авила туристический автобус сделал запланированную остановку для того, чтобы пассажиры могли перекусить и, как тактично выразился руководитель группы, воспользоваться удобствами, потом громко объявил:

– Alle raus vom Bus[30].

Лючия наблюдала, как туристы поднимались со своих мест и пробирались к двери, но руководитель группы ее заметил:

– На выход, фрейлейн! Стоянка всего пятнадцать минут.

Помедлив, Лючия неохотно встала и направилась к выходу, но когда проходила мимо, руководитель группы ее остановил:

– Warten Sie bitte![31] Вы не из этой группы.

Лючия одарила его теплой улыбкой.

– Да, я не из вашей группы. Видите ли, моя машина сломалась в Сан-Себастьяне, а мне очень нужно попасть в Мадрид, поэтому я…

– Nein![32] – взвизгнул мужчина. – Невозможно. Это частный тур.

– Знаю, – спокойно произнесла Лючия. – Но, видите ли, мне необходимо…

– Об этом вы должны договориться с представительством компании в Мюнхене.

– Не могу. Я очень тороплюсь и…

– Nein, nein. У меня из-за вас будут неприятности. Уходите, или я вызову полицию.

– Но…

Однако руководитель группы остался непоколебим. Двадцатью минутами позже Лючия смотрела вслед автобусу, с фырканьем покатившему по шоссе в сторону Мадрида. Она оказалась в весьма затруднительном положении: без паспорта и почти без денег. К тому же к этому моменту ее наверняка уже разыскивала полиция нескольких стран, чтобы арестовать за убийство.

Лючия огляделась по сторонам и увидела круглое здание, надпись на фасаде которого гласила: «Estacion de autobuses»[33].

«Здесь я смогу сесть на другой автобус», – подумала Лючия.

Она вошла внутрь. Здание оказалось просторным, с мраморными стенами и дюжиной билетных касс, над окошками которых располагались таблички с названиями населенных пунктов: Сеговия, Муньогалиндо, Вальядолид, Саламанка, Мадрид. Лестницы и эскалатор вели на нижний уровень, откуда отправлялись автобусы. В здании автобусной станции находилась кондитерская, где продавались пончики, конфеты и сандвичи в вощеной бумаге, и Лючия вдруг поняла, насколько голодна, но решила пока ничего не покупать: нужно узнать стоимость билета.

Лючия направилась к окошку с надписью «Мадрид», когда в здание поспешно вошли два полицейских. Один из них держал в руке фотографию. Стражи порядка принялись переходить от окошка к окошку и показывать фотографию кассирам. «Наверняка ищут меня», – подумала Лючия и поспешила смешаться с толпой новоприбывших пассажиров.

Она шагала по вымощенным булыжником улицам Авилы, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не побежать и не привлечь к себе внимание, потом свернула на улицу де ла Мадре Соледад, по обе стороны которой возвышались гранитные дома с коваными черными балконами, дошла до площади де ла Санта и, опустившись на скамью в парке, попыталась решить, что делать дальше. В сотне ярдов от нее наслаждались полуденным солнцем несколько женщин и влюбленные парочки.

Вскоре в поле зрения Лючии появилась полицейская машина, на дальнем конце площади она остановилась, и два полисмена пошли опрашивать женщин, что сидели в одиночестве. Сердце Лючии отчаянно заколотилось, но она заставила себя медленно подняться со скамейки и спокойно направиться прочь. Начинавшаяся за парком улица носила весьма странное название: «Жизнь и Смерть». «Уж не знамение ли это?» – подумала Лючия. На площади девушка увидела каменные скульптуры львов с высунутыми языками. Они выглядели как живые, и в своем воспаленном воображении Лючия представила, как они набрасываются на нее. Впереди возвышалась церковь, фасад которой украшал резной медальон с изображением девушки и оскалившегося черепа. Казалось, что воздух вокруг пропитан дыханием смерти.

До слуха Лючии донесся звон церковного колокола. Она подняла голову и посмотрела вдаль сквозь раскрытые городские ворота. На некотором расстоянии от города высоко на склоне горы виднелись стены монастыря. Лючия некоторое время стояла и смотрела на них, потом решилась…

– Что привело тебя к нам, дочь моя? – тихо спросила настоятельница.

– Мне нужно пристанище.

– И ты решила искать его в доме Господнем?

Именно.

– Да, – начала на ходу выдумывать Лючия. – Именно этого я всегда хотела – посвятить себя духовной жизни.

– В душе мы все к этому стремимся. Не так ли, дочь моя?

«Господи, неужели она мне поверила?» – обрадовалась Лючия, а преподобная мать продолжила:

– Ты должна понимать, что правила цистерцианского монастыря самые строгие из всех существующих. Мы полностью изолированы от внешнего мира.

Ее слова звучали музыкой в ушах Лючии.

– Всякий, кто входит в ворота нашего монастыря, дает обет никогда не покидать его стен.

– Я и не намеревалась уходить, – заверила настоятельницу Лючия. «Во всяком случае в ближайшие месяцы».

Преподобная мать поднялась со своего места:

– Это очень важное решение. Я предлагаю тебе хорошенько подумать, прежде чем принять его окончательно.

Почувствовав, что удача уплывает у нее из рук, Лючия запаниковала. Этот монастырь – единственная надежда, больше идти некуда.

– Я уже все хорошо обдумала. Поверьте, ни о чем другом я и не помышляю. Хочу отречься от мирской жизни. – Она заглянула матери-настоятельнице в глаза. – Это моя заветная мечта.

Голос девушки звенел от едва сдерживаемых эмоций, и это весьма озадачило мать-настоятельницу: тревога и отчаяние буквально снедали эту мятущуюся душу.

Хотя это ли не причина для того, чтобы прийти сюда, в место, где ищут успокоения в размышлениях и молитвах?

– Ты католичка?

– Да.

Настоятельница взяла со стола старинную перьевую ручку:

– Как тебя зовут, дитя мое?

– Лючия Кар… Рома.

– Твои родители живы?

– Отец.

– Чем он занимается?

– Бизнесмен. Но сейчас отошел от дел. – Лючия вспомнила, каким бледным и потерянным выглядел отец, когда она видела его в последний раз, и ее сердце сжалось от боли.

– У тебя есть братья-сестры?

– Два брата.

– А чем занимаются они?

Лючия решила использовать любую возможность получить помощь.

– Они священники.

– Чудесно.

Похожая на допрос беседа продолжалась три часа, наконец мать Бетина приняла решение:

– Хорошо, я предоставлю тебе место. С утра ты получишь наставления, и если после этого твое решение не изменится, сможешь принять постриг. Но предупреждаю: ты избрала очень трудный путь.

– Поверьте, мать-настоятельница, – с чувством произнесла Лючия, – у меня нет выбора.

Теплый ласковый ветерок легонько касался лица спящей на лесной опушке Лючии. Ей снилось, что она на шикарной вилле вместе с отцом и братьями. Там вечеринка, и все чудесно проводили время до тех пор, пока в зал не вошел незнакомец и не вопросил: «Кто вы, черт возьми, такие?» А потом свет вдруг погас, и лицо Лючии осветил луч карманного фонаря. Она проснулась и села на траве, едва не ослепнув от направленного в глаза света.

Расположившихся на опушке монахинь окружили мужчины, но из-за яркого света Лючия не могла понять, сколько их.

– Кто вы такие? – вновь спросил один из мужчин низким грубым голосом.

Сон как рукой сняло, и мысли лихорадочно заметались в голове Лючии. Ее все же выследили. Но если эти люди полицейские, то почему не знают, кто перед ними? И что они делают в лесу посреди ночи?

Лючия решила рискнуть.

– Мы сестры из монастыря в Авиле. Туда пришли какие-то люди, и нам пришлось…

– Нам об этом известно, – перебил ее мужчина.

Остальные сестры тоже проснулись и теперь в ужасе взирали на происходящее.

– А кто вы? – решилась спросить Меган.

– Меня зовут Хайме Миро.

Глаза начали привыкать к темноте, и стало возможно разглядеть, что мужчины одеты в штаны из грубой ткани, кожаные куртки, свитера с высоким воротом, парусиновые эспадрильи и традиционные баскские береты. Вооруженные до зубов, в неясном свете луны они казались настоящими демонами, а двое из них выглядели так, словно поучаствовали в хорошей драке.

Тот, кто назвался Хайме Миро, высокий, худощавый, черноволосый, обратился к одному из своих людей:

– За ними могли следить. Осмотри все вокруг.

– Si.

Лючия в недоумении поняла, что голос женский, и увидела, как невысокая фигурка бесшумно скрылась за деревьями.

– Что будем с ними делать? – спросил Рикардо Мельядо.

– Ничего, – ответил Хайме Миро. – Оставим их здесь и пойдем дальше.

Однако один из мужчин запротестовал:

– Хайме, это же сестры Иисуса.

– Вот пусть он о них и позаботится, – раздраженно бросил тот. – А у нас есть свои дела.

Поднявшись с земли, монахини ждали своей участи, пока мужчины, обступив Хайме, горячо спорили.

– Нельзя допустить, чтобы их поймали. Их ищут Аконья и его люди.

– Они и нас ищут, amigo[34].

– Сестрам не справиться без нашей помощи.

– Нет, – решительно тряхнул головой Хайме Миро, – мы не можем рисковать: у нас и без них проблем хватает.

Один из лейтенантов Миро, Феликс Карпио, предложил:

– Мы могли бы сопровождать их хотя бы часть пути, чтобы вывести отсюда. – Он повернулся к монахиням. – Куда вы направляетесь, сестры?

Ему ответила Тереза, в глазах которой тотчас же вспыхнул свет Христов:

– Мы выполняем священную миссию. Монастырь в Мендавии даст нам приют.

Феликс Карпио посмотрел на Миро:

– Мы могли проводить их туда, ведь Мендавия как раз на пути в Сан-Себастьян.

Хайме гневно сверкнул глазами:

– Чертов глупец! Может, еще повесишь на столбе объявление, в котором напишешь, куда мы направляемся?

– Я лишь хотел…

– Mierda![35] – воскликнул он раздраженно. – Теперь у нас нет выбора. Придется взять их с собой. Если Аконья их схватит, то заставит заговорить. Из-за них нам придется идти медленнее, и это облегчит задачу его головорезам. Им не составит труда нас выследить.

Лючия слушала его вполуха, потому что крест лежал в соблазнительной близости от нее. Черт бы побрал этих незнакомцев! «У тебя отвратительное чувство юмора, Господи. Ты вмешался так не вовремя».

– Хорошо, – кивнул Хайме Миро. – Ничего не поделаешь. Проводим их до монастыря и там оставим, но вместе идти нам нельзя. – Он повернулся к монахиням: – Кто-нибудь из вас знает дорогу в Мендавию?

Сестры переглянулись, и Грасиела ответила:

– Примерно.

– Тогда как, черт возьми, вы собираетесь туда добраться?

– Господь укажет нам путь, – решительно произнесла сестра Тереза.

Один из мужчин, Рубио Арсано, ухмыльнулся и кивнул в сторону Хайме:

– В таком случае вам повезло: он спустился с небес, чтобы лично проводить вас, сестра.

Хайме взглядом заставил его замолчать:

– Мы разделимся и пойдем тремя разными дорогами.

Он достал из рюкзака карту, и мужчины, присев на корточки, расстелили ее на земле и осветили фонариками.

– Монастырь находится здесь, к юго-востоку от Логроньо. Я пойду на север через Вальядолид, а затем вверх, к Бургосу. – Он провел пальцем по карте и посмотрел на Рубио – высокого симпатичного мужчину. – Ты отправишься через Ольмедо по дороге, ведущей в Пеньяфьель и Аранда-де-Дуэро.

– Хорошо, amigo.

Хайме Миро вновь сосредоточился на карте, а потом перевел взгляд на Рикардо Мельядо – одного из мужчин с синяками на лице.

– Рикардо, тебе предстоит отправиться в Сеговию, а потом горной дорогой через Сересо-де-Абахо и Сорию. После этого все снова встретимся в Логроньо.

Он убрал карту в рюкзак.

– Логроньо находится в ста тридцати милях отсюда. – Хайме мысленно произвел подсчеты. – Встретимся там через неделю. Старайтесь держаться в стороне от главных дорог.

– Где именно в Логроньо? – уточнил Феликс.

– На следующей неделе там будет гастролировать японский цирк.

– Хорошо. Встретимся там на дневном представлении.

– А с кем пойдут монахини? – спросил Феликс Карпио.

– Их мы тоже разделим.

Тут Лючия поняла, что пора вмешаться:

– Если солдаты ищут вас, сеньор, то нам лучше и дальше идти одним.

– А нам нет, сестра, – возразил Хайме. – Потому что вы слишком много знаете о наших планах.

– Кроме того, – добавил мужчина по имени Рубио, – у вас нет никаких шансов добраться до монастыря в одиночку. Мы знаем эту местность, потому что мы баски и люди, живущие к северу отсюда, наши друзья. Они нам помогут и спрячут нас от солдат-националистов.

«Я не собираюсь идти в Миндавию, идиот».

– Ладно, – нехотя произнес Хайме Миро, – пора отправляться в путь. Нужно убраться отсюда как можно дальше до наступления рассвета.

Сестра Меган стояла и слушала отдававшего приказы мужчину. Он был груб и высокомерен, но при этом излучал внушающую уверенность силу.

Хайме бросил взгляд на Терезу и указал на Томаса Санхуро и Рубио Арсано:

– Они будут приглядывать за вами.

– За мной приглядит Господь, – ответила сестра Тереза.

– Конечно, – сухо произнес Хайме Миро. – Полагаю, именно с его помощью вы оказались здесь.

Рубио подошел к монахине:

– Рубио Арсано к вашим услугам, сестра. Как вас зовут?

– Я сестра Тереза.

Лючия, опасаясь, что ее разлучат с золотым крестом, поспешила вмешаться в разговор:

– Я пойду с сестрой Терезой.

– Хорошо, – кивнул Хайме и указал на сестру Грасиелу: – Рикардо, ты возьмешь на себя вот эту.

– Bueno[36], – кивнул тот.

Вернулась женщина, которую Миро отправлял на разведку, и сообщила:

– Все чисто.

– Хорошо. – Миро посмотрел на Меган. – Ты пойдешь с нами, сестра.

Меган кивнула. Хайме Миро ее очаровал, да и его она, похоже, заинтриговала. Хмурая, с недобрым ястребиным взглядом и кроваво-красными губами она была похожа на хищницу. Весь ее облик источал сексуальность.

Женщина подошла к Меган.

– Меня зовут Ампаро Хирон. Держи рот на замке, сестра. И все будет в порядке.

Хайме обратился к своим товарищам:

– А теперь в путь. Встретимся в Логроньо через неделю. Не спускайте с сестер глаз.

Сестра Тереза и Рубио Арсано уже двинулись по лесной тропе, и Лючия поспешила за ними. Заметив, как Рубио Арсано убрал карту местности в рюкзак, она решила: «Заберу, когда он заснет».

Так началось их путешествие по Испании.

Глава 10

Мигель Каррильо нервничал. Вернее, очень сильно нервничал. День выдался не слишком удачным. Нет, начался он просто замечательно, когда Каррильо встретил четырех монахинь и убедил в том, что и сам был монахом, а вот заканчивался весьма плачевно. Придя в себя после удара по голове, Мигель Каррильо обнаружил, что лежит на полу магазина одежды связанный по рукам и ногам.

Его, связанного, обнаружила жена владельца магазина – дородная пожилая тетка с усами и явно отвратительным характером, – и воскликнула:

– Кто вы такой, черт возьми? И что здесь делаете?

Каррильо пустил в ход все свое обаяние:

– Слава богу, вы пришли, сеньорита! Я пытался освободиться от пут, чтобы добраться до телефона и вызвать полицию.

– Вы не ответили на мой вопрос.

Каррильо попытался принять более удобное положение:

– Мое присутствие здесь объясняется просто, сеньорита. Я брат Гонсалес из монастыря, что расположен в окрестностях Мадрида. Проходя мимо вашего прекрасного магазина, я заметил, как сюда залезли двое молодых людей, и счел своим долгом, как слуга Господа, их остановить. Я последовал за ними, дабы удержать от совершения ужасной ошибки, но они оказались сильнее и связали меня. А теперь, если вы будете так любезны и поможете мне освободиться…

– Mierda!

Каррильо в недоумении уставился на тетку:

– Прошу прощения?

– Кто вы такой?

– Я же сказал…

– Да ладно врать-то!

Хозяйка подошла к валявшимся на полу рясам:

– А это что такое?

– Ах это… Видите ли, те воришки были для маскировки в монашеской одежде.

– Здесь четыре платья, а вы говорите, что воров было двое.

– Верно, но еще двое присоединились позднее…

Женщина направилась к телефону.

– Что вы собираетесь делать?

– Звоню в полицию.

– Уверяю вас, в этом нет необходимости. Как только вы меня развяжете, я отправлюсь прямиком в полицию и обо всем доложу.

Женщина посмотрела на лежавшего на полу мужчину:

– У вас, монах, сутана задралась.

Полицейские оказались еще менее сострадательными, чем хозяйка магазина. Каррильо допрашивали четыре представителя гражданской гвардии. Их зеленая униформа и черные шляпы из лакированной кожи фасона XVIII века нагоняли страх на всю Испанию, и Каррильо не стал исключением.

– Вы осознаете, что полностью подходите под описание преступника, убившего священника на севере Испании?

Каррильо вздохнул:

– Неудивительно. Ведь у меня есть брат-близнец, да накажет его Господь. Именно из-за него я ушел в монастырь. Наша несчастная мать…

– Достаточно.

В комнату вошел внушительных размеров мужчина со шрамом на лице.

– Добрый день, полковник Аконья.

– Это он?

– Да, полковник. Обнаружив в магазине одежду монахинь, мы подумали, что вы захотите лично его допросить.

Полковник Рамон Аконья подошел к бедняге Каррильо.

– Да, с удовольствием.

Каррильо одарил полковника самой обворожительной улыбкой:

– Я так рад видеть вас, полковник. Вот, выполняю поручение, данное мне церковью, и посему должен как можно скорее попасть в Барселону. Я уже устал объяснять этим милым джентльменам, что стал жертвой обстоятельств. И все потому, что старался вести себя как добрый самаритянин.

Полковник Аконья с улыбкой кивнул:

– Поскольку ты торопишься, я не отниму у тебя много времени.

Каррильо просиял:

– Благодарю вас, полковник.

– Я задам тебе несколько простых вопросов. Если ответишь правдиво, все будет в порядке, а если солжешь, тебе не поздоровится. – В его руке что-то мелькнуло.

Каррильо изобразил на лице оскорбленную добродетель:

– Слуги Господни никогда не лгут.

– Счастлив это слышать. Расскажи-ка о четырех монахинях.

– Я ничего не знаю о четырех мона…

Кулак, влетевший ему в рот, был снабжен медным кастетом, и кровь брызнула во все стороны.

– Господи! Что вы делаете? – выдохнул Каррильо.

Полковник Аконья повторил:

– Расскажи о четырех монахинях.

– Я не…

Полковник снова нанес удар, и теперь изо рта Мигеля полетели зубы, и он едва не захлебнулся кровью.

– Не надо, я…

– Итак, я жду, – спокойно и хладнокровно повторил полковник и снова занес кулак.

– Я… Да! Я… – Слова посыпались из Коррильо как из рога изобилия. – Я встретил их в Вильякастине. Они сбежали из монастыря. Пожалуйста, только не бейте!

– Дальше!

– Я… я сказал, что помогу им, только нужно переодеться.

– Поэтому ты вломился в магазин…

– Нет. Я… да. Они украли одежду, а потом оглушили меня и сбежали.

– Они не сказали, куда направляются?

Внезапно Мигелем Каррильо овладело чувство собственного достоинства.

– Нет.

Он промолчал про Мендавию отнюдь не из желания защитить монахинь: Каррильо не было до них никакого дела, – но полковник изуродовал ему лицо, поэтому после выхода из тюрьмы будет непросто заработать себе на жизнь.

Полковник Аконья обратился к офицерам гражданской гвардии:

– Видите, чего можно добиться с помощью дружеского убеждения? Отвезите его в Мадрид и отдайте в руки правосудия: это убийца.

Лючия, сестра Тереза, Рубио Арсано и Томас Санхуро держали путь на северо-запад в сторону Ольмедо, стараясь держаться в стороне от главных дорог. Они шли через поля и пастбища со стадами овец и коз. Открывавшиеся глазам путников невинные пасторальные картины казались какой-то насмешкой на фоне грозившей им смертельной опасности. Они шли всю ночь, а на рассвете поднялись в горы в поисках укромного места.

– Ольмедо прямо перед нами, – сказал Рубио Арсано. – Переждем здесь до темноты. Кажется, вам обеим не мешало бы немного поспать.

Сестра Тереза была вымотана физически, но гораздо больше ее беспокоило собственное эмоциональное состояние. Ей казалось, что она теряет ощущение реальности. Все началось с пропажи дорогих ее сердцу четок. Она их потеряла? Или кто-то их украл? Тереза не знала наверняка. Они служили ей утешением на протяжении многих лет. Тереза уже не помнила, сколько тысяч раз прочитала «Аве Мария» и «Отче наш», перебирая их пальцами. Эти четки стали ее частью, ее спасением, и вот теперь они пропали.

Может, она потеряла их во время нападения на монастырь? Хотя было ли вообще это нападение? Сейчас оно казалось каким-то нереальным. Тереза уже не могла сказать с уверенностью, что в ее жизни было, а чего не было. Она видела ребенка. Был ли это ребенок Моник? Или же Господь решил над ней подшутить? Все это сбивало с толку. Когда она была молодой, все было так просто. Когда она была молодой…

Глава 11

Эз, Франция

Когда Терезе де Фосс было восемь лет, самое большое счастье в жизни ей приносила церковь, словно священный огонь притягивал ее своим теплом. Она ходила в часовню Братства белых кающихся грешников, молилась в кафедральном соборе в Монако и церкви Нотр-Дам де Бон-Вояж в Каннах, но чаще всего посещала богослужения в церкви в Эзе.

Тереза жила на вилле на горе, возвышавшейся над средневековой деревушкой Эз близ Монте-Карло, откуда открывался вид на Лазурный Берег. Деревушка примостилась высоко на скале, и Терезе казалось, что она может взирать с высоты на целый мир. На самой вершине располагался монастырь, а ровные ряды домов каскадом спускались по склону горы к раскинувшемуся у ее подножия Средиземному морю.

Моник на год младше Терезы, с раннего детства считалась в семье настоящей красавицей, что уж говорить о том, какой она стала повзрослев. Природа наградила ее точеной фигуркой, ясными голубыми глазами, непринужденностью в общении и уверенностью в себе, как нельзя кстати соответствующими ее облику.

Тереза же слыла гадким утенком, и, по правде говоря, родители стеснялись старшей дочери. Если бы Тереза была просто некрасивой, все можно было бы решить с помощью пластической хирургии: укоротить нос, исправить линию подбородка и разрез глаз, – но проблема состояла в том, что черты ее лица были перекошены. Все располагалось как будто не на своем месте, как у комедийной актрисы, которая корчит гримасы на потеху публике.

Обделив Терезу красотой, Господь наградил ее ангельским голосом. Все заметили это, когда она впервые спела в церковном хоре. Прихожане изумленно внимали прекрасным чистым звукам, издаваемым ребенком. С возрастом голос Терезы окреп и стал еще прекраснее. В церкви она исполняла все сольные партии и чувствовала, что в этом ее призвание, но стоило оказаться за пределами храма, девушка становилась невероятно робкой и стеснялась собственной внешности.

В школе все дружили только с Моник. Мальчики и девочки ходили за ней толпами, чтобы поиграть или просто побыть рядом. Ее приглашали на все вечеринки. Терезу тоже приглашали, но лишь для того, чтобы не обижать семью, и девушка болезненно осознавала свою ненужность, когда слышала: «Послушай, Рене, нельзя пригласить в гости только одну дочку Фоссов. Это невежливо».

Моник тоже стыдилась уродливой сестры: ей казалось, что это бросает на нее тень. Родители относились к старшей дочери так, как должно: педантично выполняли свои обязанности, но не более того. Было очевидно, что обожают они Моник, поэтому у Терезы никогда не было того, о чем она так сильно мечтала: любви.

Она росла послушной девочкой, готовой помочь каждому, кто в этом нуждался, прилежно училась, обожала музыку, историю и иностранные языки. Учителя и окружающие испытывали к ней только жалость. Владелец одного из магазинов сказал однажды, когда Тереза вышла за дверь: «Господь проявил небрежность, создавая ее».

Единственным местом, где Тереза обрела любовь, была церковь. Ее любил священник, любил Господь. Она каждое утро ходила на мессу, не забывала о четырнадцати остановках крестного пути Иисуса и, становясь на колени под прохладными сводами церкви, ощущала его присутствие. Стоило Терезе запеть, все ее существо переполнялось надеждой и ожиданием. Ей казалось, что вскоре с ней непременно что-то произойдет и вся жизнь ее изменится. И мысль об этом придавала ей сил.

Тереза никогда не делилась своими горестями с родителями или сестрой, поскольку не хотела их обременять, а также держала в тайне их с Господом взаимную любовь.

Тереза обожала свою сестру. Они вместе играли в лугах, окружающих поместье, и Тереза всегда позволяла Моник одерживать победу в чем бы то ни было. Девочки вместе гуляли по окрестностям, даже спускались по вытесанным в склоне горы ступеням в раскинувшуюся у ее подножия деревушку Эз и прогуливались по узким улочкам мимо магазинов, перед которыми ремесленники торговали своими изделиями.

По мере взросления сестер сбывались предсказания горожан. Красота Моник расцветала, привлекая толпы поклонников, в то время как Тереза довольствовалась всего несколькими знакомыми и бо́льшую часть времени проводила за шитьем или чтением и лишь иногда ходила в деревню за покупками.

Проходя как-то мимо гостиной, она услышала беседу родителей: говорили о ней.

– Она так и останется старой девой и будет сидеть у нас на шее до конца наших дней.

– Может, найдет кого-нибудь. Ведь у нее такой добрый нрав.

Отец горько рассмеялся и заключил:

– Только вот парней в наши дни это мало интересует: им бы куклу в постель.

Тереза, вся в слезах, убежала прочь.

* * *

Она по-прежнему пела в церкви по воскресеньям, и благодаря этому случилось то, что могло изменить ее жизнь раз и навсегда. На одной из служб присутствовала некая мадам Неф, приходившаяся теткой директору радиостанции в Ницце. И вот в одно из воскресений, после того как услышала пение Терезы, она задержалась в церкви, чтобы поговорить с ней.

– Вы зря растрачиваете здесь свой талант. Ведь у вас необыкновенный голос, и грех этим не воспользоваться: то есть не заняться пением профессионально. Скажу без ложной скромности, я за версту вижу настоящий талант. Предлагаю вам спеть для моего племянника: он может записать вас для радио. Ну как, я вас заинтересовала?

Тереза не на шутку испугалась:

– Я… я не знаю.

– Обсудите мое предложение со своей семьей.

– Мне кажется, идея прекрасная, – сказала тогда ее мать.

– Не будет ничего дурного, если ты попробуешь, – согласился с ней отец.

Но у Моник было иное мнение на этот счет:

– Ты же не профессионал! Что, если осрамишься?

Моник пыталась лишить сестру уверенности в себе лишь по одной простой причине: боялась, что Тереза достигнет успеха и окажется в центре внимания, где всегда была она. «Несправедливо, что Господь наградил Терезу таким голосом, – считала она. – Что, если она станет знаменитой? Тогда про меня забудут, отодвинут на задний план».

Моник упорно отговаривала сестру от прослушивания, но в следующее воскресенье мадам Неф опять подошла к Терезе.

– Я поговорила с племянником. Он загорелся идеей и ждет вас на прослушивание в среду в три часа дня.

И вот в среду взволнованная Тереза отправилась на радиостанцию в Ницце, чтобы встретиться с ее директором.

– Я – Луи Бонне, – коротко представился тот. – И готов вас прослушать.

Внешние данные девушки подтвердили его худшие опасения. Тетка и раньше присылала ему подобные «таланты». Стоило бы посоветовать ей сидеть дома и заниматься делами, но он знал, что не сделает этого: ведь он всего лишь наследник своей очень богатой тетушки.

Тереза проследовала за Луи Бонне по узкому коридору в небольшую звукозаписывающую студию.

– Вы когда-нибудь занимались пением профессионально?

– Нет, сэр. – Тереза аж взмокла от волнения. «И как я допустила, чтобы меня в это втянули?» Ее охватила такая паника, что она готова была убежать прочь.

Бонне поставил ее перед микрофоном:

– Сегодня у нас нет пианиста, поэтому вам придется петь а капелла. Вы знаете, что это такое?

– Да, сэр.

– Прекрасно.

Вот уже в который раз он задумался о том, стоило ли богатство его тетки того, чтобы тратить время на эти дурацкие прослушивания.

– Я буду в аппаратной. У вас есть время только на одну песню.

– Сэр, а что мне…

Но он уже ушел. Тереза осталась в комнате наедине с микрофоном, без понятия, что надо петь, что может подойти для субботней музыкальной программы. Может, просто уйти?..

Внезапно откуда-то раздался голос Луи:

– Ну что же вы? Начинайте!

– Простите. Я не могу…

Но, похоже, Луи Бонне вознамерился наказать ее за попусту потраченное на нее время:

– Всего несколько нот!

Этого будет достаточно, чтобы убедить тетку больше не присылать к нему подобных самородков.

– Я жду, – произнес он.

Откинувшись на стуле и закурив, Луи вдруг услышал голос, настолько чистый и сладкий, что по спине побежали мурашки. Девушка пела об одиночестве и отчаянии, об отсутствии любви и несбывшихся мечтах. И столько в ее голосе было тоски, что у Луи на глаза навернулись слезы. Ее пение пробудило в нем эмоции, которые, как ему казалось, давно умерли в его душе. Луи только и мог лишь мысленно повторять: «Господи Иисусе! Где же она была раньше?»

Вошедший в аппаратную звукорежиссер остановился в дверях, точно завороженный, и вскоре рядом собралась небольшая толпа, привлеченная пением. Все слушали молча: голос брал за душу, отчаянно молил о любви, и все остальные звуки замерли, уступив место лишь ему одному.

Когда голос затих, в аппаратной воцарилась тишина, и лишь через какое-то время послышалось:

– Такие голоса величайшая редкость. Не отпускайте ее.

Луи Бонне поспешил в студию. Тереза уже направлялась к выходу.

– Простите, что отняла у вас столько времени.

– Сядьте, Мария.

– Тереза.

– Прошу прощения. – Луи набрал в грудь воздуха. – По субботам, вечером, в эфир выходит музыкальная передача.

– Знаю. Я ее слушаю.

– Хотите принять в ней участие?

Тереза смотрела на мужчину, не в силах поверить собственным ушам.

– Вы хотите сказать… что вам понравилось мое пение?

– Оно великолепно! Начнем с малого, но это прекрасная возможность заявить о себе.

Все складывалось слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Меня пригласили принять участие в субботней программе и даже пообещали заплатить.

– Да? – усмехнулась Моник. – И сколько?

– Не знаю, да мне все равно.

«Главное, что я хоть кому-то нужна», – чуть было не сказала Тереза вслух, но вовремя сдержалась.

– Какая чудесная новость! Ты будешь петь на радио! – воскликнул отец.

А мать сразу же принялась строить планы:

– Мы непременно расскажем об этом всем знакомым, пусть послушают, а потом напишут отзывы в редакцию. Так о тебе все узнают.

Тереза перевела взгляд на Моник, ожидая, что та скажет: «Вам не нужно ничего делать: она и так хороша», – но та промолчала, уверенная, что все это быстро закончится.

Однако она ошиблась.

В субботу вечером Тереза прибыла на радиостанцию в полнейшей панике.

– Поверьте мне, это совершенно естественно. Все артисты проходят через это, – попытался ее успокоить Луи Бонне.

Они сидели в небольшой комнатке для исполнителей с ядовито-зелеными стенами.

– Вы станете настоящей сенсацией.

– Если не упаду в обморок.

– На это нет времени: эфир через две минуты.

Днем Тереза репетировала с небольшим оркестром, который будет ей аккомпанировать, но совсем недолго. Сейчас студия, из которой велось вещание, была заполнена служащими радиостанции, уже наслышанными о необыкновенном голосе дебютантки. Многим повезло присутствовать на репетиции. Никто не сомневался в том, что присутствует при рождении новой звезды.

– Жаль, что внешность подкачала, – заметил ассистент режиссера. – А то можно было бы и на телевидении показаться.

В тот вечер Тереза выступила великолепно. Она и сама осознавала, что еще никогда не пела лучше. И кто знает, к чему это приведет? Что, если она прославится, и тогда найдется кто-нибудь, чтобы попросить ее руки.

Словно прочитав ее мысли, Моник с усмешкой заметила:

– Я очень рада за тебя, сестренка, но не обольщайся: все это быстро закончится.

«А вот и нет! – думала Тереза, совершенно счастливая. – Наконец-то и я что-то значу».

В понедельник утром раздался междугородний звонок. К телефону попросили Терезу.

– Наверное, кто-то просто решил подшутить, – предостерег ее отец. – Мужчина представился как Жак Ремю.

Да это же самый известный во Франции режиссер! Тереза не без страха взяла трубку.

– Алло?

– Мисс Тереза де Фосс?

– Да.

– Это Жак Ремю. Слышал вас по радио в субботу вечером. Хочу сделать вам предложение.

– Я… я не понимаю.

– Я собираюсь поставить в «Комеди Франсез» спектакль, точнее мюзикл. Я как раз искал такой голос, как у вас, но такого больше ни у кого нет. Репетиции начинаются на следующей неделе. Кто ваш агент?

– Агент? У меня… нет агента.

– В таком случае я приеду к вам сам, и мы составим контракт.

– Мсье Ремю, моя внешность… меня вряд ли назовешь привлекательной.

Терезе было больно произнести эти слова, но она понимала, что сделать это необходимо, дабы не обмануть его ожидания.

Ремю рассмеялся:

– Ничего страшного: театральный грим творит чудеса.

– Но…

– Увидимся завтра.

Ни о чем подобном Тереза не могла даже мечтать: подумать только – она будет петь в постановке самого Ремю!

– Я сам посмотрю твой контракт, – сказал Терезе отец. – С этим театральным людом нужно держать ухо востро.

– Необходимо купить тебе новое платье, – засуетилась мать. – Я приглашу режиссера на обед.

Моник же ничего не сказала. Происходящее было невыносимо. Ее сестра – и вдруг звезда? Это же просто неслыханно! Но, возможно, есть способ…

Когда Жак Ремю прибыл на их виллу, на пороге его встретила девушка такой красоты, что сердце режиссера едва не замерло. Простое белое платье выгодно подчеркивало ее великолепную фигуру.

«Господи, – подумал Жак. – Совершенно волшебный голос в сочетании с такой внешностью! Да это же просто находка! Она станет звездой первой величины».

– Не могу выразить словами, как я счастлив познакомиться с вами!

Моник одарила его чарующей улыбкой:

– Я тоже очень рада знакомству, поскольку ваша большая поклонницеа, мсье Ремю.

– Прекрасно. Значит, мы с вами отлично сработаемся. Я привез с собой сценарий. Это красивая история любви и, думаю…

В этот момент в комнату вошла Тереза, но даже новое платье не спасло ситуацию – она в нем выглядела неуклюжей. При виде Жака Ремю она остановилась в недоумении:

– О… здравствуйте. Вы уже приехали? Я ждала вас позже.

Режиссер вопросительно взглянул на Моник.

– Это моя сестра, – пояснила та. – Тереза.

Обе увидели, как изменилось выражение лица режиссера: сначала шок, потом разочарование и, наконец, отвращение.

– Так это вы певица?

– Да.

Ремю повернулся к Моник:

– А вы…

– А я ее сестра, – с невинной улыбкой пояснила Моник.

Ремю вновь перевел взгляд на Терезу, а потом, покачав головой, произнес:

– Мне жаль, но… – Он запнулся, подбирая подходящее слово. – Вы слишком молоды. Прошу прощения, но мне нужно возвращаться в Париж.

Он скрылся за дверью, а сестры молча смотрели ему вслед.

«Сработало, – ликовала Моник. – У меня получилось!»

Не пошла больше Тереза и на радио. Луи Бонне умолял ее вернуться, но рана оказалась слишком глубокой.

«Кто же захочет иметь дело с такой уродиной после встречи с моей сестрой?» – думала Тереза. До конца своих дней она не забудет выражение лица Жака Ремю.

Решив, что Господь наказал ее за то, что позволила себе предаться глупым мечтам, Тереза пела теперь исключительно в церкви и еще больше замкнулась в себе.

За последующие десять лет Моник отвергла более дюжины предложений руки и сердца. Перед ней, коленопреклоненные, стояли сыновья самых известных в городе людей: мэра, банкира, врача, владельца магазина. Ее поклонниками были мужчины разных возрастов, среди них встречались как богатые, так и не очень, привлекательные и образованные, но всем им Моник ответила отказом.

– Кто же тебе нужен? – недоумевал отец.

– Папа, все местные так скучны! Мне бы в Париж.

Отец не смог отказать любимице, но, подумав, отправил с ней Терезу. Девушки поселились в небольшом отеле на Буа-де-Булонь.

Сестрам открылся разный Париж. Моник посещала благотворительные балы и пышные званые обеды, принимала приглашения на чай от титулованных молодых людей. Тереза же была частой гостьей в Доме инвалидов и Лувре. Моник присутствовала на скачках на ипподроме Лоншан и на торжествах в Мальмезоне. Тереза молилась в соборе Парижской Богоматери и совершала долгие прогулки вдоль обсаженного деревьями канала Сен-Мартен. Моник весело проводила время в ресторане «Максим» и кабаре «Мулен Руж», а Тереза бродила по набережным, по пути заглядывая в книжные лавки и цветочные магазины, останавливаясь, чтобы полюбоваться базиликой Сен-Дени. Терезе очень понравился Париж, а по мнению Моник, их поездка обернулась настоящим фиаско: достойной кандидатуры для замужества так и не нашлось.

Прошел год, и Моник решила, что хочет вернуться в Париж.

– Пойду собирать вещи, – сказала Тереза, но сестра покачала головой:

– Нет, на этот раз я поеду одна.

Моник уехала, а Тереза осталась дома. Каждое утро она ходила в церковь и молилась, чтобы сестра наконец встретила своего принца. И однажды случилось чудо: так решила Тереза, потому что произошло оно с ней. Его звали Рауль Жирадо.

В одно из воскресений в церкви он услышал голос, равного которому не слышал никогда, и дал себе слово познакомиться с этой девушкой.

Ранним утром в понедельник Тереза зашла в местный универмаг купить ткань на платье, которое собиралась шить. За прилавком стоял Рауль Жирадо.

При виде вошедшей в магазин девушки его лицо просияло.

– Голос!

Тереза растерянно посмотрела на молодого человека.

– Простите… что?

– Я слышал вчера, как вы пели. Это было восхитительно!

Молодой человек был высок, недурен собой, явно неглуп и всего на год-два старше Терезы.

Его внимание так поразило Терезу, что от волнения она начала заикаться. Глядя на молодого человека, она промямлила:

– С… спасибо. Мне… мне, пожалуйста, три ярда муслина.

– Выбирайте. Сюда, прошу вас, – предложил с улыбкой Рауль.

Тереза никак не могла сосредоточиться: слишком остро ощущалось присутствие этого молодого человека, его обаяния, – но наконец она выбрала ткань. Когда Рауль упаковал покупку, она все же осмелилась спросить:

– Вы… вы здесь давно?

Рауль весело взглянул на нее, и от его улыбки по телу пробежала дрожь.

– Я приехал в Эз несколько дней назад. Этот магазин принадлежит моей тетушке. Ей потребовалась помощь, вот я и решил поработать здесь некоторое время.

«Некоторое время – это сколько?» – задалась вопросом Тереза.

– Вам нужно петь профессионально, – сказал Рауль.

И Тереза тотчас же вспомнила выражение лица Ремю, когда тот ее увидел. Нет, она ни за что больше не станет рисковать.

– Благодарю вас, – пробормотала она в ответ.

Рауль был так тронут ее смущением и застенчивостью, что попытался хоть немного успокоить.

– Я прежде не бывал в Эзе, но городок хоть и маленький, зато очень симпатичный.

– Да, только это скорее деревня, – еле слышно ответила Тереза.

– Вы родились здесь?

– Да.

– Вам нравится это место?

– Да.

Схватив сверток с тканью, Тереза поспешила покинуть магазин.

На следующий день она нашла предлог, чтобы заглянуть туда еще раз, и полночи, чтобы не прослыть тупицей, обдумывала, что скажет Раулю. «Я рада, что вам понравился Эз… Вы знали, что монастырь построили в четырнадцатом веке?.. Вы когда-нибудь бывали в Сен-Поль-де-Вансе? Там есть чудесная часовня… Мне очень нравится Монте-Карло, а вам? Так здорово, что это совсем рядом. Мы с сестрой иногда спускаемся в Гранд-Корниш и ходим в театр «Форт-Антуан». Вы там бывали? Это большой амфитеатр под открытым небом… Вы знали, что Ницца когда-то называлась Никайя? О, вы не знали? Да-да, так и было. Много лет назад там жили греки. В Ницце есть музей с останками пещерных людей, живших тысячи лет назад. Ну, разве это не интересно?..»

Тереза заготовила не одну дюжину подобных фраз, но, к сожалению, едва вошла в магазин и увидела Рауля, все они вылетели у нее из головы. Девушка просто смотрела на него не в силах вымолвить ни слова.

– Bonjour, – весело поприветствовал ее Рауль. – Приятно видеть вас снова, мадемуазель Фосс.

– M… merci, – ответила Тереза, почувствовав себя идиоткой. «Мне тридцать лет, а веду себя как школьница».

– Чем я могу вам сегодня помочь?

– Мне… нужно еще немного муслина.

– Такого же, как в прошлый раз?

Хотя в этом нуждалась менее всего, Тереза кивнула.

Рауль принес рулон ткани, положил на стол и взял в руки мерную планку.

– Сколько ярдов вам нужно?

Тереза хотела ответить «два», но вместо этого вдруг выпалила:

– Вы женаты?

Подняв глаза, Рауль одарил девушку теплой улыбкой:

– Нет, пока еще не обрел такого счастья.

«Но непременно обретешь, – подумала Тереза, – как только Моник вернется из Парижа».

Сестра наверняка придет от этого мужчины в восторг: они идеально подходят друг другу. При мысли о встрече Моник с Раулем сердце Терезы наполнилось счастьем. Будет замечательно, если он станет ее зятем.

Когда на следующий день Тереза проходила мимо магазина, Рауль увидел ее в окно и поспешил выйти навстречу.

– Добрый день, мадемуазель. Я как раз собирался сделать перерыв. Если вы свободны, не хотите ли присоединиться ко мне и выпить чаю?

– Я… да, спасибо.

В присутствии этого мужчины Тереза вдруг глупела и лишалась дара речи, и все же Рауль был невероятно любезен, делал все, чтобы девушка расслабилась, и вскоре она ловила себя на том, что рассказывает ему такое, о чем не говорила ни единой живой душе.

– Я даже в толпе чувствую себя ужасно одинокой, как остров в океане.

Рауль улыбнулся:

– Я вас понимаю.

– Правда? Но у вас, должно быть, много друзей.

– Скорее знакомых. В конце концов, разве у человека много настоящих друзей?

Терезе казалось, что она разговаривает со своим отражением в зеркале. Час пролетел незаметно, и Раулю пора было приступать к работе.

Когда они поднялись из-за стола, он спросил:

– Не хотите пообедать со мной завтра?

Конечно же, это всего лишь любезность. Тереза знала, что ни один мужчина не способен ею увлечься, а уж такой замечательный, как Рауль Жирадо, тем более. Она была уверена, что так он относился ко всем без исключения, поэтому ответила:

– С удовольствием.

Когда они встретились с Раулем на следующий день, он заявил с мальчишеской улыбкой:

– Сегодня после обеда я не работаю. Приглашаю вас, если вы не слишком заняты, прокатиться в Ниццу.

Они ехали по шоссе вдоль Лазурного Берега с опущенным верхом, и город расстилался перед ними подобно волшебному ковру. Откинувшись на спинку сиденья, Тереза думала, что никогда еще не была так счастлива, а потом ее душу заполнило чувство вины перед Моник, которая должна была вернуться из Парижа на следующий день. Рауль станет для нее подарком от Терезы: сама она прекрасно понимала, что такие мужчины созданы не для нее.

Ей причиняли столько боли, что она давно научилась разбираться, где, что и почем. Этот привлекательный мужчина – несбыточная мечта, так что не стоит о нем даже думать.

Они пообедали в Ницце в ресторане «Ле Шантеклер», что располагался в отеле «Негреско». Все было очень вкусно, однако Тереза не помнила, что именно ела. Они с Раулем все говорили и говорили, и никак не могли наговориться: так много хотелось рассказать друг другу. Он поражал своим остроумием и, похоже, считал ее интересной собеседницей. Он о многом ее спрашивал и с интересом выслушивал ответы. Их взгляды совпадали практически во всем, словно они были родственными душами. И если Тереза сожалела о том, что неизбежно произойдет, то решительно гнала эти мысли прочь.

– Моя сестра завтра возвращается из Парижа, и я хотела бы вас познакомить. Можно пригласить вас завтра к нам на ужин?

– С удовольствием, Тереза.

На следующий день, когда Моник вернулась, Тереза поспешила ей навстречу и, несмотря на данное себе обещание, не удержалась:

– Ну как, встретила в Париже принца?

– Все та же скука, ничего подходящего, – ответила Моник.

Значит, Бог принял окончательное решение.

– Я пригласила на ужин одного молодого человека, – сообщила Тереза. – Думаю, он тебе понравится.

Ей пришлось приложить немалое усилие, чтобы сестра не догадалась о том, что он безумно нравится ей самой.

Рауль Жирадо пришел ровно в семь тридцать, как и было оговорено.

– Знакомьтесь, – сказала Тереза, когда он вошел в столовую. – Это мои родители, а это – сестра Моник.

– Добрый вечер.

Девушка повернулась к молодому человеку:

– А это Рауль Жирадо.

– Добрый вечер. Рада знакомству, – вежливо улыбнулась Моник, и больше на ее лице не отразилось никаких эмоций.

Тереза перевела взгляд на Рауля, ожидая, что он будет поражен красотой Моник, но ничего, кроме любезности, не увидела.

– Очень рад.

Тереза затаив дыхание ждала, когда же между гостем и сестрой вспыхнет искра страсти, но Рауль смотрел не на Моник, а на нее.

– Выглядите чудесно, Тереза.

– Благодарю вас, – пробормотала она, зардевшись от смущения.

Все в тот вечер пошло наперекосяк. Тереза намеревалась свести Моник и Рауля, организовать их свадьбу и тем самым сделать Рауля своим зятем, но ее планам не суждено было осуществиться. Невероятно, но все внимание Рауля было сосредоточено исключительно на ней самой. Словно какая-то несбыточная мечта вдруг стала реальностью. Тереза чувствовала себя Золушкой, только в этой сказке она хоть и была уродливой сестрой, но принц выбрал ее. Происходящее казалось нереальным, и Тереза всеми силами пыталась сопротивляться очарованию Рауля, потому что все было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой, и девушка страшилась снова испытать боль. На протяжении многих лет она боялась проявлять чувства, опасаясь снова быть отвергнутой и стараясь уберечься от этого, и вот сейчас инстинктивно поступала так же и ничего не могла с собой поделать.

– Я слышал, как поет Тереза, – сказал Рауль. – Это восхитительно!

Тереза почувствовала, что заливается краской.

– Да, ее голос нравится всем, – вежливо произнесла Моник.

Вечер получился сказочным, но самое неожиданное было впереди.

Когда ужин закончился, Рауль обратился к родителям Терезы:

– У вас прекрасное поместье. Если позволите, я хотел бы попросить вашу дочь показать мне сад.

Тереза перевела взгляд на Моник, решив, что речь о ней, но та казалась совершенно безразличной.

«Она что, внезапно онемела, оглохла и ослепла?» – удивилась Тереза, но припомнив все поездки сестры в Париж, Канны и Сен-Тропе в поисках идеального мужа, поняла, что дело, значит, не в мужчинах, а в самой Моник. Сестра просто сама не знала, чего хочет. Тереза повернулась к Раулю:

– С удовольствием.

Оказавшись на улице, она все же не удержалась и спросила:

– Вам понравилась Моник?

– Да, она славная, – ответил Рауль. – Лучше спроси, нравится ли мне ее сестра.

Не дожидаясь ответа, он заключил Терезу в объятия и завладел ее губами.

Ничего подобного она никогда не испытывала, поэтому дрожала в объятиях Рауля и мысленно повторяла: «Спасибо, Господи! О, спасибо».

– Поужинаешь со мной завтра? – прервав поцелуй, спросил Рауль.

– Да, – выдохнула Тереза. – Конечно.

Когда сестры остались наедине, Моник сказала:

– Кажется, ты ему очень нравишься.

– Похоже на то, – робко ответила сестра.

– А он тебе?

– Нравится.

– Что ж, будь осторожна, сестренка, – невесело рассмеялась Моник. – Постарайся не потерять головы.

«Слишком поздно, – беспомощно подумала та. – Уже потеряла».

После того вечера Тереза и Рауль много времени проводили вместе, но их всегда сопровождала Моник. Втроем они гуляли по променадам и пляжам Ниццы, веселились в ресторанах, похожих на свадебные торты отелей, завтракали в очаровательном бистро на мысе Антиб и посещали капеллу Матисса в Вансе, обедали в замке де ля Шевр д’Ор и знаменитой Сен-Мишель, а как-то в пять часов утра отправились на рынок, чтобы купить свежеиспеченного хлеба, овощей и фруктов.

По воскресеньям, когда Тереза пела в церкви, Рауль и Моник слушали ее вместе с прихожанами, а потом молодой человек обнимал Терезу и говорил: «Ты – настоящее чудо. Я мог бы слушать тебя до конца своей жизни».

Через месяц после знакомства Рауль сделал Терезе предложение:

– Уверен, есть и другие претенденты на твою руку, но почту за честь, если ты выберешь меня, – сказал молодой человек, и на какое-то леденящее душу мгновение Терезе показалось, что это розыгрыш, но, прежде чем она успела заговорить, он продолжил: – Я, конечно, не святой: у меня были женщины, – но ты самая нежная, самая талантливая, самая желанная…

Каждое слово музыкой звучало в ее ушах. Ей хотелось смеяться и плакать, она не могла поверить своему счастью.

– Ты выйдешь за меня замуж?

Тереза молчала, но слов и не требовалось: ее взгляд был куда красноречивее.

Когда молодые люди распрощались, Тереза вбежала в библиотеку, где ее родители и сестра пили кофе, и объявила:

– Рауль сделал мне предложение!

Девушка так светилась счастьем, что стала почти красивой. Родители выглядели совершенно ошеломленными, зато Моник заметила:

– А ты уверена, что ему нужна ты, а не деньги нашей семьи?

Это было сродни пощечине.

– Я вовсе не хочу тебя обидеть, – добавила Моник, – но все как-то слишком уж быстро.

Но на сей раз Тереза не собиралась позволить кому-то омрачить ее счастье.

– Я знаю, что ты хочешь меня защитить, но Рауль вовсе не бедный. Отец оставил ему небольшое наследство, к тому же он не боится работы. – Тереза взяла руки сестры в свои и взмолилась: – Пожалуйста, порадуйся за меня, Моник. Я и мечтать не смела, что смогу когда-нибудь испытать подобное чувство. Я так счастлива, что готова умереть.

После этих слов родные принялись обнимать Терезу, уверять, что рады за нее, а потом стали взволнованно обсуждать предстоящую свадьбу.

На следующий день рано утром Тереза отправилась в церковь и опустилась на колени, чтобы помолиться. «Спасибо Тебе, Отец Небесный, спасибо за то, что даровал мне такое счастье. Я сделаю все, чтобы быть достойной Твоей любви и любви Рауля. Аминь».

Не чуя под собой ног, Тереза отправилась в магазин купить ткань.

– Будьте добры, сэр, покажите мне ткань для свадебного платья.

Рассмеявшись, Рауль обнял любимую:

– Ты будешь самой красивой невестой.

И Тереза ему верила: он действительно так думает, – и это настоящее чудо.

Свадьбу наметили через месяц, а венчание – в городской церкви. Подружкой невесты, естественно, станет Моник.

В пятницу, в пять часов вечера, Тереза и Рауль встретились и все обговорили, а когда на следующий день в половине первого она стояла в ризнице и ждала опаздывавшего уже на полчаса жениха, к ней подошел священник, взял за руку и отвел в сторонку, явно взволнованный. Сердце Терезы тревожно забилось.

– Что такое? Что-то случилось? Что с Раулем?

– О, дорогая девочка, – произнес священник. – Моя бедная Тереза!

Девушка запаниковала:

– Что такое, падре? Скажите же!

– Мне… мне только что сообщили: Рауль…

– Несчастный случай? Он ранен?

– Сегодня утром Жирадо покинул город.

– Что? Наверное, его вынудили к этому какие-то обстоятельства…

– Он уехал с твоей сестрой. Люди видели, как они садились в поезд до Парижа.

Комната закружилась у Терезы перед глазами, но она приказала себе: «Нет, я не могу лишиться чувств, не могу так осрамиться перед Господом».

Что было дальше, она помнила смутно.

Словно откуда-то издалека она слышала голос священника, говорившего что-то собравшимся в церкви гостям, слышала приглушенный гул голосов.

Мать, обнимая Терезу за плечи, со слезами сказала:

– Моя бедная девочка! Твоя сестра поступила ужасно. Мне очень жаль.

Но Терезу внезапно охватило странное спокойствие: она знала, как все исправить.

– Не волнуйся, мама: никто ни в чем не виноват. Я всегда знала, что меня невозможно полюбить, но позволила себе поверить в эту сказку.

– Ты ошибаешься! – воскликнул отец. – Он просто тебя не стоит.

Его слова не имели никакого значения: решение было принято.

– А теперь я хотела бы поехать домой.

Собравшиеся в церкви расступились, чтобы дать им дорогу, а потом молча смотрели вслед.

Когда они вернулись в поместье, Тереза тихо сказала:

– Прошу вас, не беспокойтесь обо мне.

После этого она поднялась в комнату отца, взяла бритву и перерезала себе вены.

Глава 12

Когда Тереза открыла глаза и увидела возле кровати семейного доктора и священника, из ее горла вырвался крик:

– Нет! Я не хочу возвращаться. Позвольте мне умереть! Зачем вы сделали это?

– Самоубийство – смертный грех, – сказал священник. – Жизнь тебе подарил Господь, дочь моя, и только он может решать, когда она должна закончиться. Ты молода. Впереди у тебя целая жизнь.

– Для чего она мне? – зарыдала Тереза. – Чтобы страдать еще больше? Мне невыносимо терпеть эту боль. Я больше не могу!

– Иисус вытерпел боль и умер за всех нас, – мягко произнес священник. – Не отворачивайся от него.

Доктор закончил осмотр и сказал Терезе:

– Все не так страшно. Постарайся не думать о плохом, побольше спать и как следует есть. – Доктор погрозил пальцем. – И никаких глупостей.

На следующее утро Тереза заставила себя подняться с постели, но когда вошла в гостиную, мать обеспокоенно воскликнула:

– Зачем ты встала? Ведь доктор сказал…

– Мне нужно в церковь, – оборвала ее Тереза. – Я должна поговорить с Господом.

Мать пребывала в нерешительности.

– Я пойду с тобой.

– Нет. Я должна сделать это одна.

– Но…

– Пусть идет, – кивнул отец.

Глядя, как дочь, подавленная, выходит из дому, она простонала:

– Что теперь с ней будет?

– То одному Богу ведомо, – горестно вздохнул отец.

Войдя в такую знакомую церковь, Тереза направилась к алтарю и опустилась на колени.

– Я пришла в Твой дом, чтобы сказать Тебе, Господи, как презираю Тебя: презираю за то, что уготовил мне родиться уродиной; презираю за то, что сделал мою сестру красавицей; презираю за то, что позволил ей отнять у меня любимого. Я плюю на Тебя.

Последние слова были произнесены так громко, что находившиеся в церкви люди обернулись, а потом в гробовом молчании смотрели, как Тереза поднялась с колен и поплелась к выходу.

Тереза представить не могла, что может быть так больно. Боль была просто невыносимой. Она не могла ни о чем думать, не могла ни есть, ни спать. Мир казался ей окутанным туманом и каким-то нереальным. Воспоминания вспыхивали в сознании Терезы подобно кадрам из фильма. Вот они с Раулем и Моник гуляют по пляжу в Ницце.

– В такой чудесный день я не прочь искупаться, – сказал Рауль.

– Я бы с радостью, но Тереза не умеет плавать.

– Я не против, если вы искупаетесь, а я подожду вас в отеле.

Тереза так радовалась, что Рауль и ее сестра поладили.

А вот в небольшой гостинице неподалеку от Кань-сюр-Мера.

– Омары сегодня особенно хороши, – сказал метрдотель.

– Я закажу порцию, а вот нашей бедной Терезе нельзя: у нее аллергия на морепродукты.

Сен-Тропе.

– Я так скучаю по верховой езде. Дома я выезжал на прогулку каждое утро. Не хочешь покататься со мной, Тереза?

– Я… я не езжу верхом, Рауль.

– А вот я не против составить тебе компанию, – сказала Моник. – Обожаю лошадей.

И они отсутствовали все утро.

Судьба подбрасывала ей сотни маленьких знаков, но Тереза не заметила ни одного. Она была слепа, потому что сама этого хотела. Она не обращала внимания ни на взгляды, которыми обменивались Рауль и Моник, ни на невинные прикосновения рук, ни на шепот и смех.

«Как я могла быть такой идиоткой?»

По ночам, если Терезе все же удавалось заснуть, она видела сны: всегда разные, но в то же время одинаковые.

Рауль и Моник в поезде, обнаженные, занимаются любовью. Поезд проходит над глубоким каньоном, мост рушится, и все пассажиры разбиваются насмерть.

Обнаженные Рауль и Моник лежат в постели в гостиничном номере. Рауль кладет на прикроватный столик сигарету, комнату охватывает пламя, и Тереза просыпается от предсмертных криков влюбленных.

Рауль и Моник падают со скалы… тонут в реке… погибают в авиакатастрофе…

Сны всегда разные. И в то же время одинаковые.

Родители Терезы пребывали в панике: видели, как чахнет их дочь, но не знали, как ей помочь. Долгое время она не могла проглотить ни куска, потом вдруг начала есть. Она ела постоянно и, казалось, никак не могла насытиться. Она быстро набрала прежний вес, но продолжала есть и полнеть, и скоро стала совсем тучной.

Если родители пытались заговорить о ее состоянии, она отвечала:

– Теперь со мной все в порядке. Не стоит беспокоиться.

Тереза продолжала жить, словно ничего не случилось: как и прежде, спускалась в город, ходила по магазинам и делала все то, чем занималась прежде. Каждый вечер она ужинала вместе с родителями, а потом читала или шила. Она выстроила вокруг себя невидимую крепостную стену и сделала все, чтобы до нее никто не мог достучаться. «Ни один мужчина не захочет на меня даже взглянуть, никогда».

Со стороны могло показаться, что у Терезы все прекрасно, но на самом деле она все глубже погружалась в пучину отчаяния и одиночества. Даже окруженная людьми, она словно сидела на единственном стуле в пустой комнате пустого дома в совершенно пустынном мире.

Прошло немногим больше года с того дня, как Рауль бросил Терезу, когда ее отец собрался в Авилу.

– У меня есть там дела, – объяснил он Терезе, – но будет и свободное время. Почему бы тебе не поехать со мной? Авила – премилый городок. Тебе пойдет на пользу развеяться, уехать отсюда на некоторое время.

– Нет, спасибо, папа.

Взглянув на жену, он вздохнул:

– Что ж, ладно.

В гостиную вошел управляющий:

– Прошу прощения, мисс Фосс: для вас письмо.

Тереза едва успела его открыть, как ее охватило дурное предчувствие, и оно не обмануло.

«Тереза, моя дорогая Тереза!

Бог свидетель, я не имею права называть тебя так после того, как отвратительно с тобой поступил. Но я постараюсь все исправить, даже если для этого потребуется целая жизнь. Не знаю, с чего начать.

Моник сбежала, оставив меня с нашей двухмесячной дочерью на руках. Честно говоря, я испытал облегчение. Должен признаться, я жил в аду с того самого момента, как оставил тебя. Мне никогда не понять, почему я совершил то, что совершил. Я словно оказался во власти каких-то магических чар Моник, но с самого начала знал, что наш брак с ней – огромная ошибка. Ведь я всегда любил только тебя. Я знаю, что смогу обрести счастье лишь с тобой. К тому времени как ты получишь это письмо, я буду уже на пути к тебе.

Я люблю тебя, и всегда любил, Тереза. Ради нашего будущего молю тебя о прощении. Я хочу…»

Тереза не смогла дочитать письмо. Мысль, чтобы снова увидеть Рауля и дочь Моник, казалась неслыханной и никуда не годной.

Она в истерике швырнула письмо на пол и закричала:

– Мне надо уехать отсюда! Сегодня же. Сейчас! Пожалуйста… пожалуйста!

Родители никак не могли ее успокоить, а отец посоветовал:

– Если Рауль приедет сюда, тебе стоит хотя бы поговорить с ним.

– Нет! Если я его увижу, то убью! – Тереза схватила отца за руки, слезы непрерывно катились по ее щекам, и взмолилась: – Забери меня с собой!

Она была готова ехать куда угодно, лишь бы подальше от дома. Тем же вечером Тереза с отцом уехала в Авилу.

Отец словно обезумел при виде страданий дочери. По натуре он не был слишком уж сострадательным, но за последний год Тереза завоевала его уважение своей силой и смелостью. Она гордо смотрела в глаза горожанам с высоко поднятой головой и никогда ни на что не жаловалась. Он же чувствовал себя рядом с ней беспомощным, не способным утешить.

Он помнил, какое утешение его дочь находила в стенах церкви, поэтому, когда они прибыли в Авилу, сказал Терезе:

– Местный священник отец Беррендо – мой давний друг. Вероятно, он сможет тебе помочь. Поговоришь с ним?

– Нет. – Тереза больше не хотела возлагать надежды на Бога.

Она в одиночестве сидела в гостиничном номере, уставившись в стену, пока отец занимался делами, и когда возвращался, он заставал дочь на том же стуле.

– Прошу тебя, Тереза, поговори с отцом Беррендо.

– Нет.

Отец пребывал в отчаянии. Тереза не желала покидать гостиницу и отказывалась возвращаться в Эз.

И тогда священник по просьбе ее отца сам пришел к Терезе.

– Твой отец сказал, что раньше ты регулярно посещала церковь.

Заглянув в глаза тщедушному священнику, Тереза холодно ответила:

– Меня это больше не интересует. Церкви нечего мне предложить.

Отец Беррендо улыбнулся:

– У церкви есть что предложить любому человеку, дитя мое. Церковь дает нам надежду и силы…

– Я уже сыта по горло надеждами! Хватит с меня.

Святой отец взял руки девушки в свои сухонькие ладошки и увидел на ее запястьях белые шрамы от бритвы – бледные, точно давние воспоминания.

– Господь не верит этому. Поговори с ним, и он сам тебе это скажет.

Но Тереза просто сидела и смотрела в одну точку, и, когда священник наконец вышел из комнаты, даже не заметила этого.

На следующее утро Тереза вошла под прохладные своды церкви – почти сразу же на нее снизошло такое знакомое ощущение покоя. Последний раз она была в церкви, когда прокляла Бога. Девушку охватило острое чувство стыда: ее предала собственная слабость, а вовсе не Бог, – и прошептала:

– Прости меня. Я согрешила. Жила с ненавистью в душе. Помоги мне. Пожалуйста, помоги мне.

Она подняла голову и увидела отца Беррендо, а когда закончила молиться, он проводил ее в свой кабинет за ризницей.

– Не знаю, что мне делать, отец: я утратила веру. – В голосе девушки слышалось отчаяние.

– А ты верила, когда была моложе?

– Да. Очень.

– Значит, ты не могла ее утратить, дитя мое, ибо вера постоянна и неизменна, все остальное преходяще.

В тот день они проговорили несколько часов, а когда вечером Тереза вернулась в отель, отец сказал:

– Мне нужно возвращаться в Эз. Ты готова ехать?

– Нет, папа. Позволь мне остаться здесь на некоторое время.

Отец с минуту колебался:

– С тобой все будет в порядке?

– Да, папа. Обещаю.

После этого Тереза и отец Беррендо встречались каждый день. Священник сердцем прикипел к ней. В этой толстой непривлекательной женщине он сумел разглядеть красивую несчастную душу. Они говорили о Боге, мироздании, вообще о жизни, и, сама того не желая, Тереза понемногу начала вновь обретать душевное спокойствие. Однажды слова, сказанные отцом Беррендо, нашли в ее сердце глубокий отклик.

– Дитя мое, если ты разуверилась в этом мире, поверь в другой. Поверь в мир, где Иисус ждет, чтобы принять тебя в свои объятия.

И впервые со дня ее несостоявшейся свадьбы Тереза вновь ощутила умиротворение. Церковь стала ее раем, как это было прежде, но нужно было подумать о будущем.

– Мне некуда идти.

– Ты могла бы вернуться домой.

– Нет, не могу: встретиться с Раулем не в силах, – и не знаю, что мне делать. Хочется спрятаться, но спрятаться негде.

Отец Беррендо некоторое время молчал, но потом, наконец, заговорил:

– Ты могла бы остаться здесь.

Тереза озадаченно обвела взглядом кабинет священника.

– Здесь?

– Неподалеку есть цистерцианский монастырь. – Отец Беррендо подался вперед. – Позволь рассказать тебе о нем. Это особый маленький мир, обитательницы которого посвятили себя служению Господу. В этом мире царят покой и безмятежность.

Сердце Терезы забилось чаще.

– Это же чудесно!

– Но должен предупредить: в монастыре царят самые строгие порядки. Те, кого туда принимают, дают обет сдержанности, молчания и послушания. Принявшие постриг монахини остаются там навсегда.

Тереза затрепетала от волнения:

– Я не захочу покидать монастырь. Именно такой жизни я искала, святой отец. Я презираю мир, в котором живу.

Но отца Беррендо не покидало беспокойство. Он знал, что Терезу ожидает совсем другая жизнь, кардинально отличающаяся от той, что она вела прежде.

– Пути назад не будет.

– Мне это и не нужно.

Утром следующего дня отец Беррендо отвез Терезу в монастырь для знакомства с преподобной Бетиной и удалился, оставив их наедине.

Едва переступив порог монастыря, Тереза поняла, что наконец-то нашла свое место.

После встречи с матерью-настоятельницей она тотчас же позвонила родителям.

– Я так волновалась, – сказала мать. – Когда ты вернешься домой?

– Я уже дома.

Обряд посвящения совершал епископ города Авилы.

– Создатель, Господь, пошли благословение на рабу Твою, дабы она укрепилась небесной добродетелью, дабы могла сохранить свою веру и преданность Тебе.

– Царство мира сего и все мирские радости презрела я ради любви к Господу нашему Иисусу Христу, – ответила Тереза.

Епископ осенил ее крестом.

– Обручаю тебя с Иисусом Христосом, сыном Всевышнего Отца нашего. А посему прими печать Святого Духа, дабы назвали тебя супругой Господа, и если будешь служить ему верой и правдой, то останешься увенчанной до конца дней своих. – Епископ поднялся. – Господь, Отец всемогущий, Создатель земли и неба, соизволил сделать тебя Своей невестою по подобию Пресвятой Девы Марии, матери Господа нашего Иисуса Христа. Перед лицом Господа нашего и ангелов Его благословляю тебя хранить чистоту, непорочность и целомудрие. Да пребудет с тобой любовь и терпение, дабы стала ты достойной обрести венец благословения Господня. Пусть Господь дарует тебе силу, когда ты станешь немощна, укрепит дух, ниспошлет облегчение и направит разум и путь твой. Аминь.

И вот теперь, тридцать лет спустя, лежа в лесу и наблюдая, как над горизонтом поднимается солнце, сестра Тереза думала: «Я пришла в монастырь вовсе не потому, что стремилась к Богу: просто хотела убежать от этого мира. И Господь прочел это желание в моем сердце».

Ей сейчас шестьдесят лет, тридцать из них были самыми счастливыми в жизни. И вот внезапно она вновь оказалась в мире, от которого когда-то бежала, и сознание начало играть с ней в какие-то непонятные игры.

Она уже не понимала, что реально, а что – всего лишь вымысел.

Прошлое и настоящее словно слились воедино, превратившись в странное, вызывающее головокружение пятно. «Почему это происходит со мной? Что уготовил для меня Господь?»

Глава 13

Для сестры Меган путешествие стало настоящим приключением. Она уже успела привыкнуть к новым видам и звукам, удивляясь тому, как быстро ей это удалось.

Спутники были очень привлекательными. Ампаро Хирон оказалась очень сильной, ни в чем не уступавшей двум мужчинам, но вместе с тем невероятно женственной.

Феликс Карпио – крепкий мужчина с рыжей бородой и шрамом на лице – выглядел дружелюбным и веселым.

Но более всего Меган привлекал Хайме Миро, в котором чувствовалась какая-то беспощадная сила и непоколебимая преданность собственным убеждениям. Этим он напоминал Меган сестер из монастыря.

В самом начале путешествия Хайме, Ампаро и Феликс несли на плечах спальные мешки и винтовки.

– Позвольте мне понести один из мешков, – предложила Меган.

Хайме Миро посмотрел на нее с удивлением, а потом пожал плечами и передал ей мешок:

– Хорошо, сестра.

Мешок оказался тяжелее, чем ожидалось, но Меган не жаловалась: надо же внести свою лепту.

Ей казалось, что шли они целую вечность: спотыкались в темноте, терпели удары веток по лицу, царапались о кустарник, отбивались от насекомых, ведомые лишь светом луны.

«Кто эти люди? – раздумывала Меган. – И почему на них охотятся?» Поскольку их тоже преследовали, она чувствовала со своими спутниками какое-то особенное единение.

Они почти не разговаривали, хотя время от времени обменивались загадочными фразами.

– В Вальядолиде все готово?

– Да, Хайме. Рубио и Томас встретят нас возле банка во время боя быков.

– Хорошо. Свяжитесь с Ларго Кортесом. Пусть нас ждет. Но дату не называйте.

– Comprendo[37].

«Кто такие Ларго Кортес, Рубио и Томас? – размышляла Меган. – И что должно произойти у банка во время боя быков?» Она едва не задала все эти вопросы вслух, но вовремя прикусила язык, решив, что вряд ли им понравится, если она станет их расспрашивать.

Перед рассветом они почувствовали запах дыма, поднимавшегося из раскинувшейся внизу долины.

– Ждите здесь, – прошептал Хайме. – Ни звука.

Путники наблюдали, как он бесшумно скользнул к опушке леса и исчез из виду.

– Что случилось? – спросила Меган.

– Замолчи! – прошипела Ампаро Хирон.

Спустя четверть часа Хайме Миро вернулся:

– Солдаты. Мы обойдем их.

Путники возвратились на полмили назад, а потом осторожно пробирались лесом, пока не вышли на проселочную дорогу. Перед ними расстилался сельский пейзаж, благоухающий ароматами свежескошенной травы и спелых фруктов.

Меган не смогла сдержать любопытства:

– Почему вас ищут солдаты?

– Скажем так: мы с ними не сходимся во взглядах, – ответил Хайме.

Меган пришлось удовлетвориться этим ответом. Пока. Но она была полна решимости узнать об этом человеке как можно больше.

Через полчаса они вышли на укрытую от посторонних взглядов поляну, и Хайме сказал:

– Солнце взошло. Останемся здесь до наступления темноты. – Он посмотрел на Меган. – Ночью нам придется идти быстрее.

– Хорошо, – кивнула девушка.

Хайме достал спальные мешки и разложил на земле.

– Ты возьмешь мой, сестра. Я привык спать на голой земле, – сказал Феликс Карпио.

– Но он же ваш, – запротестовала она. – Я не могу…

– Ради всего святого, забери мешок! – рявкнула Ампаро. – Не хотелось бы, чтобы ты будила нас воплями из-за чертовых пауков. – В голосе женщины сквозила враждебность, причины которой Меган не понимала.

Не говоря больше ни слова, она забралась в спальный мешок.

«Из-за чего она злится?» – недоумевала Меган, но когда Хайме раскатал на земле неподалеку от нее свой спальный мешок и залез в него, а Ампаро расположилась рядом, поняла, в чем дело.

Хайме посмотрел на нее и посоветовал:

– Тебе лучше поспать. Впереди у нас долгий путь.

Меган разбудили доносившиеся откуда-то стоны, словно кто-то мучился от нестерпимой боли. Она обеспокоенно села. Звуки исходили из мешка Хайме, и первой мыслью Меган было, что он серьезно заболел.

Стоны становились все громче, а потом Меган услышала голос Ампаро Хирон:

– О да, да! Давай, querido, сильнее! Да! Вот так!

Меган густо покраснела, попыталась заткнуть уши, чтобы не слышать этих звуков, но у нее ничего не вышло. Она попыталась представить в объятиях Хайме себя, но быстро одумалась, истово перекрестилась и принялась молиться: «Прости меня, Господи. Сделай так, чтобы все мои помыслы были наполнены только Тобой, чтобы душа моя искала утешения только в Тебе».

А стоны все не стихали. И когда Меган показалось, что она больше этого не вынесет, наконец наступила тишина. Только вот теперь ей не давали спать другие звуки. Лес вокруг жил своей жизнью. Уши Меган наполняла какофония из щебета птиц и стрекота кузнечиков, писка мелких животных и гортанного рыка более крупных. Меган уже забыла, каким шумным может быть мир за стенами монастыря, и скучала по царившей в нем восхитительной тишине. К собственному изумлению, она даже скучала по приюту, ужасному и в то же время удивительному приюту…

Глава 14

Авила

Ее называли Меган Сорвиголова. Или Меган Голубоглазый Дьявол. Или Меган Невыносимая.

Ей было десять лет.

Она попала в приют младенцем после того, как ее оставили на пороге дома супругов-фермеров, у которых не было возможности о ней позаботиться.

Приют представлял собой строгое двухэтажное здание с выкрашенными в белый цвет стенами, стоявшее на окраине Авилы, в самом захудалом районе города неподалеку от площади Сан-Висенте. Возглавляла приют Мерседес Анхелес – похожая на амазонку женщина со свирепым нравом, никак не вязавшимся с теплотой, с коей она относилась к своим воспитанникам.

Меган отличалась от остальных маленьких обитателей приюта. Белокурая, с голубыми глазами, она выглядела чужестранкой на фоне кареглазых темноволосых детей, но отличие состояло не только во внешности. Меган с ранних лет славилась своей независимостью и задатками безусловного лидера, а также прослыла смутьянкой. Что бы ни происходило в приюте, Мерседес Анхелес знала, что за этим наверняка стояла Меган.

На протяжении многих лет она возглавляла мятежи, связанные с плохим питанием, пыталась объединить детей в союз и находила изощренные способы издевательства над воспитателями, включая несколько попыток побега. Нет нужды говорить, что Меган заработала себе бешеную популярность. Она была младше многих воспитанников, но, несмотря на это, они беспрекословно следовали за ней в любой затее. Малыши любили слушать ее истории – ведь она обладала богатым воображением.

– Кем были мои родители, Меган?

– Твой отец – хитроумный похититель драгоценностей. Однажды ночью он забрался в отель через крышу, чтобы украсть принадлежащий известной актрисе бриллиант. Только вот когда он уже положил бриллиант в карман, актриса проснулась, она включила свет и увидела его.

– И она вызвала полицию?

– Нет. Ведь он был очень красив.

– Что же случилось потом?

– Они полюбили друг друга и поженились. Потом родилась ты.

– Тогда почему меня отправили в приют? Они меня не любили?

На этом месте Меган всегда сталкивалась с трудностями.

– Конечно же, любили. Просто… они катались на лыжах в Швейцарии и погибли во время ужасной снежной лавины…

– А что такое «ужасная снежная лавина»?

– Это когда огромное количество снега сползает с гор и засыпает человека.

– И мои родители тоже умерли?

– Да. Но последними их словами были слова любви к тебе. К сожалению, кроме них, о тебе было некому позаботиться, поэтому ты оказалась здесь.

Меган, так же как и остальным детям, очень хотелось знать, кто были ее родители, поэтому вечерами, перед сном, она придумывала истории о своей жизни. «Мой отец воевал на Гражданской войне и был капитаном, очень храбрым. Когда его ранили в бою, моя мама медсестра ухаживала за ним. Они поженились. Он вернулся на войну и был убит. Мама была слишком бедна, чтобы меня растить, поэтому ей пришлось оставить меня на ферме, и это разбило ей сердце». И Меган плакала от жалости к своему храброму отцу и скорбящей матери.

Или же она придумывала другую историю. «Мой отец был тореадором, одним из самых известных, ему поклонялась вся Испания. Все его обожали. А мама была прекрасной исполнительницей фламенко. Они поженились, но однажды отца убил огромный свирепый бык, и мама была вынуждена меня отдать».

Или: «Мой отец был иностранным шпионом, его арестовали…»

Фантазиям не было конца.

В приюте проживало тридцать детей разного возраста: от брошенных младенцев до подростков четырнадцати лет. Большинство из них были испанцы, но в приюте оказывались и иностранцы, поэтому Меган бегло разговаривала на нескольких языках. Она жила в комнате вместе с дюжиной других девочек. Укладываясь спать, девочки вполголоса обсуждали кукол и наряды, а немного повзрослев – секс. Вскоре это стало основной темой их разговоров.

– Я слышала, это очень больно.

– Плевать. Не могу дождаться, когда уже смогу попробовать.

– Я собираюсь выйти замуж, но ни за что не позволю своему мужу делать это со мной. Это так отвратительно.

Однажды ночью, когда все уже спали, Примо Конде, один из живших в приюте мальчиков, пробрался в девичью спальню и, остановившись у кровати Меган, шепотом позвал ее.

Девочка тотчас же проснулась.

– Примо? Что случилось?

Мальчишка был явно испуган и плакал:

– Можно я лягу с тобой?

– Да. Только тихо.

Примо было тринадцать лет, как и Меган, только выглядел он гораздо младше. До того как оказаться в приюте, он подвергался жестокому обращению, поэтому по ночам с криками просыпался от мучивших его кошмаров. Остальные дети над ним издевались, но Меган всегда вставала на его защиту.

Примо залез под одеяло, и Меган почувствовала, как по его щекам струятся слезы. Она обняла мальчика и, крепко прижав к себе, прошептала:

– Все хорошо. Все будет хорошо.

Она принялась ласково его баюкать, и вскоре рыдания стихли. Поскольку их тела плотно соприкасались, Меган почувствовала, как растет его возбуждение.

– Примо…

– Прости, но я… я ничего не могу с собой поделать. – Его тугая плоть прижималась к девочке. – Я люблю тебя, Меган. Ты для меня – единственная в целом мире.

– Ты еще не видел этот самый мир.

– Пожалуйста, не смейся надо мной.

– Я не смеюсь.

– Кроме тебя, у меня никого нет.

– Знаю.

– Я люблю тебя.

– Я тоже люблю тебя, Примо.

– Меган… а мы не можем с тобой заняться любовью? Пожалуйста.

– Нет.

Наступило молчание.

– Прости, что побеспокоил. Пойду в свою кровать. – В голосе Примо слышалась такая боль, что она сдалась:

– Подожди. Мы, конечно, не можем заняться любовью, но я могу кое-что сделать, и тебе станет легче. Согласен?

– Да, – еле слышно ответил мальчик.

Развязав шнурок на его пижамных штанах, она сунула руку внутрь и удивилась: «Да он уже мужчина». Меган взяла в руку его плоть и принялась легонько поглаживать.

– О, как это приятно! – со стоном произнес Примо, а потом добавил: – Господи, как же я тебя люблю.

Все тело Меган было словно охвачено пламенем, и если бы Примо сказал: «Я тебя хочу», – она бы согласилась, но он молчал, а спустя несколько минут ушел к себе.

В ту ночь Меган так и не смогла заснуть. Больше Примо к себе в постель она никогда не пускала, ибо искушение было слишком велико.

Время от времени какого-нибудь ребенка вызывали в кабинет директрисы для знакомства с потенциальными приемными родителями. Подобные события заставляли детей волноваться, ведь они получали шанс вырваться из тоскливой обыденности приюта и обрести настоящую семью.

Много лет Меган наблюдала, как другие сироты отправлялись в новые семьи: в дома торговцев, фермеров, банкиров, владельцев магазинов, но ее не выбрали ни разу – мешала репутация. Она не раз слышала, как потенциальные родители переговаривались между собой: «Девочка красивая, но, говорят, у нее трудный характер… Не она ли в прошлом месяце тайком привела в приют двенадцать собак?.. Говорят, она настоящая сорвиголова. Боюсь, она не поладит с нашими детьми…»

Все эти люди попросту не представляли, как обожают Меган остальные воспитанники.

Раз в неделю отец Беррендо приезжал в приют навестить воспитанников, и Меган с нетерпением ждала этих визитов. Девочка обожала читать, поэтому священник и Мерседес Анхелес следили, чтобы она всегда была обеспечена достаточным количеством книг. Со священником Меган обсуждала то, о чем не решалась поговорить с кем-то другим. Именно к отцу Беррендо пришла чета фермеров с подброшенной к их порогу малышкой.

– Почему они не захотели оставить меня у себя? – спрашивала Меган.

– Очень хотели, – мягко отвечал священник, – но они были слишком старыми и больными.

– Как вы думаете, почему мои настоящие родители оставили меня на ферме?

– Они наверняка были слишком бедны, чтобы тебя содержать.

С возрастом Меган становилась все более набожной: читала «Исповедь» святого Августина Блаженного, писания святого Франциска Ассизского, произведения Томаса Мура, Томаса Мертона и многих других, регулярно посещала церковь. Ей очень нравились торжественные обряды, месса, причастие, благословение, но более всего ей нравилось чувство спокойствия и безмятежности, охватывавшее ее в церкви.

– Я хочу стать католичкой, – призналась однажды Меган отцу Беррендо.

Тот взял руку девушки в свою и сказал с блеском в глазах:

– Возможно, ты уже ею стала, но мы все же перестрахуемся. Веришь ли ты в нашего всемогущего Отца, Создателя всего сущего?

– Да, верю!

– Веришь ли в Иисуса Христа, Его единственного Сына, рожденного и страдавшего?

– Да, верю!

– Веришь ли ты в Святого Духа и святую католическую церковь, в причастие, отпущение грехов, воскрешение и вечную жизнь?

– Да, верю!

Священник легонько подул ей в лицо.

– Выйди из нее, нечистый дух, и уступи место Духу Святому. – Священник вновь подул девушке в лицо. – Меган, обрети через это дуновение дух добра и благословение Господне. Да прибудет с тобой мир.

К пятнадцати годам Меган превратилась в красивую девушку с длинными светлыми волосами и молочной кожей, что еще больше отличало ее от остальных воспитанников приюта.

Однажды ее вызвали в кабинет Мерседес Анхелес. Там уже сидел отец Беррендо.

– Здравствуйте, падре.

– Здравствуй, дорогая Меган.

– Боюсь, у нас возникли проблемы, Меган, – произнесла директриса.

– Да? – Девушка задумалась в попытке вспомнить свою последнюю проделку.

Директриса же продолжила:

– Дети остаются в нашем приюте до пятнадцати лет. А тебе как раз исполнилось пятнадцать.

Конечно же, Меган знала, но старалась не думать об этом: признаваться себе в том, что ей некуда идти, что она никому не нужна и может снова пережить предательство, совсем не хотелось.

– Я… я должна уйти?

Добрая амазонка тоже очень расстроилась, но у нее не было выбора.

– Боюсь, мы не можем пренебречь правилами, но я могла бы подыскать тебе место горничной.

Меган молчала: да и что тут скажешь?

– Куда бы ты хотела пойти? – спросил отец Беррендо.

Когда Меган услышала этот вопрос, ей вспомнилось одно место. С того момента как ей исполнилось двенадцать лет, она старалась хоть как-то отработать свое проживание в приюте и поэтому часто выполняла разные поручения. Иногда ее посылали отнести что-нибудь в расположенный неподалеку цистерцианский монастырь, и она хорошо знала мать-настоятельницу Бетину. Видела она и монахинь – молившихся или просто бесшумно скользивших по коридорам – и каждый раз ощущала исходившие от них всепоглощающее умиротворение, завидовала той радости, которую, казалось, они излучали. Монастырь казался Меган домом любви.

Мать-настоятельница питала симпатию к этой смышленой девочке, и они подолгу разговаривали на протяжении многих лет.

– Почему люди уходят в монастырь? – спросила однажды Меган.

– Причин множество. Большинство хотят посвятить себя Господу, некоторые – от безысходности, и мы даем им надежду. Другие теряют смысл жизни, и мы показываем им, что жить нужно хотя бы ради Господа. Кто-то хочет убежать от мирской суеты, а кто-то – просто стать кому-то нужным.

Именно эта последняя фраза нашла глубокий отклик в душе Меган. Ведь она всю жизнь была никому не нужна. И вот теперь у нее появился шанс это изменить.

– Знаете, я бы хотела уйти в монастырь.

А через полтора месяца после этого разговора Меган приняла постриг и наконец обрела то, что так долго искала: нашла свое место, стала нужной. Монахини стали ее сестрами, семьей, которой она никогда не имела. Все они были равны и едины перед Господом.

В монастыре Меган выполняла роль бухгалтера. Ее завораживал древний язык жестов, с помощью которого сестры общались с матерью-настоятельницей. Он насчитывал 472 жеста – вполне достаточно для того, чтобы выразить свои мысли.

Если одна из сестер должна была обметать пыль в длинных коридорах, мать Бетина вытягивала перед собой правую руку ладонью вверх и дула на ее тыльную сторону. Если у монахини поднималась температура, она приходила к настоятельнице в кабинет и прижимала кончики указательного и среднего пальцев правой руки к внешней стороне левого запястья. Если мать-настоятельница не могла сразу же ответить согласием на какую-то просьбу, то подносила к правому плечу правый кулак и совершала им легкий толчок вперед и вниз, что означало: «Завтра».

Одним ноябрьским утром Меган познакомилась с обрядом перехода в иной мир. Умирала одна из монахинь, и по крытой галерее монастыря раздался звук деревянной трещотки, возвещавший о начале ритуала, не менявшегося с 1030 года. Все, кто смог откликнуться на призыв, поспешили в лазарет и опустились на колени для совершения помазания и пения псалмов. Монахини мысленно молили святых о том, чтобы помогли душе умирающей переправиться в иной мир. Чтобы обозначить момент последнего причастия, мать-настоятельница вытянула вперед левую руку ладонью вверх и нарисовала на ней крест подушечкой большого пальца правой руки.

И наконец, последовал знак собственно смерти. Сестра приставила кончик большого пальца правой руки к подбородку и легонько его приподняла.

Дочитав молитвы, сестры оставили умирающую в одиночестве на целый час, чтобы она могла умереть в тишине и спокойствии. В изножье ее кровати горела большая пасхальная свеча в деревянном подсвечнике – христианский символ вечного света.

Прислуживавшая в лазарете сестра обмыла тело и одела мертвую монахиню в сутану, черный наплечник поверх белого капюшона, грубые чулки и самодельные сандалии. Одна из монахинь принесла из сада свежие цветы, из которых сплела венок. Когда усопшую обрядили должным образом, шесть монахинь отнесли тело в церковь, где опустили на накрытый белой простыней постамент. Покойная не должна была оставаться перед Господом в одиночестве, поэтому две монахини провели с ней остаток дня и всю ночь за чтением молитв в отблесках пасхальной свечи.

Вечером следующего дня, после заупокойной мессы, монахини отнесли тело через крытую галерею на обнесенное каменной стеной монастырское кладбище, где и после смерти сестры оставались отрезанными от остального мира. Шесть монахинь – по три с каждой стороны могилы – осторожно опустили тело вниз при помощи скрученных в жгут полотен.

По цистерцианскому обычаю тела покойных предавали земле без гроба. Отслужив последнюю службу по почившей сестре, две монахини принялись осторожно закидывать тело землей, после чего все вернулись в церковь, чтобы прочитать псалмы покаяния. Трижды просили монахини у Господа о помиловании души своей сестры: «Domine miserere super peccatrice»[38].

Юная Меган часто испытывала какую-то необъяснимую грусть. Монастырь дал ей спокойствие и безмятежность, но все же что-то продолжало тревожить ее душу. Она чувствовала себя так, словно лишилась какой-то своей части, страдала от тоски, хотя давно бы уже должна была позабыть о ней, не переставала думать о друзьях, оставленных в приюте, и раздумывала о том, как сложилась их судьба. А еще она думала о мире за стенами монастыря, наполненном музыкой, танцами и смехом, от которого отреклась.

Меган обратилась за помощью к сестре Бетине.

– Время от времени такое происходит с каждой из нас, – заверила девушку настоятельница. – Церковь называет это состояние депрессией – душевным недомоганием, орудием Сатаны. Не беспокойся об этом слишком сильно. И все пройдет.

И прошло.

Однако Меган так и не отделалась от непреодолимого желания узнать, кем же были ее родители.

Глава 15

Нью-Йорк

Толпа репортеров собралась перед серым зданием нью-йоркского отеля «Уолдорф-Астория», чтобы понаблюдать за парадом знаменитостей, выходивших в вечерних нарядах из своих лимузинов и направлявшихся через вращающиеся двери в расположенный на третьем этаже большой зал. Гости съехались со всего мира.

Под вспышки фотокамер слышались выкрики репортеров:

– Мистер вице-президент, будьте так любезны повернуться в нашу сторону.

– Губернатор Адамс, позвольте сделать еще одно фото!

В отель прибыли сенаторы и представители нескольких иностранных государств, промышленные магнаты и знаменитости. Все они собрались на празднование шестидесятилетия Эллен Скотт. По правде говоря, сегодня чествовали не только Эллен Скотт, но и возглавляемую ею корпорацию «Скотт индастриз», известную своими благотворительными акциями. Один из самых могущественных промышленных конгломератов в мире включал в себя нефтяные компании, металлургические заводы, коммуникационные системы и банки. Все собранные в этот вечер средства предполагалось направить на благотворительность.

Корпорация «Скотт индастриз» имела свои интересы во всех частях света. Двадцать семь лет назад ее президент Майло Скотт внезапно скончался от сердечного приступа и бразды правления перешли в руки его супруги Эллен. За годы правления она зарекомендовала себя блестящим руководителем, под началом которого капитал корпорации увеличился почти втрое.

Большой зал отеля «Уолдорф-Астория» представлял собой огромное помещение, выполненное в бежево-золотых тонах с устланной алым ковром сценой. По всему периметру зала тянулся балкон, включавший в себя тридцать три ложи, над каждой из которых висела люстра.

В центральной ложе сидела виновница торжества, а шесть сотен гостей расположились за столами, блестевшими серебряными приборами.

Когда ужин закончился, на сцену поднялся губернатор Нью-Йорка.

– Мистер вице-президент, леди и джентльмены, уважаемые гости, все мы собрались сегодня здесь по одной причине: отдать дань восхищения выдающейся женщине и ее многолетней бескорыстной щедрости. Эллен Скотт – личность, которая могла бы добиться успеха в любой области, а также стать великим ученым или врачом, сделать головокружительную карьеру политика, и, должен вам сказать, если бы Эллен Скотт решила баллотироваться на пост президента Соединенных Штатов, я бы первым отдал за нее свой голос. Не на предстоящих выборах, конечно, но на следующих точно.

В зале послышался смех, аплодисменты.

– Но Эллен Скотт не просто выдающаяся женщина: это щедрый сострадательный человек, который без колебаний берется за решение любых проблем, возникающих в современном мире…

Речь продолжалась еще минут десять, но Эллен Скотт больше не слушала. «Как же он ошибается, – думала она с горькой усмешкой. – Как все они ошибаются! «Скотт индастриз» даже не является моей собственностью. Мы с Майло ее украли. И я повинна в гораздо более серьезном преступлении, чем это. Но это больше не имеет значения. Во всяком случае, теперь. Потому что я скоро умру».

Она в точности запомнила слова доктора, просмотревшего результаты ее анализов, обернувшиеся для нее смертным приговором.

– Мне ужасно жаль, миссис Скотт, но, боюсь, нет таких слов, которые смягчили бы удар от того, что я должен вам сообщить. Рак поразил всю лимфатическую систему. Он неоперабелен.

Эллен внезапно ощутила тяжесть в желудке.

– Сколько… сколько мне осталось?

Доктор замялся:

– Год… в лучшем случае.

«Слишком мало для того, что мне необходимо сделать».

– Это, конечно же, останется между нами, – констатировала Эллен без дрожи в голосе.

– Разумеется.

– Спасибо, доктор.

Она не помнила, как вышла из пресвитерианского медицинского центра округа Колумбия и ехала по городу. В ее голове вертелась одна-единственная мысль: «Я должна разыскать ее, прежде чем умру».

Губернатор закончил речь.

– Леди и джентльмены, мне выпала честь представить вам миссис Эллен Скотт.

Она встала под грохот аплодисментов и направилась к сцене – элегантная худощавая седовласая женщина с прямой спиной. Всем своим видом она излучала энергию, коей больше не ощущала и с горечью думала: «Со стороны я напоминаю свет давно погасшей звезды, но на самом деле я уже не здесь».

Поднявшись на сцену, она подождала, пока стихнут аплодисменты.

«Интересно, как бы они себя повели, если бы узнали, что аплодируют чудовищу?»

Когда Эллен заговорила, ее голос звучал твердо.

– Мистер вице-президент, сенаторы, губернатор Адамс…

«Всего год. Где она и жива ли? Я непременно должна это выяснить».

Она как автомат говорила то, что все ожидали услышать.

– Я с радостью принимаю ваши поздравления, которые относятся не только ко мне, но и ко всем, кто трудился не покладая рук, чтобы облегчить жизнь тех, кому повезло меньше, чем нам с вами…

Она мысленно перенеслась на сорок два года назад в Гэри, штат Индиана…

В восемнадцать лет Эллен Дудаш устроилась на работу на принадлежавший «Скотт индастриз» автомобильный завод. Привлекательная внешность и дружелюбный нрав сделали ее весьма популярной в рабочей среде. Когда же на завод приехал с инспекцией Майло Скотт, Эллен выбрали в качестве его сопровождающей.

– Эй, Элли, не оплошай! Может, тебе удастся захомутать брата хозяина, и мы все станем работать на тебя.

Но Эллен лишь рассмеялась:

– Ага. Не раньше, чем у свиньи вырастут крылья.

Майло Скотт оказался вовсе не таким, каким его представляла себе Эллен. Немногим за тридцать, высокий, стройный, он явно робел в ее обществе и относился к ней чуть ли не с почтением, что очень ее веселило.

– Весьма любезно с вашей стороны выкроить время, чтобы показать мне завод, мисс Дудаш. Надеюсь, я не оторвал вас от работы.

– Не слишком, – улыбнулась Эллен.

С ним было очень легко.

«Ну надо же! Я запросто болтаю с младшим братом большого босса. Нужно непременно рассказать об этом родителям».

Казалось, Майло искренне заинтересовался самим процессом и проблемами рабочих. Эллен провела его по цеху, где производились круглые ведущие и длинные ведомые шестерни, показала цех отжига, где шестерни подвергались процессу закалки, упаковочный и отгрузочный цеха. Все это произвело на Майло неизгладимое впечатление.

– Это, безусловно, весьма трудоемкий процесс, не правда ли, мисс Дудаш?

«Предприятие принадлежит его семье, а он ведет себя, точно ребенок, который впервые увидел настоящую машину».

Они находились в сборочном цеху, когда случилось непредвиденное. Трос подвесной тележки, перевозившей металлические пруты в механический цех, лопнул, и груда металла с грохотом рухнула вниз. Майло Скотт стоял как раз под ней. За секунду до катастрофы Эллен это заметила, не раздумывая бросилась к Майло и оттолкнула в сторону, но сама отбежать не успела: два тяжелых металлических прута упали прямо на нее, и девушка потеряла сознание.

Очнулась она в больничной палате, которая почему-то была заставлена цветами. Открыв глаза и оглядевшись, Эллен подумала: «Я, видимо, в раю».

Ее правая рука была в гипсе, грудная клетка забинтована. Попытка пошевелиться отозвалась жуткой болью.

В палату вошла медсестра.

– А, вы проснулись, мисс Дудаш. Я сообщу доктору.

– Где… где я?

– В Центре Блейка. Это частное учреждение.

Эллен обвела взглядом просторную палату. «Интересно, как я за все это буду расплачиваться?»

– Вам звонили несколько раз.

– Кто? Куда?

– Журналисты и вовсе пытались прорваться к вам в палату, еле удержали. Звонили ваши друзья. Мистер Скотт тоже звонил несколько раз…

Майло Скотт!

– Он в порядке?

– Прошу прощения?

– Он не был ранен?

– Нет. Он приходил рано утром, но вы спали.

– Приходил ко мне?

– Да. – Медсестра, казалось, была удивлена. – Опять принес цветы.

Просто невероятно!

– Ваши родители в комнате ожидания. Готовы их принять?

– Конечно.

– Я их приглашу.

«Ну и ну! Со мной обращаются как с особой королевских кровей!» – подумала Эллен.

Отец и мать робко вошли в палату и остановились возле кровати, не решаясь подойти к дочери. Коренные поляки, они не слишком уверенно говорили по-английски. Отец, крепкий мужчина пятидесяти лет с грубоватыми чертами лица, работал механиком, мать, типичная добродушная крестьянка, занималась домашним хозяйством.

– Ну как ты, дочка? Я тут тебе суп принесла.

– Мама, в больнице пациентов кормят.

– Такого супа здесь нет. Съешь и сразу поправишься, не сомневайся.

– Ты, наверное, видела газету? – спросил отец. – Я захватил.

Он передал дочери газету. Заголовок на первой странице гласил: «Работница завода рискнула жизнью, чтобы спасти босса».

Эллен прочла статью дважды.

– Это очень храбрый поступок, – с гордостью сказал отец.

Храбрый? Скорее безрассудный. Если бы у нее было время на раздумья, то спасала бы собственную шкуру. Ничего глупее она еще в жизни не совершала. Господи, да ведь ее могло придавить как муху!

В то же утро чуть позднее Эллен пришел навестить и Майло Скотт с очередным букетом.

– Вы очнулись! Доктор сказал, что ничего серьезного и все будет хорошо. Я… я просто не могу выразить словами, как вам благодарен. Вы спасли мне жизнь.

Эллен попыталась шевельнуться, но руку пронзила такая боль, что из груди вырвался стон.

– Больно? – всполошился Скотт.

– Терпимо. Так что там говорит доктор?

– У вас сломана рука и три ребра.

Ну да, конечно: «ничего серьезного»! Глаза Эллен наполнились слезами.

– Почему вы плачете?

Ну как ему сказать? Он лишь посмеется над ней. Эллен копила деньги на долгожданный отпуск, который собиралась провести в Нью-Йорке с подругами. Она так мечтала об этом! И вот теперь вместо отпуска гипс на месяц, а то и дольше. Вот тебе и Манхэттен!

Эллен работала с пятнадцати лет, привыкла к независимости и самостоятельности, но сейчас думала, оплатит ли мистер Скотт в знак благодарности хотя бы часть больничных счетов. Но вот только просить об этом она ни за что не станет.

Эллен почувствовала, что ее клонит в сон, должно быть, из-за лекарств, и пробормотала:

– Спасибо вам за цветы, мистер Скотт, но, право, не стоит, а то я чувствую себя как на кладбище.

На следующее утро в ее палату вошел высокий, безупречно одетый мужчина.

– Доброе утро, мисс Дудаш. Как вы себя чувствуете?

– Уже лучше, спасибо.

– Я Сэм Нортон, глава отдела по связям с общественностью «Скотт индастриз».

Эллен была весьма удивлена:

– Вы живете здесь?

– Нет. Я прилетел из Вашингтона.

– Из-за мистера Скотта?

– Нет, чтобы помочь вам.

– А мне нужна еще какая-то помощь?

– Снаружи полно репортеров, мисс Дудаш. Поскольку я уверен, прежде вы никогда не давали интервью и вообще не участвовали в пресс-конференции, помощь вам не помешает.

– Чего они хотят?

– В основном их интересует, что заставило вас броситься на помощь мистеру Скотту.

– Ну, здесь все просто: у меня не было времени на раздумья, а то опрометью бросилась бы прочь.

Нортон ошеломленно уставился на девушку:

– Мисс Дудаш… на вашем месте я не стал бы этого говорить.

– Почему? Ведь это правда.

Он ожидал совсем не такого ответа. Казалось, девушка не понимает, в каком положении оказалась.

Кое-что очень беспокоило Эллен, поэтому она не стала ходить вокруг да около:

– Вы ведь увидите мистера Скотта?

– Да, конечно.

– Не могли бы вы оказать мне услугу?

– Если это в моих силах.

– Я знаю, что в случившемся нет его вины, он не просил меня толкать его в сторону, но… – Гордость не позволила Эллен договорить. – Впрочем, не берите в голову…

«Вот оно! – подумал Нортон. – Какое вознаграждение она собирается попросить? Деньги? Более высокую должность?»

– Прошу вас, продолжайте, мисс Дудаш.

И тогда Эллен выпалила:

– Дело в том, что у меня не так уж много денег, а из-за случившегося я еще и потеряю в жалованье, поэтому попросту не смогу оплатить больничные счета. Мне очень не хочется беспокоить мистера Скотта, но если он сможет предоставить мне небольшую ссуду, я выплачу все до цента. – Взглянув на Нортона, девушка неверно истолковала выражение его лица. – Простите, если я кажусь меркантильной, но мои сбережения, что предназначались для отпуска, пойдут прахом. – Она глубоко вздохнула. – Впрочем, ладно, это не его проблема: я справлюсь.

Сэм Нортон едва не расцеловал Эллен: «Господи, сама наивность! Неужели еще остались такие женщины?»

Он присел на краешек кровати, весь его официальный вид вдруг куда-то испарился, Сэм взял Эллен за руку.

– Знаете, у меня сложилось впечатление, что мы с вами подружимся. Обещаю, что беспокоиться из-за денег не придется, но прежде всего нужно пережить эту пресс-конференцию. В сложившейся ситуации все должно выглядеть достойно, чтобы… – Он заставил себя замолчать на полуслове. – Буду с вами откровенен. Моя задача состоит в том, чтобы в первую очередь «Скотт индастриз» выглядела достойно. Вы меня понимаете?

– Думаю, да. Вы хотите сказать, что не следует говорить, что я вовсе не собиралась спасать Майло Скотта. Будет лучше, если я скажу что-то вроде: «Мне очень нравится работать в «Скотт индастриз». И когда я увидела, что Майло Скотту угрожает опасность, то сразу поняла: надо попытаться его спасти даже ценой собственной жизни»?

– Совершенно верно.

Эллен рассмеялась:

– Хорошо, если вы так хотите, но вас обманывать я не стану, мистер Нортон: я действительно не знаю, что толкнуло меня на этот поступок.

Он улыбнулся:

– Это будет нашим с вами секретом. А теперь я впущу к вам львов.

Через мгновение палату заполнили репортеры и фотографы из редакций газет и журналов. Это был сенсационный материал, и они хотели выжать из него как можно больше. Не каждый день хорошенькая молодая работница рискует жизнью, чтобы спасти брата своего босса. А уж то обстоятельство, что спасенный оказался самим Майло Скоттом, делало историю и вовсе захватывающей.

– Мисс Дудаш, когда вы увидели, что вся эта масса металла вот-вот упадет прямо на вас, о чем вы подумали в первую очередь?

Взглянув на Сэма Нортона, девушка не моргнув глазом ответила:

– Я подумала, что должна спасти мистера Скотта, что никогда не прощу себе, если он погибнет.

Пресс-конференция шла гладко, но заметив, что Эллен утомилась, Сэм Нортон обратился к репортерам:

– На этом все, леди и джентльмены. Большое спасибо за внимание.

– Ну как, все правильно?

– Вы были великолепны. А теперь отдыхайте.

Спала Эллен неспокойно. Ей снилось, что она стоит в холле Эмпайр-стейт-билдинга, но охранники не пускают ее дальше, потому что у нее нет денег на билет.

После обеда Эллен навестил Майло Скотт, что было удивительно, ведь он вроде бы живет в Нью-Йорке.

– Мне передали, что пресс-конференция прошла успешно. Вы молодец.

– Мистер Скотт… я должна вам сказать… у меня просто не было времени на раздумья. Я… сделала это, и все.

– Знаю, Сэм Нортон мне рассказал.

– Ну, тогда…

– Эллен, это совершенно неважно: собирались вы меня спасать или нет. Главное, что сделали это: бросились на помощь мне, вместо того чтобы спастись самой.

– Я… я просто хотела, чтобы вы знали правду.

– Сэм сказал, что вы беспокоитесь из-за больничных счетов.

– Ну…

– Об этом мы позаботились. И поскольку вы потеряете в зарплате… – Майло улыбнулся. – Мисс Дудаш, вы даже не представляете, в каком я перед вами долгу.

– Вы ничего мне не должны.

– Доктор сказал, что скоро вас выпишут. Позволите угостить вас обедом?

«Он не понимает, – подумала Эллен. – Я не нуждаюсь ни в его милости, ни в жалости».

– Спасибо, что позаботились о счетах: больше вы ничего мне не должны.

– Хорошо. Но все-таки как насчет обеда?

Вот так все и началось. Майло Скотт задержался в Гэри на неделю, и каждый вечер они виделись.

– Будь осторожна, – твердила ей мать. – Большие боссы не оказывают внимания обычным девушкам просто так.

Поначалу Эллен и сама так думала, но Майло заставил ее изменить это мнение. Он всегда вел себя как настоящий джентльмен, и она наконец поверила, что ему действительно нравится проводить с ней время.

Если Майло всегда был корректен и сдержан, то Эллен отличала открытость и прямолинейность. Майло окружали, как правило, амбициозные женщины, горевшие желанием породниться с представителем могущественной династии. В общении с ним они руководствовались исключительно холодным расчетом, и Эллен Дудаш была приятным и неожиданным исключением. Девушка всегда говорила то, что думает, была неглупа, привлекательна, и что самое главное – очень заинтересовала Майло.

Так и случилось, что к концу недели молодые люди осознали зарождение чувств друг к другу.

– Не могу думать ни о чем другом, – признался Майло. – Ты согласилась бы стать моей женой?

– Нет, – ответила Эллен, хотя все ее помыслы были только о нем.

Мысль о браке с Майло приводила ее в ужас. Скотты казались ей такими же далекими и недоступными, как королевская семья: известные, богатые и могущественные. Она же не из их круга, поэтому очень боялась стать посмешищем.

В общем, Эллен сопротивлялась как могла, но проиграла.

Их брак был зарегистрирован в Гринвиче, штат Коннектикут, а потом молодожены отправились на Манхэттен, чтобы Эллен Дудаш могла познакомиться с новыми родственниками.

Байрон Скотт встретил брата неласково:

– Какого черта ты творишь? Чем ты думал, когда женился на этой польской шлюхе? Совсем ум потерял?

Сьюзан Скотт отреагировала столь же нелюбезно:

– Конечно же, она вышла за Майло из-за денег. Когда узнает, что у него ничего нет, этот брак будет аннулирован. Да он и так долго не протянет.

Они явно недооценивали Эллен Дудаш.

– Твои родственники меня ненавидят, но мне нет до этого дела. Мой муж ты, и если наш брак делает тебя несчастным, только скажи, и я вернусь домой.

Крепко обняв жену, Майло прошептал:

– Я обожаю тебя. А Байрон и Сьюзан со временем поймут, что мы любим друг друга, и их отношение к тебе непременно изменится.

Прижавшись к мужу, Эллен подумала: «Как же он наивен! Но из-за этого люблю его еще сильнее».

Байрон и Сьюзан враждебности не проявляли, скорее относились к ней снисходительно и смотрели на нее свысока. Для них она так и осталась малообразованной полячкой, простой работницей.

Эллен же твердо решила стать достойной женой Майло Скотта и со временем преуспела в этом. Она много читала, наблюдала и училась, присматривалась к женам друзей мужа, принимала их манеру одеваться и вести себя в обществе. Очень скоро ее наивность сменилась здоровым цинизмом. Богатые и влиятельные, оказывается, вовсе не такие уж замечательные. Все их стремления направлены на личное обогащение.

Эллен защищала Майло точно тигрица, но изменить ничего не могла. «Скотт индастриз» был одним из немногих конгломератов, принадлежавших одной семье, все акции которой держал в своих руках Байрон. Его младший брат был обычным сотрудником компании и получал зарплату. Байрон не отличался щедростью и после женитьбы брата поручал ему самую трудоемкую работу и никогда ему не доверял.

– Почему ты это терпишь, Майло? – удивлялась Эллен. – У тебя нет никакой необходимости держаться за компанию. Мы могли бы уехать отсюда и начать собственное дело.

– Я не могу покинуть «Скотт индастриз», это семейное дело, и я нужен Байрону.

Со временем Эллен поняла, в чем причина такого поведения мужа. Майло не отличался силой воли и нуждался в ком-то надежном, на кого можно опереться. Эллен понимала, что у него никогда не хватит смелости уйти из семейного бизнеса, да и качеств руководителя у него не было. Даже если Майло когда-нибудь станет главой компании: Байрон не вечен, а ее муж – единственный его наследник, – руководить придется ей.

Когда Сьюзан объявила о своей беременности, все надежды Эллен рухнули: этот ребенок унаследует все.

Родилась девочка, но Байрон не расстроился и заявил, что научит и ее управлять компанией.

«Ублюдок!» – разозлилась Эллен, потому что сердце ее болело за Майло, а муж ее только и сказал:

– Ну разве она не красавица?

Глава 16

Пилот самолета «Локхид Лодстар» был обеспокоен.

– Надвигается атмосферный фронт, и мне это не нравится. – Он, кивнув второму пилоту, чтобы тот взял штурвал, вышел из кабины и направился в салон.

На борту находилось всего пять пассажиров: Байрон Скотт, его жена Сьюзан, их годовалая дочь Патриция, Майло Скотт и его жена Эллен. Семья летела самолетом компании из Парижа в Мадрид.

Взять с собой ребенка Сьюзан решила в последнюю секунду, потому что не любила оставлять дочь надолго. «Боишься, что забудет нас?» – шутил Байрон.

Теперь, когда закончилась Вторая мировая война, «Скотт индастриз» быстро завоевывала европейский рынок. В Мадриде Байрон Скотт намеревался изучить возможности строительства нового сталелитейного завода.

Пилот подошел к нему:

– Прошу прощения, сэр. Мы приближаемся к грозовым облакам. Это не сулит ничего хорошего. Может, развернуться?

Байрон посмотрел в иллюминатор. Самолет летел в серой массе кучевых облаков, освещавшихся отдаленными вспышками молний каждые несколько секунд.

– Сегодня вечером у меня важная встреча в Мадриде. Вы можете облететь грозу?

– Попробую, но если не получится, придется возвращаться.

– Хорошо, – кивнул Байрон.

– Прошу пристегнуть ремни.

Пилот поспешил в кабину.

Сьюзан слышала этот разговор. Посадив девочку на колени, она подумала, что нужно сказать Байрону, чтобы он приказал пилоту развернуть самолет. Только она окликнула мужа, как самолет, подхваченный порывистым ветром, начало болтать из стороны в сторону. Они оказались в самом эпицентре грозы. Болтанка усиливалась. Дождевые потоки хлестали по иллюминаторам, тучи полностью закрыли видимость. Пассажирам казалось, что они попали в шторм.

Байрон включил интерком:

– Где мы, Блейк?

– В пятидесяти пяти милях северо-западнее Мадрида, над городом Авила.

Байрон снова посмотрел в иллюминатор:

– Придется нам сегодня забыть о Мадриде. Давайте развернемся и уберемся отсюда восвояси.

– Вас понял.

Только вот решение развернуться запоздало буквально на долю секунды. Едва пилот взялся за штурвал, чтобы совершить вираж, из туч прямо перед самолетом возникла вершина горы. Избежать столкновения было невозможно. Раздался скрежет покореженного металла, и небо взорвалось, когда самолет врезался в склон горы и раскололся на части. Обломки фюзеляжа и крыльев разлетелись по всему плато.

За катастрофой последовала неестественная тишина, длившаяся, казалось, целую вечность. Нарушил ее треск пламени, принявшегося лизать резину шасси.

– Эллен…

Эллен Скотт открыла глаза. Она лежала под деревом, и муж, склонившийся над ней, легонько похлопывал ее по щекам. Увидев, что она пришла в себя, он с облегчением выдохнул:

– Слава богу!

Эллен села. Голова кружилась, в висках пульсировало, каждую мышцу тела пронизывала боль. Она окинула взглядом искореженные обломки того, что недавно было самолетом и летевшими в нем людьми, и содрогнулась.

– Что с остальными? – хрипло спросила Эллен.

– Мертвы.

Эллен посмотрела на мужа:

– О господи! Нет!

Майло кивнул с застывшим от горя лицом:

– Байрон, Сьюзан, ребенок, пилоты – все.

Эллен Скотт закрыла глаза и мысленно прочитала молитву, потом вопросила себя: «Почему мы с Майло уцелели?» Ей трудно было собраться с мыслями. «Нужно позвать на помощь». Но кого, к кому? Слишком поздно. Все они мертвы. В это невозможно поверить: ведь всего несколько минут назад они были полны жизни.

– Можешь встать?

– Не знаю… Думаю, да.

Майло помог жене подняться на ноги, но у Эллен страшно кружилась голова и ей пришлось некоторое время стоять и ждать, когда станет лучше.

Майло посмотрел на самолет: языки пламени поднимались все выше – и сказал:

– Давай-ка отсюда убираться. Эта чертова штука может взорваться в любую секунду.

Едва они отошли подальше, как взорвались топливные баки и пламя полностью охватило самолет.

– О господи! Это чудо, что мы остались живы, – произнес Майло.

Эллен смотрела на горящие обломки. Что-то никак не давало ей покоя, но она не могла мыслить здраво. Что-то насчет «Скотт индастриз». И тут она поняла…

– Майло?

Он не слушал ее.

– Это судьба.

Странные нотки в голосе жены заставили его обернуться.

– «Скотт индастриз». Теперь компания принадлежит тебе. Майло, Господь так распорядился, – с жаром произнесла Эллен. – Ты всю жизнь жил в тени брата, работал на Байрона на протяжении двадцати лет, строил вместе с ним компанию, так что внес в ее процветание не меньший вклад. Но разве он это оценил? Нет. Это всегда была его компания, его успех, его прибыль. И вот теперь… теперь у тебя наконец появилась возможность получить то, что по праву принадлежит тебе.

Майло в ужасе посмотрел на жену:

– Эллен, здесь их тела… как ты вообще можешь об этом думать?

– Понимаю тебя, но не мы их убили. Теперь пришло наше время, Майло. Мы наконец получили то, что принадлежит нам. Никто, кроме нас, не может предъявить права на компанию. Она наша! Твоя!

И в этот момент они услышали детский плач. Эллен и Майло ошеломленно переглянулись.

– Это Патриция! Она жива. О господи!

Они нашли девочку в зарослях кустарника. По чудесному стечению обстоятельств на ней не было ни царапины.

Майло осторожно взял девочку на руки, прижал к себе и прошептал:

– Ш-ш-ш… Все хорошо, дорогая. Все будет хорошо.

Эллен стояла рядом с ним с выражением ужаса на лице.

– Ты… ты сказал, что она мертва.

– Должно быть, она просто была без сознания.

Эллен с минуту смотрела на ребенка, потом выдавила:

– Она должна была погибнуть вместе с остальными.

Майло ошеломленно посмотрел на жену:

– Что ты такое говоришь?

– По завещанию Байрона Патриция унаследует все. Так что в ближайшие двадцать лет ты будешь ее опекуном, а потом, повзрослев, она станет обращаться с тобой так же отвратительно, как ее отец. Ты этого хочешь?

Майло молчал.

– Нам больше не представится такой возможности. – Эллен смотрела на ребенка так, словно хотела…

«Она не в себе. Ее контузило», – подумал Майло, в ужасе глядя на жену.

– Ради бога, Эллен, что за мысли?

Она обратила к нему долгий взгляд, и дикий огонь в ее глазах вскоре померк.

– Не знаю, – спокойно сказала Эллен и, немного помолчав, заговорила снова: – Вот что мы можем сделать: оставим ее где-нибудь здесь. Пилот сказал, что рядом Авила. В этих местах полно туристов. Никому и в голову не придет связать ребенка с катастрофой.

Майло покачал головой.

– Друзья Сьюзан и Байрона знают, что они взяли Патрицию с собой.

Эллен перевела взгляд на полыхающий самолет:

– Это не проблема. Они все сгорели. Организуем поминальную службу.

– Эллен, – запротестовал Майло, – мы не можем так поступить. Нам это не сойдет с рук.

– Господь все сделал за нас. У нас уже все получилось.

Майло посмотрел на девочку:

– Но она такая…

– С ней все будет в порядке, – попыталась успокоить его Эллен. – Оставим ее на пороге какого-нибудь фермерского дома на окраине города. Кто-нибудь ее удочерит, она вырастет и прекрасно заживет.

Майло покачал головой:

– Я не могу на это пойти, нет.

– Если ты меня любишь, то поступишь так ради нас. Тебе придется сделать выбор, дорогой: либо останешься со мной, либо всю оставшуюся жизнь будешь работать на ребенка своего брата.

– Прошу тебя, я…

– Ты меня любишь?

– Больше жизни, – просто ответил Майло.

– Тогда докажи.

В темноте они осторожно спустились вниз по склону горы, подгоняемые порывами ветра. Самолет разбился высоко в горах, поросших густым лесом. Деревья заглушили грохот взрыва, поэтому в городе еще не знали о катастрофе.

Через три часа, когда еще не рассвело, Эллен и Майло оказались на окраине Авилы, возле небольшой фермы.

– Оставим ее здесь, – прошептала Эллен.

Майло предпринял последнюю попытку.

– Эллен, а не могли бы мы?..

– Ну же, – гневно прервала его она.

Не говоря больше ни слова, Майло развернулся и понес девочку к двери дома. Ее, одетую лишь в разорванную розовую сорочку, завернули в одеяльце.

Майло с минуту смотрел на малышку, а потом, со слезами на глазах положив ее на порог, прошептал:

– Всего тебе хорошего, милая.

* * *

Асунсьон Морас проснулась от плача. Спросонья она подумала, что это блеет коза или ягненок. И как ему удалось выбраться из загона?

Недовольно ворча себе под нос, она выбралась из теплой постели, накинула выцветший от времени халат и вышла на крыльцо.

– Madre de Dios! – воскликнула она, увидев на земле плачущего и отчаянно сучившего ручками ребенка, а потом позвала мужа.

Они внесли ребенка в дом и внимательно осмотрели. Малышка не переставала плакать и, кажется, начала синеть.

– Нам нужно отвезти ее в больницу.

Супруги поспешно закутали девочку в еще одно одеяло, сели в свой старенький пикап и поехали в больницу, потом полчаса сидели на скамье в длинном больничном коридоре и ждали, пока к ним кто-нибудь подойдет. Врач, осмотрев девочку, сообщил:

– У нее пневмония.

– Она выживет?

Доктор пожал плечами.

Спотыкаясь, Майло и Эллен вошли в полицейский участок Авилы. Сидевший за столом сержант поднял глаза на двух оборванных туристов.

– Buenos dias[39]. Чем я могу вам помочь?

– Мы попали в ужасную катастрофу, – пояснил Майло. – Наш самолет разбился в горах и…

Через час спасательная экспедиция уже держала путь на вершину горы. Прибыв на место, спасатели увидели лишь тлеющие обугленные останки самолета и его пассажиров.

Расследование крушения, проводимое испанскими властями, было довольно поверхностным.

– Пилоту не стоило предпринимать попытку облететь грозу. Так что мы вынуждены констатировать, что причиной катастрофы стала ошибка пилота.

Никому в Авиле и в голову не пришло связать авиакатастрофу с ребенком, оставленным на пороге дома фермера.

Все закончилось.

И все только начиналось.

Майло и Эллен организовали частную поминальную службу по Байрону, Сьюзан и их дочери Патриции, а вернувшись в Нью-Йорк, устроили еще одну – для пребывавших в шоке друзей Скоттов.

– Какая ужасная трагедия! Бедная малышка Патриция…

– Да, – печально кивала Эллен. – Утешает лишь то, что все произошло быстро и никто из них не мучился.

Страшное известие потрясло весь финансовый мир. Все почти единодушно сошлись во мнении, что смерть Байрона Скотта стала для «Скотт индастриз» невосполнимой потерей.

– Никого не слушай, ты лучше Байрона. Компанию ждет подъем, – попыталась успокоить мужа Эллен Скотт.

Майло обнял жену:

– Не знаю, что бы я без тебя делал.

Эллен улыбнулась:

– Тебе и не придется. С этого момента у нас с тобой будет все, о чем только можно мечтать.

Крепко обняв мужа, она подумала: «Кто бы мог поверить, что Эллен Дудаш, дочь бедных польских эмигрантов из Гэри, штат Индиана, в один прекрасный день скажет, что будет иметь все, о чем только можно мечтать?..»

И это были не просто слова.

В течение десяти дней девочка оставалась в больнице, и врачи боролись за ее жизнь, а когда кризис миновал, с четой фермеров пришел повидаться отец Беррендо.

– У меня для вас хорошие новости, – сообщил он радостно. – С малышкой все будет в порядке.

Супруги Морас неловко переглянулись.

– Мы очень за нее рады, – уклончиво ответил фермер.

Отец Беррендо просиял:

– Это же подарок Господа.

– Конечно, падре, но мы с женой поговорили и решили, что Господь к нам слишком щедр. Его подарок нужно кормить. Мы не сможем его содержать.

– Но малышка такая прелестная, – растерянно сказал отец Беррендо.

– Вы совершенно правы, однако мы с женой далеко не молоды и не здоровы, чтобы взять на себя ответственность за ребенка. Так что Господу придется забрать свой дар назад.

И поскольку другого выхода не было, девочку отправили в приют города Авилы.

Майло и Эллен Скотт сидели в кабинете адвоката Байрона Скотта в ожидании оглашения завещания. Их было трое. Эллен пребывала в состоянии почти непереносимого возбуждения. Несколько слов, написанных на бумаге, должны были сделать их с Майло баснословно богатыми.

«Мы купим картины старых мастеров, поместье в Саутгемптоне и замок во Франции. И это только начало».

Адвокат заговорил, и Эллен переключила все свое внимание на него. Несколькими месяцами ранее она видела копию завещания и поэтому точно знала, что там написано: «В случае моей смерти или смерти моей жены я завещаю весь принадлежащий мне капитал «Скотт индастриз» моей единственной дочери Патриции и назначаю моего брата Майло ее опекуном до момента достижения ею совершеннолетия и вступления в наследство…»

«Но теперь все изменилось», – взволнованно думала Эллен.

Адвокат Лоренс Грей тем временем торжественно продолжал:

– Это стало ужасным потрясением для всех нас. Я знаю, как сильно вы любили своего брата, Майло. А уж если говорить об этой очаровательной малышке… – Он театральным жестом на мгновение прикрыл ладонью глаза. – Но жизнь продолжается. Возможно, вы не знаете, но ваш брат изменил завещание. Не стану докучать вам юридическими тонкостями и сразу перейду к сути. – Он пролистал документ и остановился на нужном параграфе. – «В соответствии с внесенными мною изменениями моя дочь Патриция будет получать по одному миллиону долларов ежегодно на протяжении всей своей жизни. Весь принадлежащий мне капитал «Скотт индастриз» я передаю моему брату Майло в качестве вознаграждения за его преданность нашему общему делу и неоценимый вклад в развитие компании».

Майло почувствовал, как комната закружилась у него перед глазами.

Мистер Грей оторвал взгляд от завещания:

– С вами все в порядке?

Майло стало трудно дышать. «Господи, что мы натворили? Мы лишили девочку того, что принадлежит ей по праву, хотя в этом не было никакой необходимости. Нужно срочно все исправить».

Он повернулся, чтобы сказать об этом Эллен, но выражение ее глаз заставило его прикусить язык.

– Мы просто обязаны что-то сделать, дорогая! Не может же Патриция оставаться у тех фермеров, особенно после того, что мы услышали.

Они собирались на благотворительный обед и пока еще находились в своей квартире на Пятой авеню.

– Именно так мы и поступим, – ответила Эллен. – Только сначала надо подумать, как будем объяснять ее воскрешение из мертвых, ведь для всех она сгорела в самолете.

На это у Майло не нашлось ответа, и все же, немного подумав, он предложил:

– Давай тогда ежемесячно посылать этим людям деньги, чтобы…

– Не будь идиотом! – осадила мужа Эллен. – Посылать ей деньги, чтобы полиция заинтересовалась личностью благодетеля и вышла на нас? Нет. А если уж тебя мучает совесть, наша компания может отчислять деньги на благотворительность. Забудь о ребенке! Девочка погибла, и на этом все, запомни!

* * *

«Запомни…» Это слово эхом звучало в ушах Эллен Скотт, когда она окинула взглядом гостей, собравшихся в банкетном зале отеля «Уолдорф-Астория», и, закончив свою речь под аплодисменты, подумала: «Вы чествуете покойницу».

В ту ночь призраки прошлого вернулись, хоть она и была уверена, что избавилась от них много лет назад. Вначале, после поминальной службы по деверю, невестке и Патриции, ночные гости посещали Эллен регулярно: бледные, похожие на туман, они витали над ее кроватью и что-то нашептывали. Она просыпалась с отчаянно колотившимся сердцем, но не обнаруживала ни души. Майло о своих кошмарах она не говорила: будучи человеком слабым, он мог так испугаться, что совершил бы какую-нибудь глупость, поставив под удар все дело. Если правда всплывет, разразится скандал и компания «Скотт индастриз» будет уничтожена, а этого Эллен никак не могла допустить. Поэтому она продолжала терпеть визиты призраков до тех пор, пока они наконец не оставили ее в покое.

И вот теперь, в ночь после банкета, они вернулись. Проснувшись, Эллен села на кровати и огляделась. В спальне было пусто и тихо, но она знала, что призраки рядом. Что они хотели ей сказать? Известно ли им, что скоро она к ним присоединится?

Эллен встала с постели и прошла в просторную, обставленную антикварной мебелью гостиную роскошного таунхауса, купленного после смерти мужа. «Бедный Майло», – подумала она, окинув взглядом уютную комнату. Он так и не успел насладиться богатством, унаследованным от брата. Майло умер от сердечного приступа через год после авиакатастрофы, а компанию унаследовала Эллен и руководила ею так умело и успешно, что «Скотт индастриз» заработала еще больший авторитет на мировой арене.

Поскольку ей наследовать было некому, а оставлять компанию посторонним не хотелось, она вспомнила о дочери Байрона и Сьюзан, которую сама же лишила всего много лет назад. Чем она руководствовалась: страхом или желанием искупить грех перед тем, как отправиться в мир иной?

Эллен Скотт просидела в гостиной всю ночь, уставившись в пустоту, и думала, вспоминала, строила планы. Сколько же лет прошло? Двадцать восемь. Патриция теперь взрослая женщина, если, конечно, осталась в живых. Какой стала ее жизнь? Может, она вышла замуж за фермера или какого-нибудь торговца, родила детей… Живет ли она в Авиле или переехала в другое место?

«Я должна ее разыскать, – решила Эллен. – И как можно скорее. Если Патриция жива, с ней необходимо встретиться и все наконец исправить. Деньги способны превратить ложь в правду. Надо найти способ все объяснить, не посвящая ее в подробности».

На следующее утро Эллен послала за Аланом Такером, главой службы безопасности «Скотт индастриз». Бывший детектив сорока с небольшим лет, худощавый, лысеющий, с болезненным цветом лица, он отличался острым умом и усердием.

– У меня есть для вас задание, совершенно конфидециальное.

– Да, миссис Скотт.

Эллен с минуту изучала бывшего детектива, раздумывая, как много может ему сказать, и решила пока обо всем умолчать, чтобы не поставить под удар себя или компанию. Пусть сначала разыщет Патрицию, а уж потом будет видно.

Эллен подалась вперед:

– Двадцать восемь лет назад в Испании на пороге фермы на окраине Авилы была оставлена сирота. Я хочу, чтобы вы ее нашли и как можно скорее привезли ко мне.

Лицо Алана Такера осталось абсолютно бесстрастным. Миссис Скотт не приветствовала проявление излишних эмоций.

– Да, мэм. Отправлюсь завтра же.

Глава 17

Полковник Рамон Аконья пребывал в приподнятом настроении. Все кусочки головоломки наконец начали вставать на свои места. В его кабинет зашел ординарец.

– Прибыл полковник Состело.

– Пригласите его, – сказал Аконья и подумал: «Этот солдафон мне больше не нужен. Пусть отправляется назад, к своим оловянным солдатикам».

В кабинет вошел полковник Фал Состело.

– Полковник…

– Полковник…

Какая ирония! Они в одном звании, но у этого великана со шрамом хватит полномочий его уничтожить, и все потому, что он связан с ОПУС МУНДО! Состело чувствовал себя униженным, когда ему приходилось выполнять приказы Аконьи, словно он какая-то мелкая сошка. Но ему все же удалось справиться с эмоциями и спокойно спросить:

– Вы хотели меня видеть?

– Да. – Аконья указал на стул. – Садитесь. У меня есть для вас новости: Хайме Миро захватил монахинь, и теперь они передвигаются вместе с его отрядом, который он разделил на три группы.

– Откуда… откуда вам это известно?

Рамон Аконья откинулся на спинку стула.

– Вы играете в шахматы?

– Нет.

– Жаль. Очень полезная игра. Чтобы выигрывать, требуется умение читать мысли соперника и просчитывать его ходы. Мы с Хайме Миро сейчас играем в шахматы.

Фал Состело в недоумении посмотрел на полковника:

– Но я не понимаю…

– Не буквально, полковник: мы не пользуемся шахматной доской, соревнуемся мысленно. Пожалуй, я понимаю Хайме Миро лучше, чем кто бы то ни было, потому что знаю, как устроены его мозги. Для начала он предпримет попытку взорвать плотину у Пуэнте-ла-Рейна: именно там схватили трех его людей, – а ему самому удалось ускользнуть лишь по чистой случайности. Я был уверен, что он попытается их спасти, и Миро знал, что мне это известно. – Аконья пожал плечами и чуть ли не с восхищением добавил: – Правда, я не ожидал, что он использует быков, чтобы организовать их побег.

– Вы говорите о нем едва ли не с восторгом…

– Да, меня восхищает его ум, в то время как его самого я презираю.

– Вы знаете, куда направляется Миро?

– На север. Я схвачу его в течение ближайших трех дней.

Фал Состело был ошеломлен.

– Это будет мой ход и мат.

Полковник Аконья нисколько не преувеличивал, когда говорил, что понимает Хайме Миро и умеет читать его мысли, но этого было недостаточно. Для верной победы ему было необходимо преимущество, и Рамон Аконья его нашел.

– Один из террористов Миро – мой человек.

Рубио, Томас и сестры избегали больших городов и шли по проселочным дорогам, мимо деревень со старыми, сложенными из камней домами, возле которых паслись овцы и козы, а пастухи слушали музыку и футбол из транзисторных радиоприемников. Подобное соседство прошлого с настоящим выглядело довольно живописно, но мысли Лючии были совсем о другом.

Она старалась держаться рядом с сестрой Терезой, выжидая возможности забрать крест и сбежать, но мужчины не отходили от них ни на шаг. Рубио Арсано – высокий, привлекательный и веселый – вел себя куда тактичнее. Лючия окрестила его простодушным крестьянином. Худощавый лысеющий Томас Санхуро напоминал скорее продавца обуви, а не террориста. Обвести их обоих вокруг пальца не составит труда.

Ночью они шли по расстилающимся к северу от Авилы равнинам, обвеваемые прохладными ветрами, что дули с гор Гуадаррама. В свете луны равнины казались заполненными призрачной пустотой. Путники шли мимо пшеничных полей, оливковых рощ, виноградников и кукурузных плантаций, питались картошкой, латуком и фруктами, воровали в курятниках яйца и цыплят.

– Вся сельская местность Испании точно один большой продовольственный рынок, – сказал Рубио Арсано.

– Где все бесплатно, – улыбнулся Томас Санхуро.

Сестра Тереза не замечала ничего вокруг и думала лишь о том, чтобы поскорее добраться до монастыря в Мендавии. Крест становился все тяжелее, но она твердо вознамерилась не выпускать его из рук. «Скоро, совсем скоро мы будем на месте, – говорила она себе. – Мы бежим из Гефсимании и наших врагов в новый дом, который уготовил нам Господь».

– Что-что? – переспросила Лючия.

Тереза и не заметила, что произнесла эти слова вслух.

– Нет, ничего, это я так, про себя.

Лючия внимательно посмотрела на нее. Монахиня выглядела так, будто не в себе и не замечала происходящего. Лючия кивнула на холщовый сверток в руках сестры и с сочувствием произнесла:

– Должно быть, очень тяжелый. Хотите, понесу немного?

Однако сестра Тереза лишь крепче прижала крест к груди.

– Иисус страдал от более тяжелой ноши. Я выдержу ради него. Не так ли сказано у Луки: «Если кто захочет идти за Мной, пусть отречется от себя, пусть изо дня в день несет крест свой и следует за Мной». Я понесу сама.

В ее голосе Лючия услышала какие-то странные нотки и спросила:

– С вами все в порядке, сестра?

– Конечно.

На самом же деле все было далеко не в порядке. Тереза не могла спать, постоянно испытывала головокружение и тревогу. С ее рассудком вновь начало твориться что-то неладное. «Мне ни в коем случае нельзя болеть, – сокрушалась она. – Сестра Бетина будет меня бранить». Но сестры Бетины рядом не было, и все это сбивало с толку. «Кто эти люди? Я им не доверяю. Что им от меня надо?»

Рубио Арсано попытался заговорить с сестрой Терезой, чтобы она хоть немного расслабилась.

– Должно быть, для вас очень странно вновь оказаться за стенами монастыря, сестра. Как долго вы там прожили?

«Почему он интересуется?»

– Тридцать лет.

– Ну и ну! Как долго. Откуда вы?

Терезе было больно даже произносить это слово.

– Из Эза.

Лицо Рубио просветлело:

– Эз? Как-то летом я там отдыхал. Славный городок. Я хорошо его знаю. Помню, как однажды…

Она уже не слушала. Хорошо знает? Насколько хорошо? Знаком ли с Раулем? Это Рауль послал его сюда? Внезапно Терезу точно молнией поразило. Этих незнакомцев прислали сюда, чтобы вернуть ее в Эз, к Раулю Жирадо. Они собираются ее похитить. Господь решил наказать ее за то, что бросила ребенка Моник. Теперь Тереза была уверена, что там, на городской площади Вильякастина, видела ее дочь. Но этого не может быть: ведь прошло тридцать лет…

Рубио молча смотрел на сестру Терезу, недоумевая, что ее так напугало, наконец спросил:

– Что-то не так, сестра?

– Нет-нет, со мной все в порядке.

Теперь-то она знает правду, и не позволит отвести ее к Раулю и ребенку. Ей необходимо добраться до Мендавии, передать настоятелю монастыря распятие, и тогда Господь простит ей ужасный грех. Ей просто нельзя подавать вида, что разгадала их намерения.

Шагая по выжженной солнцем равнине, путники набрели на деревушку и небольшой родничок под крышей, где одетые в черное крестьянки стирали белье. Вода заполняла длинное деревянное корыто и тут же вытекала из него, сменяясь чистой. Женщины терли белье о каменные плиты, а потом выполаскивали в чистой проточной воде.

Эта мирная картина напомнила Рубио о ферме, где он жил прежде. Такой раньше была Испания: ни взрывов, ни убийств. Воцарится ли когда-нибудь опять мир на этой благословенной земле?

– Buenos dias.

– Buenos dias.

– Не позволите ли путникам напиться?

– Конечно. Пейте на здоровье.

Ледяная вода немедленно освежила и привела всех в чувство.

– Gracias. Adios.

– Adios.

Рубио так не хотелось уходить отсюда!

Две женщины и их сопровождающие двинулись дальше мимо пробковых и оливковых деревьев. Летний воздух был напоен ароматами спелого винограда и апельсинов. Путники шли мимо яблоневых, вишневых и сливовых садов, ферм, откуда доносилось кудахтанье кур, хрюканье свиней, блеяние коз.

Рубио и Томас шли впереди и вполголоса переговаривались, а Терезе казалось, что они говорят о ней, поэтому она подошла ближе, чтобы слышать.

– …за наши головы назначена награда в пятьсот тысяч песет. Конечно, за Хайме полковник Аконья даст больше. Только ему нужна не его голова, а скорее яйца.

Мужчины рассмеялись.

Прислушиваясь к их разговору, сестра Тереза все больше убеждалась в собственной правоте. «Это убийцы, приспешники Сатаны и посланники дьявола, призванные отправить меня в ад и обречь на вечные муки. Но Господь сильнее. Он не позволит им вернуть меня домой».

Рядом с ней вдруг возник Рауль Жирадо с такой знакомой улыбкой на лице.

«Голос!.. Я слышал вчера, как вы пели. Это было восхитительно! Могу я вам чем-то помочь?.. Этот магазин принадлежит моей тетушке. Ей потребовалась помощь, и я решил поработать здесь некоторое время… Тереза, я надеюсь, что ты выберешь меня… Я никогда не встречал такую, как ты, дорогая… Ты будешь очень красивой невестой…»

«Теперь я невеста Господа и не могу вернуться к Раулю».

Лючия внимательно наблюдала за сестрой Терезой: та разговаривала сама с собой, но слов разобрать было невозможно, – и подумала: «Она еле стоит на ногах, так что вряд ли дойдет до места назначения. Нужно попытаться забрать у нее крест».

Уже сгущались сумерки, когда в отдалении забрезжили очертания города Ольмедо.

Рубио остановился:

– Там наверняка солдаты. Давайте поднимемся в горы и обойдем город стороной.

Они сошли с дороги и направились прочь от равнины к возвышавшимся над городом горам. Солнце почти опустилось за их вершины, и небо начало темнеть.

– Осталось пройти всего несколько миль, – ободряюще сказал Рубио Арсано. – Потом сможем отдохнуть.

Они почти поднялись на вершину хребта, когда Томас Санхуро внезапно поднял руку, призывая к тишине. Рубио бесшумно подошел к нему, и они вместе подкрались к краю обрыва, откуда хорошо была видна долина внизу.

– Mierda! – шепотом выругался Рубио, увидев расположившихся лагерем солдат. – Похоже, там целый взвод. Останемся на ночь здесь. Возможно, утром они уйдут, и тогда мы сможем продолжить путь. – Стараясь не показывать своего беспокойства, он повернулся к Лючии и Терезе. – Постарайтесь вести себя как можно тише: внизу солдаты. Нельзя, чтобы нас обнаружили.

Лючию эта новость порадовала: если ночью она исчезнет вместе с крестом, из-за солдат они поостерегутся устроить за ней погоню, а вот сестра Тереза восприняла сказанное иначе. Из обрывков разговоров она поняла, что их разыскивает полковник Аконья, которого они называли врагом. Ну а если эти мужчины враги, значит, полковник должен быть ее другом. Благодарение Господу, если ей послал полковника Аконью.

– Вы понимаете, сестра? – вдруг обратился к ней Рубио. – Мы должны вести себя очень, очень тихо.

– Да, я понимаю. – «Даже больше, чем вы думаете».

Эти люди и не подозревали, что Господь позволил ей разгадать их дурные намерения.

– Я знаю, как вам, должно быть, тяжело, – мягко сказал Томас Санхуро, – но не волнуйтесь: мы поможем вам благополучно добраться до монастыря.

«Он хотел сказать – до Эза. Хитер! Его устами говорит сам дьявол. Но Господь со мной, и он укажет мне путь». Сестра Тереза знала, что нужно делать, но действовать следовало осторожно.

Мужчины приготовили для монахинь спальные мешки.

– Вам обеим нужно поспать.

Женщины забрались в мешки. Это было непривычно, но тепло и уютно. Ночь выдалась необычайно ясной, все небо усыпали мерцающие звезды, и, глядя на них, Лючия с надеждой думала, что через несколько часов будет на пути к свободе. Вот как только все уснут… Только Лючия даже не подозревала, как устала. Тяжелое долгое путешествие и эмоциональное напряжение сделали свое дело: веки девушки отяжелели, и через мгновение она, сладко зевнув, уснула.

Сестра Тереза лежала рядом и, не в силах заснуть, боролась с одолевавшими ее демонами, желавшими отправить ее душу в ад. «Я должна быть сильной. Господь испытывает меня: покинув монастырь, нужно снова найти путь к нему. Эти люди намерены меня остановить, но я им не позволю».

В четыре часа утра сестра Тереза тихонько села и огляделась. Томас Санхуро спал всего в нескольких шагах от нее. Высокий смуглый мужчина по имени Рубио стоял на часах у края поляны, повернувшись к ней спиной. Тереза видела его силуэт, выделявшийся на фоне деревьев.

Бесшумно поднявшись на ноги, она задумалась, стоит ли взять крест с собой или лучше подыскать место, где он будет в безопасности, пока ее нет. Она перевела взгляд на спящую сестру Лючию и решила, что рядом с ее сестрой во Христе ему ничто не будет угрожать.

Подобравшись к спальному мешку Лючии, она спрятала завернутый в тряпицу крест внутрь, но та даже не пошевелилась.

Не издав ни шороха, сестра Тереза скрылась в лесу и пошла по тропинке вниз, к подножию холма, где расположились лагерем солдаты. Отвесный склон был скользким от росы, но Господь словно наделил Терезу крыльями: она благополучно спустилась в долину, ни разу не споткнувшись и не упав, и поспешила навстречу своему спасению.

Внезапно из темноты материализовалась фигура и грозный голос выкрикнул:

– Стой, кто идет!

– Сестра Тереза.

Она подошла к часовому в военной униформе, наставившему на нее винтовку.

– Откуда ты взялась, старуха?

Тереза взглянула на незнакомца своими горящими решимостью глазами.

– Меня послал Господь.

Часовой уставился на нее:

– В самом деле?

– Да. Для того, чтобы встретиться с полковником Аконьей.

Часовой покачал головой:

– Передай Господу, что ты не соответствуешь вкусу полковника. Adios, señora.

– Вы не поняли. Я сестра Тереза из цистерцианского монастыря. Меня взяли в плен люди Хайме Миро.

– Так ты из монастыря? – Часовой изменился в лице. – Из того, что в Авиле? Полковника сейчас здесь нет, сестра, – совершенно другим тоном сказал часовой. – Но здесь командует полковник Состело. Я могу отвести тебя к нему.

– А он сумеет мне помочь?

– О, не сомневайся! Следуй за мной.

Часовой не мог поверить удаче. Полковник Фал Состело посылал несколько отрядов солдат, чтобы те прочесали окрестности в поисках четырех монахинь, но все безрезультатно. И вот теперь одна из сестер сама пришла в лагерь. Полковник будет очень доволен.

Они подошли к палатке, где офицеры изучали разложенную на походном столе карту. Все разом подняли головы, когда, спросив разрешения, часовой ввел незнакомую женщину.

– Прошу прощения, господа. Это сестра Тереза из цистерцианского монастыря, и она желает видеть полковника…

Фал Состело не верил собственным глазам. Люди Аконьи несколько дней прочесывали окрестности в поисках отряда Хайме Миро и монахинь, и вот перед ним стоит одна из них. Есть все-таки Бог на свете.

– Присаживайтесь, сестра.

– У нас нет времени: они хотят переправить меня назад в Эз.

Полковник был явно озадачен:

– Кто? И зачем?

– Люди Хайме Миро.

Состело поднялся со своего места:

– Сестра, а вы, случайно, не знаете, где они сейчас?

– Конечно, знаю! Прячутся там, в горах, – воскликнула сестра Тереза, в нетерпении взмахнув рукой.

Глава 18

Алан Такер прибыл в Авилу на следующий день после разговора с Эллен Скотт. Полет хоть и был долгим, но ничуть не утомил, и Алан пребывал в приподнятом настроении. Эллен Скотт не была склонна к безрассудным поступкам, а значит, за всем этим кроется что-то очень серьезное. И если верно разыграть карты, то, пожалуй, можно извлечь немалую выгоду.

Он снял номер в гостинице «Куатро постес», а потом поинтересовался у клерка в холле, нет ли поблизости редакции какой-нибудь газеты.

– Вниз по улице, сеньор. Налево через два квартала. Там вывеска, так что не пропустите.

Поблагодарив служащего, Такер пошел в указанном направлении.

Город как раз просыпался после сиесты, открывались магазины и кафе, но Такер ничего не замечал, размышляя о таинственной девушке, которую ему надлежало отыскать и привезти в Нью-Йорк. Должно быть, это очень важно для Эллен Скотт. Но почему? И для чего такая таинственность?

Ему было запрещено с кем-либо обсуждать это задание, а девушке, если удастся ее отыскать, сказать, что с ней желает встретиться друг ее отца, и убедить приехать.

Редакцию Такер нашел без проблем. В огромном зале работало множество людей, и он обратился к одному из них, сидевшему за ближайшим столом:

– Прошу прощения, я бы хотел поговорить с заведующим редакцией.

Мужчина указал на кабинет с распахнутой дверью:

– Это там, сеньор.

– Спасибо.

Сидевший за столом мужчина лет тридцати с небольшим что-то писал, и Такер, постучав, попросил разрешения войти.

Мужчина поднял голову.

– Не уделите мне несколько минут?

– Чем могу быть полезен?

– Я разыскиваю одну сеньориту. Ее оставили на ферме еще крохой.

Улыбка редактора померкла.

– То есть бросили? – уточнил редактор. – И вы пытаетесь ее разыскать?

– Да, совершенно верно.

– Сколько лет прошло с тех пор?

– Двадцать восемь.

Молодой человек пожал плечами:

– Это было еще до меня, так что вряд ли я могу вам быть полезен.

– А вы не могли бы кого-то порекомендовать?

Редактор задумчиво откинулся на спинку стула.

– Попробуйте поговорить с отцом Беррендо, он живет здесь очень давно и знает почти всех в Авиле.

Отец Беррендо сидел в своем кабинете, прикрыв тощие ноги пледом, и слушал незнакомца. Когда Алан Такер поведал о цели своего визита, священник спросил:

– Почему вас так интересует это дело, сеньор? Ведь прошло уже столько лет…

Тщательно подбирая слова, Такер ответил:

– Я не вправе посвящать вас в подробности, но могу заверить, что не причиню этой женщине вреда. Если бы вы могли сказать, где находится ферма, на которой ее оставили…

Ферма. Нахлынувшие на отца Беррендо воспоминания вернули его в тот день, когда супруги Морас пришли к нему после того, как отвезли девочку в больницу…

– Похоже, она умирает, падре.

Отец Беррендо позвонил своему другу, шефу полиции Дону Мораго.

– Полагаю, девочку оставили туристы, приезжавшие в Авилу. Не мог бы ты проверить отели и постоялые дворы и узнать, не было ли там таких, кто приехал с ребенком, а уехал без него?

Полицейские проверили журналы регистрации всех гостиниц города, но не обнаружили ничего подозрительного.

– Этот ребенок словно с неба свалился, – сказал Дон Мораго, даже не подозревая, насколько был близок к истине.

Когда отец Беррендо привез девочку в приют, Мерседес Анхелес спросила:

– У ребенка есть имя?

– Не знаю.

– Не было ли на ней одеяльца или одежды с именем?

– Нет.

Мерседес Анхелес посмотрела на малышку в руках святого отца:

– Что ж, в таком случае нам придется дать ей имя.

Директриса приюта только закончила читать роман, в котором ей понравилось имя главной героини, вот она и предложила:

– Пусть будет Меган.

А четырнадцать лет спустя отец Беррендо отвез Меган в цистерцианский монастырь.

И вот теперь ее разыскивал какой-то незнакомец. Все в жизни всегда возвращается на круги своя, подумал отец Беррендо. И теперь каким-то таинственным образом это произошло с Меган. Нет, конечно, она не Меган, это имя дали ей в приюте.

– Присядьте, сеньор, – предложил священник. – Рассказ будет долгим.

И он поведал гостю все, что знал, а когда замолчал, Алан некоторое время обдумывал услышанное, сидел молчал, в голове роились всевозможные мысли. Наверняка у Эллен Скотт имелись очень веские причины разыскивать ребенка, подброшенного в младенчестве на ферму. По словам священника, женщину теперь звали Меган.

Насколько помнил Алан, Байрон Скотт, а также его жена и дочь, погибли в авиакатастрофе в Испании много лет назад. Была ли здесь какая-то связь? Почувствовав растущее в груди волнение, Алан Такер сказал:

– Падре, мне необходимо попасть в монастырь и повидать ее. Это очень важно.

Священник покачал головой:

– Боюсь, вы опоздали: два дня назад на монастырь напали агенты правительства.

Алан Такер ошеломленно посмотрел на священника:

– Напали? А что случилось с монахинями?

– Их арестовали и отвезли в Мадрид.

– Благодарю вас, святой отец.

Алан Такер решил, что первым же рейсом отправится в Мадрид, но отец Беррендо продолжил:

– Четырем сестрам удалось бежать. Среди них была и сестра Меган.

Дело запутывалось.

– И где она теперь?

– Никто не знает. Полиция и военные разыскивают ее и других сестер.

– Ясно.

При обычных обстоятельствах он тотчас же позвонил бы Эллен Скотт и сообщил, что дело зашло в тупик, но чутье детектива подсказывало ему, что расследование необходимо продолжить.

Он набрал номер владелицы «Скотт индастриз».

– У меня возникли сложности, миссис Скотт.

Такер пересказал хозяйке свой разговор со священником, и на другом конце провода повисла пауза, а потом он услышал вопрос:

– И никто не знает, где она?

– Она и другие сестры в бегах, но им не удастся скрываться долго: на их поиски брошены полицейские и добрая половина армии. Когда они нападут на их след, я буду поблизости.

И вновь повисла пауза.

– Для меня это очень важно, Такер.

– Понимаю, миссис Скотт.

Алан Такер вернулся в редакцию газеты. Ему повезло: редактор был на месте.

– Я бы хотел посмотреть ваши архивы, если это возможно.

– Ищете что-то конкретное?

– Да. Меня интересует произошедшая в этих краях авиакатастрофа.

– Как давно это случилось, сеньор?

– Двадцать восемь лет назад, в сорок восьмом году.

Алану Такеру потребовалось всего пятнадцать минут, чтобы отыскать нужную статью. Ему в глаза бросился заголовок: «Президент компании и его семья погибли в авиакатастрофе». Из текста статьи он узнал, что 1 октября 1948 года президент компании «Скотт индастриз» Байрон Скотт, его жена Сьюзан и их годовалая дочь Патриция погибли в авиакатастрофе…

Похоже, он сорвал джекпот! Алан Такер почувствовал, как участился пульс. Если все обстоит именно так, как он себе представляет, то очень скоро он станет богатым, как Крез.

Глава 19

Она лежала в постели обнаженная и чувствовала упиравшуюся ей в пах плоть Бенито Патаса. Ощущения были такими чудесными, что она придвинулась ближе, потерлась о него бедрами, чувствуя, как по лону разливается жар желания. Она принялась его гладить, усиливая возбуждение, и тут осознала: что-то не так. «Я же его убила. Бенито Патас мертв».

Лючия открыла глаза и села. Все тело ее было охвачено дрожью, взгляд дико блуждал по сторонам. Никакого Бенито рядом не было. Она в лесу, в спальном мешке, и что-то упирается ей в бедро. Лючия сунула руку внутрь и вытащила завернутый в холщовую ткань крест. Не веря собственным глазам, она подумала: «Господь сотворил для меня чудо».

Она не стала размышлять, как к ней попал крест, да ей и не было до этого дела. Главное – он наконец оказался у нее в руках, и теперь ей нужно только найти способ сбежать.

Она выбралась из спального мешка и посмотрела на мешок сестры Терезы. Он оказался пуст. Лючия огляделась в темноте, но смогла различить лишь силуэт Томаса Санхуро, стоявшего к ней спиной на краю поляны. Рубио видно не было, да это и неважно: пора отсюда убираться.

Лючия двинулась к краю поляны в сторону от Томаса Санхуро, стараясь пригнуться как можно ниже, чтобы остаться незамеченной, и в этот момент открылись врата ада.

* * *

Полковнику Фалу Состело необходимо было принять решение. Премьер-министр лично отдал ему приказ работать в тесном контакте с полковником Рамоном Аконьей, чтобы как можно быстрее поймать Хайме Миро и монахинь, но судьба преподнесла ему подарок, послав одну из монахинь прямо в его лагерь. Так зачем делиться этой удачей с полковником Аконьей, если он сам может схватить террористов? «К черту Аконью! – подумал Фал Состело. – На этот раз я своего не упущу. Может, после сегодняшней операции ОПУС МУНДО предпочтет меня Аконье с его бредовыми рассуждениями насчет игры в шахматы и чтения чужих мыслей. Нет, пришло время преподать урок этому великану со шрамом».

Приняв решение, полковник Состело отдал своим людям приказ:

– Пленных не брать: мы имеем дело с террористами, – стрелять исключительно на поражение.

– Полковник, но ведь там еще и монахини… – засомневался майор Понте.

– Хотите дать возможность террористам спрятаться за их спинами? Нет, мы не можем так рисковать.

Отобрав для участия в операции дюжину солдат, полковник проследил, чтобы они как следует вооружились, и наконец отряд бесшумно двинулся вверх по склону горы. Луна спряталась за облаками, и вокруг царила кромешная темнота. Это хорошо: террористы не заметят их приближения.

Когда его люди заняли свои позиции, полковник выкрикнул:

– Сдавайтесь! Вы окружены! Сопротивление бесполезно!

Выждав несколько мгновений, но так и не получив ответа, он приказал:

– Огонь!

Солдаты открыли непрерывный огонь по поляне из дюжины автоматов, так что у Томаса Санхуро шансов выжить не было. Град пуль изрешетил ему грудь, и он умер, не успев упасть на землю. Когда началась стрельба, Рубио Арсано находился на дальнем краю поляны и видел, как упал Томас. Первой мыслью было открыть ответный огонь, но он передумал. Поляна утопала в темноте, и солдаты палили вслепую. Если он начнет стрелять, то обнаружит свое местонахождение. К своему изумлению, он увидел в паре шагов от себя припавшую к земле Лючию и шепотом спросил:

– Где сестра Тереза?

– Она… она пропала.

Девушка хотела было встать, но Рубио схватил ее за руку, и они, пригнувшись, устремились в чащу леса, подальше от вражеского огня. Пули свистели совсем рядом, но скоро, петляя, Рубио и Лючия оказались среди крупных деревьев, их никто не преследовал, но они продолжали бежать до тех пор, пока Лючия не выбилась из сил.

Рубио ненадолго остановился, чтобы она смогла перевести дух, и предупредил:

– Мы от них оторвались, но медлить нельзя.

Поскольку Лючия тяжело дышала, он предложил:

– Конечно, можно немного отдохнуть…

– Нет-нет, – перебила его девушка. Она хоть и выбилась из сил, но теперь, когда наконец завладела крестом, совершенно не желала, чтобы ее поймали. – Со мной все в порядке. Давайте поскорее уйдем…

Полковник Состело потерпел фиаско. Один террорист погиб, и одному Господу известно, скольким удалось убежать. Хайме Миро он не поймал и мог предъявить высшим чинам только одну монахиню. Самое ужасное, что необходимо известить о случившемся полковника Аконью, а перспектива встречи с ним его вовсе не радовала.

Второй звонок Алана Такера обеспокоил Эллен Скотт еще больше, чем предыдущий.

– Я просмотрел номера старых газет и наткнулся на весьма интересную информацию, миссис Скотт, – осторожно начал Такер.

– И какую же?

– Судя по всему, девочку подкинули на ферму в то же самое время, когда потерпел катастрофу ваш самолет.

В трубке повисло молчание, и Такер продолжил:

– И когда погибли мистер и миссис Скотт и их дочь Патриция.

Эллен поняла, что он намерен ее шантажировать: другого объяснения не было. Значит, он все понял.

– Верно, – ответила она как можно спокойнее. – Мне следовало сказать вам об этом, но ничего: все объясню, когда вернетесь. Вы что-то еще узнали о девочке?

– Нет, но она не может прятаться вечно: ее ищет вся страна.

– Дайте знать, когда найдется.

В трубке раздались короткие гудки, но Алан Такер с восхищением подумал про миссис Скотт: «Хладнокровия ей не занимать. Интересно, как она отнесется к его предложению стать партнером?»

Эллен Скотт тем временем думала, что совершила ошибку, послав его в Испанию. Теперь надо решить, как его остановить. Но что делать с девицей? Монахиня! Однако чтобы составить о ней суждение, нужно сначала ее увидеть.

Раздался звонок секретаря по селекторной связи:

– Миссис Скотт, вас ждут в зале заседаний.

– Иду.

Лючия и Рубио продирались через лес, спотыкаясь и поскальзываясь, сражаясь с ветками деревьев и кустов, отбиваясь от насекомых, но с каждым шагом все больше удалялись от возможных преследователей. Наконец Рубио сказал:

– Можно передохнуть. Теперь они нас не найдут.

Беглецы забрались высоко в горы, в непроходимые леса.

Лючия растянулась на земле, с трудом переводя дыхание, и вновь перед ее внутренним взором встала ужасная сцена, свидетелем которой стала: тело Томаса, дергавшееся от выстрелов. Нападавшие намеревались убить их всех. Она осталась в живых лишь благодаря этому мужчине.

Тем временем Рубио поднялся и, внимательно осмотревшись, предложил:

– Можно провести остаток ночи здесь, сестра.

Лючия предпочла бы продолжить путь, но понимала, что необходимо отдохнуть.

Словно прочитав ее мысли, Рубио сказал:

– А на рассвете пойдем дальше.

Желудок не дал ей ничего сказать, заурчав от голода, но не успела она извиниться, как Рубио заявил:

– Пойду попытаюсь раздобыть что-нибудь поесть. Сиди тихо и жди.

– Да, не волнуйтесь.

Он присел перед ней на корточки:

– Ничего не бойся. Тебе, должно быть, тяжело вновь оказаться в этом мире после стольких лет в монастыре. Наверное, все кажется необычным.

Лючия пожала плечами:

– Постараюсь.

– Ты очень смелая, сестра. – Рубио Арсано выпрямился. – Я скоро вернусь.

Лючия проследила взглядом за Рубио, пока тот не скрылся за деревьями. Пришло время принять решение, что делать дальше. Она могла сбежать прямо сейчас, чтобы в ближайшем городе продать крест, сделать паспорт и добраться наконец до Швейцарии, а могла остаться с Рубио до тех пор, пока они не уйдут подальше от солдат. Хорошо все обдумав, Лючия сочла, что будет безопаснее остаться.

Шорох в кустах возвестил о возвращении Рубио. В руках он держал свой берет, полный помидоров, винограда и яблок. Присев рядом с девушкой, он с улыбкой объявил:

– А вот и завтрак. Я мог бы прихватить еще и цыпленка: здесь неподалеку, на склоне горы, есть ферма, – но нам нельзя разводить огонь.

Лючия сглотнула, глядя на еду:

– Здорово. Я голодна как волк.

Рубио, рассмеявшись, протянул ей яблоко:

– Держи.

Пока они ели, мужчина что-то рассказывал, но погруженная в собственные мысли, Лючия почти не слушала, и лишь обращенный к ней вопрос вернул ее к реальности:

– Так ты провела в монастыре десять лет, сестра?

– Что? Ах да, десять…

– Да, за это время многое изменилось. Ты, поди, и не знаешь, что умер Франко, еще в прошлом году.

«И назвал своим приемником Дона Хуана Калоса», – закончила мысленно Лючия, но изобразила удивление и всплеснула руками.

– Наверное, тебе будет трудно в это поверить, но человек впервые высадился на поверхность Луны.

– Правда? – «Вообще-то их было двое: Нил Армстронг и Базз какой-то там».

– О да, североамериканцы. А еще изобрели пассажирский самолет со сверхзвуковой скоростью.

– Невероятно! – «На нем-то я и полечу в Швейцарию».

Рубио был как ребенок: так радовался, что самый первый сообщил ей о важных событиях в мире.

– В Португалии произошла революция, а президент Соединенных Штатов Никсон стал героем скандала и был вынужден уйти в отставку.

«Какой же он милый», – отметила Лючия, а он вытащил из кармана пачку «Дукадос» – крепких испанских сигарет – и спросил:

– Надеюсь, не оскорблю тебя, сестра, если закурю?

– Нет, – пожала плечами Лючия. – Кури на здоровье.

Рубио поднес спичку к сигарете, и едва только запах дыма коснулся ноздрей, ей ужасно захотелось закурить.

– Не возражаешь, если я тоже попробую?

Рубио посмотрел на нее с удивлением:

– Хочешь сигарету?

– Просто чтобы узнать, каково это, – прикинулась простушкой Лючия.

– Ну, если хочешь…

Рубио протянул ей пачку. Лючия взяла сигарету, зажала в зубах, и Рубио поджег ее кончик. Лючия глубоко затянулась и, когда дым заполнил ее легкие, почувствовала себя едва ли не на седьмом небе.

Рубио так озадаченно смотрел на нее, что Лючии пришлось изобразить и кашель, и одышку.

– Так вот, значит, каково это на вкус.

– Тебе понравилось?

– Нет, конечно…

Лючия еще раз с удовольствием затянулась. Господи, как же ей этого не хватало! Но она знала, что должна соблюдать осторожность: не хватало, чтобы Рубио что-то заподозрил, и неловко потушила сигарету. Она провела в монастыре всего несколько месяцев, и все же Рубио оказался прав: ей было странно вновь оказаться в обычном мире. Интересно, как там Грасиела и Меган? И что случилось с сестрой Терезой? Неужели ее поймали солдаты?

У Лючии начали слипаться глаза: ночь выдалась почти бессонной.

– Я бы немного поспала.

– Не волнуйся: я тебя посторожу, сестра.

– Спасибо, – с улыбкой сказала Лючия и через мгновение уже крепко спала.

Глядя на нее, Рубио Арсано думал, что никогда еще не встречал женщины, подобной этой: такая набожная, посвятившая жизнь Богу, но вместе с тем земная, храбрая, не хуже любого мужчины.

Глядя на спящую девушку, он подумал: «Маленькая сестра Иисуса».

Глава 20

Полковник Фал Состело курил уже десятую сигарету, но наконец осознал, что откладывать больше нельзя: плохие новости лучше выкладывать сразу. Он несколько раз глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, потом набрал номер, а услышав в трубке голос Рамона Аконьи, произнес:

– Полковник, прошлой ночью мы атаковали лагерь террористов, где, как мне доложили, находился и Хайме Миро. Я подумал, что вам следует об этом знать.

Повисла не предвещавшая ничего хорошего пауза, потом последовал вопрос:

– Вы его схватили?

– Нет.

– То есть вы организовали операцию, не посоветовавшись со мной?

– У меня не было на это времени…

– Зато у вас его достаточно, чтобы дать Миро сбежать. – Голос Аконьи дрожал от ярости. – И что подвигло вас на эту блестяще проваленную операцию?

Полковник Состело сглотнул:

– Мы схватили одну из монахинь, сбежавших из монастыря, и она привела нас к Миро и его людям. Один из них был убит в перестрелке.

– А все остальные сбежали?

– Да, полковник.

– Где сейчас монахиня? Или вы упустили и ее? – язвительно спросил полковник Аконья.

– Нет, полковник, – поспешно ответил Состело. – Она здесь, в лагере. Мы можем ее допросить…

– Нет, я сделаю это сам. Буду через час. Постарайтесь проследить, чтобы она никуда не делась до моего приезда. – Он с грохотом повесил трубку.

Ровно через час полковник Рамон Аконья в сопровождении дюжины членов ГСО прибыл в лагерь и сразу же приказал:

– Приведите ко мне монахиню.

Сестру Терезу привели в его палатку, и при виде монахини он вежливо поднялся и улыбнулся.

– Я полковник Аконья.

«Наконец-то!»

– Я знала, что вы приедете. Мне поведал об этом Господь.

Полковник кивнул:

– В самом деле? Хорошо. Прошу вас, присаживайтесь, сестра.

Но Тереза слишком нервничала, чтобы усидеть на месте.

– Вы должны мне помочь.

– Мы поможем друг другу, – заверил ее полковник. – Вы сбежали из цистерцианского монастыря в Авиле, верно?

– Да. Это было ужасно. Все эти люди… творили богопротивные вещи… – Голос сестры Терезы задрожал.

«И наделали глупостей: позволили тебе и остальным сбежать».

– Как вы сюда попали, сестра?

– Меня привел Господь. Он постоянно испытывает меня…

– Но ведь вместе с Господом были и еще какие-то люди? – изо всех сил сдерживая нетерпение, спросил полковник Аконья.

– Да. Они-то меня и похитили. И мне пришлось от них бежать.

– Вы рассказали полковнику Состело, где можно найти этих людей.

– Да. Это злодеи. За всем этим стоит Рауль. Он прислал письмо, в котором написал…

– Сестра, мы разыскиваем Хайме Миро, – не выдержал Аконья. – Вы его видели?

Тереза передернулась.

– Да. О да. Он…

Полковник подался вперед:

– Прекрасно. А теперь вы должны мне сказать, как его найти.

– Он и остальные направляются в Эз.

Ответ монахини озадачил полковника. Он сдвинул брови.

– В Эз? Во Францию?

Сестра Тереза поспешно забормотала:

– Да. Моник бросила Рауля, и он послал людей, чтобы те меня похитили. Это все из-за ребенка, поэтому…

Полковник пытался совладать с охватившим его раздражением:

– Миро со своими людьми направляется на север, а Эз находится на востоке.

– Вы не должны допустить, чтобы они отвезли меня к Раулю. Не хочу его больше видеть. Вы же понимаете: я не могу встретиться с ним снова…

– Да плевать мне на этого Рауля! – оборвал монахиню полковник. – Я хочу знать, где искать Хайме Миро.

– Я уже вам сказала: он ждет меня в Эзе. Он хочет…

– Вы лжете! Думаю, вы пытаетесь защитить Миро. Я не хочу причинять вам вреда, поэтому спрашиваю еще раз: где Хайме Миро?

Сестра Тереза беспомощно посмотрела на полковника и прошептала, безумно озираясь по сторонам:

– Я не знаю.

– Минуту назад вы сказали, что он в Эзе.

Слова полковника были как удары кнута.

– Да. Мне поведал об этом Господь.

Полковник Аконья решил, что с него хватит. Эта женщина либо сумасшедшая, либо прекрасная актриса. Как бы то ни было, его достала ее болтовня о Боге, и он повернулся к своему помощнику Патрико Ариетте:

– Сестре необходимо освежить память. Отведи ее в палатку интенданта. Возможно, кому-то из твоих людей удастся заставить ее вспомнить, где прячется Хайме Миро.

– Да, полковник.

Патрико Ариетта со своими людьми участвовал в нападении на монастырь, и часть вины за побег монахинь лежала и на них. «Вот теперь и поквитаемся», – подумал Ариетта и велел Терезе:

– Идем со мной, сестра.

– Да. – «Господи Иисусе, спасибо тебе». – Мы уезжаем? Вы не позволите им отвезти меня в Эз, правда? – пробормотала Тереза.

– Ни за что! В Эз ты не поедешь, – заверил ее Ариетта и подумал: «Полковник прав, она пытается обвести нас вокруг пальца. Что ж, покажем ей, что и мы кое на что способны. Интересно, она будет лежать спокойно или начнет вопить?»

Когда они подошли к палатке интенданта, Ариетта сказал:

– Сестра, даю тебе последний шанс. Где Хайме Миро?

«Меня ведь уже спрашивали об этом. Или это был кто-то другой? Было это здесь или… Что-то я запуталась».

– Они похитили меня по приказу Рауля, потому что Моник бросила его. Вот он и решил…

– Bueno. Как хочешь, – буркнул Ариетта. – Сейчас мы освежим тебе память своими методами.

– Да, пожалуйста. Все так запуталось.

В палатку ввалились солдаты полковника Аконьи с полдюжины, и примерно столько же людей Состело.

Тереза подняла на них глаза и изумленно заморгала:

– Эти люди отвезут меня в монастырь?

– Зачем? – усмехнулся Ариетта. – Они вознесут тебя на небеса, сестра.

Мужчина с сальными улыбочками окружили Терезу, а один сказал:

– Платье у тебя шикарное. А ты правда монахиня, дорогая?

– О да, – ответила Тереза и подумала: неужели это Рауль? Он тоже так ее называл. – Видите ли, нам пришлось переодеться, чтобы убежать от солдат. – «Но ведь и это солдаты… Как же все запуталось».

Один из солдат толкнул ее на койку.

– Ты, конечно, не красавица, но давай-ка поглядим, что у тебя под одеждой.

– Что вы делаете?

Солдат рванул за лиф платья, в то время как другой схватился за подол.

– А старуха-то ничего, а парни?

Тереза закричала и, в ужасе глядя на окружавших ее мужчин, взмолилась: «Господи, покарай их! Не позволяй им прикасаться ко мне, ведь я принадлежу Тебе. Я едина с Тобой, Господи, и пью из источника Твоей непорочности».

Один из солдат расстегнул ремень, и через мгновение Тереза почувствовала, как чьи-то грубые руки раздвинули ей ноги. Солдат навалился на нее всем телом, и она снова закричала, почувствовав дикую боль и проникновение его плоти в ее тело.

– Ну же, Господи! Покарай их!

Она ждала раската грома и вспышки молнии, которая поразила бы их всех.

Потом на нее улегся второй солдат. Алая пелена застлала глаза Терезы. Она лежала и ждала кары Господней, почти не замечая насильников, не чувствуя боли.

Лейтенант Ариетта стоял рядом с койкой, и каждый раз, когда с Терезы вставал очередной солдат, спрашивал:

– Ну что, сестра? Достаточно? Это может прекратиться в любой момент, стоит только сказать, где Хайме Миро.

Но Тереза его не слышала, продолжая мысленно взывать к Всевышнему: «Покарай их, Господи, ведь это в твоей власти. Сотри их с лица земли, уничтожь, как уничтожил нечестивцев в Содоме и Гоморре».

К ее изумлению, Господь не отвечал. Но как это возможно? Ведь он властвует повсюду. И тогда Тереза поняла. Когда над ее телом надругался шестой солдат, на нее внезапно снизошло прозрение. Бог не слышал ее, потому что никакого Бога нет. Все эти годы она обманывала себя, поклонялась и преданно служила высшей силе, которой нет. Если бы Господь существовал, разве он допустил бы такое…

Алая пелена упала с глаз Терезы, и она впервые отчетливо увидела то, что происходило вокруг. Как минимум дюжина солдат ожидали своей очереди возле кровати, а Ариетта наблюдал за происходящим. Облаченные в униформу солдаты даже не раздевались, только расстегивали штаны. Стоило встать одному, его место тут же занимал другой.

«Бога нет, но зато есть Сатана, и все эти нелюди его приспешники, – угасающим сознанием констатировала Тереза. – Им нет места на земле. Никому».

Когда в нее вошел очередной солдат, Тереза выхватила из его кобуры пистолет и, прежде чем кто-то успел ей помешать, выстрелила в Ариетту. Пуля попала ему в горло, а Тереза продолжала стрелять без разбору куда придется.

Четверо упали замертво, прежде чем остальные опомнились и начали стрелять в ответ. Из-за лежавшего на ней солдата остальные не сразу попали в Терезу, но, наконец, это произошло.

Тереза и последний насильник испустили дух одновременно.

Глава 21

Хайме Миро что-то разбудило. Он бесшумно выбрался из спального мешка и встал, взяв пистолет на изготовку, подошел ближе и увидел Меган. Монахиня стояла на коленях и молилась. Хайме некоторое время просто стоял и смотрел. Было в этой молившейся в лесу посреди ночи женщине что-то неземное, а ее красота почему-то вызывала у него раздражение. «Если бы Феликс Карпио не проболтался, что мы направляемся в Сан-Себастьян, мне бы не пришлось возиться с этой монашкой».

Хайме было необходимо попасть в Сан-Себастьян как можно скорее. Полковник Аконья и его люди окружили их со всех сторон. Прорваться сквозь расставленные ими сети и так будет непросто, а если эта женщина станет их тормозить, опасность быть захваченными возрастала в десять раз.

Кипя от злости, он подошел к Меган и заговорил резче, чем ему хотелось:

– Я велел вам выспаться. Не хочу, чтобы из-за вас мы двигались завтра со скоростью черепахи.

Подняв на него глаза, Меган спокойно произнесла:

– Простите, если вызвала ваше недовольство.

– Недовольство? Да я в бешенстве! Такие, как вы, действуют мне на нервы. Живете в изоляции за каменными стенами и готовитесь отправиться в мир иной. Меня от всего этого тошнит.

– От чего? От веры в загробный мир?

– Нет, сестра, оттого что вы не верите в этот и бежите от него.

– Чтобы молиться за вас. Именно поэтому мы проводим свою жизнь в молитвах и воздержании.

– И что, это поможет решить мировые проблемы?

– Со временем – да.

– Но времени нет. Ваш Бог не слышит ваши молитвы за грохотом пушек и криками детей, которых разрывает взрыв.

– Когда есть вера…

– О, у меня веры с избытком, сестра! – усмехнулся Хайме. – Я верю в то, за что сражаюсь. Верю в своих людей и свое оружие, а вот в святых и чудеса не верю. Если ты считаешь, что твой Бог сейчас тебя слышит, попроси его доставить нас в монастырь в Мендавии поскорее, чтобы я наконец от тебя избавился.

Хайме разозлился еще больше, но теперь уже на себя – из-за того, что не смог сдержаться. Эта сестра не виновата в том, что церковь бесстрастно взирала, как фалангисты Франко мучили, насиловали и убивали басков и каталонцев, как не виновата и в том, что среди этих жертв была и его семья.

Он был тогда совсем мальчишкой, но страшные события навсегда врезались ему в память.

Хайме проснулся среди ночи от грохота рвущихся снарядов. Они сыпались с неба подобно смертоносным цветам, сея повсюду семена разрушения.

– Вставай, сынок! Скорее!

Ужас в голосе отца испугал мальчишку сильнее оглушительного рева бомбардировки. Герника считалась оплотом басков, и генерал Франко решил преподать им урок, разрушив город до основания.

Внушавший ужас нацистский легион «Кондор» и полдюжины итальянских самолетов предприняли массированную атаку и были беспощадны. Горожане пытались укрыться от обрушившегося с небес смертоносного дождя, но спасения от него не было.

Хайме, его родители и две старшие сестры бежали вместе с остальными.

– В церковь! – выкрикнул тогда отец. – Они не станут бомбить церковь.

Он был прав. Все знали, что церковь приняла сторону каудильо[40] и сквозь пальцы смотрела на жестокое обращение с его врагами.

Семья Миро устремилась к церкви, прокладывая себе путь среди бегущей в панике толпы людей. Мальчик судорожно цеплялся за руку отца, стараясь не слышать жуткого грохота вокруг.

Он помнил времена, когда отец ничего не боялся и никуда не бежал.

– У нас будет война, папа? – спросил он как-то.

– Нет, Хайме. Все это пустая газетная болтовня. Мы лишь просим у правительства предоставить нам чуть больше независимости. Баски и каталонцы имеют право на собственный язык, флаг и праздники. Но вместе с тем мы все одна нация. Испанцы никогда не будут воевать с испанцами.

Тогда Хайме был слишком мал, чтобы это понять, но на кону стояло нечто большее, нежели проблемы басков и каталонцев. Между республиканским правительством и правыми националистами назрел глубокий идеологический конфликт, и незначительное расхождение во мнениях вскоре переросло в неконтролируемый пожар войны и вовлек в нее дюжину иностранных государств.

Когда превосходящие силы Франко разгромили республиканцев и власть в Испании перешла в руки националистов, Франко переключил внимание на мятежных басков.

И кровь продолжала литься.

Группа баскских лидеров сформировала ЭТА – движение за свободное государство басков, и отцу Хайме было предложено вступить в эту организацию.

– Нет. Это неправильно. Мы должны получить причитающееся нам по праву мирным путем. А войной ничего не добьешься.

Но ястребы оказались сильнее голубей, и ЭТА вскоре стала могущественной силой.

У Хайме были друзья, чьи отцы состояли в этой организации, и он слушал рассказы об их героических подвигах.

– Мой отец и его друзья взорвали штаб гражданской гвардии, – рассказывал один из друзей Хайме.

– Ты слышал об ограблении банка в Барселоне? Это сделал мой отец, – говорил другой. – И теперь они с товарищами смогут купить оружие, чтобы сражаться с фашистами.

А отец Хайме отвечал:

– Я против насилия. Нужно настаивать на переговорах.

– Мы взорвали один из их заводов в Мадриде. Почему твой отец не на нашей стороне? Он что – трус?

– Не слушай своих друзей, Хайме, – говорил мальчику отец. – То, что они делают, преступление.

– Франко приказал казнить без суда и следствия дюжину басков. Мы собираемся организовать всеобщую забастовку. Твой отец к нам присоединится?

– Папа?..

– Мы все испанцы, Хайме. И никому не должны позволять вбить между нами клин.

Мальчик разрывался: неужели друзья правы и его отец трус? – но верил отцу.

И вот теперь случился Армагеддон. Мир вокруг рушился. Улицы Герники были заполнены кричавшими людьми, пытавшимися убежать от падавших с неба бомб. Здания, памятники и тротуары взрывались, разлетаясь в стороны осколками бетона и брызгами крови.

Хайме, его родители и сестры добежали до большой церкви – единственного уцелевшего на площади здания. Десятки людей колотили в двери и умоляли:

– Впустите нас! Во имя Иисуса, откройте!

– Что происходит? – выкрикнул отец Хайме.

– Священники заперли церковь и не пускают нас.

– Давайте взломаем дверь!

– Нет!

Хайме с удивлением посмотрел на отца.

– Мы не станем вламываться в храм Божий, – произнес тот. – Он защитит нас, где бы мы ни были.

Слишком поздно люди заметили отряд фалангистов. Появившись из-за угла, они открыли огонь из пулеметов по безоружным мужчинам, женщинам и детям. Смертельно раненный отец повалил Хайме на землю и закрыл собой, защищая от смертоносного града пуль.

Зловещая тишина окутала землю после атаки. Грохот выстрелов, топот ног, крики – все стихло точно по мановению волшебной палочки. Хайме открыл глаза и лежал некоторое время, чувствуя на себе тяжесть тела отца, заботливо укрывшего его от смерти. Мать, отец и сестры погибли, как и сотни других людей. Их тела лежали перед закрытыми дверями церкви.

Ночью Хайме выбрался из города, а спустя два дня уже был в Бильбао, где присоединился к ЭТА.

Принимавший новобранцев офицер посмотрел на него и сказал:

– Ты слишком молод, чтобы стать членом нашей организации, сынок. Твое место в школе.

– Вы будете моей школой, – тихо ответил Хайме. – Вы научите меня сражаться, чтобы я мог отомстить за убийство моей семьи.

С того дня он не оглядывался назад: сражался за себя и свою семью, и подвиги его стали легендарными. Хайме планировал и совершал дерзкие налеты на заводы и банки, казнил угнетателей, а если кто-то из его людей попадал в плен, осуществлял рискованные операции по их спасению.

Услышав о формировании Группы специальных операций для преследования басков по всей стране, он с улыбкой произнес:

– Хорошо. Значит, нас заметили.

Хайме никогда не задавался вопросом, ради чего шел на риск. Ему было достаточно того, что он снова и снова доказывал свою храбрость и не боялся рискнуть собственной жизнью ради того, во что верил.

И вот теперь из-за того, что один из его людей оказался не в меру болтлив, Хайме пришлось возиться с этой монашкой.

«Вот так ирония! Церковь теперь на нашей стороне, хотя и поздно. Вряд ли ей удастся утроить второе пришествие и воскресить моих родителей и сестер», – с горечью думал Хайме.

Они шли через лес всю ночь, и лунный свет отбрасывал на землю серебристые пятна. Путники избегали городов и больших дорог и были готовы в любой момент спасаться бегством. Хайме не обращал на монахиню внимания: шел рядом с Феликсом, они болтали о прошлых приключениях. Меган, поймав себя на том, что прислушивается к разговору, и глядя на так уверенного в себе Хайме Миро, подумала: «Если кто-то и поможет мне добраться до монастыря в Мендавии, то только он».

Иногда Хайме становилось жаль монахиню, в такие моменты он невольно восхищался стойкостью, с которой она переносила все тяготы этого нелегкого путешествия, и размышлял о том, как обстоят дела у других сестер.

К счастью, с ним была Ампаро Хирон, снимавшая по ночам накапливавшееся за день напряжение. Националисты уничтожили всю семью Ампаро, и она была предана их организации, как и сам Хайме. К тому же у нее имеются более веские причины на то, чтобы ненавидеть правительство.

Эта в высшей степени независимая женщина обладала бешеным темпераментом.

На рассвете путники добрались до Саламанки, расположенной на берегу реки Тормес.

Феликс объяснил Меган:

– Здесь находится лучший университет Испании, и сюда приезжают молодые люди со всей страны.

Хайме не слушал, а напряженно обдумывал, что делать дальше, и размышлял, где бы он устроил ловушку, если бы был охотником.

Хайме Миро повернулся к Феликсу:

– Мы обойдем Саламанку. За городом есть небольшой мотель. Остановимся там.

Вышеозначенный мотель располагался в стороне от основных туристических маршрутов. Каменные ступени вели в холл, на страже которого стоял древний рыцарь в доспехах.

Когда путники подошли ко входу, Хайме обратился к женщинам:

– Подождите здесь. – Потом кивнул Феликсу Карпио, и мужчины скрылись за дверью.

– Куда они? – спросила Меган.

Ампаро смерила ее презрительным взглядом:

– Может, отправились на поиски твоего Бога.

– Надеюсь, что найдут, – спокойно произнесла Меган.

Спустя десять минут мужчины вернулись.

– Все чисто, – сказал Хайме и передал Ампаро ключ. – Вы с сестрой расположитесь в одной комнате, а мы с Феликсом – в другой.

– Querido, я хочу остаться с тобой, а не с… – возмутилась та.

– Делай, как я сказал. И не спускай с нее глаз.

Ампаро повернулась к Меган:

– Bueno. Идем.

Меган пошла следом за ней вверх по лестнице. Их комната оказалась одной из многих, расположенных в ряд в пустом, выкрашенном в серый цвет коридоре на втором этаже мотеля. Ампаро отперла дверь, и женщины вошли в комнату, тесную и мрачную, с деревянным полом и оштукатуренными стенами. Из мебели там была лишь кровать, небольшая кушетка, обшарпанный туалетный столик и два стула.

– Какая чудесная комната! – воскликнула Меган, оглядевшись.

Ампаро Хирон гневно сверкнула глазами, полагая, что сестра решила съязвить.

– Да кто ты, черт возьми, такая, чтобы предъявлять претензии?..

– И такая большая, – добавила Меган.

Взглянув на монахиню, Ампаро поняла, что она не шутит, и рассмеялась. Конечно, эта каморка показалась ей хоромами по сравнению с кельями, в которых жили монахини.

Ампаро начала раздеваться, и Меган не могла отвести от нее глаз, поскольку впервые увидела при свете дня. Эта женщина настоящая красавица, и такая земная: рыжие волосы, молочная кожа, полная грудь, тонкая талия и крутые бедра, соблазнительно покачивавшиеся при ходьбе.

Ампаро поймала на себе взгляд монахини и спросила:

– А вот скажи мне, почему люди уходят в монастырь?

– Что может быть чудеснее служения Господу?

– Мне на ум приходит столько всего… – Подойдя к кровати, Ампаро села. – Можешь лечь на кушетке. Судя по тому, что я слышала о жизни в монастыре, Господь не жалует вас удобствами.

Меган улыбнулась:

– Это неважно. Удобство в душе.

В комнате на другом конце коридора Хайме Миро растянулся на кровати, в то время как Феликс Карпио пытался устроиться на кушетке. Мужчины оставались полностью одетыми. Хайме убрал свой пистолет под подушку, а пистолет Феликса лежал на маленьком, видавшем виды прикроватном столике.

– Как думаешь, что заставляет их так жить? – словно размышляя вслух, спросил Феликс.

– Ты о чем, amigo?

– Добровольно живут точно в тюрьме.

Хайме Миро пожал плечами.

– Спроси монахиню, черт бы ее побрал! Свалилась на нашу голову. У меня дурное предчувствие.

– Хайме, Господь отблагодарит нас за доброе дело.

– Ты действительно в это веришь? Не смеши.

Феликс не стал развивать эту тему. С его стороны было бестактно говорить с Хайме о католической церкви. Мужчины замолчали, каждый занятый своими мыслями. Феликс думал, что они должны доставить монахинь в монастырь в целости и сохранности, а Хайме думал об Ампаро. Ему ужасно хотелось заняться с ней любовью, но там эта монахиня. Он уже хотел укрыться одеялом, когда вдруг понял, что ему необходимо сделать еще кое-что.

В небольшом темном холле на первом этаже портье сидел и ждал, пока новые постояльцы уснут. С бешено колотившимся сердцем он поднял трубку телефона и набрал номер.

– Полицейское управление, – лениво ответил голос в трубке.

– Флориан, – зашептал своему племяннику в трубку портье, – у меня здесь Хайме Миро и трое его людей. Можешь получить награду за его поимку.

Глава 22

В девяти милях к востоку в лесу, через который проходила дорога в Пеньяфьель, спала Лючия Кармин. Рубио Арсано сидел рядом, смотрел на спящую девушку и думал, что во сне она похожа на ангела. Ему очень не хотелось ее будить, но близился рассвет и им пора было отправляться в путь. Наклонившись, Рубио тихо прошептал ей на ухо:

– Сестра Лючия…

Девушка открыла глаза.

– Пора идти дальше.

Зевнув, она лениво потянулась. Верхние пуговицы блузки расстегнулись, явив взору Рубио частичку обнаженной груди, и он поспешно отвел взгляд. «Что за мысли! Ведь она невеста Господа».

– Сестра… Могу я попросить тебя об одолжении? – Рубио едва не залился краской. – Я уже давно не молился, но меня воспитали в католической вере. Не могла бы ты прочесть молитву?

Менее всего Лючия ожидала от него такой просьбы, и задумалась, когда сама она молилась последний раз. Монастырь не в счет: когда остальные сестры молились, она продумывала план побега.

– Я… я не…

– Уверен, после молитвы мы оба почувствуем себя лучше.

Ну и как объяснить ему, почему она не знает ни одной молитвы?

– Я… э…

Хотя одну Лючия все же помнила: в детстве читала ее, стоя на коленях возле кровати, а отец ждал рядом, чтобы уложить дочурку в постель. На память медленно приходили слова двадцать третьего псалма.

– Господь – пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться. Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего…

На Лючию нахлынули воспоминания. Им с отцом принадлежал весь мир. И он так ею гордился. «Ты родилась под счастливой звездой, faccia d’angelo». От этих слов Лючия чувствовала себя очень счастливой и красивой. Ничто не могло причинить ей боль, ведь она была прекрасной дочерью всемогущего Анжело Кармина.

– Если я пойду долиною смертной тени, не убоюсь зла…

Воплощением зла были враги ее отца и братьев. И она заставила их заплатить за содеянное.

– …потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох успокаивают меня…

«Где же был Господь, когда я нуждалась в успокоении?»

– Ты приготовил передо мною трапезу в присутствии врагов моих; Ты умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена…

Теперь Лючия говорила медленнее, очень тихо.

«Что случилось с девочкой в белом платье для первого причастия? – размышляла Лючия. – Будущее представлялось мне таким безоблачным. Но почему-то все пошло не так. Все. Я потеряла отца, братьев, себя».

В монастыре она не думала о Боге, но сейчас, здесь, рядом с этим простым крестьянином…

«Не могла бы ты прочесть молитву?»

Лючия продолжала:

– Так, благость и милость да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем навсегда.

Рубио, тронутый до глубины души, не сводил с нее глаз.

– Спасибо, сестра.

Лючия лишь кивнула, не в силах произнести ни слова. «Да что со мной такое?»

– Ты готова, сестра?

– Да, готова, – взглянув на Рубио Арсано, ответила она.

Спустя пять минут они уже шли дальше, но тут неожиданно начался ливень.

Застигнутые врасплох, они укрылись в заброшенной хижине с протекающей крышей и забились в сухой угол.

– Как думаешь, надолго?

Рубио улыбнулся.

– Да разве это буря. Мы, баски, называем такой дождь sirimiri. Он закончится так же быстро, как и начался. Земля так сильно пересохла. Дождь ей необходим.

– Вот как?

– Да. Я же фермер.

«Оно и видно», – подумала Лючия.

– Прости, что говорю тебе это, сестра, но у нас с тобой много общего.

«Это вряд ли».

– Правда? – ангельским голоском спросила девушка.

– Да. Я действительно считаю, что жизнь на ферме мало чем отличается от жизни в монастыре.

Но Лючия не могла уловить связи:

– Я не понимаю.

– Видишь ли, сестра, в монастыре ты много размышляешь о Боге и сотворенных его руками чудесах. Разве не так?

– Так.

– В каком-то смысле ферма тоже Бог – Бог, окруженный своими творениями. Ведь все, что растет из Божьей земли: будь то рожь, оливы или виноград, все идет от Бога. Разве я не прав? Все это подобно чуду и происходит каждый день. И поскольку ты помогаешь урожаю расти, то и сам становишься частью этого чуда.

Рубио говорил с таким воодушевлением, что Лючия не смогла сдержать улыбки.

Дождь внезапно прекратился.

– Можем идти дальше, сестра.

– Скоро мы подойдем к реке Дуэро, – сообщил Рубио. – Впереди нас ждет Пеньяфьельский водопад. Мы дойдем до Аранда-де-Дуэро, а потом и до Логроньо, где встретимся с остальными.

«Это ты туда пойдешь, – сказала себе Лючия. – Удачи тебе. А мне нужно в Швейцарию, приятель».

Молодые люди услышали шум водопада за полчаса до того, как подошли к нему вплотную. Это было восхитительное зрелище. От низвергавшейся каскадом воды стоял оглушающий гул, и у подножия она превращалась в быструю полноводную реку.

– Хочу искупаться, – сказала Лючия.

Ей казалось, что последний раз она по-человечески мылась в другой жизни, много лет назад.

Рубио Арсано изумленно посмотрел на нее:

– Здесь?

«Нет, идиот, в Риме».

– Конечно, здесь.

– Только будь осторожна: вода в реке поднялась после дождя.

– Не волнуйся. – Лючия стояла и терпеливо ждала.

– О… да, я отойду, пока ты будешь купаться.

– Только не слишком далеко, – попросила девушка поспешно. – Ведь в лесу наверняка водятся дикие звери.

Когда Лючия начала раздеваться, Рубио отошел в сторону на несколько шагов и, повернувшись к ней спиной, крикнул через плечо:

– Не заходи слишком далеко, сестра. Река здесь очень коварная.

Лючия положила завернутый в тряпицу крест так, чтобы все время находился в поле ее зрения. Прохладный утренний воздух приятно касался обнаженного тела. Полностью раздевшись, девушка вошла в воду, неожиданно холодную и бодрящую. Обернувшись, Лючия увидела, что Рубио упрямо смотрит в другую сторону, стоя к ней спиной, и улыбнулась: другие мужчины на его месте не упустили бы возможности поглазеть на нее.

Лючия зашла поглубже, старясь не наступать на камни, усеивавшие дно, и принялась плескаться в воде, чувствуя, как ее хватает за ноги мощный поток. В нескольких футах от нее река уносила прочь маленькое деревце. Лючия на мгновение повернулась посмотреть ему вслед, потеряла равновесие, поскользнулась и, не удержавшись, упала и с силой ударилась головой о валун.

Обернувшись на ее крик, Рубио с ужасом увидел, как Лючия исчезла в бурлящей воде.

Глава 23

Когда сержант Флориан Сантьяго из полицейского управления Саламанки повесил трубку телефона, его руки заметно дрожали.

«У меня здесь Хайме Миро и трое его людей. Можешь получить награду за его поимку».

Правительство назначило крупную сумму за голову Хайме Миро, и вот теперь этот баскский преступник практически у него в руках. Награда изменит всю жизнь Флориана. С ее помощью он сможет отправить детей в более престижную школу, купить стиральную машину жене и украшения любовнице. Конечно же, деньгами придется поделиться с дядей: «Процентов двадцать, а может, хватит и десяти».

Он прекрасно знал, что представляет собой Хайме Миро, и потому вовсе не собирался рисковать собственной головой в попытке схватить террориста самостоятельно. Пусть этим занимаются другие, а он получит награду за информацию.

Он сидел за столом, прикидывая, как лучше сообщить то, о чем узнал, и кому. И на ум ему тотчас же пришел полковник Аконья. Все знали, что он жаждал расправиться с Хайме Миро. К тому же в его распоряжении были бойцы из Группы специальных операций. Да, он именно тот, кто нужен.

Сантьяго поднял трубку и уже через десять минут разговаривал с самим полковником.

– Это сержант Флориан Сантьяго из полицейского управления Саламанки. Я знаю, где находится Хайме Миро.

Полковник с трудом заставил себя говорить спокойно.

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно, полковник. Он в мотеле «Раймундо де Боргон» на окраине города. Остановился там на ночь. Мой дядя работает там портье, так что ошибки быть не может. С ним еще один мужчина и две женщины. Они сняли два дальних номера на втором этаже.

– Слушайте внимательно, сержант, – произнес полковник Аконья. – Вы немедленно отправитесь в мотель и примете все меры, чтобы никто не смог уйти оттуда незамеченным. Я буду там через час. И старайтесь не попадаться людям Миро на глаза. Это понятно?

– Да, сеньор. Выезжаю немедленно. – Сантьяго замялся. – Полковник, по поводу награды…

– Когда схватим Миро, она ваша.

– Благодарю вас, полковник. Я очень…

– Выполняйте приказ.

– Есть, сеньор.

Флориан Сантьяго повесил трубку. Ему ужасно хотелось позвонить еще кому-нибудь и сообщить потрясающую новость, но это подождет. А пока необходимо исполнить приказ полковника.

Сантьяго позвал одного из дежуривших наверху полицейских.

– Сядь за мой стол. У меня неотложное дело. Вернусь часа через три-четыре.

Думать о награде было приятно. Первым делом он купит себе новую машину – «сеат», синего цвета. Нет, лучше белого…

Полковник Аконья положил трубку и некоторое время сидел неподвижно, обдумывая услышанное. На этот раз промахов быть не должно. Это был последний ход в их с Миро шахматной партии, поэтому действовать надо осмотрительно, ведь он наверняка будет настороже.

Полковник вызвал адъютанта и приказал:

– Подберите две дюжины лучших стрелков. Все они должны быть вооружены автоматами. Через пятнадцать минут отправляемся в Саламанку.

– Слушаюсь, сеньор.

Теперь Миро не сбежать. Полковник мысленно уже планировал операцию по захвату. Мотель будет окружен. Отряд подойдет к нему быстро и бесшумно, атака будет внезапной, и этот головорез даже проснуться не успеет.

Спустя пятнадцать минут адъютант вернулся:

– Мы готовы выдвигаться, полковник.

Не теряя времени, сержант отправился в мотель. В предостережениях полковника он не нуждался, поскольку изначально не собирался задерживать террористов самостоятельно. И вот сейчас, следуя приказу, он стоял в тени в двадцати ярдах от мотеля и не спускал глаз с входной двери. Ночь была довольно холодной, но сержанта согревала мысль о награде, а еще он думал о сопровождавших Миро женщинах. Наверняка сейчас занимаются любовью со своими спутниками. Сантьяго усмехнулся: «Пускай напоследок развлекутся, скоро все они будут мертвы».

* * *

Военный грузовик бесшумно въехал в город и направился в сторону мотеля. Полковник Аконья зажег фонарик, чтобы взглянуть на карту, и, когда до мотеля оставалось не больше мили, сказал:

– Остановимся здесь и остаток пути пройдем пешком. Соблюдайте тишину.

Сантьяго не догадывался о приближении солдат до тех пор, пока у его уха не раздался голос:

– Кто такой?

Вздрогнув от неожиданности, он обернулся и оказался лицом к лицу с полковником Аконьей. «Господи, – подумал Сантьяго, – ну и страшилище».

– Сержант Сантьяго, сеньор.

– Кто-нибудь выходил из мотеля?

– Нет, сеньор. Все внутри. Должно быть, уже спят.

Полковник повернулся к адъютанту:

– Пусть половина наших людей окружат мотель. Если кто-то попытается сбежать, стрелять на поражение. Остальные бойцы пойдут со мной. Беглецы в двух дальних комнатах на втором этаже. Вперед!

Сантьяго видел, как полковник со своими людьми вошел в мотель. Двигались они совершенно бесшумно. Ох и пальбы, наверное, будет: а если так, то его дядя может попасть под перекрестный огонь. Жаль, конечно, но, с другой стороны, не придется с ним делиться.

Поднявшись на второй этаж, полковник шепотом приказал:

– Действуем наверняка. Открыть огонь без предупреждения.

– Полковник, хотите, я поведу людей? – вызвался адъютант.

– Нет. – Аконья не мог лишить себя удовольствия собственноручно прикончить Хайме Миро.

Номера, которые сняли Миро и его люди, располагались в конце коридора. Аконья жестом приказал шестерым солдатам встать напротив одной двери и шестерым – напротив другой, и отдал приказ:

– Вперед!

Как долго он ждал этого момента! По сигналу полковника солдаты одновременно выбили двери и ворвались внутрь с оружием наготове. И в недоумении остановились, увидев смятые, но пустые постели.

– Рассредоточиться! Быстрее! Вниз! – в бешенстве заорал Аконья.

Солдаты принялись обыскивать мотель, не пропуская ни одного номера: вышибали двери, не обращая внимания на ошеломленных постояльцев. Хайме Миро и его людей след простыл. Полковник бросился вниз на поиски портье, но в холле никого не было, и на оклик ответа не последовало. Трус наверняка спрятался.

Один из солдат взглянул на пол позади стойки.

– Полковник…

Аконья подошел к нему. На полу лежал связанный портье с кляпом во рту. На его шее висела табличка: «Просьба не беспокоить».

Глава 24

Рубио Арсано с ужасом увидел, как бурлящие воды поглотили Лючию и понесли прочь, в мгновение ока сорвался с места и побежал по берегу реки, перепрыгивая через бревна и кусты. На первой же излучине он увидел, что тело Лючии приближается к берегу. Прыгнув в воду, он отчаянно поплыл к ней, борясь с мощным течением, но силы были неравны и Рубио почувствовал, как его утаскивает в сторону. Лючия находилась всего в нескольких футах от него, но ему казалось, что их разделяют мили. Сделав последнее усилие, он схватил ее за руку, и она чудом не выскользнула из его пальцев. Крепко сжимая запястье девушки, Рубио погреб к спасительному берегу.

Достигнув суши, он уложил ее на траву и упал рядом, с трудом переводя дыхание. Лючия не приходила в сознание и не дышала. Перевернув ее на живот, Рубио сел на нее верхом и принялся давить на легкие. Прошла минута, другая, и, когда он уже начал отчаиваться, изо рта Лючии хлынула вода и девушка застонала. Рубио мысленно произнес слова благодарности Господу и продолжил делать искусственное дыхание, пока не услышал слабое биение ее сердца. Девушка начала дрожать от холода, и он бросился к зарослям деревьев, нарвал целую охапку листьев, чтобы хоть как-то обтереть Лючию. Рубио тоже промок насквозь и замерз, но не обращал на это внимания, ужасно опасаясь за жизнь сестры Лючии. И вот теперь, когда он аккуратно обтирал ее обнаженное тело листьями, в его голове бродили непристойные мысли, ибо сестра Лючия была хороша как богиня.

«Прости меня, Господи, ведь она принадлежит тебе, и я не должен помышлять о подобных непристойностях…»

От нежных поглаживаний Лючия постепенно пришла в себя. Ей казалось, что она лежит на морском берегу с Иво, а его мягкий язык скользит вниз по ее телу. «О да, – шепчет она. – Вот так. Не останавливайся, caro[41]». Ее охватило невероятное возбуждение, а потом она открыла глаза.

Когда Лючия упала в реку, ее последней мыслью было, что она непременно умрет, но она осталась жива и теперь смотрела на своего спасителя. Она машинально обняла Рубио за плечи и притянула к себе. На его лице отразилось изумление, и он запротестовал:

– Сестра… Мы не можем…

– Ш-ш-ш!

Лючия накрыла губы мужчины в неистовом, жадном и требовательном поцелуе, ее язык проник в глубины его рта, и для Рубио это стало последней каплей.

– Ну же, – услышал он горячий шепот. – Быстрее.

Она с нетерпением ждала, когда Рубио избавится от мокрой одежды, и думала, что оба они заслужили награды.

Нерешительно придвинувшись к ней, Рубио пробормотал:

– Сестра, мы не должны…

Но Лючия пребывала не в том настроении, чтобы беседовать. Почувствовав, как их тела сливаются в неподвластном времени безрассудном ритуале, она отдалась на волю охватившим ее восхитительным ощущениям. Всего несколько мгновений назад она была на волоске от смерти, и от этого происходящее казалось более сладким и чувственным.

Рубио оказался на удивление умелым любовником: одновременно нежным и неистовым, а еще в нем чувствовалась ранимость, заставшая Лючию врасплох. Его глаза источали такую нежность, что у нее внезапно возник комок в горле. «Надеюсь, этого деревенщину не угораздило в меня влюбиться. Он так хочет доставить мне удовольствие. Когда в последний раз мужчина об этом беспокоился?» – подумала Лючия и почему-то вспомнила об отце. Интересно, понравился бы ему Рубио Арсано? И почему ей вообще пришло в голову этим интересоваться? Должно быть, сошла с ума: ведь он простой фермер, а она – дочь Анжело Кармина. Они совершенно разные и встретились лишь из-за дурацкого стечения обстоятельств.

А Рубио сжимал ее в объятиях и без конца повторял:

– Лючия, моя Лючия.

Блеск в глазах говорил о его чувствах красноречивее слов.

Он такой замечательный, думала Лючия и тут же себя одергивала: да что с ней такое? Почему она вообще допускает подобные мысли? Она скрывается от полиции и… Внезапно вспомнив о золотом кресте, она испуганно охнула. О господи! Как же она могла о нем забыть?

Она резко села:

– Рубио, я оставила там, у водопада, сверток. Не мог бы ты его принести? И мою одежду, а то холодно.

– Конечно. Сейчас принесу.

Лючия очень переживала, что крест мог кто-нибудь забрать: мало ли кто проходил мимо…

Девушка испытала огромное облегчение, когда Рубио вернулся со свертком под мышкой, и решила больше не выпускать крест из виду.

– Спасибо.

Рубио передал ей одежду, но взглянув на него, Лючия ласково произнесла:

– Это мне пока не нужно.

Солнце пригревало ее обнаженную кожу, наполняя тело истомой. Ей было необыкновенно приятно лежать в объятиях Рубио. Они словно оказались в оазисе тишины и покоя. Даже опасность, от которой они бежали, казалась теперь далекой и призрачной.

– Расскажи мне о своем доме, – лениво протянула Лючия.

Лицо Рубио осветила улыбка, в голосе зазвучала гордость:

– У нас была небольшая ферма на окраине городка Бильбао. Она принадлежала нашей семье на протяжении нескольких поколений.

– Что с ней случилось?

По лицу Рубио пробежала тень.

– Из-за того, что я баск, правительство в Мадриде наказало меня дополнительными налогами. Когда я отказался платить, у меня конфисковали ферму. Именно тогда я встретил Хайме Миро и присоединился к нему, чтобы сражаться с правительством за правое дело. У меня остались мать и сестры. Когда-нибудь я верну ферму и мы снова заживем как прежде.

Лючия подумала о своем отце и братьях, заключенных в тюрьму до конца жизни.

– Вы близки со своими родными?

– Конечно, – ответил Рубио с теплотой в голосе. – Ведь семья для нас как первая любовь.

«Да, – подумала Лючия, – только я свою больше никогда не увижу».

– А кто твои родные? – спросил Рубио. – Ты была к ним привязана до того, как ушла в монастырь?

Беседа приняла опасный поворот. «Что ему сказать? Что мой отец мафиози? И что вместе с моими братьями сидит в тюрьме за убийство?»

– Да… мы были очень близки.

– Чем занимается твой отец?

– Он… он бизнесмен.

– У тебя есть братья или сестры?

– Два брата. Они работают с отцом.

– Лючия, почему ты решила уйти в монастырь?

«Потому что полиция разыскивает меня за двойное убийство. И пора положить конец этому разговору».

– Мне нужно было спрятаться. – И это было недалеко от правды.

– Ты почувствовала, что мир вокруг стал для тебя невыносим?

– Что-то вроде этого.

– Я не имею права так говорить, но я люблю тебя, Лючия.

– Рубио…

– И хотел бы видеть тебя своей женой. Поверь, ничего подобного я не говорил ни одной женщине.

Как он трогателен в своей искренности, у него нет второго дна. С ним нужно вести себя очень осторожно, чтобы не ранить его чувства. Дочь Анжело Кармина – и вдруг жена простого фермера! Обхохочешься!

Рубио же, неверно истолковав блуждавшую на ее лице улыбку, горячо продолжил:

– Не вечно же мне прятаться! Рано или поздно правительству придется заключить с нами мир. И тогда я вернусь на свою ферму. Обещаю: сделаю все, чтобы ты была счастлива. У нас родится много детей, и все девочки будут похожи на тебя…

Нет, это уже слишком, надо как-то его остановить: нельзя поощрять у него эти мысли, но по какой-то непонятной причине она не могла этого сделать. Слушая романтические рассказы Рубио об их будущей совместной жизни, Лючия поймала себя на том, что почти не против, чтобы его мечты стали реальностью. Она устала прятаться. Как было бы чудесно найти место, где она будет в безопасности, окруженная любовью и заботой. «Наверное, я схожу с ума».

– Давай не будем сейчас об этом говорить, – мягко сказала Лючия. – Нам нужно идти дальше.

Они шли на северо-восток вдоль извилистых берегов реки Дуэро, окруженной холмами и деревьями с густой зеленой листвой. Остановившись в живописной деревушке Вильяльба-де-Дуэро, молодые люди купили хлеба, сыра и вина и расположились на идиллический пикник на поросшем сочной травой лугу.

Рядом с Рубио Лючия чувствовала себя спокойно и умиротворенно. Было в нем что-то настолько надежное, что придавало сил и ей. «С ним любая будет счастлива», – не к месту подумала Лючия.

Когда они закончили есть, Рубио сказал:

– Следующим на нашем пути будет город Аранда-де-Дуэро. Он довольно крупный, и лучше, если мы обойдем его стороной, чтобы не столкнуться с солдатами.

Для Лючии настал момент истины: наконец-то она сможет отправиться дальше одна. Она давно ждала возможности оказаться в большом городе. Рубио Арсано и его ферма были мечтой, фантазией, а вот побег в Швейцарию – реальностью. Лючия знала, что причинит Рубио ужасную боль, и была не в силах поднять на него глаза, когда попросила:

– И все же мне хотелось бы зайти в город.

Молодой человек нахмурился:

– Это может быть опасно, querida. Солдаты…

– Вряд ли нас будут искать там. – Лючия лихорадочно искала аргумент. – К тому же мне нужна новая одежда. Я не могу идти дальше в таком виде.

Мысль пойти в город беспокоила Рубио, но он все же ответил:

– Что ж, раз ты так хочешь…

Возвышавшиеся в отдалении стены и строения города Арандо-де-Дуэро выглядели точно рукотворная гора.

Рубио предпринял еще одну попытку:

– Лючия, тебе действительно так необходимо попасть в город?

– Да. Мне это действительно нужно.

Молодые люди прошли по длинному мосту, ведущему на главную улицу – Авениду Кастилья, и направились в центр города. Они миновали сахарную фабрику, церковь, мясную и бакалейную лавки. Воздух вокруг наполняли разнообразные ароматы. По обе стороны улицы возвышались магазины и жилые дома. Молодые люди шли медленно, стараясь не привлекать к себе внимание. Наконец, к своему облегчению, Лючия увидела именно то, что ей было нужно: вывеску «Casa de Empeños»[42], но ничего не сказала.

Путники добрались до городской площади с ее магазинами и барами, прошли мимо таверны «Пещера», в окна которой виднелась барная стойка и деревянные столы. В таверне имелся музыкальный автомат, а с дубовых стропил свешивались окорока и связки чеснока.

Лючия поняла, как будет действовать дальше, и сказала:

– Мне ужасно хочется пить. Мы можем зайти внутрь?

– Конечно.

Он взял девушку за руку и повел в таверну. У стойки сидели несколько посетителей, поэтому Лючия и Рубио заняли столик в самом углу.

– Что ты будешь пить, querida?

– Закажи мне, пожалуйста, бокал вина, а я… на минутку: скоро вернусь.

Она поднялась со своего места и вышла на улицу, оставив Рубио озадаченно смотреть ей вслед.

Выйдя из таверны, Лючия свернула за угол и поспешила в сторону ломбарда, крепко прижимая к груди завернутый в тряпицу крест. На другой стороне улицы она увидела дверь с черной табличкой, на которой белыми буквами было написано «Полиция». Сердце девушки на мгновение замерло, но она быстро пришла в себя и вошла в ломбард.

За прилавком стоял морщинистый мужчина невысокого роста с большой головой.

– Buenos dias, señorita.

– Buenos dias, señor. Мне бы хотелось кое-что продать. – Лючия так сильно нервничала, чтобы была вынуждена сжать колени, чтобы унять дрожь.

– Si?

Лючия развернула тряпицу и протянула мужчине крест:

– Вы… вы не хотели бы это купить?

Мужчина взял крест в руки, и Лючия заметила вспыхнувший в его глазах огонь.

– Могу я поинтересоваться, где вы это взяли?

– Крест оставил мне дядя, который недавно умер. – Горло Лючии настолько пересохло, что слова давались ей с трудом.

Ростовщик медленно вертел крест в руках, ощупывая его со всех сторон.

– Сколько вы за него хотите?

Мечта Лючии становилась реальностью.

– Я хочу за него двести пятьдесят тысяч песет.

Ростовщик нахмурился и покачал головой:

– Нет, не больше сотни тысяч.

– Скорее я пойду торговать собой.

– Возможно, я мог бы поднять цену до ста пятидесяти.

– Уж лучше я его расплавлю и спущу в сточную канаву.

– Двести тысяч песет. Это последняя цена.

Лючия забрала у ростовщика крест:

– Это грабеж средь бела дня, но я принимаю ваше предложение.

Лючия видела, как загорелись его глаза.

– Bueno, senorita.

Он потянул руки к кресту, но Лючия отстранилась.

– У меня есть условие.

– Что это за условие, сеньорита?

– У меня украли паспорт. И теперь мне нужен новый, чтобы я могла выехать из страны и навестить свою больную тетю.

Ростовщик внимательно посмотрел на девушку, а потом кивнул:

– Понимаю.

– Если вы поможете мне решить эту проблему, крест ваш.

Ростовщик вздохнул:

– Паспорт добыть непросто, сеньорита: власти относятся к этому очень строго.

Лючия молча смотрела на мужчину и ждала.

– Не представляю, чем могу помочь.

– Что ж, спасибо и на этом, сеньор. – Лючия направилась к двери и уже взялась за ручку, чтобы ее открыть, когда ростовщик ее окликнул:

– Momentito.

Лючия остановилась.

– Мне вдруг вспомнилось… Мой кузен иногда оказывает помощь в такого рода деликатных делах, и я мог бы… но это так, гипотетически.

– Понимаю.

– Попытаюсь с ним поговорить. Когда вам нужен паспорт?

– Сегодня.

Большая голова медленно кивнула.

– И если я окажу вам эту услугу, сделка состоится?

– Когда я получу паспорт.

– Договорились. Приходите сюда в восемь часов, мой кузен будет вас ждать. Ему нужно будет сделать фотографию, чтобы вклеить в паспорт.

Лючия чувствовала, как отчаянно колотится ее сердце:

– Благодарю вас, сеньор.

– Может, вы оставите крест на хранение у меня?

– Со мной он будет в большей сохранности.

– В таком случае, до вечера. Hasta luego[43].

Лючия вышла из ломбарда и, обойдя стороной полицейский участок, вернулась в таверну, где ее ждал Рубио. Лючия замедлила шаг. Наконец-то ей повезло. С деньгами, вырученными за крест, она сможет добраться до Швейцарии, где вновь обретет свободу. Она должна была радоваться, но вместо этого ощущала какое-то странное уныние.

Да что с ней такое? До свободы рукой подать, а Рубио вскоре ее забудет и найдет кого-нибудь себе под стать. А потом Лючия вспомнила выражение его глаз, когда он сказал, что хочет на ней жениться, и что-то в ней надорвалось.

Глава 25

Средства массовой информации неистовствовали. Газеты пестрели сенсационными заголовками в попытке затмить конкурентов: «Нападение на монастырь», «Массовый арест монахинь, укрывавших террористов», «Побег четырех монахинь», «Монахиня погибла, но забрала с собой пятерых солдат».

Международные телеграфные агентства не справлялись с объемом информации.

Репортеры со всего мира съехались в Мадрид, и, чтобы хоть как-то разрядить обстановку, премьер-министр Леопольдо Мартинес согласился созвать пресс-конференцию. В его кабинете собралось почти четыре дюжины репортеров со всех уголков света. Полковники Рамон Аконья и Фал Состело сидели рядом с ним.

Премьер-министр уже представлял себе заголовок свежего номера лондонской «Таймс»: «Террористы и монахини ускользают от армии и полиции Испании».

Первым поступил вопрос от корреспондента «Пари-матч»:

– Господин премьер-министр, располагаете ли вы информацией о местонахождении сбежавших монахинь?

– Поисками руководит полковник Аконья, поэтому я предоставляю слово ему, – ответил премьер-министр.

– У нас есть основания полагать, что монахини сейчас в руках баскских террористов, – начал полковник Аконья. – Я также вынужден сообщить, что они вовсе не в плену, а сотрудничают с ними.

Корреспонденты принялись энергично строчить в своих блокнотах.

– А что вы скажете об убийстве сестры Терезы и солдат?

– По имеющейся у нас информации, сестра Тереза – агент Хайме Миро. Под предлогом оказания помощи в его задержании она пробралась в военный лагерь и, прежде чем ее успели остановить, застрелила пятерых солдат. Могу вас заверить, что ГСО и военные прикладывают все усилия к тому, чтобы отдать преступников в руки правосудия.

– А что с теми монахинями, которых вы из монастыря в Авиле переправили в Мадрид?

– Их допрашивают, – ответил Аконья.

Премьер-министру хотелось поскорее закончить пресс-конференцию. Он с трудом сдерживал гнев. Из-за неспособности установить местонахождение монахинь и схватить террористов его правительство и он лично выглядели не лучшим образом и пресса в полной мере воспользовалась сложившейся ситуацией.

– Господин премьер-министр, не могли бы вы немного подробнее рассказать об этих четырех сбежавших монахинях? – спросил корреспондент «Оджи».

– Мне жаль, но я больше не могу предоставить вам никакой информации. Повторяю, леди и джентльмены, правительство делает все возможное, чтобы разыскать пособниц террористов.

– Господин премьер-министр, в прессе не раз сообщалось о применении жестких мер во время нападения на монастырь в Авиле. Что вы можете сказать по этому поводу?

Это был больной вопрос, потому что жестокость действительно имела место. Полковник Аконья явно превысил полномочия и перешел границы дозволенного, но с этим он разберется позже, а пока необходимо всячески демонстрировать сплоченность.

Премьер-министр повернулся к своему соседу и спокойно произнес:

– На этот вопрос вам ответит полковник Аконья.

– Эти обвинения совершенно необоснованные, – так же спокойно сказал полковник Аконья. – А якобы жестокость объясняется просто. Мы получили достоверную информацию, что террористы во главе с Хайме Миро, вооруженные до зубов, скрываются в цистерцианском монастыре. К тому времени как мы прибыли в монастырь, они успели сбежать.

– Полковник, нам стало известно, что ваши люди домогались…

– Подобные обвинения возмутительны.

– Благодарю вас, леди и джентльмены, – произнес премьер-министр. – На этом все. Мы известим вас о дальнейшем развитии событий.

Когда журналисты разошлись, премьер-министр повернулся к полковникам Аконье и Состело.

– Из-за их статей мы выглядим настоящими варварами в глазах мировой общественности.

Аконью ни капли не интересовало мнение премьер-министра. Гораздо больше его беспокоил телефонный звонок, раздавшийся посреди ночи. Голос был настолько хорошо ему знаком, что он не только тотчас же проснулся, но и ужасно вспотел.

– Вы нас разочаровываете, полковник: мы надеялись к этому времени получить какой-то результат. Время на исходе.

Полковник попытался объяснить, оправдаться, но в трубке раздались короткие гудки.

Еще никогда Рамон Аконья не был так близок к отчаянию. Где же этот мерзавец Миро?

Глава 26

«Я убью ее, – думал Рикардо Мельядо. – Задушу голыми руками, сброшу со скалы или просто пристрелю».

Еще никто не вызывал у него такого раздражения, как сестра Грасиела. Вначале, когда Хайме Миро сказал, что монахиня пойдет с ним, Мельядо обрадовался: еще никогда ему не встречалась такая красавица, и он вознамерился познакомиться с ней поближе – узнать, почему она приняла решение спрятаться за стенами монастыря. Блузка и юбка не скрывали очертания соблазнительных изгибов роскошного женского тела. «Это будет весьма пикантное путешествие», – подумал Рикардо, но дело приняло весьма неожиданный поворот. Проблема состояла в том, что сестра Грасиела наотрез отказывалась разговаривать. С начала путешествия она не произнесла ни слова, но при этом не выглядела рассерженной, напуганной или огорченной, и это сбивало Рикардо с толку. Пребывая глубоко в себе, она не проявляла никакого интереса ни к нему, ни к тому, что происходит вокруг.

Она не жаловалась, хотя шли они в жару по пыльным проселочным дорогам, мимо пшеничных полей, отливавших золотом в солнечном свете, мимо колосившегося ячменя и овса, мимо наливавшихся соком виноградников довольно быстро. Обходя стороной небольшие деревушки, они пробирались сквозь заросли подсолнухов, подставлявших солнцу свои круглые желтые лица.

Когда они перешли через реку Морос, Рикардо спросил:

– Не хочешь немного передохнуть, сестра?

Ответом ему, как всегда, было молчание.

Они приближались к Сеговии, прежде чем свернуть на северо-восток к покрытым снежными шапками горам Гуадаррама, и Рикардо предпринял еще одну попытку завести вежливую беседу:

– Мы скоро будем в Сеговии, сестра.

Никакой реакции.

«Чем же я мог ее обидеть?»

– Ты не проголодалась, сестра?

Молчание.

Его словно не существовало. Еще никогда в жизни Рикардо не испытывал такого отчаяния. Возможно, у нее просто не все в порядке с головой? Тогда это все объяснимо. Господь наградил ее неземной красотой, а потом проклял, наделив слабоумием. Но Рикардо в это не верилось.

Когда они добрались до окраины Сеговии, Рикардо заметил, что в городе многолюдно: похоже, что гражданская гвардия начеку, а когда оказались возле площади Конде-де-Честе, и вовсе увидел солдат, и они направлялись в их сторону.

– Возьми меня за руку, сестра. Мы должны выглядеть, как влюбленная парочка.

Но и эти слова она проигнорировала.

«Господи Иисусе, – подумал Рикардо. – Может, она глухонемая?»

Он попытался взять ее за руку, но сопротивление было таким яростным, что он остолбенел. Монахиня отдернула руку так, словно ее ужалила оса.

А солдаты подходили все ближе.

Рикардо наклонился к Грасиеле и, уже не скрываясь, громко проговорил:

– Не стоит злиться, а то прямо как моя сестра. Вчера после ужина, уложив детей спать, заявила, что все мужчины бездельники: травят байки и смолят свои вонючие сигары, пока их жены крутятся как белки в колесе. Бьюсь об заклад…

Солдаты прошли мимо. Рикардо взглянула на Грасиелу, но ее лицо, как всегда, ничего не выражало. Ну почему Хайме не вверил его заботам другую монахиню? Эта же словно каменная, и не было такого инструмента, которым можно проломить эту неприступную твердь.

При всей своей скромности Рикардо Мельядо прекрасно знал, что привлекателен и нравится женщинам: высокий, хорошо сложенный, с аристократическим носом, умным лицом и идеально ровными белыми зубами. Рикардо родился в зажиточной баскской семье на севере Испании. Отец-банкир позаботился, чтобы сын получил отменное образование, и молодой человек поступил в университет Саламанки, чтобы потом работать в семейном бизнесе.

По окончании обучения послушный долгу Рикардо начал работать в банке, однако вскоре его захватили проблемы своего народа и он стал посещать собрания и митинги, участвовать в антиправительственных протестах и через некоторое время выбился в лидеры ЭТА.

Узнав о революционной деятельности сына, старший Мельядо вызвал его в свой большой, обитый деревянными панелями кабинет и как следует отчитал.

– Я тоже баск, Рикардо, но еще и бизнесмен. Нельзя гадить в собственном доме, поощряя революцию в стране, где мы зарабатываем себе на жизнь.

– Никто не собирается свергать правительство, отец. Мы лишь требуем свободы. Притеснение правительством басков и каталонцев просто невыносимо.

Откинувшись на стуле, старший Мельядо внимательно посмотрел на сына:

– У нас с мэром – он мой хороший друг – вчера состоялась беседа. Он сказал, что лучше бы тебе не тратить время на сотрясение воздуха на митингах, а направить свою энергию на банковский бизнес.

– Отец…

– Послушай меня, Рикардо. В молодости у меня тоже бурлила кровь. Но существуют другие способы остудить пыл. Ты помолвлен с чудесной девушкой. Надеюсь, ты женишься и у вас будут дети. – Он обвел рукой кабинет. – У тебя есть, чего ждать от будущего.

– Ну как ты не понимаешь…

– Понимаю больше, чем ты, сынок. Твой будущий тесть тоже недоволен твоими увлечениями, и мне бы не хотелось, чтобы что-то помешало твоей свадьбе. Я ясно выразился?

– Более чем.

А уже в следующее воскресенье Рикардо Мельядо арестовали за организацию баскского митинга в Барселоне. Он отказался от предложения отца внести за него залог, если не будут освобождены его товарищи. Старший Мельядо не согласился. На этом карьера Рикардо закончилась. Помолвку тоже пришлось расторгнуть. С тех пор прошло пять лет: пять лет опасностей и риска, пять лет борьбы за идею, в которую он свято верил. И вот теперь он в бегах, его преследует полиция, к тому же тащит через всю Испанию умственно отсталую немую монахиню.

– Нам в эту сторону, – сказал он сестре Грасиеле, на сей раз старательно избегая прикасаться к ней.

Они свернули с главной улицы на Сан-Валентин, на углу которой располагался магазин музыкальных инструментов.

– У меня возникла идея, – сказал Рикардо. – Подожди здесь, сестра. Я скоро вернусь.

Он вошел в магазин и приблизился к прилавку, за которым стоял молодой продавец.

– Buenos dias. Могу чем-то помочь?

– Да. Я бы хотел приобрести две гитары.

Продавец улыбнулся:

– Вам повезло. Мы как раз получили несколько гитар «Рамирес». Они лучшие.

– Пожалуй, я подберу что-нибудь попроще. Мы с другом всего лишь любители.

– Как пожелаете, сеньор. Как насчет вот этих? – Продавец подошел к секции, где на витрине было выставлено около дюжины гитар. – Могу предложить вам две гитары марки «Коно» по пять тысяч песет за штуку.

– Думаю, мне и это дороговато.

Рикардо выбрал две дешевые гитары:

– А вот как раз то, что нужно.

В глубине души он надеялся, что сестра Грасиела ушла, но когда через несколько минут вышел на улицу с двумя гитарами в руках, она терпеливо ждала его снаружи.

Расправив ремень на одной из гитар, Рикардо протянул ее монахине:

– Вот, сестра. Перекинь ее через плечо.

Сестра Грасиела непонимающе уставилась на него, и Рикардо терпеливо пояснил:

– Играть тебе не придется. Гитара только для вида.

Он протянул женщине инструмент, и та нехотя взяла гитару в руки.

Они шли по извилистым улицам Сеговии под огромным виадуком, построенным римлянами несколько веков назад, и Рикардо решил предпринять еще одну попытку:

– Видишь этот виадук, сестра? Между камнями нет цемента. Легенда гласит, что две тысячи лет назад этот виадук построил дьявол. Просто клал камень на камень и скреплял их своими дьявольскими чарами.

Рикардо взглянул на попутчицу, ожидая хоть какой-то реакции, но она молчала, словно его не существовало.

«А, к черту все!» – сдался наконец Рикардо.

Солдаты гражданской гвардии были повсюду, и, каждый раз проходя мимо них, Рикардо делал вид, будто поглощен беседой с Грасиелой, при этом стараясь к ней не прикасаться.

Число полицейских и солдат увеличивалось, но Рикардо чувствовал себя в относительной безопасности. Ведь все эти люди разыскивали монахинь в рясах в сопровождении людей Хайме, а посему у них не было причин подозревать в чем-то двух туристов с гитарами за спиной.

Рикардо изрядно проголодался, и, несмотря на то что сестра Грасиела не произносила ни слова, был уверен, что и она голодна. Они как раз дошли до небольшого кафе.

– Давай зайдем, сестра, перекусим.

Она стояла и молча смотрела на него, и Рикардо вздохнул:

– Ладно, как хочешь.

Он вошел в кафе, и вскоре сестра Грасиела последовала за ним.

– Что тебе заказать, сестра? – спросил он, усевшись за стол.

Ответа не последовало. Господи, как же она действует ему на нервы!

Рикардо обратился к официантке:

– Два гаспачо и две порции чорисо.

Когда принесли заказ, сестра Грасиела начала есть, но совершенно машинально, без всякого удовольствия, словно это был ее долг. Мужчины за другими столами смотрели на его спутницу во все глаза, и Рикардо не мог осуждать их за это: ее красота впечатляла.

Несмотря на замкнутость Грасиелы, Рикардо чувствовал, что каждый раз при взгляде на нее к его горлу подкатывает ком, и ругал себя за глупые романтические мысли. Эта девушка для него загадка, спрятанная за неприступной стеной. Рикардо Мельядо знал множество красивых женщин, но не одна из них не произвела на него такого впечатления, как эта. Было в ее красоте что-то мистическое, но Рикардо никак не мог понять, что его так притягивает к ней. Глупа она или умна? Скучна или интересна? Бесчувственна или исполнена страсти? Лучше бы она была воплощением всех отрицательных качеств, рассуждал Рикардо, иначе он попросту не сможет с ней расстаться. Он поспешил отвернуться, словно боялся, что сестра сможет прочитать его мысли.

Когда с обедом было покончено, Рикардо расплатился и молодые люди встали из-за стола, он заметил, что сестра Грасиела слегка прихрамывает. «Придется раздобыть какой-нибудь транспорт, дорога длинная».

Они двинулись вниз по улице и на окраине города, у Мансанарес-эль-Реал, набрели на цыганский караван: четыре пестро украшенные кибитки, запряженные лошадьми, в которых сидели женщины с детьми – все в ярких цыганских нарядах.

– Подожди здесь, сестра, – сказал Рикардо. – Попробую узнать, не подвезут ли нас.

Он подошел к вознице первой кибитки – дородному мужчине с полным набором цыганских регалий, включая серьги в ушах.

– Buenos tardes, señor. Вы оказали бы мне неоценимую услугу, если бы немного нас подвезли.

Цыган перевел взгляд на стоявшую в отдалении Грасиелу.

– А куда вы направляетесь?

– В горы Гуадаррама.

– Смогу подвезти вас до Сересо-де-Абахо.

– Буду вам очень признателен. Спасибо.

Рикардо пожал цыгану руку, вложив в нее деньги.

– Садитесь в последнюю кибитку.

– Gracias.

Рикардо вернулся к поджидавшей его Грасиеле и сообщил:

– Цыгане согласились нас немного подвезти. Мы поедем в последней кибитке.

На мгновение ему показалось, что она откажется, но монахиня немного помедлила, а потом направилась в хвост каравана.

Сидевшие внутри цыгане потеснились, чтобы дать место попутчикам. Рикардо, помогая сестре залезть в кибитку, едва коснулся ее руки, но она отшатнулась от него как от прокаженного. «Ну, и черт с тобой!» – рассердился Рикардо, но когда она забиралась, взгляд его упал на ее обнаженную ногу и гнев сменился восхищением: таких красивых ног ему видеть еще не приходилось.

Поудобнее устроившись на жестком деревянном полу, он взглянул на Грасиелу: та забилась в угол, глаза ее были закрыты, губы шевелились в беззвучной молитве. Рикардо не мог отвести от нее глаз.

День тянулся бесконечно долго. Солнце на безоблачном голубом небе палило нещадно, точно раскаленная печь, иссушая землю и выматывая путников. Время от времени, когда караван пересекал равнину, над ними парили огромные птицы – похожие на грифонов седые стервятники.

На исходе дня караван сделал остановку, и к Рикардо подошел барон.

– Дальше нам не по пути: мы направляемся в Винвелас.

Рикардо поблагодарил его и хотел было протянуть руку Грасиеле, но вовремя спохватился.

Он снова повернулся к барону:

– Не продадите ли нам немного еды?

Повернувшись к одной из женщин, барон сказал что-то на непонятном языке, и спустя мгновение она принесла два свертка.

– Muchas gracias[44].

Он достал деньги, но цыган прищурился и покачал головой:

– Вы с сестрой уже заплатили за еду.

«Вы с сестрой». Значит, он догадался, но Рикардо не почувствовал опасности: правительство угнетало цыган не меньше, чем басков и каталонцев.

– Vayan con Dios[45].

Рикардо некоторое время смотрел вслед удалявшемуся каравану, а потом повернулся к Грасиеле: та ждала с бесстрастным выражением лица.

– Тебе недолго осталось терпеть мое общество: скоро мы будем в Логроньо. Там ты встретишься с остальными монахинями, и вы вместе отправитесь в Мендавию в монастырь.

Никакой реакции. С таким же успехом Рикардо мог разговаривать с каменной стеной, да он, собственно, с ней и разговаривает.

Цыгане высадили их в плодородной долине, изобиловавшей садами, где росли яблони, груши и инжир. Неподалеку от них протекала река Дуратон, славившаяся своей крупной форелью. В прошлом Рикардо не раз приезжал сюда рыбачить. Это было просто идеальное место для отдыха, только времени на него не было.

Рикардо посмотрел на цепью раскинувшиеся перед ними горы Гуадаррама. Он хорошо знал не только эти места, но и тропы, петлявшие меж горных вершин, где бродили дикие горные козы и волки, ползали змеи. Если бы он путешествовал один, то выбрал бы кратчайший путь, но из-за сестры Грасиелы пришлось отдать предпочтение самому безопасному.

– Нам пора в путь, – сказал Рикардо. – Впереди долгий подъем.

Он не собирался пропускать встречу со своими товарищами в Логроньо, а с этой немой монахиней пусть возится кто-нибудь другой.

Сестра Грасиела молча ждала, когда Рикардо укажет путь. Он вздохнул и начал подниматься по крутой горной тропе. Грасиела пошла следом, но оступилась на выскочившем из-под ноги камне. Рикардо машинально протянул руку, чтобы ее подхватить, но она отпрянула и справилась самостоятельно. «Да черт с тобой! – подумал он раздраженно. – Хочешь сломать шею – ломай!»

Они продолжили путь, ориентируясь на видневшуюся впереди величественную вершину. Тропа становилась все уже и отвеснее, а холодный воздух – разреженнее. Путники шли на восток, пробираясь через хвойные заросли, и вскоре впереди показалась горная деревня, где останавливались лыжники и альпинисты.

Рикардо знал, что там они найдут кров и горячую еду. Заманчивая перспектива, но это слишком опасно: лучшего места для засады и не придумаешь.

Он повернулся к сестре Грасиеле:

– Деревню придется обойти стороной. Можешь пройти еще немного или устроить привал?

Сестра взглянула на него, но вместо ответа развернулась и продолжила путь. Слава богу, в Логроньо он наконец от нее избавится. Только почему его обуревают такие странные чувства?

Они обошли деревню по кромке леса и вскоре вновь оказались на тропе, что вела в гору. Дышать становилось все труднее, да и тропа делалась все круче. За поворотом они наткнулись на пустое орлиное гнездо. Путники обошли стороной еще одну горную деревушку, мирно гревшуюся в лучах полуденного солнца, и остановились у речки, чтобы немного передохнуть и напиться ледяной воды.

С наступлением сумерек они оказались в труднопроходимой местности, испещренной многочисленными гротами и пещерами. Дальше начинался спуск. «Теперь идти будет проще, – подумал Рикардо. – Худшая часть пути позади». И в этот момент до его слуха донеслось еле слышное жужжание. Он вскинул голову, пытаясь определить источник звука, и внезапно из-за вершины горы показался военный самолет.

– Ложись! – закричал Рикардо. – Скорее!

Но Грасиела не обратила на него никакого внимания, а самолет сделал вираж и спустился ниже.

– Ложись!

Ему пришлось прыгнуть на нее и повалить на землю, накрыв ее тело своим, но то, что случилось потом, повергло его в настоящий шок. Девушка вдруг истерично завизжала и принялась отбиваться, причем била его в пах, по лицу, пыталась выцарапать глаза, но более всего Рикардо ошеломили вырывавшиеся из ее уст слова. Поток грязных ругательств поверг его в шок: никогда еще он не слышал такой отборной брани. Рикардо не мог поверить, что все это вылетало из этого красивого ротика.

Он попытался схватить ее за руки, чтобы защититься от ногтей, но она извивалась под ним подобно дикой кошке.

– Да уймись ты! – закричал Рикардо. – Я не сделаю тебе ничего дурного. Это военный самолет-разведчик. Нас могли заметить, поэтому надо поскорее отсюда убраться.

Рикардо прижимал ее к земле до тех пор, пока она не перестала сопротивляться. Из горла ее вырывались странные сдавленные звуки, и он понял, что она рыдает. Несмотря на весь свой опыт общения с женщинами, Рикардо был сбит с толку. Он лежал поверх бьющейся в истерике монахини, обладавшей словарным запасом грузчика, и не представлял, что делать дальше. Для начала он попытался ее успокоить.

– Сестра, нам необходимо как можно скорее найти какое-нибудь укрытие. Возможно, пилоты уже сообщили своему руководству о нашем местонахождении и через несколько часов солдаты начнут прочесывать местность. Если ты хочешь попасть в монастырь, то сейчас встанешь и пойдешь со мной.

Немного подождав, Рикардо осторожно поднялся, сел рядом с рыдавшей монахиней и стал ждать, пока ее рыдания не стихнут.

Наконец Грасиела села. Лицо было перепачкано, волосы растрепались, глаза покраснели от слез, и все же при виде ее красоты сердце Рикардо сжалось от боли, и он тихо произнес:

– Прости, что напугал. Обещаю, что впредь постараюсь вести себя осторожнее.

Грасиела посмотрела на него своими ясными карими глазами, в которых блестели слезы, но Рикардо так и не понял, какие мысли бродили в ее голове, поэтому со вздохом поднялся с земли и сообщил:

– В окрестностях множество пещер. Расположимся на ночлег в одной из них, а на рассвете продолжим.

Царапины от ее ногтей кровоточили, но, несмотря на случившееся, его настолько тронула ее беззащитность и хрупкость, что ему ужасно захотелось ее приободрить, но он попросту не знал, что сказать.

На протяжении веков ветра, ливни и землетрясения способствовали возникновению пещер, поражавших своим разнообразием. Одни напоминали неглубокие выемки в камнях, а другие представляли собой бесконечные лабиринты, в которые не ступала нога человека.

В миле от того места, где путники заметили самолет, Рикардо обнаружил пещеру, полностью удовлетворявшую его запросам. Низкий вход был почти полностью скрыт кустарником.

– Подожди меня, – сказал он спутнице и, раздвинув кусты, вошел внутрь.

В пещере было темно, слабый свет проникал туда только через вход. Трудно было определить истинные размеры пещеры, но это было и неважно, ведь путники не собирались ее исследовать.

Рикардо вернулся к поджидавшей его Грасиеле:

– Вроде бы безопасно. Ты иди внутрь, а я скоро вернусь, только наберу веток, чтобы замаскировать вход.

Подождав, пока Грасиела скроется в пещере, он задумался, обнаружит ли ее там, когда вернется. Рикардо вдруг осознал, что совсем не хочет, чтобы она ушла.

Проследив за удалявшимся Рикардо, Грасиела в отчаянии опустилась на холодную землю и взмолилась: «Господи, я больше не выдержу. Прошу, вызволи меня из этого ада».

Она действительно пребывала в аду. С самого начала. С самой первой встречи с Рикардо Грасиела боролась со своим влечением к нему, вспомнила мавра. «Я боюсь себя, того зла, что сидит во мне. Я хочу этого мужчину, хотя не должна испытывать ничего подобного». Она потому и решила отгородиться от Рикардо стеной молчания, тишины, как было при жизни в монастыре, но сейчас, без строгой дисциплины, без молитв, без ежедневной рутины, Грасиела обнаружила, что не в силах изгнать поселившийся в душе мрак. На протяжении многих лет она боролась с сатанинскими желаниями своего тела, пыталась изгнать из памяти преследовавшие ее звуки, стоны и вздохи, что доносились из постели матери.

Мавр с вожделением смотрел на ее обнаженное тело, но не хотел прикасаться к нему: «Ты совсем ребенок…» Она его уговаривала, а потом на протяжении многих лет пыталась забыть ощущение его плоти внутри своего тела, забыть ритмичное покачивание их сплетенных тел, заставлявшее ее наконец-то чувствовать себя живой.

Грасиела вспомнила крик матери, «Ах ты, сука!» – и слова хирурга, что она слишком красива, чтобы уродовать ее лицо шрамами.

Годы молитв должны были очистить Грасиелу от чувства вины, но все оказалось напрасно: едва взглянув на Рикардо Мельядо, она вспомнила прошлое. В детстве она мечтала о таком мужчине, как Рикардо: красивом, нежном и добром. И когда он был рядом, когда прикасался к ней, все ее тело тут же охватывало пламя страсти, сопровождаемое глубоким чувством стыда. «Я невеста Господа, и, предаваясь нечестивым мыслям, чувствую себя предательницей. Я принадлежу только ему. Так прошу: помоги же мне, избавь от нечестивых помыслов».

Грасиела отчаянно старалась сохранить разделявшую их с Рикардо стену молчания, проникнуть сквозь которую мог только Господь. Эта стена защищала ее от дьявола, но хотела ли она этого – вот в чем вопрос… Когда Рикардо повалил ее и прижал к земле, перед ее мысленным взором возник мавр, занимавшийся с ней любовью, монах, пытавшийся ее изнасиловать, и, охваченная паникой, именно от них она пыталась отбиваться. Так ей хотелось думать, но она была вынуждена признать, что это неправда: боролась она с собственным желанием.

Грасиела разрывалась между чистыми порывами души и чувственными призывами плоти: «Я не должна сдаваться: надо просто поскорее попасть в монастырь. Он скоро вернется, и что мне делать?»

От горестных мыслей ее оторвал тихий писк в глубине пещеры, и, поспешно обернувшись, она увидела в темноте четыре зеленых глаза. Сердце Грасиелы отчаянно забилось.

Тихо ступая мягкими лапами, к ней подбежали два волчонка, и она с улыбкой протянула к ним руки. Внезапно у входа в пещеру раздался шорох, но она подумала, что это, должно быть, вернулся Рикардо. А в следующее мгновение к ней стрелой метнулась огромная волчица…

Глава 27

Лючия Кармин остановилась перед таверной «Пещера» и глубоко вздохнула. Через окно ей хорошо был виден поджидавший ее Рубио Арсано. Нельзя, чтобы он что-то заподозрил. В восемь вечера у нее будет новый паспорт, с которым она отправится в Швейцарию, а пока…

Заставив себя улыбнуться, она вошла в таверну, и при виде ее Рубио с облегчением улыбнулся, а когда поднялся из-за стола, сердце Лючии сжалось от боли.

– Я очень волновался, querida. Ты отсутствовала так долго, что я испугался, не случилось ли с тобой что.

Лючия накрыла его руку своей.

– Нет-нет, все в порядке.

Рубио держал ее за руку и смотрел в глаза с такой любовью, что Лючии стало не по себе. Неужели он не понимает, что у них ничего не получится? А у нее не хватает храбрости сказать ему об этом. Ведь ясно же, что влюблен он не в нее, а в ту, за кого ее принимает. Ему будет лучше без нее.

Лючия отвернулась и впервые окинула взглядом помещение. Таверна была заполнена местными жителями, и каждый чужак вызывал повышенный интерес.

Кто-то из посетителей запел, остальные подхватили, а к столику, где сидели Лючия и Рикардо, подошел мужчина.

– Вы не поете, сеньор. Присоединяйтесь к нам.

– Нет, – покачал головой Рубио.

– Что за проблема, amigo?

– Все дело в вашей песне. – Заметив отразившееся на лице Лючии недоумение, он пояснил: – Это одна из старых баллад во славу Франко.

К их столу начали подходить и другие посетители. Стало ясно, что все они пьяны.

– А вы что, против Франко, сеньор?

Лючия увидела, как пальцы Рубио сжались в кулаки. О господи! Только не сейчас! Они не должны привлекать к себе внимание.

– Рубио… – окликнула она предостерегающе.

И, слава богу, он понял: миролюбиво окинув взглядом столпившихся возле столика молодых людей, вежливо ответил:

– Я ничего не имею против Франко, просто не знаю слов.

– Что ж, тогда будем петь без слов.

Они ждали, что Рубио откажется, но он взглянул на Лючию:

– Bueno, – а когда мужчины опять затянули песню, стал громко подпевать.

Она чувствовала, каких трудов ему стоило держать себя в руках, и понимала, что делает он это ради нее.

Когда песня закончилась, один из посетителей похлопал Рубио по плечу:

– Неплохо, приятель, очень неплохо.

А Рубио просто сидел и молил Бога, чтобы они поскорее оставили их в покое, но один из мужчин заметил сверток на коленях у Лючии.

– Что это ты там прячешь, querida?

– Уверен, что у нее под юбкой найдется кое-что поинтереснее, – подхватил его приятель.

Мужчины рассмеялись.

– Почему бы тебе не снять свои трусики и не показать, что у тебя там?

Вскочив со своего места, Рубио вцепился наглецу в горло, а потом ударил его с такой силой, что тот отлетел в дальний угол, сломав стол.

– Нет! – закричала Лючия. – Не надо!

Но было слишком поздно. Уже в следующее мгновение началась драка, к которой охотно присоединились все присутствующие. Просвистевшая в воздухе бутылка разбила стекло за барной стойкой. Дерущиеся падали, опрокидывая столы и стулья, изрыгая проклятия. Рубио сбил с ног двоих, а третий бросился на него и ударил в живот так, что он согнулся от боли.

– Рубио! Нужно выбираться отсюда! – закричала Лючия.

Он кивнул, прижимая руку к животу. Молодые люди с трудом пробрались к двери, и когда оказались на улице, она скомандовала:

– Бежим!

Но где спрятаться до восьми вечера? Черт бы побрал Рубио! Ну почему он не смог сдержаться?

Они бросились прочь от забегаловки и вскоре оказались на улице Санта-Мария возле церкви. Лючия взбежала по ступеням, отворила дверь и заглянула внутрь: там никого не было.

– Здесь мы в безопасности.

Они быстро вошли в полумрак церкви. Рубио по-прежнему держался за живот.

– Можно немного отдохнуть.

– Да.

Он убрал, наконец, руку от живота, и из раны хлынула кровь. Лючии стало нехорошо.

– Господи! Что это?

– Нож. Он ударил меня ножом, – прошептал Рубио, падая на пол.

Лючия в панике опустилась рядом с ним на колени, быстро сняла с Рубио рубашку и зажала ею рану в попытке остановить кровь. Лицо его стало белым как мел, он явно терял сознание.

– Зачем ты затеял драку, идиот? – проговорила она зло.

– Я не мог позволить им разговаривать с тобой в таком тоне, – с трудом прошептал Рубио.

Слова Рубио тронули ее до глубины души: никогда прежде она не испытывала ничего подобного, и вот теперь, глядя на него, она думала: «Сколько раз этот мужчина рисковал ради меня своей жизнью?»

– Я не дам тебе умереть, – произнесла она с чувством. – Ни за что не позволю! – Она порывисто поднялась с пола. – Скоро вернусь.

В дальнем углу церкви, в небольшой каморке, она нашла воду и полотенца и обмыла рану Рубио. Он весь горел, а кожа его покрылась испариной. Лючия положила ему на лоб холодное мокрое полотенце, и, закрыв глаза, он словно погрузился в сон. Положив его голову к себе на колени, она попыталась с ним говорить, чтобы поддержать в нем жизнь, чтобы заставить его ухватиться за ту тоненькую ниточку, что связывала его с миром живых. Не задумываясь о смысле собственных слов, Лючия говорила, говорила и говорила, опасаясь замолчать хотя бы на секунду:

– Мы будем вместе работать на твоей ферме, Рубио. Я хочу познакомиться с твоей мамой и сестрами. Как думаешь, я им понравлюсь? Мне бы очень этого хотелось. Я умею работать, caro, вот увидишь. Правда, я никогда не работала на ферме, но научусь. У нас будет самая лучшая ферма в Испании.

Лючия проговорила с Рубио до конца дня, обтирая его горящее тело и меняя повязку. Вскоре кровотечение почти остановилось.

– Вот видишь, caro! Тебе уже лучше. С тобой все будет в порядке. Я же говорила. Мы будем так замечательно жить вместе, Рубио. Только не умирай. Пожалуйста!

Лючия вдруг поняла, что плачет.

Она наблюдала, как предзакатные тени раскрашивали стены церкви сквозь разноцветные витражные стекла, постепенно исчезая из виду. Лучи заходящего солнца померкли, и наступили сумерки. Лючия снова поменяла повязку на ране Рубио, и вдруг прямо у нее над головой раздались напугавшие ее удары церковного колокола. Затаив дыхание, Лючия принялась считать. Один… три… пять… семь… восемь. Восемь часов. Колокол звал, напоминал ей, что пора возвращаться в ломбард. Пора бежать от этого кошмара, спасаться.

Склонившись над Рубио, Лючия вновь потрогала его лоб. У него был сильный жар. Тело покрылось испариной, дыхание стало хриплым и прерывистым. Лючия не видела крови, но это могло означать, что у Рубио началось внутреннее кровотечение. «Черт возьми, спасайся, хватит распускать сопли!»

– Рубио… дорогой…

В полубессознательном состоянии он открыл глаза.

– Мне нужно ненадолго уйти.

Он схватил ее за руку, но силы его оставили.

– Пожалуйста…

– Все хорошо. Я вернусь.

Она поднялась, но ушла не сразу, словно прощалась. «Я все равно не в силах ему помочь».

Она подобрала с пола сверток с крестом и поспешила к двери, едва сдерживая слезы. Оказавшись на улице, Лючия быстро направилась в сторону ломбарда. Ростовщик со своим кузеном наверняка уже ждут ее, чтобы вручить паспорт, который станет ее пропуском на свободу. Утром, когда в церкви начнется служба, прихожане обнаружат Рубио и вызовут «скорую». Его отвезут в больницу, и он поправится. Лючия понимала, что успокаивает свою совесть: он вряд ли переживет эту ночь, – но это уже не ее проблема.

Впереди показался ломбард. Лючия опоздала всего на несколько минут. В окнах горел свет, и это означало, что ее ждут. Она ускорила шаг, а спустя мгновение почти бежала. На другой стороне улицы в полицейском участке за столом сидел полицейский в униформе, и, когда она вбежала в открытую дверь, поднял на нее взгляд.

– Там мужчину ударили ножом, он почти при смерти! Очень нужна ваша помощь!

Не задавая лишних вопросов, полицейский поднял трубку телефона и набрал номер. Почти сразу же появились два детектива.

– Кого-то ранили, сеньорита?

– Да. Идемте со мной. Быстрее!

– Захватим врача по дороге, – сказал один из детективов. – А затем вы отведете нас к пострадавшему.

Вместе с врачом все пошли в церковь. Оказавшись внутри, врач склонился над неподвижно лежавшим на полу телом и через мгновение посмотрел на полицейских:

– Он жив, но едва дышит. Нужно вызвать «скорую помощь», я здесь бессилен.

Опустившись на колени, Лючия мысленно произнесла: «Спасибо тебе, Господи. Я сделала все, что могла. А теперь позволь мне благополучно убраться отсюда, и я больше никогда тебя не побеспокою».

Один из детективов всю дорогу не спускал с Лючии глаз. Ее лицо казалось ему знакомым. А потом он внезапно понял почему. Эта женщина имела поразительное сходство с фотографией преступницы, разыскиваемой Интерполом. Детектив что-то прошептал на ухо своему товарищу, после чего оба подошли к ней.

– Прошу прощения, сеньорита. Но не могли бы вы пройти с нами в полицейский участок? Нам нужно задать вам несколько вопросов.

Глава 28

Рикардо Мельядо находился неподалеку от пещеры, когда увидел огромного серого волка, подбежавшего к входу. Рикардо на мгновение замер, а потом рванул с места так, как будто за ним гнались все черти ада. Вбежав в пещеру, он крикнул:

– Сестра!

В тусклом свете пещеры он увидел, как на Грасиелу бросилась серая тень. Мгновенно выхватив пистолет, Рикардо нажал на спуск. Взвыв от боли, зверь переключил внимание на него, и Рикардо почувствовал, как острые клыки раненого волка разрывают его одежду, ощутил его зловонное дыхание. Мощный, мускулистый, зверь оказался сильнее, чем можно было ожидать. Рикардо пытался вырваться, но это оказалось невозможно. Он понял, что вот-вот потеряет сознание, и тут, словно сквозь пелену тумана, увидел, как к нему приближается Грасиела.

– Нет, уйди, немедленно!

Но она не послушалась и замахнулась, и Рикардо увидел в ее руке огромный камень. «Она сейчас меня убьет», – промелькнуло в голове, но спустя мгновение камень просвистел рядом и с треском врезался в морду зверя. В последний раз яростно взвыв и щелкнув зубами, тот рухнул на землю. Рикардо, скрючившись рядом с ним, с трудом переводил дыхание. Девушка опустилась на колени и спросила дрожащим от беспокойства голосом:

– Ты в порядке?

Рикардо кивнул, и в этот момент услышал, как кто-то тихо заскулил у него за спиной, а обернувшись, увидел жавшихся в углу волчат. Встать Рикардо пока не мог и некоторое время лежал, пытаясь восстановить силы, а потом с трудом поднялся на ноги. Спотыкаясь и все еще не оправившись от шока, молодые люди вышли из пещеры глотнуть свежего горного воздуха.

Рикардо старался дышать полной грудью, до тех пор, пока в голове не прояснилось. Физическое и моральное потрясение от столь неожиданной встречи со смертью оказалось слишком сильным и для него, и для Грасиелы.

– Придется поискать другое убежище. Если кто-то услышал выстрел, нас могут начать искать именно здесь.

Грасиела содрогнулась при мысли о все еще грозившей им опасности и безропотно пошла следом за Рикардо.

Целый час они шли по круто уходившей вверх горной тропе, а когда оказались перед небольшой речкой, он наконец сказал:

– Остановимся здесь.

У них не было ни бинтов, ни лекарств, поэтому все, что они могли сделать, это получше промыть раны в холодной воде. Рука Рикардо настолько онемела, что он с трудом мог ею пошевелить. К его удивлению, сестра Грасиела предложила:

– Позволь мне.

Но еще больше его удивила нежность, с которой она принялась промывать его раны, пока ее не начало трясти: сказались последствия пережитого ужаса.

– Все хорошо, – сказал Рикардо. – Все уже позади.

Но никакие слова не помогали: у девушки зуб на зуб не попадал, и тогда Рикардо пришлось, хоть и не без опаски, заключить ее в объятия.

– Ш-ш-ш. Бояться больше нечего: волчица мертва.

Рикардо крепко прижимал Грасиелу к себе, чувствовал прикосновение ее бедер к своему телу, а потом произошло неожиданное: она вдруг накрыла его губы своими нежными, как лепестки роз, губами и, прильнув к нему, что-то зашептала, но слов разобрать он не мог.

Рикардо казалось, что он знал ее всю свою жизнь, и в то же время не знал о ней ничего. Кроме того, что она чудо, ниспосланное ему Господом.

Грасиела тоже думала о Боге: «Спасибо тебе, Господи. Спасибо за эту радость. Спасибо, что наконец позволил мне почувствовать, что такое любовь».

Она переживала эмоции, коих не испытывала никогда в жизни и названия которым не знала, ибо они находились за гранью ее воображения.

Рикардо смотрел на нее – от ее красоты у него так и захватывало дух – и думал: «Теперь она принадлежит мне. Ей вовсе не обязательно возвращаться в монастырь. Мы поженимся и родим прекрасных детей – сильных сыновей».

– Ты веришь в любовь с первого взгляда? Так поверь: это обо мне. Я люблю тебя и никогда никуда не отпущу.

– Рикардо…

– Дорогая, я хочу, чтобы ты стала моей женой.

– Да. О да! – не раздумывая ни секунды, ответила Грасиела.

Она вновь оказалась в объятиях Рикардо, подумав, что именно этого и хотела, даже считая свою мечту несбыточной.

– Мы с тобой уедем во Францию, окажемся наконец в безопасности, – говорил он тем временем. – А когда это противостояние закончится, вернемся в Испанию.

Грасиела знала, что пойдет за этим мужчиной на край света и разделит с ним любую опасность.

Они говорили и не могли наговориться. Рикардо рассказал, как познакомился с Хайме Миро, поведал о расторжении помолвки и недовольстве отца в надежде, что в ответ Грасиела расскажет о своем прошлом, но она молчала, потому что, глядя на него, думала: «Если ему все рассказать, он меня возненавидит». Потом она попросила:

– Обними меня.

И они уснули.

Проснувшись, они застали рассвет: поднимавшееся над горным хребтом солнце ласкало склоны теплым розовым светом.

– Будет безопаснее, если сегодня мы отсидимся здесь, – сказал Рикардо. – А в путь отправимся, когда стемнеет.

Они утолили голод тем, что дали им с собой цыгане, потом заговорили о будущем.

– Испания – страна удивительных возможностей, – сказал Рикардо. – Или, вернее, станет таковой, когда в ней воцарится мир. У меня в голове десятки идей. Мы откроем собственное дело, купим хороший дом и будем растить прекрасных сыновей.

– И замечательных дочерей.

– Да, и дочерей. – Рикардо улыбнулся. – Я даже не представлял, что можно быть таким счастливым.

– Я тоже, Рикардо.

– Через два дня мы будем в Логроньо, где встретимся с остальными, – сказал Рикардо, взяв Грасиелу за руку, – и скажем им, что ты в монастырь не вернешься.

– Поймут ли они? – рассмеялась она. – Впрочем, мне все равно. Господь понимает. Мне очень нравилось жить в монастыре, но… – Она наклонилась и поцеловала любимого.

– Мне еще нужно восполнить так много пробелов, – сказал Рикардо, и на лице Грасиелы отразилось недоумение.

– Не понимаю.

– Ты ведь столько времени была оторвана от мира за стенами монастыря. Скажи, дорогая, тебя не беспокоит, что ты потеряла столько лет?

Ну как ему объяснить?

– Рикардо, я ничего не потеряла. Неужели я действительно пропустила так много?

Он задумался, не зная, с чего начать, и вдруг понял, что события, которые он считал очень важными, для монахинь не имели никакого значения. Что значили для них войны, конфликты, Берлинская стена, убийства политических лидеров вроде американского президента Джона Кеннеди и его брата Роберта, Мартина Лютера Кинга-младшего – выдающегося лидера движения за гражданские права чернокожих? Какое им дело до голода, наводнений, землетрясений, забастовок и демонстраций протеста против жестокого обращения с людьми?

В конце концов, насколько глубоко могло повлиять на ее личную жизнь любое из этих событий? Или на жизнь большинства людей на планете?

Наконец он произнес:

– С одной стороны, ты ничего не пропустила, но с другой – многое прошло мимо тебя. Все это время происходило нечто очень важное: жизнь. Пока ты находилась в изоляции за стенами монастыря, рождались и вырастали дети, возлюбленные женились, люди страдали и испытывали счастье, умирали. И все мы были частью этого, частью жизни.

– А ты думаешь, что со мной было по-другому? – спросила Грасиела. Эти слова сорвались с ее языка помимо воли. – Когда-то я тоже была частью той жизни, о которой ты говоришь. И она была настоящим адом. Моя мать была шлюхой, и каждую ночь у меня появлялся новый «дядя». Когда мне исполнилось четырнадцать лет, я отдалась мужчине, к которому испытывала влечение. Я ревновала его к своей матери и к тому, чем они занимались. – Слова сыпались из Грасиелы как из рога изобилия. – Я тоже стала бы шлюхой, если бы осталась частью той жизни, которую ты считаешь такой драгоценностью. Нет, я не думаю, что бежала от чего-то: скорее пришла к чему-то, нашла мир, где спокойно и хорошо.

Рикардо ошеломленно смотрел на Грасиелу, потом выдавил:

– Мне… мне очень жаль. Я не хотел…

Грасиела разрыдалась, и, заключив ее в объятия, Рикардо попытался ее утешить:

– Ш-ш-ш. Все в порядке. Все позади. Ты была ребенком. Я люблю тебя.

Рикардо словно отпустил ей грехи. Грасиела рассказала ему об ужасных поступках, которые совершала в прошлом, и он не только ее простил, но и – вот так чудо из чудес – ее не разлюбил.

Внезапно Грасиела вспомнила, что за ними охотятся солдаты, и задумалась, суждено ли им с возлюбленным Рикардо дожить до совместного счастливого будущего.

Глава 29

В цепочке отсутствовало одно звено: ключ к разгадке прошлого, – и Алан Такер вознамерился во что бы то ни стало его отыскать. В газетах не было никакого упоминания о брошенном ребенке, но не так уж сложно выяснить дату его появления в приюте. И если эта дата совпадет с днем, когда произошла авиакатастрофа, Эллен Скотт придется объяснить это странное совпадение. «Она не могла совершить такую глупость, – размышлял Алан. – Объявить всем о гибели наследницы Скоттов, при этом оставив ее на пороге дома фермеров, – большой риск. Но если посмотреть с другой стороны, игра стоила свеч: Эллен получила «Скотт индастриз». И все же если она пошла на это, если у нее действительно имеется скелет в шкафу, то он вполне себе живой и стоит ох как дорого».

Такер знал, что должен действовать очень осторожно, не питал иллюзий относительно той, с кем имел дело, и понимал, что должен заручиться вескими доказательствами, прежде чем предпринять следующий шаг.

Прежде всего он нанес еще один визит отцу Беррендо.

– Падре, я хотел бы поговорить с фермером и его женой, у которых оставили Патрицию… Меган.

Старый священник улыбнулся.

– Надеюсь, эта беседа состоится еще очень не скоро.

На лице Такера отразилось недоумение.

– И это означает?..

– Что они умерли много лет назад.

Проклятье! Но наверняка есть какие-то другие способы добыть необходимые доказательства.

– Вы сказали, что ребенка отвезли в больницу с пневмонией?

– Да.

И об этом должны остаться записи.

– Что это за больница?

– Сгорела в шестьдесят первом году. На ее месте построили новую. – Священник заметил отразившееся на лице посетителя смятение. – Не забывайте, сеньор, что вы ищете информацию двадцативосьмилетней давности. За столь длительный срок многое изменилось.

«Но меня ничто не остановит, – подумал Такер. – Особенно теперь, когда я так близок к цели. Должны же сохраниться хоть какие-то документы о ней».

Оставалось еще одно место, где он мог расспросить о девочке: приют.

Такер ежедневно отчитывался Эллен Скотт, поскольку та потребовала докладывать о малейшем продвижении в расследовании. А как только девочка найдется, она должна немедленно об этом узнать.

Такер был удивлен настойчивостью Эллен: «Почему она так торопится? Очень интересно. Надо это выяснить, а пока добыть столь необходимые доказательства.

В то утро Алан Такер посетил приют и, оглядев унылое помещение, где галдели играющие дети, подумал: «И вот здесь росла наследница династии Скотт, пока эта сука в Нью-Йорке наслаждалась деньгами и властью. Теперь ей придется делиться своими доходами». Да, у них получится отличная команда.

К детективу подошла молодая женщина:

– Могу чем-то вам помочь, сеньор?

Алан улыбнулся. «О да, ты поможешь мне заработать миллиард долларов».

– Я хотел бы поговорить с кем-нибудь из руководства.

– Тогда вам нужна сеньора Анхелес.

– Она здесь?

– Да, сеньор. Я провожу вас к ней.

Алан последовал за женщиной через главный зал в маленький кабинет, расположенный в дальней части здания.

– Сюда, пожалуйста.

Алан Такер вошел в кабинет. Сидевшей за столом даме было явно за восемьдесят. Когда-то она, скорее всего, была довольно внушительных размеров, но с возрастом высохла, и теперь складывалось впечатление, что это тело ей чужое. Седые волосы заметно поредели, а вот глаза оставались ясными и чистыми.

– Доброе утро, сеньор. Могу вам чем-то помочь? Вы приехали усыновить одного из наших чудесных детей? У нас все замечательные, так что выбирайте любого.

– Нет, сеньора. Я приехал сюда, чтобы разузнать о ребенке, попавшем в ваш приют много лет назад.

Мерседес Анхелес сдвинула брови:

– Не понимаю.

– К вам в приют привезли девочку… – Алан сделал вид, будто сверяется с записями. – …в октябре сорок восьмого года.

– Но это было очень давно. Теперь ее здесь точно нет. Видите ли, сеньор, у нас правило: в возрасте пятнадцати лет…

– Да-да, сеньора. Я знаю, что ее здесь нет. Мне хотелось бы узнать точную дату ее появления здесь.

– Боюсь, я не смогу помочь вам, сеньор.

У Такера упало сердце.

– К нам попадает так много детей. Разве что вы знаете имя…

«Патриция Скотт… это вряд ли».

– Меган. Ее звали Меган.

Лицо Мерседес Анхелес осветила улыбка.

– Эту девочку трудно забыть. Она была настоящим дьяволенком, и все ее обожали. Знаете, однажды…

Но у Алана Такера не было времени слушать забавные истории. Инстинкт подсказывал ему, что солидная часть состояния Скоттов почти у него в руках. И эта словоохотливая старушка поможет его заполучить, надо только запастись терпением.

– Сеньора Анхелес… у меня не так много времени. В ваших документах случайно нет точной даты?

– Конечно, есть, сеньор. Государство требует от нас точности.

Такер ликовал. «Нужно было прихватить фотоаппарат, чтобы сфотографировать документы. Впрочем, неважно: сделаю фотокопию».

– Могу я взглянуть на эти документы, сеньора?

Мерседес Анхелес нахмурилась:

– Ну, даже не знаю… Все сведения конфиденциальны…

– Конечно, – вежливо перебил ее Такер. – И я уважаю вашу принципиальность. Вы сказали, что очень любили маленькую Меган, и знаю, что вы сделали бы все, чтобы ей помочь. Именно поэтому я здесь. У меня для нее хорошие новости.

– И для этого вам нужно знать дату ее поступления в приют?

– Это нужно для того, чтобы доказать, что она именно тот человек, которого я разыскиваю, – не задумываясь, ответил Такер. – Ее отец умер, оставив ей небольшое наследство, и я хочу, чтобы она его получила.

– Я вас понимаю, – многозначительно кивнула женщина.

Такер достал из кармана пачку денег, отделил купюру.

– И чтобы выразить свою признательность за ваши хлопоты, я бы хотел пожертвовать приюту сотню долларов.

Женщина неуверенно посмотрела на деньги.

Такер отделил еще одну купюру.

– Две сотни.

Женщина сдвинула брови.

– Ну хорошо, пять сотен.

Мерседес Анхелес просияла:

– Как это щедро с вашей стороны, сеньор. Я принесу документы.

Такер торжествовал.

«Господи, неужели получилось? Она украла «Скотт индастриз», и если бы не я, ей удалось бы выйти сухой из воды».

Когда он представит Эллен Скотт доказательства, она ничего не сможет отрицать. Самолет разбился 1 октября. Меган провела в больнице десять дней. Стало быть, ее привезли в приют 11 октября.

Мерседес Анхелес вернулась в кабинет с папкой в руках и с гордостью произнесла:

– Нашла.

Алан Такер едва сдержался, чтобы не вырвать папку у нее из рук, и вежливо попросил:

– Могу я взглянуть?

– Конечно, ведь вы были так щедры. – Женщина сдвинула брови. – Надеюсь, это останется между нами: я ведь не имею права показывать документы.

– Не сомневайтесь, сеньора.

Женщина передала Алану папку. Он сделал глубокий вдох и открыл ее. Сверху было написано: «Меган. Девочка. Родители неизвестны». Рядом стояла дата, но другая, не 11 октября, а 14 июня.

– Здесь какая-то ошибка: Меган не могли привезти в приют четырнадцатого июня. Самолет разбился первого октября, то есть четырьмя месяцами позже.

Слова посетителя явно озадачили Мерседес Анхелес.

– Ошибка? Но этого не может быть.

– А кто ведет записи?

– Я. Когда к нам поступает ребенок, лично записываю дату и все остальные данные.

Мечты Алана рушились на глазах.

– И все-таки… Может, девочку привезли десятого или одиннадцатого октября?

– Сеньор, – возмутилась директриса, – я в состоянии отличить четырнадцатое июня от одиннадцатого октября.

Все было кончено. Он выстроил свои мечты на слишком шатком фундаменте. Значит, Патриция Скотт действительно погибла в авиакатастрофе, а то, что Эллен Скотт разыскивала девочку, попавшую в приют примерно в это время, просто совпадение.

Алан Такер тяжело поднялся со своего места.

– Спасибо, сеньора.

– De nada[46], señor.

Директриса смотрела ему вслед. Какой приятный мужчина. И щедрый. На пятьсот долларов можно много чего купить для приюта, не говоря уже о чеке на сто тысяч долларов, присланном доброй леди из Нью-Йорка.

«Одиннадцатое октября определенно оказался счастливым днем для нашего приюта. Спасибо тебе, Господи».

Алан Такер позвонил в Нью-Йорк:

– По-прежнему никаких особых новостей, миссис Скотт. Ходят слухи, что беглецы движутся на север. И, насколько я знаю, девушка жива.

«А его тон изменился, – с удовлетворением подумала Эллен Скотт. – Угроза устранена. Значит, он съездил в приют и опять стал обычным служащим. Но после того как найдет Патрицию, от него можно ждать чего угодно».

– Звоните, как только появятся новости.

– Хорошо, миссис Скотт.

Глава 30

– Храни меня, Господи, ибо в Тебе мое спасение. Ты мой повелитель, и лишь в Тебе мое благо. Возлюблю Тебя, Господи, твердыня моя, скала моя, крепость моя и избавитель мой…

Сестра Меган подняла глаза и увидела, что Феликс Карпио смотрит на нее с выражением беспокойства на лице. С самого начала путешествия он замечал, что она чем-то напугана и встревожена. Впрочем, что в этом удивительного. Она провела за стенами монастыря бог знает сколько времени, а потом вдруг оказалась в чуждом ей, пугающем мире. Надо бы помягче с этой несчастной девушкой.

Сестре Меган и правда было страшно. Она истово молилась с того самого момента, как покинула монастырь: «Прости меня, Господи, за то, что испытываю такое удовольствие от происходящего со мной, ибо знаю, что это грех», – но молитвы не помогали отделаться от мысли, что никогда еще она не была так счастлива. Это было самое удивительное приключение в ее жизни. В приюте она мечтала совершить побег, но то была лишь детская игра, а теперь все происходило на самом деле. Она попала в руки террористов, скрывавшихся от полиции и армии, но вместо страха почему-то испытывала лишь радость.

Путники шли всю ночь и лишь с наступлением рассвета остановились передохнуть. Меган и Ампаро Хирон стояли возле склонившихся над картой Хайме Миро и Феликса Карпио.

– До Медина-дель-Кампо четыре мили, – сказал Хайме. – Лучше обойти это место стороной, поскольку там располагается военный гарнизон. Пойдем на северо-восток, в сторону Вальядолида. К полудню мы должны быть там.

Позади была долгая изнурительная ночь без сна и отдыха, но Меган чувствовала себя прекрасно. Хайме постоянно подгонял своих спутников, и она понимала почему: он ее испытывал, ожидал, что сломается. Что ж, он будет сильно удивлен…

И Хайме Миро действительно был заинтригован: не такого поведения он ждал от монахини. Она оказалась вдали от своего монастыря, путешествовала по незнакомой местности, спасаясь от преследования, но при этом словно бы наслаждалась происходящим.

А вот Ампаро Хирон обуревали совсем другие мысли: избавиться от ненавистной монахини, поэтому она старалась держаться поближе к Хайме, чтобы не оставлять их наедине.

Их окружала почти дикая прекрасная природа, свежий воздух был напоен дивными ароматами. Иногда им попадались старинные деревеньки, заброшенные и полуразрушенные, даже замок на вершине холма.

Ампаро напоминала Меган дикую кошку, которая с легкостью преодолевает любые препятствия и не ведает усталости.

Когда через несколько часов впереди наконец показались очертания Вальядолида, Хайме решил сделать привал и спросил у Феликса:

– Все готово?

– Да.

Меган было ужасно интересно, о чем речь, и очень скоро она получила ответ на свой вопрос.

– Томас получил указания встретиться с нами у арены.

– Во сколько закрывается банк?

– В пять часов. У нас будет достаточно времени.

– И богатая добыча, – кивнул Хайме.

«Боже милостивый, они собираются ограбить банк», – догадалась Меган.

– Как насчет машины? – спросила Ампаро.

– С этим проблем не будет, – заверил ее Миро.

«Наверное, собираются угнать», – предположила Меган. Приключение становилось куда опаснее, чем она предполагала, и Господу это совсем не понравится.

Когда путники оказались в окрестностях Вальядолида, Хайме предупредил:

– Старайтесь держаться в толпе. Сегодня состоятся бои быков, и в городе будет полно приезжих, так что скрыться не составит труда.

Относительно многолюдности Хайме Миро оказался прав. Меган никогда не видела столько народа: на улицах было не протолкнуться, автомобили и мотоциклы не могли проехать и бешено сигналили. Ведь бои быков привлекали не только туристов, но и жителей соседних городов. Даже дети на улицах играли в тореадоров.

Меган была безумно рада всему этому: шуму и царившей вокруг суете. Вглядываясь в лица прохожих, она пыталась угадать, как складывалась их жизнь, ведь скоро она опять окажется в монастыре, где можно смотреть только себе под ноги.

На тротуарах многочисленные торговцы предлагали прохожим образки и кресты, разные безделушки. В воздухе витал густой аромат фруктов, мяса, рыбы и овощей, обжаренных в кляре.

Меган вдруг почувствовала, что жутко проголодалась, и Феликс, словно прочитав ее мысли, произнес:

– Хайме, мы все голодны как волки. Давай попробуем, чем тут потчуют.

Купив четыре пирожка с начинкой, Феликс протянул один Меган:

– Попробуй, сестра, тебе понравится.

Пирожки и правда оказались невероятно вкусными. На протяжении многих лет еда считалась не источником удовольствия, а средством насыщения тела для его служения Господу, поэтому новые ощущения оказались необычными, но приятными.

– Арена там, – сказал Миро.

Смешавшись с толпой, путники миновали парк в центре города и направились к площади Пойненте, плавно переходившей в арену для боя быков, которая представляла собой глинобитное сооружение высотой в три этажа. У входа располагалось четыре билетных кассы. Слева висела табличка «Sol»[47], справа – «Sombra»[48]. Перед каждым окошком выстроилась длинная очередь желающих приобрести билеты.

– Ждите здесь, – приказал Хайме.

Его попутчики наблюдали, как он подошел к небольшой группе перекупщиков, спекулирующих билетами.

– Мы будем смотреть бой быков? – обратилась к Феликсу Меган.

– Да. Но не переживай, сестра, тебе понравится, – заверил он девушку.

«Не переживай?» Да Меган просто ликовала: она прочитала все книги о корриде, которые только смогла достать, а в приюте не раз представляла своего отца известным тореро.

– Настоящие бои проводятся в Мадриде или Барселоне, – пояснил Феликс. – Но здесь в корриде участвуют не профессионалы, а любители, которые еще не прошли обряд под названием «alternativa».

Меган знала, что словом «alternativa» называют посвящение новичков в матадоров.

– Местные тореро выступают в арендованных костюмах вместо так называемых зеркальных, которые отражают свет, и сражаются они с очень опасными быками, у которых заточены рога. Профессионалы от таких боев отказываются.

– Почему же эти соглашаются?

Феликс пожал плечами:

– El hombre hace mas daño que los cuernos[49].

Хайме вернулся с четырьмя билетами в руках:

– Достал всем. Идемте.

Меган охватил еще больший трепет. Перед входом на стене висел огромный плакат с изображением Хайме. Остановившись, Меган уставилась на него.

– Посмотрите!

На плакате была еще надпись: «Разыскивается Хайме Миро. Награда за живого или мертвого один миллион песет».

Внезапно Меган вспомнила, что люди, с которыми она путешествует по стране, – террористы и ее жизнь в их руках.

Хайме, внимательно изучив портрет, дерзко снял шляпу и темные очки.

– Неплохое сходство.

Потом, сорвав плакат со стены, он сложил его и убрал в карман.

– Зачем он тебе? – спросила Ампаро. – Они наверняка расклеили сотни таких.

Хайме улыбнулся в ответ:

– Но именно этот принесет нам целое состояние, querida.

«Какое странное замечание», – подумала Меган. Не восхищаться хладнокровием Хайме было невозможно: в нем чувствовалась твердая уверенность в своих силах, и она была уверена, что власти ни за что его не поймают.

– Ну что, идем?

Попасть на арену можно было по одному из двенадцати входов, расположенных на значительном расстоянии друг от друга. Красные железные двери под номерами были широко распахнуты. Сразу за этими дверями располагались палатки, в которых торговали кока-колой и пивом, а чуть дальше – кабинки туалетов. Все сектора и места на трибунах были пронумерованы. Ряды каменных скамей образовывали круг, в центре которого находилась посыпанная песком арена.

Хайме купил билеты на теневую сторону арены, и теперь, когда они уселись на каменные скамьи, Меган в изумлении оглядывалась по сторонам, потому что совсем не так представляла себе корриду. В детстве она видела цветные фотографии, от которых так и веяло романтикой огромной арены для боя быков. Эта же явно была временной.

Места на трибунах быстро заполнялись зрителями, прозвучал горн, и коррида началась.

Меган, подавшись вперед, смотрела на происходящее во все глаза. На арену выскочил огромный бык, и появившийся из-за небольшого деревянного ограждения матадор начал дразнить животное.

– Сейчас появятся пикадоры, – в восторге сообщила Меган.

Хайме Миро с удивлением посмотрел на нее. Он-то боялся, что от кровавого зрелища ей станет дурно и она привлечет к их компании ненужное внимание, но ей, похоже, это нравилось. Как странно: монахиня и…

Тем временем на арене появился пикадор: на лошади, накрытой толстой попоной. Бык наклонил голову и бросился на лошадь, но едва его рога вонзились в попону, пикадор воткнул в его шею восьмифутовую пику.

Меган, как завороженная глядя на арену, пояснила:

– Это для того, чтобы ослабить шейные мышцы быка.

Феликс Карпио удивленно заморгал:

– Верно, сестра.

Меган смотрела, как в шею быка вонзаются ярко раскрашенные бандерильи[50], и едва не прыгала от восторга.

Потом настал черед матадора. Он вышел на арену с красным плащом в руках, под которым скрывалась шпага. Бык развернулся и пошел на него.

Меган разволновалась еще больше и сообщила:

– А сейчас он начнет исполнять пассы: сначала веронику, потом медиаверонику и в конце реболеру.

Хайме все-таки не выдержал и спросил:

– Откуда ты все это знаешь, сестра?

– Мой отец был тореадором, – не задумываясь ответила Меган. – Смотрите!

Дальше события разворачивались настолько быстро, что за ними невозможно было уследить. Разъяренный бык без остановки нападал на матадора, но каждый раз тот отводил плащ в сторону и животное бросалось на плащ.

Меган обеспокоенно сдвинула брови:

– А что, если бык ранит матадора?

Хайме пожал плечами:

– В таком городишке, как этот, им наверняка займется местный цирюльник. Отвезет к себе в сарай и подлатает.

Бык вновь бросился на матадора, но тот отскочил в сторону. Зрители недовольно загудели.

– К сожалению, это не самый зрелищный бой, сестра, – словно извиняясь, заметил Феликс Карпио. – Тебе бы посетить настоящую корриду. Мне посчастливилось посмотреть на бои Манолете, Эль Кордобеса и Ордоньеса. Бои быков с их участием были поистине незабываемыми.

– Да, это легендарные испанские матадоры. Я о них читала, – сказала Меган.

– О них прямо легенды ходят, – добавил Феликс. – Молва гласит, что Манолете, например, когда-то был обычным тореадором, не лучше и не хуже других, собирался жениться, но в одну из коррид рог быка вонзился ему в пах. Доктор зашил рану, однако предупредил, что у Манолете никогда не будет детей. Молодой человек так сильно любил свою невесту, что решил ничего ей не говорить из опасения, что она не выйдет за него замуж. Они поженились, и несколько месяцев спустя молодая жена с гордостью сообщила Манолете о своей беременности. Конечно же, он знал, что это не его ребенок, и бросил жену. Обезумев от горя, та покончила с собой. Узнав об этом, Манолете точно обезумел. Он больше не хотел жить, и поэтому, выходя на ринг вытворял такое, на что не решался ни один матадор. Он рисковал жизнью в надежде, что однажды бык его убьет, и стал самым выдающимся матадором в мире. Через два года он снова влюбился и женился. Спустя несколько месяцев после свадьбы жена с гордостью объявила ему, что ждет ребенка. Вот тогда-то Манолете понял, что доктор ошибся.

– Какой ужас, – произнесла Меган, а Хайме в голос рассмеялся.

– Очень забавная история. Только вот есть ли в ней хоть капля правды…

– Мне бы хотелось в это верить, – ответил Феликс.

Ампаро слушала с безразличным выражением лица. Ее больше интересовал растущий интерес Хайме к монахине, и она кипела от негодования.

По рядам ходили торговцы с переносными лотками, громко предлагая свои товары, и один из них подошел к ним.

– Empanadas, – выкрикнул он. – Empanadas caliente![51]

– Aqui[52], – поднял руку Хайме.

Торговец ловко кинул сверток через зрителей прямо в руки Хайме, и тот протянул сидящему рядом мужчине десять песет, чтобы передать торговцу. Меган наблюдала, как Хайме положил сверток себе на колени и осторожно развернул. Внутри оказался листок бумаги. Хайме прочитал его раз, потом второй, и Меган заметила, как на лице его заиграли желваки.

Убрав записку в карман, Хайме коротко бросил:

– Уходим! По одному. – Он повернулся к Ампаро: – Ты первая. Встретимся у ворот.

Не говоря ни слова, Хирон поднялась и начала пробираться к выходу.

Хайме кивнул Феликсу, и тот последовал за Ампаро.

– В чем дело? – спросила Меган. – Что-то случилось?

– Мы отправляемся в Логроньо. – Он встал со своего места. – Следи за мной внимательно, сестра. Если меня не остановят, иди к воротам.

Меган напряженно смотрела, как Хайме пробирается по проходу и идет к выходу. Казалось, никто не обращал на него внимания. Как только он скрылся из виду, Меган двинулась за ним. В этот момент зрители зашумели, и Меган обернулась, чтобы посмотреть на происходящее на арене. Молодой матадор лежал на земле, не в силах защититься от рогов разъяренного быка. На песок лилась кровь из его ран. Девушка закрыла глаза и мысленно прочитала молитву: «Иисус всемогущий, прояви милосердие, не дай умереть этому человеку, ибо он должен жить. Господь подверг его суровому наказанию, но не предал смерти. Аминь». Меган открыла глаза и поспешила к выходу.

На улице ее ждали остальные.

– Уходим, – скомандовал Хайме, и товарищи последовали за ним.

– Что случилось? – спросил Феликс.

– Томас погиб в перестрелке, – бросил Хайме. – Полиция задержала Рубио. Его ранили ножом в драке.

Меган перекрестилась и обеспокоенно спросила:

– А что с сестрами Терезой и Лючией?

– Насчет первой не знаю, а сестру Лючию арестовали. – Хайме повернулся к остальным. – Нам нужно спешить. – Он взглянул на часы. – В банке наверняка уже полно народу.

– Хайме, может подождем? – осторожно произнес Феликс. – Вдвоем идти на дело слишком опасно.

Меган подумала: «Его это не остановит» – и оказалась права.

Втроем они направились к большой автомобильной стоянке позади арены. Когда Меган их догнала, Феликс рассматривал синий седан «сеат», потом заключил:

– Эта подойдет.

Феликс с минуту повозился с замком, потом открыл дверцу, заглянул внутрь, что-то подкрутил под рулем, и мотор заработал.

– Залезайте, – скомандовал Хайме.

– Вы хотите угнать машину? – помедлила в нерешительности Меган.

– Ради бога, – прошипела Ампаро, – перестань ты вести себя как монашка и полезай в машину.

Мужчины заняли переднее сиденье. Хайме сел за руль. Ампаро устроилась сзади.

– Ты скоро? – раздраженно бросил Хайме.

Глубоко вздохнув, Меган присоединилась к Ампаро, а когда машина тронулась с места, закрыла глаза: «Милостивый Господь, куда ты меня ведешь?»

– Если тебе станет легче, сестра, – произнес Хайме Миро, – мы не угоняем машину, а конфискуем ее от имени армии басков.

Меган хотела было ответить, но вовремя передумала: что бы ему ни сказали, он все равно не изменит своего мнения, и молча откинулась на спинку сиденья. Пока Хайме вез их в центр города, она размышляла: «Они собираются ограбить банк. И в глазах Господа я буду такой же виновной, как и он». Она перекрестилась и принялась беззвучно молиться.

Банк «Бильбао» располагался на первом этаже девятиэтажного жилого дома на улице Сервантеса близ площади Сиркуляр. Когда машина остановилась у банка, Хайме повернулся к Феликсу.

– Не глуши мотор. Если что-то пойдет не так, поезжай в Логроньо на встречу с остальными.

Феликс с удивлением посмотрел на товарища.

– О чем это ты? Ты же не собираешься идти туда в одиночку? Даже не думай. Риск слишком велик, Хайме. Это очень опасно.

Хайме похлопал его по плечу и с улыбкой ответил, выходя из машины:

– Чему быть, того не миновать.

Пассажиры автомобиля увидели, как Хайме вошел в магазин кожгалантереи, расположенный чуть дальше в этом же здании, и через несколько минут вновь появился в поле зрения с дипломатом в руках. Помахав им рукой, он вошел в банк.

Затаив дыхание, Меган начала молиться.

Молитва – это воззвание; молитва – это способность слышать; молитва – это убежище; молитва – это свет, зажженный Иисусом. После нее человек должен чувствовать покой и умиротворение, только вот Меган ничего подобного не чувствовала.

А тем временем Хайме Миро прошел сквозь двойные двери в выложенный мрамором вестибюль банка и прямо у входа, под самым потолком, заметил камеру. Мельком взглянув на нее, он осмотрелся. Позади ряда окошек была лестница на второй этаж, где за столами сидели клерки. Банк скоро закрывался, поэтому в зале толпились клиенты, спешащие завершить свои денежные операции. Перед тремя окошками касс стояли очереди, и Хайме обратил внимание, что у некоторых клиентов в руках были свертки. Хайме встал в очередь, а когда она подошла, улыбнулся и вежливо произнес:

– Buenos tardes.

– Buenos tardes, señor. Слушаю вас.

Наклонившись к окошку, Хайме достал из кармана свернутый плакат и протянул клерку.

– Не могли бы вы взглянуть вот на это?

Тот улыбнулся:

– Конечно, сеньор…

Клерк развернул протянутый ему листок, а когда увидел изображение, его глаза заметно округлились, он перевел взгляд на Хайме и заметно запаниковал.

– Очень похоже, не правда ли? – тихо спросил тот. – Судя по тому, что здесь написано, я убил стольких, что не задумываясь убью еще одного. Вам понятно?

– П-предельно, сеньор. У меня семья. Умоляю…

– Я уважаю крепкие семьи, поэтому быстро скажу, что нужно сделать, чтобы ваши дети не остались сиротами. – Хайме подвинул клерку дипломат. – Я хочу, чтобы вы заполнили его деньгами, и сделали это быстро и без лишнего шума. Если же вы искренне полагаете, что деньги важнее вашей жизни, то валяйте – бейте тревогу.

Клерк замотал головой:

– Нет, нет, нет.

Когда он доставал из ящика кассы деньги и запихивал их в дипломат, его руки заметно дрожали. Наполнив его доверху, клерк сказал:

– Вот, сеньор. Я… я обещаю не поднимать шума.

– Очень мудро с вашей стороны, – усмехнулся Хайме. – И вот почему. – Обернувшись, он указал на женщину средних лет, стоявшую в конце очереди с коричневым бумажным свертком в руках. – Видите ту даму? Это одна из нас, а в руках у нее бомба. Если раздастся сигнал тревоги, она тут же ее взорвет.

Клерк побледнел еще сильнее:

– Нет, прошу вас!

– Оставайтесь на своем месте и не двигайтесь, пока с момента ее ухода не пройдет десять минут, – предупредил Хайме.

– Клянусь жизнью своих детей! – прошептал клерк.

– Buenos tardes.

Забрав дипломат, Хайме направился к выходу и, спиной чувствуя прикованный к нему взгляд клерка, остановился возле женщины со свертком.

– Хочу сделать вам комплимент: в этом платье вы великолепны.

Женщина зарделась.

– Спасибо, сеньор… Gracias.

– De nada.

Обернувшись, Хайме кивнул клерку, а затем вышел из банка. Пройдет еще минут пятнадцать, прежде чем женщина завершит свои дела и уйдет. К этому времени они будут уже далеко.

Когда Хайме вышел из банка и направился к машине, Меган едва не лишилась чувств от облегчения.

Феликс Карпио улыбнулся:

– А ведь у мерзавца все получилось! Ой, прошу прощения, сестра.

Меган не представляла, что вообще можно так радоваться. «Он сделал это, причем в одиночку. Скорее бы рассказать об этом сестрам». Но тут Меган вспомнила, что никому не сможет ничего рассказать: ведь по возвращении в монастырь она будет молчать до конца своих дней. И при мысли об этом ее охватило какое-то странное чувство.

– Подвинься, amigo. Я сам поведу, – сказал Хайме Феликсу, бросая дипломат на заднее сиденье.

– Все прошло хорошо? – спросила Ампаро.

Хайме рассмеялся в ответ:

– Лучше и быть не могло. Нужно не забыть поблагодарить полковника Аконью за эту визитку.

Машина покатила вниз по улице, потом Хайме свернул налево, и вдруг откуда ни возьмись перед машиной возник полицейский и поднял руку, призывая водителя остановиться. Хайме надавил на тормоз, и у Меган отчаянно забилось сердце.

Полицейский подошел к окошку водителя.

– В чем дело, офицер? – спокойно спросил Хайме.

– А дело в том, сеньор, что вы едете не в том направлении по улице с односторонним движением. И если у вас нет доказательства вашей слепоты, вас ждут большие неприятности. – Полицейский указал на знак в начале улицы. – Все четко и понятно. Ведь знаки поставили не просто так.

– Тысяча извинений, – виновато опустил глаза Хайме. – Друзья немного отвлекли, я и не заметил знака.

Полицейский склонился ниже и внимательно посмотрел на Хайме, явно озадаченный.

– Не будете ли вы так любезны показать ваше водительское удостоверение?

– Конечно, – ответил Хайме и потянулся за спрятанным под курткой револьвером.

Феликс напрягся, Меган затаила дыхание, в то время как Хайме делал вид, будто ищет документы.

– Я знаю, что оно где-то здесь.

В этот самый момент на другом краю площади послышался громкий крик, и полицейский обернулся. На углу улицы мужчина бил женщину: наносил удары по голове, плечам, спине, – и она дико кричала:

– Помогите! На помощь! Убивают!

Немного помешкав, полицейский приказал:

– Ждите!

Он поспешил на помощь женщине, а Хайме завел мотор и до отказа нажал педаль газа. Машина рванула вперед по улице с односторонним движением, заставляя шарахаться в стороны встречные автомобили. Отовсюду раздавались раздраженные гудки.

Доехав до угла, Хайме свернул в сторону моста, по которому можно выехать из города в направлении авениды Санчес-де-Архона. Меган посмотрела на Хайме и, едва дыша, перекрестилась.

– Вы бы… вы бы действительно убили полицейского, если бы не то происшествие?

Однако Хайме не удостоил ее ответом, только усмехнулся.

– А никто никого не бил, сестра, – объяснил Феликс. – Это была инсценировка. Мы не одни. У нас везде много друзей.

Хайме помрачнел.

– Нужно избавиться от этой машины.

Они проехали окрестности Вальядолида, и Хайме, предусмотрительно соблюдая все правила и скоростной режим, свернул на шоссе, что вело к Бургосу, лежащему на пути в Логроньо.

– Бросим машину, как только минуем Бургос.

«Не могу поверить, что это происходит со мной, – думала Меган. – Сбежала из монастыря, еду в угнанной машине вместе с террористами, только что ограбившими банк, нас ищет полиция. Господи, что еще ты мне уготовил?»

Глава 31

Полковник Аконья и полдюжины представителей ГСО, собравшись на оперативное совещание, изучали большую карту местности.

– Ясно, что Миро направляется на север, в сторону Страны Басков, – сказал великан со шрамом. – А это значит, что конечной целью его маршрута может стать Бургос, Виктория, Логроньо, Памплона или Сан-Себастьян.

«Сан-Себастьян, – мысленно повторил полковник Аконья. – Но мне нужно схватить его до того, как он туда доберется». В его ушах до сих пор звучал голос из телефонной трубки: «Время на исходе». Он не мог провалить операцию.

Путники ехали по холмистой местности, возвещавшей о приближении к Бургосу. Всю дорогу Хайме молчал, и наконец произнес:

– Феликс, когда приедем в Сан-Себастьян, нужно вызволить Рубио из тюрьмы.

– Да легко, – кивнул тот. – Вот они взбесятся.

– А как насчет сестры Лючии? – спросила Меган.

– Что?

– Вы вроде бы сказали, что она тоже арестована.

Хайме криво усмехнулся:

– Верно. Но твою сестру Лючию, оказывается, разыскивал Интерпол за убийство.

Эта новость потрясла Меган. Ей нравилась сестра Лючия. Ведь это она убедила их бежать и спрятаться в горах.

– Раз уж вы собираетесь вызволить Рубио, должны спасти и ее, – неожиданно для самой себе сказала Меган.

«Что, черт возьми, это за монахиня?» – задался вопросом Хайме, но она права. Побег Рубио и Лючии из-под носа у полиции станет для басков хорошей рекламой. Об этом напишут во всех газетах.

Ампаро угрюмо молчала.

Внезапно на дороге впереди показалось три военных грузовика с солдатами.

«С этой дороги лучше свернуть», – решил Хайме и на следующем перекрестке, съехав с шоссе, направился на восток.

– Впереди Санто-Доминго-де-ла-Кальсада. Там есть заброшенный замок. В нем мы сможем переночевать.

Вскоре впереди на горе показались очертания замка. Хайме свернул на проселочную дорогу, чтобы обогнуть город. В нескольких сотнях ярдов от замка раскинулось озеро. Хайме остановил машину.

– Все, приехали, выходите.

Когда салон автомобиля опустел, Хайме повернул руль так, чтобы машина поехала в направлении озера, а потом нажал педаль газа, отпустил ручной тормоз и выскочил из машины.

Путники стояли на вершине холма и наблюдали, как она исчезала под толщей воды.

Меган хотела уже спросить, каким образом они доберутся до Логроньо, но потом вовремя себя одернула. «Глупый вопрос. Конечно же, он угонит другую машину».

Путники отправились осматривать заброшенный замок, который окружала высокая каменная стена с осыпавшимися башенками по углам.

– В древние времена, – начал рассказывать Меган Феликс, – такие замки использовались в качестве тюрем.

«Хайме – враг государства, и если его схватят, тюрьмы он не увидит, ибо его ждет смерть», – подумала Меган, но он ничего не боялся. Она вспомнила его слова: «Я верю в то, за что сражаюсь. Верю в своих людей и в свое оружие».

Путники поднялись по каменным ступеням к кованым железным воротам. Они настолько проржавели, что путникам удалось лишь немного приоткрыть их, чтобы протиснуться на вымощенный каменными плитами внутренний двор.

Внутри замок показался Меган огромным. Узкие коридоры вели к различным помещениям и бойницам, из которых защитники замка отражали нападения.

Каменные ступени вели на второй этаж, где располагался claustro – внутренний дворик. По мере того как путники поднимались на третий и четвертый этажи, ступени становились все уже. Замок был пуст.

– Что ж, во всяком случае, здесь много места для ночлега, – сказал Хайме. – Мы с Феликсом отправимся на поиски какой-нибудь еды, а вы облюбуйте себе комнаты.

Мужчины спустились вниз, а Ампаро повернулась к Меган:

– Идем, сестра.

Они шли по коридору, и Меган казалось, что все помещения представляют собой квадратные каменные отсеки, холодные и неуютные, и различаются лишь размером. Ампаро выбрала для себя самый большой.

– Мы с Хайме будем спать здесь. – Она посмотрела на Меган и язвительно спросила: – Может, ты хочешь ночевать вместе с Феликсом?

Взглянув на нее, Меган ничего не ответила.

– Или предпочтешь Хайме? – Ампаро подошла ближе. – Даже не думай, сестра. Такой мужчина, как он, не для тебя.

– Можешь не беспокоиться. Мне это неинтересно, – сказала Меган, но тут же задумалась, так ли на самом деле.

Когда спустя час мужчины вернулись в замок, Хайме держал в руках двух кроликов, а Феликс нес дрова. Потом мужчины развели огонь в большом камине, Хайме освежевал кроликов и зажарил на вертеле.

– К сожалению, дамы, мы не можем предложить вам деликатесы, – сказал Феликс. – Сможем вкусно поесть в Логроньо, пока же прошу отобедать чем Бог послал.

Когда они покончили с нехитрой трапезой, Хайме сказал:

– А теперь давайте спать. Хочу отправиться в путь как можно раньше.

– Идем, querido, – тут же поднялась Ампаро. – Я уже выбрала для нас спальню.

– Bueno. Идем.

Меган смотрела, как они рука об руку поднялись на второй этаж.

Феликс повернулся к ней.

– Ты нашла себе комнату, сестра?

– Да, спасибо.

– Хорошо.

Меган и Феликс тоже поднялись по лестнице, и Меган сказала:

– Спокойной ночи.

Феликс протянул ей спальный мешок:

– Спокойной ночи, сестра.

Меган хотелось расспросить Феликса о Хайме, но она не решалась. Их предводитель мог бы счесть ее чрезмерно любопытной, а ей по какой-то непонятной причине очень хотелось, чтобы у него сложилось о ней хорошее мнение.

«Как странно, – думала Меган. – Он террорист, убийца, грабитель и бог знает кто еще, а я переживаю из-за того, что он обо мне подумает». Но ведь была и другая сторона медали. «Он борец за свободу, а банки грабит для того, чтобы иметь возможность продолжать свое дело. Он рискует собственной жизнью ради того, во что верит, ничего и никого не боясь».

Проходя мимо комнаты Хайме и Ампаро, Меган услышала их смех, быстро закрылась в крошечной комнатке, выбранной для ночлега, и опустилась на колени на холодный каменный пол.

– Возлюбленный мой Господь, прости меня за… – «А, собственно говоря, за что? Что такого я сделала?»

Впервые в жизни Меган не смогла прочитать молитву. Слушал ли ее Господь там, наверху? Она забралась в спальный мешок, что ей дал Феликс, но сон был так же недостижим, как холодные звезды, которые она могла видеть в узкое оконце.

«Что я здесь делаю?» – вопрошала себя Меган, в мыслях вновь оказавшись в монастыре, а потом в приюте. А что было до приюта? Почему ее оставили? Она, конечно, не верила, что ее отец был храбрым воином или тореадором, но разве не замечательно узнать, кто он на самом деле! Уснуть Меган удалось лишь перед рассветом.

В тюрьме Аранда-де-Дуэро Лючия Кармин была настоящей знаменитостью.

– Ты, оказывается, крупная рыба в нашем крошечном пруду, – сказал ей охранник. – Итальянское правительство направило за тобой охрану, чтобы сопроводить на родину. Хотя я бы с радостью сопроводил тебя к себе домой, puta bonita[53]. Что это ты натворила?

– Отрезала одному мужику яйца за то, что назвал меня puta bonita. Скажи-ка лучше, как там мой друг?

– Жить будет.

Лючия мысленно поблагодарила Господа и, окинув взглядом мрачные серые стены своей камеры, подумала: «Как же, черт возьми, отсюда выбраться?»

Глава 32

Сообщение об ограблении банка передали по обычным каналам полицейской связи, и лишь через два часа после происшествия дежурному пришло в голову доложить об этом полковнику Аконье. Он кипел от ярости, когда спустя еще час прибыл в Вальядолид.

– Почему меня не проинформировали сразу же?

– Прошу прощения, полковник, но нам и в голову не пришло, что…

– Он был у вас в руках, и вы позволил ему уйти!

– Но мы не…

– Приведите ко мне этого клерка.

Служащий банка, преисполненный собственной значимости, важно начал:

– Он подошел к моему окошку. Я с первого взгляда понял, что это убийца. Он…

– И у вас нет никаких сомнений, что ограбил банк именно Хайме Миро? – прервал его полковник.

– Никаких. Он даже показал мне плакат со своим портретом. Это было…

– Он пришел в банк один?

– Да. Он указал мне на женщину в очереди и сказал, что она из его банды. Но после того, как он ушел, я ее узнал. Это наша постоянная клиентка, работает секретаршей.

– Вы видели, куда Хайме направился из банка?

– Он просто вышел на улицу.

Беседа с дорожным полицейским тоже ничего не дала.

– В машине сидели четверо, полковник: Хайме Миро и еще один мужчина впереди, и две женщины сзади.

– В какую сторону поехали?

Полицейский замялся.

– Они могли уехать в любом направлении, сеньор, после того как свернули с улицы с односторонним движением. – Его лицо просветлело. – Но я могу описать машину.

Полковник Аконья раздраженно покачал головой:

– Не трудитесь.

Она спала и во сне слышала голоса толпы, следовавшей за ней, чтобы схватить ее и сжечь у позорного столба в наказание за ограбление банка. «Это не для меня, а для дела», – пыталась она оправдаться, но голоса становились все громче.

Меган открыла глаза и села, в недоумении глядя на незнакомые стены. Голоса оказались вполне реальными и доносились с улицы.

Поднявшись с пола, Меган подбежала к узкому оконцу. Прямо под стенами замка расположились лагерем солдаты. Ее внезапно охватила паника. «Нас обнаружили. Нужно разыскать Хайме».

Она поспешила в комнату, где спали Хайме и Ампаро, и заглянула внутрь. Комната была пуста. Меган быстро спустилась по ступеням в зал на первом этаже. Хайме и Ампаро стояли перед запертой на засов дверью и шепотом переговаривались.

К ним подошел Феликс:

– Я осмотрел замок. Другого выхода нет.

– А как насчет окон с другой стороны?

– Слишком маленькие. Отсюда можно выйти только через эту дверь.

«За которой находятся солдаты, – подумала Меган. – Мы в ловушке».

– Нам просто чертовски не повезло, что они решили расположиться именно здесь, – сказал Хайме.

– Что будем делать? – шепотом спросила Ампаро.

– А что мы можем? Только ждать, когда они уйдут. Если…

В этот момент раздался громкий стук в дверь, и властный голос произнес:

– Эй, там, открывайте!

Хайме и Феликс переглянулись и, не говоря ни слова, вытащили пистолеты.

– Мы знаем, что там кто-то есть, – снова раздался голос за дверью. – Открывайте.

– Отойдите в сторону! – приказал женщинам Хайме.

«Это безнадежно, – подумала Меган, когда Ампаро спряталась за спины Хайме и Феликса. – Там, должно быть, дюжины две вооруженных солдат. У нас нет шансов».

И, прежде чем остальные успели ее остановить, Меган быстро подошла к двери и, отодвинув засов, воскликнула:

– Слава богу, вы здесь! Вы должны мне помочь.

Глава 33

Офицер в недоумении уставился на нее:

– Вы кто? И что здесь делаете? Я капитан Родригес. Мы разыскиваем…

– Вы как раз вовремя, капитан. – Меган схватила его за руку. – У двух моих маленьких сыновей брюшной тиф, и мне необходимо доставить их в больницу. Пойдемте со мной. Мне необходима помощь.

– Брюшной тиф?

– Да. – Меган потянула капитана за руку. – Это просто ужасно. У них жар. Они покрыты язвами, и им очень плохо. Позовите своих людей и помогите мне вынести их из замка…

– Сеньора! Вы, должно быть, сошли с ума. Это же очень заразно!

– Ну и что же делать? Без вашей помощи они умрут.

Меган вновь потянула капитана за руку.

– Отпустите меня.

– Вы не можете уйти. Что мне делать?

– Возвращайтесь к детям и оставайтесь с ними, пока мы не уведомим полицию о вашем местонахождении. За вами пришлют «скорую помощь».

– Но…

– Немедленно вернитесь в замок, сеньора. Сержант, – окликнул кого-то капитан, – мы уходим отсюда.

Меган закрыла дверь и в изнеможении прижалась к ней спиной. Хайме ошеломленно смотрел на нее.

– Господи, это было потрясающе! Где ты научилась так искусно лгать?

Вздохнув, Меган посмотрела на него:

– Когда жила в приюте, мне пришлось многому учиться, чтобы себя защищать. Надеюсь, Господь меня простит.

– Жаль, что я не видел выражения лица капитана. – Хайме расхохотался. – Брюшной тиф! Подумать только! Господи Иисусе! – Поймав на себе взгляд Меган, он извинился: – Прости, сестра.

Беглецы слышали, как на улице солдаты срочным порядком сворачивают палатки и трогаются с места.

– Вскоре здесь будет полиция, – сказал Хайме, когда они ушли. – Но в любом случае нас ждут в Логроньо, так что можем отправляться. – Он повернулся к Феликсу. – Давай, ты первый. Присмотри в городе какую-нибудь машину, лучше всего седан.

– Без проблем, – улыбнулся тот.

Не прошло и часа, а они уже направлялись на восток на видавшем виды сером седане. К удивлению Меган, ее усадили рядом с Хайме, а Ампаро и Феликс расположились на заднем сиденье.

– Тиф, – повторил Хайме, разражаясь смехом.

Меган улыбнулась в ответ:

– Ему ужасно хотелось поскорее унести ноги.

– Ты говорила, что жила в приюте, сестра?

– Да.

– Где именно?

– В Авиле.

– Но на испанку ты не похожа.

– Так мне говорили многие.

– Наверное, жизнь в приюте была настоящим адом.

Меган удивило его неожиданное проявление сочувствия.

– Могла бы быть, но не была. – «Я этого не допустила».

– Знаешь что-нибудь о своих родителях?

Меган вспомнились детские фантазии. «Мой отец был храбрым англичанином, водил «скорую помощь» во время гражданской войны в Испании, оказывал помощь лоялистам. Мою мать убили, поэтому меня и оставили на пороге дома фермеров».

Меган пожала плечами.

«Мой отец, иноземный принц, закрутил роман с красивой дочкой крестьянина, но, чтобы избежать скандала, бросил меня».

Хайме молча смотрел на нее и ждал.

– Я… – Она осеклась. – Я не знаю ничего о своих родителях.

Некоторое время они ехали в молчании.

– Как долго ты жила в монастыре?

– Около тринадцати лет.

– О господи! – воскликнул Хайме, пораженный, а потом поспешно добавил: – Прошу прощения, сестра. Просто это все равно что говорить с человеком с другой планеты. Ты же понятия не имеешь, что произошло в мире за эти тринадцать лет.

– Уверена, что все скоро снова изменится.

– Ты все еще хочешь вернуться в монастырь?

Вопрос застал Меган врасплох.

– Конечно.

– Почему? – Хайме неопределенно махнул рукой. – Я хочу сказать, тебе, должно быть, многого не хватает за стенами монастыря. Мы наслаждаемся музыкой и поэзией. Испания подарила миру Сервантеса и Пикассо, Лорку, Писарро, Кортеса. Это поистине чудесная страна.

В этом мужчине ощущалась какая-то душевность, мягкая сердечная теплота.

– Прости, что я хотел отделаться от тебя, сестра, – неожиданно сказал Хайме. – Но ничего личного. Просто дурные воспоминания, связанные с церковью.

– В это трудно поверить.

– Но это так, – с горечью подтвердил Хайме.

Он до сих помнил, как взрывались фонтанами смерти здания, памятники и улицы Герники. До сих пор слышал свист пролетавших над головой бомб, смешавшийся с криками разрываемых на части беспомощных жертв артобстрела. Единственным убежищем была церковь. «Священники заперлись в церкви. Они нас не впустят». Хайме помнил, как под смертоносный град пуль попали его отец, мать и сестры. «Нет, их убили не пули, – думал Хайме. – Их убила церковь».

– Ваша церковь поддерживала Франко и закрывала глаза на то, что вытворяли с мирным населением.

– Я уверена, что церковь протестовала, – сказала Меган.

– Нет. Папа порвал отношения с Франко, лишь когда фалангисты начали насиловать монахинь, убивать священников и сжигать храмы. Только это не вернуло моих родителей и сестер.

Звеневший в его голосе гнев пугал.

– Мне очень жаль. Но это случилось давно. Война закончилась.

– Только не для нас. Правительство до сих пор запрещает нам поднимать баскские флаги, отмечать национальные праздники и разговаривать на нашем родном языке. Нет, сестра. Нас по-прежнему притесняют. И мы будем сражаться до тех пор, пока не обретем независимость. В Испании проживает полмиллиона басков, и еще сто пятьдесят тысяч во Франции. Нам необходима независимость, но Бог слишком занят, чтобы помочь нам.

– Бог не принимает чью-либо сторону, – решительно сказала Меган. – Он в каждом из нас, и все мы – его часть, и когда пытаемся уничтожить его, уничтожаем самих себя.

К удивлению Меган, Хайме улыбнулся:

– Мы с тобой во многом похожи, сестра.

– В самом деле?

– Не важно, во что мы верим, мы верим страстно. Большинство могут прожить всю жизнь без каких бы то ни было привязанностей. Ты посвятила себя служению Господу. Я – тому, во что верю. Мы не бездушны.

«Насколько я предана Богу? – подумала Меган. – И если я действительно так сильно ему предана, то почему мне так хорошо рядом с Хайме Миро? Мне следует думать лишь о возвращении в монастырь». Хайме Миро обладал какой-то внутренней силой, которая притягивала к нему подобно магниту. «Может, он такой же, как Манолете? Рискует жизнью и осуществляет дерзкие операции, потому что ему нечего терять?»

– Что будет, если вас схватят солдаты? – спросила Меган.

– Меня казнят. – Он произнес это настолько спокойно, что ей на мгновение показалось, будто она неверно истолковала его слова.

– Неужели вам не страшно?

– Конечно, страшно. Нам всем страшно. Никто из нас не хочет умирать, сестра. Вскоре мы и так встретимся с твоим Богом. Но торопить события не хотелось бы.

– Вы действительно совершили все, в чем вас обвиняют?

– Зависит от того, с какой стороны посмотреть. Патриот ты или повстанец, зависит от того, кто в данный момент находится у власти. Правительство называет нас террористами. Мы же именуем себя борцами за свободу. Жан Жак Руссо говорил, что свобода состоит в том, чтобы иметь возможность выбирать себе цепи. Вот такой свободы я хочу. – Он с мгновение смотрел на Меган. – Но тебя это не должно беспокоить. Ведь снова оказавшись в монастыре, ты потеряешь интерес ко всему, что происходит за его стенами.

Был ли он прав? Побег из монастыря перевернул жизнь Меган с ног на голову. Неужели она отреклась от свободы? Она так много хотела узнать, так многому должна была научиться. Она чувствовала себя художником перед чистым холстом, готовым делать наброски к новой жизни. «Если я вернусь в монастырь, – думала Меган, – мне придется вновь оградить себя от всего мирского». Однако ход собственных мыслей ужаснул Меган: вернее, присутствовавшее в них слово «если», и она поспешно исправилась: «Когда я вернусь в монастырь». «Конечно же, я туда вернусь. Ведь мне больше некуда идти».

Беглецы расположились на ночлег в лесу.

– Мы примерно в тридцати милях от Логроньо, – сказал Хайме. – Но должны встретиться с остальными лишь через два дня. Нам нельзя оставаться на одном месте. Безопаснее время от времени менять дислокацию. Поэтому завтра мы отправимся в Викторию, а на следующий день – в Логроньо. Через несколько часов после этого, сестра, ты окажешься в монастыре Мендавии.

«Навсегда».

– С вами все будет в порядке? – спросила Меган.

– Ты беспокоишься о моей душе, сестра, или о моем теле?

Меган почувствовала, что краснеет.

– Со мной ничего не случится. Я пересеку границу и некоторое время поживу во Франции.

– Я буду за вас молиться, – сказала Меган.

– Спасибо, – серьезно поблагодарил Хайме. – Буду думать, что ты за меня молишься, и чувствовать, что я в безопасности. А теперь тебе нужно поспать.

Повернувшись, Меган поймала на себе взгляд Ампаро с дальнего края поляны и увидела в нем неприкрытую ненависть. Этот взгляд предупреждал: «Попробуй отбери у меня мужчину. Он мой, никому его не отдам».

Глава 34

Ранним утром следующего дня путники добрались до окрестностей Нанклареса – небольшой деревушки к западу от Виктории – и остановились возле заправочной станции, в гараже рядом с которой механик возился с машиной. Хайме заехал в гараж.

– Buenos dias, – поприветствовал его механик. – Что у вас за проблема?

– Если бы я знал, сам бы все починил и продал. От этой колымаги проку как от мула: пыхтит, как старуха, и заводится с трудом.

– Совсем как моя жена, – усмехнулся механик. – Думаю, у вас проблема с карбюратором, сеньор.

Хайме пожал плечами:

– Я совершенно не разбираюсь в автомобилях. Знаю лишь, что у меня завтра очень важная встреча в Мадриде. Сможете отремонтировать до вечера?

– У меня в работе еще две машины, сеньор, но… – Окончание фразы повисло в воздухе.

– Я готов заплатить по двойному тарифу.

Лицо механика просияло.

– В два часа вас устроит?

– Отлично. Мы пока где-нибудь перекусим и вернемся в два часа.

Хайме повернулся к своим спутникам, удивленно прислушивавшимся к разговору, и объявил:

– Нам повезло: этот человек готов отремонтировать машину, а мы пока пойдем поедим.

Путники вышли из салона и последовали за Хайме.

– В два часа, – напомнил механик.

– В два.

Когда они отошли на приличное расстояние, Феликс спросил:

– Что происходит? Ведь с машиной все в порядке.

«Если не считать, что ее разыскивает полиция, – подумала Меган. – Но ищут ее на дорогах, а не в гараже. Ничего не скажешь – умно».

– К двум часам нас уже здесь не будет, верно? – спросила Меган.

Взглянув на нее, Хайме улыбнулся:

– Мне нужно позвонить. Подождите здесь.

Ампаро взяла Хайме за руку:

– Я пойду с тобой.

Глядя им вслед, Феликс спросил:

– Кажется, вы с Хайме поладили, да?

– Вроде бы, – почему-то внезапно оробела Меган.

– С ним бывает непросто, но он благородный и очень смелый, а еще заботливый. Другого такого нет. Знаешь, ведь он спас мне жизнь.

– Правда?

– Несколько месяцев назад шестерых наших приговорили к смертной казни. В отместку за это Хайме решил взорвать дамбу близ Пуэнте-ла-Рейна к югу от Памплоны. В городе, расположенном ниже дамбы, находился штаб армии. Мы пошли на операцию ночью, но кто-то сообщил об этом ГСО, и люди Аконьи схватили троих из нас и собирались казнить. Чтобы захватить тюрьму, потребовалась бы целая армия, но Хайме придумал выход: выпустил на свободу быков в Памплоне, и в суматохе двоим из нас удалось сбежать. Третьего, к сожалению, забили насмерть люди Аконьи. Да, сестра, Хайме Миро – особенный человек.

Когда вернулись Хайме и Ампаро, Феликс спросил:

– Ну что?

– Друзья подвезут нас до Витории.

Спустя полчаса на улице появился грузовик с прикрытым брезентом кузовом.

– Приветствую вас, друзья! – радостно воскликнул водитель. – Запрыгивайте.

– Спасибо, amigo.

– Рад помочь вам, сеньор. Хорошо, что вы позвонили. Чертовы солдаты расползлись по окрестностям точно блохи, так что вам небезопасно находиться у всех на виду.

Путники забрались в кузов, и грузовик покатил на северо-восток.

– Где остановитесь? – поинтересовался шофер.

– У друзей, – ответил Хайме.

«Он никому не доверяет, – подумала Меган. – Даже тем, кто ему помогает. Да и может ли быть иначе? Его жизнь в опасности». Меган продолжала размышлять о том, как это, должно быть, ужасно: постоянно пребывать в опасности, скрываясь от полиции и солдат. И все потому, что он так верил в свои идеалы, что готов был отдать за это жизнь. Как он сказал? «Патриот ты или повстанец, зависит от того, кто в данный момент у власти».

Путешествие оказалось довольно приятным. Тонкий брезент давал ощущение безопасности, и Меган поняла, какой испытывала страх, когда они находились на открытой местности, зная, что их преследуют. «А Хайме постоянно живет в таком напряжении. Какой же он храбрый».

Меган и Хайме беседовали и чувствовали себя в обществе друг друга так непринужденно, будто были знакомы всю жизнь. Ампаро Хирон прислушивалась к беседе, но ничего не говорила, сохраняя бесстрастное выражение лица.

– В детстве я хотел быть астрономом, – рассказывал Хайме.

Как любопытно.

– И что заставило вас?..

– Я видел, как погибли от пуль мои родители и сестры, как убивали моих друзей, не мог спокойно смотреть на то, что происходит на этой проклятой земле. Мне казалось, что только звезды помогут мне убежать от действительности. Они находились в миллионах световых лет от меня, и я мечтал когда-нибудь полететь к ним, прочь от этой ужасной планеты.

Меган молча смотрела на него.

– Но бежать некуда, не так ли? В конце концов, рано или поздно мы все должны понять, что у нас есть обязательства. Вот я и спустился с небес на землю. Я привык думать, что один человек не в силах что-либо изменить. Но теперь я знаю, что это не так. И доказательством тому могут служить Иисус, Мохаммед, Ганди, Энштейн и Черчилль. – Хайме криво усмехнулся. – Не пойми меня неправильно, сестра, я вовсе не собираюсь сравнивать себя с кем-то из них, но на своем скромном месте делаю все, что в моих силах. Я считаю, что каждый должен делать все, что в его силах.

Слушая Хайме, Меган задавалась вопросом, имелся ли в его словах какой-то особый смысл, предназначавшийся для нее.

– Перестав грезить о звездах, я решил выучиться на инженера: учился строить здания, а теперь их взрываю. И вот ирония судьбы: некоторые из подорванных мной зданий я сам же и построил.

Путники прибыли в Виторию с наступлением темноты.

– Куда вас отвезти? – спросил водитель.

– Можешь высадить нас вот здесь, на углу, amigo.

Водитель кивнул:

– Хорошо. Удачи.

Хайме помог Меган выбраться из кузова. Ампаро наблюдала за происходящим горящими яростью глазами. Она никогда не позволяла своему мужчине прикасаться к другим женщинам, а потому думала: «Шлюха. И Хайме, похоже, запал на эту сучку. Впрочем, это ненадолго. Он вскоре поймет, что она ему не подходит, потому что ему нужна настоящая женщина».

Путники старались идти безлюдными переулками, настороженно озираясь по сторонам, и через двадцать минут оказались перед одноэтажным домом, приютившимся в конце узкой улочки и обнесенным высоким забором.

– Пришли, – сказал Хайме. – Переночуем здесь, а завтра, когда стемнеет, снова отправимся в путь.

Они прошли через калитку и остановились перед дверью. Хайме потребовалось всего несколько секунд, чтобы открыть замок, и вскоре все они вошли внутрь.

– Чей это дом? – спросила Меган.

– Ты задаешь слишком много вопросов, – огрызнулась Ампаро. – Скажи спасибо, что тебя оставили в живых.

Хайме внимательно посмотрел на нее.

– Она заслужила право задавать вопросы. – Потом повернулся к Меган: – Это дом моего друга. Ты уже в Стране Басков. С этого момента наше путешествие будет легче. Здесь повсюду друзья, которые помогут и предоставят нам кров. Уже послезавтра ты окажешься в монастыре.

От этих слов по спине Меган пробежал холодок, и ее охватило чувство, очень похожее на грусть. «Да что со мной такое? – вопрошала она себя. – Конечно же, я хочу вернуться в монастырь. Прости меня, Господи. Я просила, чтобы ты помог мне вернуться домой, под твою защиту, и ты выполнил мою просьбу».

– Я проголодался, – сообщил Феликс. – Давайте посмотрим, нет ли на кухне чего-нибудь съестного.

Шкафы были заполнены продуктами.

– Мой друг позаботился о нас, так что я приготовлю отличный ужин, – сказал Хайме и улыбнулся Меган. – Думаю, мы все это заслужили, согласна?

– Я не знала, что мужчины умеют готовить.

– Баскские мужчины гордятся своими кулинарными способностями, – рассмеялся Феликс. – Тебя ждет отменное угощение. Вот увидишь.

Хайме решил приготовить пипераду – традиционное баскское блюдо из свежего зеленого перца, белого лука, помидоров, яиц и ветчины, обжаренных на оливковом масле, – и они принесли все необходимые продукты, а потом наблюдали, как он священнодействует.

– Как вкусно пахнет! – воскликнула Меган, когда ингредиенты начали подрумяниваться.

– Это только закуска. Еще я приготовлю для тебя знаменитое баскское блюдо polio al chilindrón.

«Он сказал не «для нас», – отметила про себя Ампаро, – а «для тебя». Для этой сучки».

Хайме порезал курицу на тонкие полоски, посыпал их солью и перцем и поджарил в кипящем масле, в то время как на отдельной сковородке пассеровались лук, чеснок и помидоры. Потом все соединил, закрыл крышкой и объявил:

– Пусть полчаса потушится.

Феликс отыскал в шкафу бутылку красного вина и бокалы.

– Красное вино из Ла-Риохи. Тебе понравится, сестра. – Он протянул бокал Меган.

Последний раз Меган пробовала вино на причастии.

– Спасибо.

Она медленно поднесла бокал к губам и сделала глоток. Вино оказалось невероятно вкусным. Меган сделала еще глоток и тут же почувствовала, как по ее телу заструилось тепло. Ощущение было чудесным. «Буду наслаждаться всем этим, пока есть такая возможность. Ведь скоро все это закончится».

Во время ужина Хайме выглядел задумчивым, и Феликс поинтересовался:

– Что тебя беспокоит, amigo?

Хайме ответил не сразу:

– В наших рядах появился предатель.

Все сидевшие за столом ошеломленно замолчали.

– Почему… почему ты так думаешь? – спросил Феликс.

– Аконья не отстает от нас ни на шаг.

Феликс пожал плечами:

– Он хитрый лис, а мы – зайцы.

– Нет, дело не только в этом.

– О чем это ты? – спросила Ампаро.

– Когда мы собирались взорвать дамбу в Пуэнте-ла-Рейна, полковника кто-то предупредил. – Хайме перевел взгляд на Феликса. – Он устроил западню, в которую попали ты, Рикардо и Самора. Если бы я не задержался, меня схватили бы вместе с вами. Помнишь, что случилось в гостинице?

– Ты услышал, как портье звонит в полицию, – произнесла Ампаро.

Хайме кивнул:

– Верно. Но я спустился вниз, потому что у меня было нехорошее предчувствие.

Ампаро помрачнела:

– И кто, по-твоему, это может быть?

Хайме покачал головой:

– Тот, кому известно обо всех наших планах.

– Тогда давай их изменим, – предложила Ампаро. – Встретимся с остальными в Логроньо, а в Мендавию не поедем.

Хайме бросил взгляд на Меган.

– Мы не можем так поступить. Нам нужно доставить сестер в монастырь.

«Он и так уже сделал для меня достаточно, – подумала Меган, глядя на Хайме. – И я не должна подвергать его еще большей опасности».

– Хайме, я могу…

Но он знал, что она собирается сказать.

– Не беспокойся, Меган. Мы благополучно доберемся до монастыря.

«А он изменился, – подумала Ампаро. – Ведь сначала даже слышать не хотел о монашках, а теперь готов рисковать ради этой собственной жизнью. Он называет ее по имени, а не сестрой, как прежде».

Хайме между тем продолжал:

– О наших планах знают по меньшей мере пятнадцать человек.

– Значит, надо выяснить, кто из них работает на полковника, – не унималась Ампаро.

– И каким образом? – спросил Феликс, нервно теребя край скатерти.

– Пако в Мадриде кое-что для меня выясняет, – ответил Хайме. – Я попросил его позвонить мне сюда. – Он с мгновение смотрел на Феликса, а потом отвел взгляд.

Хайме умолчал о том, что точные маршруты всех трех групп были известны лишь шестерым. Да, Аконья посадил Феликса Карпио в тюрьму, и это обеспечивало ему превосходное алиби, но ему могли устроить побег в подходящий момент. «Только вот я сделал это раньше, – размышлял Хайме. – Пако его проверяет и, надеюсь, скоро позвонит».

Ампаро поднялась из-за стола и повернулась к Меган:

– Помоги мне с посудой.

Женщины принялись убирать со стола, а мужчины перешли в гостиную.

– Эта монахиня… Она неплохо держится, – сказал Феликс.

– Да.

– Она тебе нравится, не так ли?

Хайме почему-то не смог посмотреть Феликсу в глаза.

– Да, она мне нравится. – «И ты предашь ее так же, как предал остальных».

– А как насчет Ампаро?

– Мы с ней из одного теста. Она так же предана делу, как и я. Фалангисты Франко убили всю ее семью. – Хайме поднялся со своего места и потянулся. – Пора спать.

– Не думаю, что сегодня ночью мне удастся заснуть. Ты уверен, что среди нас шпион?

– Уверен, – ответил Хайме, в упор взглянув на товарища.

Когда Хайме спустился к завтраку следующим утром, его невозможно было узнать: кожа изрядно потемнела, голову венчал парик, под носом красовались усы, вместо одежды какие-то грязные лохмотья. Благодаря этому выглядел Хайме лет на десять старше.

– Доброе утро.

При звуке его голоса Меган вздрогнула от неожиданности – он словно не принадлежал ему.

– Где вы все это взяли?

– Я останавливаюсь в этом доме время от времени и храню здесь множество необходимых мне вещей.

Хайме произнес это спокойно и обыденно, но Меган вдруг в полной мере осознала, что за жизнь он вел. Сколько же еще домов и масок ему нужно, чтобы остаться в живых? И сколько раз он рисковал жизнью? Она даже страшилась представить себе это. Меган вспомнила, как жестоки были те, кто напал на монастырь, и подумала: «Если они схватят Хайме, то пощады ему не будет. Как бы придумать способ его защитить?»

Сознание Меган переполняли мысли, на которые она не имела никакого права.

Ампаро приготовила завтрак: паровую треску bacalao, козье молоко, сыр и густой горячий шоколад со сладким хворостом churros.

За завтраком Феликс спросил:

– Как долго мы здесь пробудем?

– Отправимся в путь, когда стемнеет, – ответил Хайме.

Но он не собирался давать Феликсу возможность воспользоваться этой информацией, поэтому сказал:

– Мне нужно кое-что сделать. Понадобится твоя помощь. – Потом он отозвал в сторону Ампаро. – Когда позвонит Пако, скажи ему, что я скоро вернусь. Пусть он все передаст тебе.

Она кивнула:

– Будь осторожен.

– Не беспокойся. – Хайме повернулся к Меган. – Твоим мытарствам подходит конец. Завтра уже будешь в монастыре. Должно быть, тебе не терпится поскорее там оказаться.

Меган смерила Хайме долгим взглядом.

– Да.

Только вот ждала она этого вовсе не с нетерпением, а с тревогой. Вскоре стены монастыря вновь оградят ее от этой жизни, и до конца своих дней она будет гадать, что сталось с Хайме, Феликсом и остальными.

Меган, глядя на Хайме и Феликса, почувствовала между ними какое-то напряжение, причины которого не могла понять.

Ампаро внимательно наблюдала за ней, и Меган вспомнились ее слова: «Такой мужчина, как Хайме, не для тебя».

– На тебе уборка, – услышала она голос Ампаро. – А я приготовлю обед.

Меган кивнула и направилась в спальни, а Ампаро, проводив ее взглядом, вернулась на кухню.

Целый час Меган трудилась не покладая рук: смахивала пыль, до блеска натирала мебель, мыла пол, стараясь отвлечься и не думать о том, что ее беспокоило. Нужно выбросить его из головы, повторяла она себе. Но это оказалось невозможно. Хайме был подобен силе природы, подчиняющей себе все на своем пути.

Меган принялась тереть усерднее.

Когда вернулись Хайме и Феликс, Ампаро встретила их на пороге. Феликс выглядел бледным.

– Что-то неважно себя чувствую. Прилягу ненадолго.

Дождавшись, когда он удалится в спальню, Ампаро взволнованно сообщила:

– Пако звонил…

– Что сказал?

– У него есть для тебя информация, но он не хотел обсуждать это по телефону. Пошлет своего человека встретиться с тобой. Он будет ждать на городской площади в полдень.

Хайме задумчиво сдвинул брови.

– Он не сказал, кто это будет?

– Нет, сказал лишь, что это срочно.

– Черт! Я… А, ладно, я с ним встречусь. А ты не спускай глаз с Феликса.

Ампаро выглядела озадаченно.

– Я не пони…

– Не давай ему пользоваться телефоном.

В глазах Ампаро вспыхнуло понимание.

– Ты думаешь, что Феликс…

– Просто сделай так, как я прошу. – Хайме посмотрел на часы. – Почти полдень. Я ухожу. Надеюсь вернуться через час. Будь осторожна, querida.

– Не волнуйся.

Меган слышала их разговор, видела, как Феликс прошел к себе в спальню и закрыл дверь, знала, что Хайме из дома ушел.

Она вошла в гостиную, и Ампаро обернулась на звук ее шагов:

– Закончила?

– Не совсем.

Ее так и подмывало спросить, куда ушел Хайме, как они собираются поступить с Феликсом и что будет дальше, но она не хотела обсуждать что-либо с этой женщиной: лучше подождать возвращения Хайме.

– Заканчивай, – бросила Ампаро.

Меган вернулась в спальню, но мысли о Феликсе не давали ей покоя. Он казался таким дружелюбным, таким заботливым, задавал множество вопросов, но теперь это кажущееся дружелюбие приобрело совсем другой смысл. Этот бородатый мужчина собирал информацию для того, чтобы передать полковнику Аконье. И теперь их жизнь в опасности.

Ампаро может понадобиться помощь, решила Меган и направилась в гостиную, но остановилась, услышав ее голос:

– Хайме только что ушел. Он будет один на скамейке на главной площади, но в парике и с усами. Вашим людям не составит труда его взять.

Меган застыла на месте.

– Он пошел пешком, так что ему потребуется минут пятнадцать, чтобы добраться до места.

Меган слушала, и ее все сильнее охватывал ужас.

– Не забудьте о нашем уговоре, полковник, – произнесла Ампаро в телефонную трубку. – Вы обещали оставить его в живых.

Меган попятилась в коридор. Мысли скакали точно сумасшедшие.

Значит, предатель – Ампаро, и Хайме окажется сейчас в западне.

Бесшумно прокравшись к задней двери, Меган выскочила на улицу, хотя и не представляла, как именно поможет Хайме. Знала лишь, что должна что-то предпринять. Она выбежала за калитку и, стараясь не привлекать к себе внимание, поспешила по улице к центру города.

«Прошу тебя, Господи, сделай так, чтобы я не опоздала».

Дорога в центр города радовала глаз. Улицы утопали в тени высоких деревьев, но Хайме не обращал внимания на окружающий пейзаж, а думал о Феликсе. Тот был ему как брат и пользовался его безграничным доверием. «Что превратило его в предателя, готового подвергнуть опасности жизнь своих товарищей? Возможно, ответ есть у посланника Пако. Но почему он не стал ничего говорить по телефону?» – недоумевал Хайме.

Впереди показалась городская площадь, в центре которой бил фонтан, а вокруг в тени раскидистых деревьев стояли скамейки. Дети играли в салки. Парочка стариков развлекалась игрой в шары. На скамейках сидели еще несколько человек: одни грелись на солнышке, другие читали, третьи дремали или кормили голубей. Хайме взглянул на часы как раз в тот момент, когда часы на городской башне начали отбивать полдень. Вот-вот должен был появиться человек Пако.

Краем глаза Хайме заметил полицейскую машину, остановившуюся на противоположной стороне площади. Посмотрев в другую сторону, он увидел еще одну машину. Вышедшие из машин полицейские направились в сторону окружавшего площадь парка. Сердце Хайме отчаянно забилось. Это западня. Но кто ее устроил? Пако, отправивший ему сообщение? Или Ампаро, его доставившая? Ведь это она отправила его в парк. Но почему? Почему?

Но раздумывать об этом сейчас было недосуг. Нужно бежать. Однако Хайме знал, что, стоит ему предпринять попытку спастись бегством, его пристрелят. Можно было бы как-то их обмануть, но полицейские знают, что он здесь.

«Думай же. Скорее!»

А Меган была в квартале от площади, спешила как могла. Окинув взглядом парк, она тотчас же оценила ситуацию. Хайме сидел на скамейке, и с двух сторон к нему приближались полицейские.

Меган лихорадочно соображала, что делать. Убежать он не сможет. Она шла мимо бакалейной лавки, а впереди, преграждая ей путь, женщина катила детскую коляску. Остановившись возле лавки, женщина поставила коляску у стены и вошла внутрь. Недолго думая Меган схватила коляску, пересекла улицу и направилась в парк.

Полицейские уже переходили от скамейки к скамейке, опрашивая сидевших на них людей. Меган оттолкнула локтем полицейского, направилась прямиком к Хайме, толкая перед собой коляску, и воскликнула:

– Madre de Dios! Вот ты где, Мануэль! А я повсюду тебя ищу. С меня хватит! Ты обещал покрасить сегодня дом, а вместо этого прохлаждаешься в парке, словно миллионер. Права была моя мать: ты ни на что не годный бездельник! Ох, не стоило мне выходить за тебя замуж!

Хайме потребовалось несколько секунд, чтобы сориентироваться, и он поднялся со скамьи.

– А твоя мать прямо эксперт! У самой муж с дивана не встает…

– Да кто ты такой, чтобы ее осуждать? Если б не моя мать, наш ребенок умер бы от голода. Ты ведь не приносишь в дом ни куска хлеба…

Полицейские остановились и стали прислушиваться к ссоре.

– Будь у меня такая жена, – пробормотал один из них, – я вернул бы ее мамаше.

– Мне до чертиков надоели твои скандалы, женщина! – заорал Хайме. – Я уже тебя предупреждал. Вот только вернемся домой, я преподам тебе урок…

– И правильно сделает, – кивнул другой полицейский.

Меган и Хайме продолжали шумно ссориться по дороге из парка, толкая перед собой коляску, а полицейские переключили внимание на сидевших на скамейках.

Отдыхавшие в парке мужчины доставали из бумажников документы и предъявляли полицейским, пока невдалеке не раздался детский плач. Один из полицейских поднял голову. Детская коляска стояла на углу улицы, а ссорившиеся супруги точно испарились.

Спустя полчаса Меган вошла в дом. Ампаро нервно мерила шагами гостиную.

– Где ты была? – набросилась она на Меган. – Нельзя уходить из дома без предупреждения.

– Мне необходимо было кое-что уладить.

– И что же? – с подозрением спросила Ампаро. – Ты никого здесь не знаешь. Если ты…

В комнату вошел Хайме, и кровь отхлынула от ее лица, но она быстро взяла себя в руки.

– Что… что случилось? Ты что, не пошел на площадь?

– Почему, Ампаро? – тихо спросил Хайме.

Она заглянула ему в глаза и поняла, что все кончено.

– Что заставило тебя так измениться?

Ампаро покачала головой.

– Изменилась не я, а ты. Я потеряла всех, кого любила, в этой бессмысленной войне, которую ты ведешь, и устала от кровопролития. Готов выслушать правду о себе, Хайме? Ты ничем не лучше правительства, против которого борешься. Нет, ты даже хуже, потому что власти хотят мира, а ты – нет. Ты думаешь, что помогаешь нашей стране? Ты ее разрушаешь. Ты грабишь банки, взрываешь машины, убиваешь ни в чем не повинных людей и считаешь себя героем. Я любила тебя и верила в тебя когда-то, но… – Голос Ампаро сорвался. – Кровопролитию необходимо положить конец.

Хайме подошел к ней, и его глаза превратились в куски льда:

– Мне следовало бы тебя убить.

– Нет! – испуганно охнула Меган. – Пожалуйста! Ты не можешь…

Вошедший в комнату Феликс слышал весь разговор.

– Господи Иисусе! Значит, это она. Что будем делать с этой тварью?

– Нам придется взять ее с собой и не спускать с нее глаз, – ответил Хайме, потом взял Ампаро за плечи и тихо произнес: – Если попытаешься что-нибудь выкинуть, я тебя убью. Обещаю. – Оттолкнув ее от себя, он повернулся к Меган и Феликсу. – А теперь давайте уберемся отсюда, пока не нагрянули ее друзья.

Глава 35

– Он был почти у вас в руках, и вы позволили ему улизнуть?

– Полковник… при всем уважении… мои люди…

– Ваши люди – кретины. И после этого вы еще называете себя полицейскими? Только форму позорите.

Шеф полиции стоял, съежившись под уничтожающим взглядом полковника Аконьи. Он не мог ему возразить, поскольку полковник обладал неограниченной властью. К тому же Аконья еще не закончил.

– Вы понесете личную ответственность за случившееся. Я прослежу, чтобы вас освободили от занимаемой должности.

– Полковник…

– Убирайтесь. Видеть вас не могу.

Полковник буквально кипел. Лично приехать в Виторию и схватить Хайме он бы не успел, поэтому пришлось перепоручить это местной полиции. И они, конечно же, все испортили. Теперь одному богу известно, куда отправился этот бандит.

Полковник Аконья подошел к разложенной на столе карте. Они, конечно же, останутся в Стране Басков и могут отправиться в Бургос, Логроньо, Бильбао или Сан-Себастьян. Нужно сосредоточить внимание на северо-восточных районах. Где-нибудь они непременно объявятся.

Полковник вспомнил свою беседу с премьер-министром сегодня утром.

– У вас мало времени, полковник. Вы читали утренние газеты? Мировая пресса выставила нас шутами. Миро и эти монахини превратили нас в посмешище.

– Господин премьер-министр, заверяю вас…

– Король Хуан Карлос приказал мне создать государственную комиссию по расследованию этого дела. И я не могу больше откладывать.

– Отсрочьте расследование еще на несколько дней. К этому времени Миро и монахини будут у меня в руках.

Повисла недолгая пауза.

– У вас сорок восемь часов.

Но не премьер-министра боялся разочаровать полковник Аконья. И даже не короля. Он думал лишь об ОПУС МУНДО. Когда его вызвали в отделанный деревянными панелями кабинет одного из ведущих промышленников, ему предельно ясно дали понять: Хайме Миро создает губительную для этой организации атмосферу, и его надо остановить, а награда не заставит себя ждать.

Однако кое-что оставалось недосказанным. «В случае провала вас ждет наказание». И вот теперь карьера полковника оказалась под угрозой. И все из-за бестолковых полицейских, упустивших Миро прямо из-под носа. Он мог спрятаться где угодно. Но вот монахини… Внезапно полковник аж задрожал от возбуждения. Монахини! Ну конечно. Они-то ему и помогут. Убежище Хайме Миро отыскать непросто, но сестры могут найти пристанище только в другом монастыре, и наверняка в монастыре того же ордена.

Полковник Аконья вновь принялся изучать карту. И нашел. В Мендавии находился еще один цистерцианский монастырь. «Именно туда они и направятся», – торжествовал Аконья. Только он попадет туда первым и будет их поджидать.

* * *

Для Рикардо и Грасиелы путешествие подходило к концу.

Последние несколько дней были самыми счастливыми в жизни Рикардо. Его преследовали армия и полиция, и в случае ареста ждала верная смерть, и тем не менее все это словно не имело для него никакого значения. Они с Грасиелой словно выкроили себе небольшой островок во временном пространстве, где ничто не могло им помешать.

Их рискованное путешествие превратилось в чудесное приключение. Они говорили без умолку, стараясь как можно лучше узнать друг друга. И их слова, словно невидимые нити, лишь сильнее привязывали их друг к другу. Они говорили о прошлом, настоящем и будущем. Особенно о будущем.

– Мы обвенчаемся в церкви, – говорил Рикардо. – И ты будешь самой красивой невестой на свете…

Грасиела представляла себе их с Рикардо свадьбу и трепетала от предвкушения.

– Мы будем жить в большом красивом доме…

Слушая это, она думала: «У меня никогда не было собственного дома и даже собственной комнаты». Сначала Грасиела жила в небольшой квартирке вместе с матерью и многочисленными «дядями», а потом в крошечной келье по соседству с другими сестрами.

– У нас будут прекрасные сыновья и хорошенькие дочурки…

«И я дам им все, чего никогда не было у меня. Они будут купаться в нашей любви».

От этих мыслей сердце Грасиелы переполнялось счастьем.

И все же ее беспокоило то обстоятельство, что Рикардо страстно предан делу, за которое сражается. Смирится ли он с жизнью во Франции, вдали от боевых действий? Грасиела понимала, что просто обязана обсудить с ним это.

– Рикардо, как ты думаешь, как долго будет продолжаться это противостояние?

«Оно и так уже слишком затянулось», – думал Рикардо. Правительство уже предпринимало шаги к примирению, но ЭТА не просто их отвергала, а отвечала на предложение мира серией еще более жестоких террористических актов. Рикардо пытался поговорить об этом с Хайме, но он был уверен, что их предложение пойти на компромисс – западня: они хотят уничтожить ЭТА, тем самым вынуждая продолжать борьбу.

Рикардо любил Хайме, верил в него и поэтому продолжал его поддерживать. И все же его терзали сомнения. И чем больше проливалось крови, тем сильнее он сомневался. И вот теперь Грасиела спросила, как долго будет продолжаться противостояние.

– Не знаю, – ответил Рикардо. – Мне бы хотелось, чтобы все закончилось, но вот что я тебе скажу: ничто не встанет между нами, даже война. У меня никогда не хватит слов описать, как сильно я тебя люблю.

И они опять замолчали.

Они шли всю ночь по плодородным зеленым равнинам мимо Эль-Бурго и Сории и на рассвете с вершины горы смогли увидеть очертания Логроньо вдалеке. Слева от дороги возвышались сосны, за которыми тянулся лес линий электропередачи. Когда они спустились по извилистой дороге к окраине шумного города, Грасиела спросила:

– Где мы встретимся с остальными?

Рикардо указал на афишу, висевшую на стене дома, мимо которого они проходили.

ЯПОНСКИЙ ЦИРК

Самое захватывающее представление!

Только что из Японии и всего на одну неделю!

Первое представление состоится 24 июля

в спортивном клубе «Авентоа»

– Вот здесь, – ответил Рикардо. – Мы встретимся с ними на дневном представлении.

В другой части города Меган, Хайме, Феликс и Ампаро смотрели на точно такую же афишу. В их небольшой компании чувствовалось невероятное напряжение. Ампаро не выпускали из поля зрения ни на секунду. После происшествия в Витории мужчины относились к ней как к изгою, полностью ее игнорировали и заговаривали с ней лишь в случае крайней необходимости.

Хайме взглянул на часы:

– Представление начинается. Идемте.

В полицейском управлении Логроньо полковник Рамон Аконья заканчивал согласование действий всех подразделений.

– Людей вокруг монастыря расставили?

– Да, полковник. Все на местах.

– Отлично.

Полковник Аконья пребывал в приподнятом настроении. Устроенная им ловушка сработает наверняка, и на этот раз никакие никчемные полицейские не испортят его задумку. Он лично руководил операцией. ОПУС МУНДО будет им гордиться. А теперь полковник вновь подробно обсудил все детали со своими подчиненными.

– Монахини идут вместе с Миро и его людьми. Очень важно схватить их до того, как они окажутся за стенами монастыря. Мы рассредоточимся в лесу вокруг него. Не предпринимать никаких действий до тех пор, пока я не подам сигнал.

– Как нам действовать, если Миро окажет сопротивление?

– Именно на это я и рассчитываю, – тихо сказал Аконья.

В комнату вошел его ординарец:

– Прошу прощения, полковник, но с вами хочет поговорить один американец, некто Алан Такер.

– У меня сейчас нет времени.

– Да, сэр. – Ординарец замялся. – Но он говорит, что это касается одной из монахинь.

– Вот как? Американец, говорите?

– Да, полковник.

– Пусть войдет.

Спустя мгновение в кабинет вошел Алан Такер.

– Извините за беспокойство, полковник. Мне очень нужна ваша помощь.

– Да? И чего же вы от меня ждете, мистер Такер?

– Насколько я понял, вы разыскиваете одну монахиню из цистерцианского монастыря – сестру Меган.

Полковник откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на посетителя.

– Какое отношение она имеет к вам?

– Я тоже ее разыскиваю. И мне очень важно установить ее местонахождение.

«Интересно, – подумал полковник Аконья. – Почему этому американцу так важно ее отыскать?»

– И вы не знаете, где она?

– Нет. В газетах…

«Опять эти чертовы репортеры!»

– Может, вы мне расскажете, зачем ее разыскиваете?

– Боюсь, я не могу это обсуждать.

– В таком случае, боюсь, я не смогу вам помочь.

– Полковник… не могли бы вы дать мне знать, если ее найдете?

Аконья еле заметно улыбнулся:

– Вы об этом узнаете.

Вся страна следила за поисками беглых монахинь. Газеты наперебой рассказывали о том, как одной из них и Хайме Миро чудом удалось уйти от полицейских в Витории.

«Стало быть, они направляются на север, – размышлял Алан Такер. – Выбраться из страны удобнее всего через Сан-Себастьян. Вероятно, так они и поступят. Мне необходимо ее разыскать». Такер чувствовал, как испортилось отношение Эллен Скотт к нему, знал, что напортачил, и решил позвонить в Нью-Йорк.

Японский цирк выступал в огромном шатре на окраине Логроньо. За десять минут до начала представления шатер был заполнен до отказа. Меган, Хайме, Ампаро и Феликс пробрались к своим местам. Взглянув на них, Хайме произнес:

– Что-то пошло не так. Рикардо и сестра Грасиела должны были быть здесь. – Он повернулся к Ампаро. – Ты?..

– Нет. Клянусь, я ничего о них не знаю.

Свет погас, и представление началось. Зрители загудели, и путешественники посмотрели на арену. Вдоль бортиков ездил велосипедист, и на ходу к нему на плечи прыгнул акробат. Следом за ним на арену высыпали другие акробаты. Они один за другим прыгали на велосипедиста, облепив его со всех сторон так, что вскоре его уже не было видно. Зрители зааплодировали.

Следующим номером программы было выступление дрессированного медведя, после него свое мастерство показал канатоходец.

Зрители были в восторге, но Хайме и его спутники слишком сильно нервничали, чтобы наслаждаться зрелищем. Время было на исходе.

– Ладно, подождем еще пятнадцать минут, – принял решение Хайме. – И если за это время они не появятся…

– Прошу прощения, – раздался вдруг голос. – Эти места не заняты?

Хайме поднял глаза и, увидев Рикардо и сестру Грасиелу, широко улыбнулся:

– Нет. Садитесь, пожалуйста. – И вполголоса добавил: – Я чертовски рад тебя видеть.

Рикардо кивнул Меган, Ампаро и Феликсу, а потом огляделся по сторонам.

– А где остальные?

– Ты что, не читал газет?

– Конечно, нет. Откуда в горах газеты?

– У меня плохие новости, – сказал Хайме. – Рубио в тюремной больнице.

Рикардо ошеломленно посмотрел на друга.

– Но как?..

– Ранили ножом во время драки в баре. Его арестовали.

– Mierda! – Рикардо некоторое время молчал, а потом вздохнул. – Придется его оттуда вытащить, да?

– Именно это я и собираюсь сделать, – ответил Хайме.

– А где сестра Лючия? – спросила Грасиела. – И сестра Тереза?

На этот вопрос ответила Меган:

– Сестру Лючию арестовали… за убийство, а сестра Тереза погибла.

Грасиела перекрестилась:

– О господи!

А тем временем на арене клоун ходил по канату и держал под мышками по пуделю, в его вместительных карманах сидело по сиамскому коту. От того, что собаки пытались схватить котов, трос сильно раскачивался, и клоун делал вид, будто изо всех сил пытается удержать равновесие. Публика ревела от восторга, и в таком шуме трудно было что-либо расслышать, а Меган и Грасиеле нужно было так много рассказать друг другу. Не сговариваясь, они перешли на язык жестов, принятый в монастыре, и остальные лишь изумленно смотрели на них.

«Мы с Рикардо собираемся пожениться…»

«Это чудесно…»

«Что с вами произошло?»

Меган начала было отвечать, но вдруг поняла, что нет таких знаков, с помощью которых могла бы передать то, что хотела рассказать. Значит, с этим придется подождать.

– Идемте, – скомандовал Хайме. – Снаружи ожидает фургон. Мы отвезем сестер в Мендавию, а сами отправимся дальше.

Они начали пробираться по проходу. Хайме крепко держал Ампаро за руку.

Когда они оказались на стоянке, Рикардо объявил:

– Хайме, мы с Грасиелой собираемся пожениться.

Лицо Хайме осветила улыбка.

– Это же чудесно! Поздравляю. – Он повернулся к Грасиеле. – Лучшего мужа тебе не найти.

– Я так рада за вас обоих! – Меган крепко обняла сестру Грасиелу и подумала: «Легко ли ей было принять решение покинуть монастырь? И о ком я беспокоюсь на самом деле – о сестре Грасиеле или о себе?»

* * *

Полковник Аконья выслушивал взволнованный доклад своего помощника.

– Их видели в цирке менее часа назад, но к тому времени, как мы успели вызвать подкрепление, они уже уехали на бело-голубом фургоне. Вы были правы, полковник: они направляются в Мендавию.

«Значит, все скоро закончится», – подумал полковник. Погоня была захватывающей, и он не мог не признать Хайме Миро достойным противником. «Теперь у ОПУС МУНДО появятся на меня куда более грандиозные планы».

В мощный бинокль фирмы «Цейсс» Рамон Аконья наблюдал, как появившийся на вершине холма бело-голубой фургон спускается к расположенному у его подножия монастырю. Вооруженные до зубов солдаты прятались за деревьями по обе стороны дороги и вокруг самого монастыря. На этот раз сбежать террористам не удастся.

Когда фургон остановился перед воротами монастыря, половник Аконья рявкнул в громкоговоритель:

– Окружайте! Немедленно!

План был приведен в исполнение идеально. Две бригады солдат с автоматами тут же заняли свои позиции, окружив фургон и преградив ему путь. Аконья с мгновение взирал на разворачивавшееся перед его глазами действо, позволив себе немного насладиться минутой триумфа, затем медленно подошел к фургону с пистолетом наготове и выкрикнул:

– Вы окружены! Сопротивление бесполезно. Выходите по очереди с поднятыми руками. Если попытаетесь бежать, стреляем на поражение.

Повисла показавшаяся вечностью тишина, а потом дверь фургона медленно открылась и из него вышли трое мужчин и три женщины. Все они поднимали руки вверх и тряслись от страха.

Это были совершенно незнакомые люди.

Глава 36

С холма, возвышавшегося над монастырем, Хайме со своими товарищами наблюдал, как Аконья и его люди окружили фургон, а затем как, словно в немом кино, насмерть перепуганные пассажиры вышли из фургона с поднятыми руками.

Хайме мысленно представил их разговор:

«– Кто вы такие?

– Мы работаем в гостинице близ Логроньо.

– Что вы здесь делаете?

– Мужчина дал нам пять тысяч песет за то, чтобы мы отогнали этот фургон в монастырь.

– Что за мужчина?

– Не знаем. Мы никогда не видели его прежде.

– Это он на фотографии?

– Да, он…»

– Уходим отсюда, – скомандовал Хайме.

Усевшись в белый универсал, беглецы поехали назад в Логроньо. Меган смотрела на Хайме с удивлением.

– Откуда ты узнал?

– Что полковник Аконья будет поджидать нас в монастыре? Он сам мне сказал.

– Что?

– Лисе приходится думать как охотник, Меган. Я поставил себя на место Аконьи. Где бы он устроил для нас ловушку? Он сделал все так, как сделал бы я.

– А если бы он не появился?

– Тогда можно было бы спокойно отвезти тебя в монастырь.

– И что теперь? – спросил Феликс.

Этот вопрос волновал всех.

– Какое-то время в Испании будет небезопасно для каждого из нас, – ответил Хайме. – Сейчас мы отправимся прямиком в Сан-Себастьян, а оттуда – во Францию. – Он перевел взгляд на Меган. – Там тоже есть цистерцианские монастыри.

Этого Ампаро не могла вынести.

– Почему бы тебе не бросить все это? Если ты будешь продолжать в том же духе, прольется еще больше крови, будет больше жертв…

– Ты лишилась права высказываться, – оборвал ее Хайме. – Скажи спасибо, что до сих пор жива. – Он повернулся к Меган. – Из Сан-Себастьяна во Францию можно попасть через Пиренеи в десяти разных местах. Выберем одно из них.

– Это слишком опасно, – запротестовал Феликс. – Аконья станет искать нас в Сан-Себастьяне. Он наверняка понимает, что мы постараемся пересечь границу с Францией.

– Если это так опасно… – начала Грасиела.

– Не беспокойся, – успокоил ее Хайме. – Сан-Себастьян расположен на территории басков.

Автомобиль вновь приближался к окрестностям Логроньо.

– На всех дорогах, ведущих в Сан-Себастьян, выставят посты, – предостерег друга Феликс. – И как ты собираешься туда попасть?

Но Хайме уже решил эту проблему.

– Мы поедем на поезде.

– Но солдаты будут проверять все поезда, – запротестовал Рикардо.

Хайме задумчиво посмотрел на Ампаро:

– Я так не думаю. Наша подруга нам поможет. Ты знаешь, как связаться с полковником Аконьей?

Ампаро заколебалась:

– Да.

– Хорошо. Ты ему позвонишь.

Они остановились у одной из расположенных вдоль дороги телефонных будок. Хайме зашел в будку вместе с Ампаро, прикрыл за собой дверь и приставил к ее боку пистолет.

– Знаешь, что говорить?

– Да.

Хайме смотрел, как она набирала номер, а когда на другом конце провода ответили, сказала:

– Это Ампаро Хирон. Полковник Аконья ждет моего звонка… Спасибо. – Она посмотрела на Хайме. – Соединяют. – Пистолет уперся ей в ребра. – Разве так необходимо?..

– Делай, как я говорю, – произнес ледяным тоном Хайме.

Через мгновение он услышал в трубке голос полковника.

– Где ты?

Пистолет уперся в ребра сильнее.

– Я… Мы выезжаем из Логроньо.

– Знаешь, куда направляются наши друзья?

– Да.

Лицо Хайме было совсем близко, и он смотрел прямо в глаза Ампаро.

– Они решили поехать назад, чтобы избавиться от преследования. Направляются в Барселону на белом «сеате». Он собирается ехать по главному шоссе. Мне… мне нужно идти. Машина уже здесь.

Хайме нажал на рычаг.

– Очень хорошо. А теперь идем. Дадим ему полчаса, чтобы он отозвал отсюда своих людей.

Полчаса спустя они уже были на железнодорожной станции.

Из Логроньо в Сан-Себастьян отправлялись поезда трех классов. Talgo считался поездом класса «люкс», Ter был поездом второго класса, а самые дешевые и грязные поезда без всяких удобств вовсе не имели названия и почему-то именовались экспрессами, хотя останавливались на каждой станции по пути из Логроньо в Сан-Себастьян.

– Поедем на экспрессе, – сказал Хайме. – Сейчас люди полковника заняты проверкой всех белых «сеатов», направляющихся в Барселону. Купим билеты по отдельности, а потом встретимся в последнем вагоне поезда. – Хайме повернулся к Ампаро. – Ты первая, а я сразу за тобой.

Ампаро знала почему, и ненавидела Хайме за это. Если полковник Аконья все же устроил ловушку, она будет приманкой. Но ведь она – Ампаро Хирон, и поэтому даже бровью не поведет.

Ампаро вошла в задние станции, в то время как остальные стояли и смотрели ей вслед. Солдат видно не было.

«Они проверяют машины на шоссе в Барселону. Там сейчас настоящий сумасшедший дом, – с усмешкой думал Хайме. – Ведь почти каждая вторая машина в Испании – белый «сеат».

Беглецы по очереди купили в кассе билеты, направились к поезду и без происшествий прошли на свои места. Хайме занял место рядом с Меган, а Ампаро уселась напротив них рядом с Феликсом. Рикардо и Грасиела сели через проход от них.

– Мы будем в Сан-Себастьяне через три часа, – обратился Хайме к Меган. – Переночуем в городе, на рассвете перейдем через границу.

– А что мы будем делать, когда окажемся во Франции?

Меган беспокоилась, что будет с Хайме, но он ответил:

– Не переживай. В нескольких часах езды от границы есть цистерцианский монастырь. – Он немного помедлил, а потом добавил: – Если ты все еще хочешь туда вернуться.

Значит, он понял, что ее одолевали сомнения. «Хочу ли я вернуться?» Они приближались не просто к границе, разделявшей две страны. Их ждало впереди нечто большее. Эта граница разделит ее жизнь на прошлое и будущее. Только вот каким оно будет? Меган раньше отчаянно хотела вернуться в монастырь, но теперь ее душу раздирали сомнения. Она уже забыла, какой захватывающей могла быть жизнь за стенами монастыря.

Она еще никогда не чувствовала себя такой живой. Взглянув на Хайме, Меган призналась себе: и Хайме Миро – часть этой жизни. Когда же он поймал на себе ее взгляд, Меган подумала: «Он знает об этом».

Экспресс останавливался во всех городках и деревнях, расположенных по ходу следования. В вагонах было полно фермеров с женами и торговцев: они шумно входили на каждой остановке. Поезд медленно полз по горам, с трудом преодолевая крутые подъемы, а когда наконец остановился на станции Сан-Себастьян, Хайме сказал Меган:

– Опасность позади. Это наш город. Здесь нас будет ждать машина.

Перед выходом из здания железнодорожной станции стоял большой седан. Водитель, голову которого венчал chapella – объемный баскский берет, – тепло обняв Хайме, проводил путников до машины.

Меган заметила, что Хайме ни на шаг не отходил от Ампаро, готовый схватить ее при малейшей попытке сбежать, и задавалась вопросом: «Что он собирается с ней сделать?»

– Мы беспокоились за тебя, друг, – сказал водитель. – Судя по тому, что пишут газеты, полковник Аконья устроил на тебя настоящую охоту.

Хайме рассмеялся:

– Пусть охотится, Жиль, хоть сейчас и не сезон.

Они ехали по проспекту Санчо-эль-Сабио в сторону моря. В этот безоблачный летний день улицы были заполнены гуляющими в свое удовольствие парочками. В гавани покачивались многочисленные яхты и лодки. Возвышавшиеся в отдалении горы придавали городу живописный вид. Казалось, повсюду царил покой.

– Где мы остановимся? – спросил Хайме у водителя.

– В отеле «Ницца». Ларго Кортес ждет вас.

– Будет здорово снова увидеть старого пирата.

«Ницца», гостиница среднего класса, располагалась на пласа Хуан-де-Ольсабаль, неподалеку от улицы Сан-Мартин на углу шумной площади. Это было белое здание с коричневыми ставнями и большой голубой вывеской над входом. Сразу за гостиницей начинался пляж.

Когда машина остановилась у гостиницы, ее пассажиры последовали за Хайме в просторный холл.

Владелец гостиницы Ларго Кортес уже спешил навстречу гостям. Это был крупный мужчина, потерявший руку в результате дерзкой вылазки. Двигался он немного неуклюже, словно с трудом сохранял равновесие.

– Добро пожаловать! – воскликнул он, и его лицо просияло. – Жду вас уже целую неделю.

Хайме пожал плечами:

– У нас возникли небольшие проблемы, amigo.

Ларго Кортес улыбнулся.

– Читал. В газетах только об этом и пишут. – Он посмотрел на Меган и Грасиелу. – Все болеют за вас, сестры. Я приготовил ваши комнаты.

– Мы только переночуем, – сказал Хайме, – а на рассвете отправимся во Францию. Мне нужен хороший проводник, знающий все тропы. Или Кабрера Инфанте, или Хосе Себриан.

– Организуем, – заверил его Ларго. – Вас будет шестеро?

Хайме взглянул на Ампаро:

– Пятеро.

Ампаро опустила глаза.

– Я советую вам не регистрироваться в журнале постояльцев, – сказал Кортес. – Лучше полиции ничего не знать. Как говорится, меньше знаешь – крепче спишь. А теперь позвольте мне проводить вас в ваши комнаты, где вы сможете отдохнуть и освежиться, а после этого вкусно поужинаем.

– Мы с Ампаро хотим выпить в баре, – сказал Хайме. – Присоединимся к вам позже.

Ларго Кортес кивнул:

– Как скажешь, Хайме.

Меган была озадачена: как он собирается поступить с Ампаро? Неужели хладнокровно… Ей невыносима была даже мысль об этом.

Ампаро волновал тот же вопрос, но гордость не позволяла ей задать его вслух. Хайме повел ее в расположенный в дальнем конце холла бар и занял место в углу, а когда к ним подошел официант, сказал:

– Бокал вина, por favor[54].

– Один?

– Да.

Ампаро с ужасом увидела, как Хайме достал из кармана маленький пакетик и открыл. В нем был какой-то похожий на сахарную пудру порошок.

– Хайме… – с отчаянием в голосе проговорила она. – Прошу, выслушай меня! Попытайся понять, почему я сделала то, что сделала. Ты рвешь страну на части. Но все, что ты делаешь, безнадежно, поэтому пора положить конец этому безумию.

Вновь появившийся официант поставил на стол бокал с вином. Когда он удалился, Хайме осторожно высыпал в него содержимое пакетика, размешал и подвинул бокал Ампаро.

– Пей.

– Нет!

– Не многим из нас дарована привилегия выбрать, как именно умереть, – тихо проговорил Хайме. – Этот способ быстрый и безболезненный. Если я отдам тебя своим людям, то не смогу пообещать ничего подобного.

– Хайме… когда-то я тебя любила. Ты должен мне поверить. Прошу тебя…

– Пей, – сурово повторил Хайме.

Ампаро смерила его долгим взглядом, а потом взяла в руки бокал:

– Выпью за твою смерть.

Хайме смотрел, как она поднесла бокал к губам и, залпом осушив, передернулась:

– И что теперь?

– Я помогу тебе подняться наверх, уложу в постель, и ты заснешь.

Глаза Ампаро наполнились слезами, и она прошептала:

– Глупец. Хайме… Я умираю и хочу сказать, что так сильно тебя любила… – У нее начал заплетаться язык.

Хайме помог ей подняться со стула. Ампаро пошатывалась, бар словно кружился, а пол ускользал из-под ног.

– Хайме…

Он вывел девушку из бара, поддерживая, чтобы не упала. Ларго Кортес уже ждал их с ключом в руках.

– Отведу ее в номер, – сказал ему Хайме. – Проследи, чтобы ее никто не беспокоил.

– Как скажешь.

По лестнице Хайме ее почти нес, а хозяин гостиницы смотрел ему вслед.

«Как странно оказаться одной в номере отеля в курортном городе!» – думала Меган. Сан-Себастьян переполняли отдыхающие: пары, проводившие медовый месяц у моря, любовники, наслаждавшиеся обществом друг друга в сотнях других номеров отеля. Внезапно Меган ужасно захотелось, чтобы Хайме оказался здесь, рядом с ней, и она попыталась представить, каково это – оказаться в его объятиях и заняться с ним любовью. Все те чувства, что она так долго пыталась в себе подавить, вдруг нахлынули на нее с новой силой и закружили в неистовом водовороте.

«Но как Хайме поступил с Ампаро? Неужели… нет, он никогда бы так не поступил. Или все же… О господи, что со мной происходит? И что теперь делать?»

Одеваясь, Рикардо, пребывая в приподнятом настроении, весело насвистывал и думал: «Я самый счастливый на свете человек! Мы поженимся во Франции. Недалеко от границы, в Байонне, есть красивая церковь. Завтра…»

В своем номере Грасиела принимала ванну, нежась в теплой воде, думала о Рикардо и, улыбаясь собственным мыслям, размышляла: «Я сделаю все, чтобы он был счастлив. Благодарю тебя, Господи».

Феликс Карпио думал о Хайме и Меган. Только слепой не заметил бы летавших между ними искр. Ничего хорошего из этого не выйдет, потому что монахини принадлежат Господу. Достаточно того, что Рикардо заставил сестру Грасиелу забыть о своем призвании. Впрочем, Хайме всегда был безрассудным. И как он теперь поступит?

Все пятеро встретились за ужином в ресторане гостиницы. Никто не упоминал про Ампаро.

Взглянув на Хайме, Меган неожиданно смутилась, словно он прочитал ее мысли, и решила не задавать никаких вопросов.

Вскоре стало ясно, что Ларго Кортес не преувеличивал, когда говорил об ужине. Трапеза началась с гаспачо – густого холодного супа из помидоров, огурцов и хлеба. За супом последовал салат из свежей зелени и огромное блюдо паэльи – рис с креветками, курицей и овощами в восхитительном соусе. Завершал ужин большой открытый пирог с заварным кремом и фруктовой начинкой. Грасиела и Рикардо впервые за долгое время ели горячую пищу.

Когда ужин закончился, Меган поднялась из-за стола:

– Мне пора спать.

– Подожди, – задержал ее Хайме, – мне нужно с тобой поговорить. – Он отвел ее в безлюдный уголок холла. – Насчет завтра…

– Я тебя слушаю.

Меган уже знала, о чем он собирался ее попросить. Только вот она понятия не имела, какой дать ответ. Все изменилось. Раньше она не сомневалась, что живет правильно, и верила, что у нее все есть.

– Ты ведь не хочешь возвращаться в монастырь? – спросил Хайме.

«Хочу ли я этого?»

Заглянув ему в глаза, она честно ответила:

– Я сама не знаю, чего хочу. Я сбита с толку.

Хайме улыбнулся, некоторое время молчал, тщательно подбирая слова, потом сказал:

– Это противостояние скоро закончится. Мы получим желаемое, потому что нас поддерживает народ. Я не могу просить тебя разделить сейчас со мной все невзгоды и опасности, но мне бы очень хотелось, чтобы ты меня дождалась. Во Франции живет моя тетя. У нее ты будешь в безопасности.

Меган долго смотрела на него, прежде чем ответить.

– Хайме… дай мне время подумать.

– Значит, ты не говоришь «нет»?

– Я не говорю «нет».

Никто из беглецов в ту ночь не спал. Многое нужно было обдумать, многое для себя решить.

Меган не могла заснуть, вновь и вновь вспоминая свое прошлое: годы, проведенные в приюте, уединение в стенах монастыря и неожиданное возвращение в мир, от которого она отреклась навсегда. «Так во что я верю? – вопрошала себя Меган. – И как хочу провести остаток жизни?»

Однажды она уже сделала выбор. И вот теперь ей вновь приходилось выбирать, поэтому к утру она должна найти ответ.

Грасиела тоже думала о монастыре. То были очень счастливые, исполненные покоя и благодати годы. «Я чувствовала такое единение с Господом. Будет ли мне этого не хватать?»

Хайме думал о Меган, о том, что она не должна возвращаться в монастырь. Он хотел, чтобы она осталась с ним. Каков будет ее ответ?

Рикардо был слишком взволнован, чтобы заснуть, и мечтал о том, какой будет его свадьба. Церковь в Байонне…

Феликс гадал, куда девать тело Ампаро, и, наконец, решил: «Пусть об этом позаботится Ларго Кортес».

Ранним утром следующего дня все встретились в холле гостиницы. Хайме подошел к Меган и, поздоровавшись, спросил:

– Ну как, ты подумала?

Меган глаз не сомкнула всю ночь, но решение было принято.

– Да…

Он заглянул ей в глаза в надежде прочитать в них ответ:

– Ты будешь меня ждать?

– Хайме…

Договорить ей не дал Ларго Кортес, который поспешно подошел к ним в сопровождении жилистого мужчины лет пятидесяти и в волнении сказал:

– Боюсь, на завтрак времени нет. Вам нужно уходить. Это Хосе Себриан, лучший проводник в Сан-Себастьяне. Он переведет вас через границу во Францию.

– Рад знакомству, Хосе, – сказал Хайме. – Каков твой план?

– Первую часть пути мы пройдем пешком, а по другую сторону границы вас уже будет ждать машина. Об этом я договорился. Нам лучше поспешить. Прошу следовать за мной.

Все вышли на улицу, позолоченную яркими лучами утреннего солнца. Ларго Кортес вышел из отеля, чтобы проводить гостей и пожелать удачного пути.

– Спасибо за все, – поблагодарил друга Хайме. – Мы вернемся, amigo. Скорее, чем ты думаешь.

– Сюда, – скомандовал Хосе Себриан.

Путешественники уже собирались свернуть на площадь, когда на обеих сторонах улицы внезапно материализовались солдаты и члены ГСО, отрезав пути к отступлению. Их было не меньше дюжины, и все вооружены до зубов. Возглавляли отряд полковник Аконья и Фал Состело.

Хайме бросил взгляд на пляж, пытаясь найти возможность вырваться из западни, но с той стороны тоже подходили солдаты. Бежать было некуда, и, судя по всему, придется вступить в бой. Хайме машинально схватился за пистолет, но полковник Аконья предупредил:

– Даже не думай, Миро, иначе положим всех на месте.

Мозг Хайме отчаянно заработал в поисках выхода из положения. Откуда Аконья узнал, где его искать? Обернувшись, Хайме увидел Ампаро, стоявшую в дверях с выражением глубокой печали на лице.

– Какого черта! – воскликнул Феликс. – Я думал, ты…

– Дал ей снотворное. Она должна была спать до тех пор, пока мы не пересечем границу.

– Вот тварь!

Полковник Аконья направился к Хайме.

– Все кончено. – Потом скомандовал: – Взять!

Феликс и Рикардо смотрели на Хайме, ожидая приказа действовать, однако тот покачал головой и нехотя отдал свой пистолет. Феликс и Рикардо последовали его примеру.

– Что теперь? Расстреляете? – спросил Хайме.

Несколько прохожих остановились поглазеть на происходящее, но полковник Аконья потребовал, чтобы они ушли, и заявил:

– Я отвезу твою банду убийц в Мадрид. Вы предстанете перед военным трибуналом, а потом будете повешены. Будь моя воля, я бы повесил вас прямо здесь.

– Отпусти сестер, – сказал Хайме. – Они здесь ни при чем.

– Они ваши сообщницы, и потому виновны.

Полковник Аконья подал сигнал своим людям, солдаты разогнали толпу зевак и подогнали три военных грузовика.

– Ты со своими головорезами поедешь в среднем грузовике, – рявкнул полковник. – Мои люди будут спереди и сзади. Одно неверное движение, и они будут стрелять на поражение. Ясно излагаю?

Хайме кивнул:

– Более чем.

Аконья плюнул Хайме в лицо и приказал:

– По одному – в грузовик.

Довольно внушительная толпа зевак гневно загудела.

Стоявшая в дверях Ампаро безразлично наблюдала, как Хайме, Меган, Грасиела, Феликс и Рикардо забрались в грузовик, окруженные солдатами с автоматами на изготовку.

Полковник Состело подошел к водителю первого грузовика:

– Курс на Мадрид, никаких остановок по пути!

– Слушаюсь, полковник!

К этому моменту на обоих концах улицы собрались огромные толпы наблюдавших за происходящим. Полковник Аконья встал на подножку первого грузовика и крикнул:

– Прочь с дороги!

А люди все прибывали – в широких баскских беретах – словно в ответ на чей-то призыв: «Хайме Миро в беде». Они выходили из домов и магазинов, домохозяйки бросали свои дела и шли на улицу, шли художники, рабочие, врачи, механики, продавцы и студенты. Многие были вооружены чем придется: дробовиками и винтовками, топорами и косами. Эти баски собирались защищать родную землю и своих людей до последней капли крови, если понадобится. За считаные минуты возле отеля собралось несколько сотен человек. Они заполонили близлежащие улицы и переулки, полностью окружив грузовики. Повисла зловещая тишина.

Полковник Аконья, в отчаянии глядя на огромное море людей, заорал:

– Отойдите с дороги или открываем огонь!

– Я бы не советовал! – крикнул в ответ Хайме. – Эти люди ненавидят вас! Одно мое слово, и они разорвут тебя и твоих псов на куски. Вы кое-что забыли, полковник: Сан-Себастьян – город басков, мой город. – Он повернулся к своим товарищам. – Пойдемте, нас не тронут.

Хайме помог Меган выбраться из кузова, последовали за ними и остальные. Аконья беспомощно наблюдал за происходящим с перекошенным от ярости лицом.

Враждебно настроенная толпа молча ждала. Хайме подошел к полковнику:

– Забирай свои грузовики и уезжай в Мадрид.

Аконья огляделся по сторонам – люди все прибывали.

– Я… тебе это даром не пройдет, Миро.

– Посмотрим. А теперь убирайся отсюда, пока эти люди не потеряли терпение.

Он плюнул полковнику в лицо, и тот едва не испепелил его взглядом. Не может же все закончиться вот так! Ведь он был так близок к цели: это был верный шах и мат. Аконья понимал, что для него это не просто поражение, это смертный приговор. В Мадриде его будет ждать ОПУС МУНДО.

Окинув взглядом окружающее его море людей, он повернулся к водителю и, задыхаясь от гнева, прошипел:

– Мы уезжаем.

Толпа отхлынула, но никто не ушел: люди наблюдали, как солдаты забираются в грузовики, а спустя мгновение, когда машины покатили по улице, окрестности огласили громкие крики ликования. Сначала люди приветствовали Хайме Миро, но потом крики становились все громче и громче, и вот уже вокруг зазвучали призывы к свободе и борьбе против тирании. Баски так радовались грядущей победе, что улицы буквально гудели.

Два подростка охрипли от крика.

– Давай вступим в ЭТА! – предложил один другому.

Пожилая пара застыла в объятиях, и женщина произнесла, взглянув на мужа:

– Может, теперь нам вернут ферму.

Одиноко стоящий в толпе старик, глядя вслед отъезжавшим грузовикам, тихо проговорил:

– Однажды они вернутся.

Хайме взял Меган за руку.

– Все кончено. Мы свободны и через час пересечем границу. Я отвезу тебя к своей тете.

Меган посмотрела ему в глаза.

– Хайме…

– Прошу прощения, – запыхавшись, сказал незнакомец, пробравшись через толпу. – Вы сестра Меган?

– Да, – ответила та, немало удивленная.

Незнакомец облегченно вздохнул:

– Непросто было вас отыскать. Меня зовут Алан Такер. Могу я с вами поговорить?

– Конечно.

– Наедине.

– Простите, но я как раз собиралась уезжать…

– Прошу вас. Это очень важно. Я специально прилетел из Нью-Йорка, чтобы разыскать вас.

Меган озадаченно посмотрела на незнакомца.

– Разыскать меня? Но зачем? Не понимаю…

– Я все объясню, если вы дадите мне несколько минут.

Незнакомец взял Меган за руку и повел по улице, не переставая оживленно говорить. Она обернулась лишь раз посмотреть на ожидавшего ее Хайме.

Разговор с Аланом Такером перевернул мир Меган с ног на голову.

– Женщина, интересы которой я представляю, хочет с вами встретиться.

– Я ничего не понимаю. Какая женщина? Чего она от меня хочет?

«Мне и самому хотелось бы узнать ответ на этот вопрос», – подумал Алан Такер.

– Я не уполномочен обсуждать это. Она ждет вас в Нью-Йорке.

«Это же просто бессмысленно. Должно быть, здесь какая-то ошибка».

– Вы уверены, что вам нужна именно я?

– Да, именно вы, хотя зовут вас не Меган, а Патриция.

Внезапно ее точно ударом молнии поразило. Спустя столько лет ее мечты, кажется, начали сбываться, и она наконец-то узнает, кто ее родители. Эта мысль волновала и в то же время… ужасала.

– Когда… когда мне нужно к ней поехать? – Внезапно в горле у Меган так пересохло, что она с трудом могла говорить.

– Как только будет готов ваш паспорт.

Обернувшись, Меган увидела, что Хайме все еще стоит около гостиницы и ждет.

– Прошу прощения…

Она подошла к Хайме, плохо соображая, что происходит.

– Что с тобой? – встревожился он. – Этот человек сказал что-то плохое?

– Нет. Он… нет.

Хайме взял ее за руку:

– Тогда поехали со мной. Мы созданы друг для друга, Меган.

«Вас зовут не Меган, а Патриция».

Глядя в его мужественное лицо, она думала: «Я очень хочу, чтобы мы были вместе, но придется немного подождать. Сначала мне нужно выяснить, кто я такая».

– Да, я хочу быть с тобой, но чуть позже, не сейчас…

– Ты собираешься уехать? – встревожился Хайме.

– Ненадолго. Но я вернусь.

Он пристально посмотрел на нее, а потом медленно кивнул.

– Хорошо. Ты сможешь связаться со мной через Ларго Кортеса.

– Я вернусь к тебе. Обещаю.

Она верила в то, что говорила, по крайней мере до того, как встретилась с Эллен Скотт.

Глава 37

– Deus Israel conjugat vos; et ipse sit vobiscum, qui, misertus ast duobus unicis… plenius benedicere te…[55]

Рикардо перевел взгляд со священника на Грасиелу. «Я был прав: это самая красивая невеста на всем белом свете».

Притихшая Грасиела стояла и слушала слова священника, эхом отдававшиеся под высокими сводами церкви. Здесь царило такое умиротворение. Ей казалось, что их окружают призраки прошлого – тысячи людей, из поколения в поколение приходивших сюда в поисках прощения, исполнения желаний и радости. Атмосфера церкви напоминала ей монастырь. «Я чувствую себя так, будто снова оказалась дома, – думала Грасиела. – Словно мое место здесь».

– Exaudi nos, omnipotens et misercors Deus; ut, quod nostro ministratur officio, tua benedictione potius impleatur Per Dominum…[56]

«Он и так уже благословил меня больше, чем я того заслуживаю. Так позволь мне быть достойной его».

– In te speravi, Domine: dixi: Tu es Deus meus: in manibus tuis tempora mea…[57]

– Suscipe, quaesumus, Domine, pro sacra connubii lege munus oblatum…[58]

Эти слова эхом отдавались в голове Грасиелы. Время для нее словно остановилось.

– Deus qui potestate virtutis tuae de nihilo cuncta fecisti… Господь, могуществом Своим сотворивший все сущее… Господь, освятивший этот брак в ознаменование союза Христа с Церковью… Благослови милостию Своей рабу Твою, вступающую в брачный союз и молящую о защите и покровительстве Твоем…

«Но как он может быть ко мне милосерден, если я его предаю?»

Внезапно Грасиеле стало трудно дышать. Стены словно начали надвигаться на нее и давить.

– Nihil in ea ex actibus suis ille auctor praevaricationis usurpet… Не допусти ее прегрешений, Господи…

И в этот самый момент Грасиела вдруг почувствовала, будто с плеч свалилась гора и ее душа наполнилась восторгом и неописуемой радостью.

– Да удостоится она Царствия Небесного, – продолжал тем временем священник. – Благослови, Господи, этот брак…

– Я уже замужем, – громко произнесла Грасиела.

В церкви воцарилась гробовая тишина. Рикардо побледнел. Священник, ошеломленный, посмотрел на невесту.

– Грасиела, что такое?..

Взяв жениха за руку, девушка мягко произнесла:

– Мне очень жаль, Рикардо.

– Я… я не понимаю. Ты… ты больше меня не любишь?

Она покачала головой:

– Я люблю тебя больше жизни, но жизнь моя больше мне не принадлежит. Я уже давно посвятила ее Господу.

– Нет! Я не позволю, чтобы ты принесла себя в жертву…

– Мой милый Рикардо! Это не жертва. Это благословение. В монастыре я обрела покой, которого не испытывала никогда в жизни, ты же часть мира, от которого я отреклась, пусть и лучшая часть. И все же я от него отреклась, а значит, должна вернуться в свой мир.

Священник в молчании слушал.

– Прошу, прости меня за ту боль, которую я тебе причиняю, но я не могу нарушить данные мною обеты, ибо предам все, во что верю. Теперь я это знаю. Я никогда не смогла бы сделать тебя счастливым, потому что не смогу быть счастливой сама. Прошу тебя, пойми.

Потрясенный Рикардо смотрел на любимую, не в силах вымолвить ни слова. В нем словно что-то умерло.

Грасиела смотрела на его ошеломленное лицо, и ее сердце сжималось от боли. Она поцеловала Рикардо в щеку, и глаза ее наполнились слезами:

– Я люблю тебя и буду за тебя молиться. Буду молиться за нас обоих.

Глава 38

Поздно вечером в пятницу военная «скорая помощь» подъехала к приемному покою больницы в Аранда-де-Дуэро. Врач и два сопровождавших его полицейских прошли через вращающиеся двери и остановились у стойки дежурного.

– У нас приказ забрать некоего Рубио Арсано, – сказал один из полицейских, подавая дежурному документ.

Взглянув на бумагу, тот сдвинул брови.

– У меня нет соответствующих полномочий, поэтому вам необходимо получить разрешение главного врача.

– Хорошо. Вызовите его.

Дежурный замялся.

– Дело в том, что у него сегодня выходной.

– Это не наша проблема. У нас есть приказ, подписанный полковником Аконьей. Позвоните ему и скажите, что его распоряжение для нас пустой звук.

– Нет-нет, – поспешно возразил дежурный. – В этом нет необходимости. Я попрошу подготовить заключенного.

В полумиле от больницы из остановившейся перед воротами тюрьмы полицейской машины вышли два детектива, в здании подошли к столу дежурного сержанта, один из детективов показал свой значок и заявил:

– Мы приехали забрать Лючию Кармин.

Взглянув на прибывших, дежурный возразил:

– Никто меня об этом не предупреждал.

Один из детективов вздохнул:

– Чертова бюрократия. Одна рука не ведает, что творит другая.

– Позвольте взглянуть на приказ.

Детектив подал сержанту бумагу.

– Подписано полковником Аконьей?

– Верно.

– Куда вы ее повезете?

– В Мадрид. Полковник хочет лично ее допросить.

– Вот как? Думаю, мне все же лучше с ним связаться.

– В этом нет необходимости, – уверил его детектив.

– Мистер, нам дан приказ не спускать с этой женщины глаз. Итальянское правительство сгорает от нетерпения вернуть ее назад. И если она нужна полковнику Аконье, пусть он сам мне об этом скажет.

– Вы теряете время и…

– У меня полно времени, amigo. А вот чего у меня нет, так это запасной задницы на случай, если я лишусь своей. – Он поднял трубку и сказал: – Соедините меня с полковником Аконьей в Мадриде.

– О господи! – закатил глаза детектив. – Жена меня убьет, если я снова опоздаю к ужину. К тому же полковника может не оказаться на месте…

Однако телефон на столе зазвонил, и сержант поднял трубку.

Голос в трубке произнес:

– Кабинет полковника Аконьи.

Сержант торжествующе посмотрел на детектива.

– Здравствуйте. С вами говорит дежурный сержант из полицейского участка Аранда-де-Дуэро. Мне необходимо поговорить с полковником Аконьей.

Один из детективов нетерпеливо посмотрел на часы.

– Mierda! Будто у меня больше нет дел, кроме как стоять здесь и…

– Здравствуйте. Полковник Аконья?

– Да. В чем дело? – пробасил голос в трубке.

– У меня здесь два детектива, полковник. Они хотят передать под ваше попечение одну заключенную.

– Лючию Кармин?

– Да, сеньор.

– Они показали вам подписанный мною приказ?

– Да, сеньор. Они…

– Так какого же черта вы меня беспокоите? Отправьте ее с ними.

– Я просто подумал…

– Не думайте. Выполняйте приказы.

В трубке послышались короткие гудки.

Сержант сглотнул.

– Он… э…

– Вышел из себя, да? – усмехнулся детектив.

Сержант поднялся из-за стола, стараясь сохранить достоинство.

– Я прикажу ее привести.

В переулке позади полицейского участка мальчишка увидел, как сидевший на телеграфном столбе человек отсоединил зажим от провода и спустился вниз.

– Что вы делаете? – спросил мальчик.

Мужчина взъерошил ему волосы.

– Помогаю другу, muchacho[59].

Три часа спустя к северу от города на уединенно стоявшей ферме воссоединились Лючия Кармин и Рубио Арсано.

В три часа ночи Аконью разбудил телефонный звонок. Знакомый голос произнес:

– Комитет хотел бы с вами встретиться.

– Да, сеньор. Когда?

– Немедленно, полковник. Лимузин заедет за вами через час. Будьте готовы, пожалуйста.

– Да, сеньор.

Повесив трубку, он сел на краю кровати, закурил сигарету и глубоко затянулся, наполняя легкие дымом. Значит, через час?

Он будет готов.

Полковник вошел в ванную комнату и взглянул на свое отражение в зеркале. На него смотрел человек, потерпевший поражение. А ведь удача была так близка…

Полковник начал очень медленно и аккуратно бриться, а когда закончил, долго стоял под горячим душем и выбирал одежду.

Ровно через час он вышел на улицу и в последний раз посмотрел на дом, который, как он знал, никогда больше не увидит. Никакой встречи, конечно же, не будет: ведь руководству больше нечего с ним обсуждать.

Перед домом его ждал длинный черный лимузин. Дверца открылась, едва только он к ней подошел. В салоне сидели мужчины – двое впереди и двое сзади.

– Садитесь, полковник.

Набрав в грудь воздуха, он сел в машину, и уже через мгновение она умчалась в ночь.

«Это похоже на сон, – думала Лючия. – Я смотрю из окна на швейцарские Альпы. Я действительно здесь».

Хайме Миро нашел проводника, чтобы тот помог ей добраться до Цюриха, и поздно ночью Лючия прибыла в город, а утром собиралась отправиться в банк «Лей». Мысль об этом заставляла ее нервничать. «А вдруг что-то пойдет не так? Вдруг денег там больше нет? Что, если…»

Лючия все еще не спала, когда первые лучи рассвета позолотили вершины гор. Около девяти утра она вышла из отеля и приехала к банку до открытия.

Вежливый клерк средних лет наконец открыл.

– Прошу вас, входите. Надеюсь, вам пришлось ждать недолго.

«Всего несколько месяцев», – подумала Лючия.

– Нет-нет, совсем не долго.

Мужчина проводил ее внутрь:

– Чем мы можем быть вам полезны?

«Можете сделать меня богатой».

– У моего отца здесь счет, и он попросил, чтобы я перевела его на себя.

– Это номерной счет?

– Да.

– Будьте добры, продиктуйте его.

Клерк записал номер и кивнул:

– Одну минуту, пожалуйста.

Он скрылся за дверью хранилища. Банк тем временем начали заполнять посетители.

Клерк вернулся. По его лицу трудно было что-либо понять.

– Этот счет… Вы говорите, он на имя вашего отца?

У Лючии упало сердце.

– Да. Его имя Анжело Кармин.

Клерк поднял на нее изучающий взгляд.

– Но счет оформлен на два имени.

Значило ли это, что она не сможет получить деньги?

– Что?.. – Она едва обрела способность говорить. – И какое же второе имя?

– Лючия Кармин.

Вот оно, мгновение, когда мир оказался у ее ног.

На счету оказалось больше тринадцати миллионов долларов.

– Как бы вы хотели с ними поступить? – поинтересовался клерк.

– Деньги нужно перевести в один из ваших филиалов в Бразилии. В Рио, например.

– Конечно. Сегодня же днем мы пришлем вам документы с посыльным.

Вот так просто.

Из банка Лючия отправилась в находившееся рядом с отелем бюро путешествий. В витрине висел большой плакат с изображением достопримечательностей Бразилии. «Это знак», – подумала она радостно, входя внутрь.

– Могу вам чем-то помочь?

– Да. Мне нужно два билета до Бразилии.

Там ведь не действовал договор об экстрадиции.

Ей не терпелось поскорее рассказать Рубио, как все удачно прошло. Он ждал ее звонка в Биаррице. И вот теперь они вместе поедут в Бразилию, где смогут спокойно прожить до конца дней.

Теперь она наконец все уладила. После всех приключений и опасностей, которым они подвергались: ареста отца и братьев, мести Бенито Патасу и судье Бушетте… бегства от полиции и из стен монастыря, встречи с солдатами полковника Аконьи, ряженым монахом и Хайме Миро, происшествия с сестрой Терезой и золотым крестом, – встреча с дорогим Рубио была самой важной. Сколько раз он рисковал ради нее жизнью: спас от солдат в лесу, вытащил из реки возле водопада, защитил от негодяев в баре Аранда-де-Дуэро. Мысли о нем согревали душу Лючии.

Она вернулась в отель, набрала номер, и, пока ждала ответа оператора, думала, чем он будет заниматься в Рио. Возможно, захочет купить ферму где-нибудь в сельской глубинке. А что будет делать она сама?

– Номер, пожалуйста, – раздался в трубке голос оператора.

Лючия сидела и смотрела на заснеженные вершины Альп. Они с Рубио совершенно разные. Его мир не похож на тот, в котором живет она, дочь Анжело Кармина.

– Номер, пожалуйста.

Он фермер и любит это занятие. Разве она может лишить его всего этого? Нет, это преступление.

Оператор уже явно нервничал:

– Я могу чем-то помочь?

– Нет-нет, благодарю вас, – медленно произнесла Лючия и положила трубку.

Ранним утром следующего дня она поднималась на борт самолета, отправлявшегося в Рио-де-Жанейро.

Она была одна.

Глава 39

В ожидании гостей Эллен Скотт расхаживала взад-вперед по своей роскошной гостиной городского дома. Какая она? Какой ее сделала жизнь? Какая она стала благодаря ей, исчадию ада?

В дверь постучали, и дворецкий сообщил:

– Ваши гости прибыли, мадам.

Эллен глубоко вздохнула:

– Просите.

Через минуту вошли Меган и Алан Такер.

«Она красивая», – подумала Эллен, а Такер с улыбкой сказал:

– Миссис Скотт, позвольте представить вам Меган.

Взглянув на него, Эллен тихо произнесла:

– Я больше в вас не нуждаюсь, свободны.

Эти слова прозвучали как приговор, и улыбка начальника службы безопасности померкла. Какое-то время он постоял в нерешительности, а потом вышел из гостиной, не в силах отделаться от ощущения, что упустил нечто очень важное. «Но уже слишком поздно», – вынужден был он признать.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – предложила Эллен Скотт, внимательно глядя на девушку.

Меган подвинула стул, и теперь они сидели и рассматривали друг друга.

«Как она похожа на мать!» – подумала Эллен.

– Я Эллен Скотт, президент компании «Скотт индастриз». Вы что-нибудь слышали о ней?

– Нет.

«Ну конечно же, она ничего не слышала», – укорила себя Эллен.

Все оказалось гораздо сложнее, чем она ожидала. Эллен выдумала историю о старом друге семьи, который перед смертью взял с нее обещание позаботиться о его дочери, но, едва лишь взглянув на Меган, поняла, что это не сработает. У нее не осталось выбора, так что пришлось довериться Патриции… то есть Меган, чтобы не погубить их обеих. Глаза ее наполнились слезами, пока она смотрела на девушку. Пришло время покаяться и рассказать правду.

Эллен Скотт подалась вперед, взяла ее руки в свои и тихо проговорила:

– Мне нужно кое-что тебе рассказать…

С того разговора прошло три года. Пока болезнь не свалила ее окончательно, Эллен взяла Меган под свое крыло. Они вместе ходили на работу, и сообразительность, и ум Меган не могли не радовать хозяйку компании и открывали перед ней новые перспективы, подстегивая ее желание жить.

– Тебе придется много работать, – наставляла преемницу Эллен. – Ты будешь учиться, как пришлось учиться мне. Сначала будет трудно, но потом привыкнешь, и это станет твоим образом жизни.

Так оно и случилось.

Меган работала так много, что подчиненные только диву давались: босс приезжала раньше всех, а уезжала последней.

Ей же было не привыкать: она поднималась раньше трех, чтобы успеть к молитве.

Эллен Скотт скончалась, а Меган училась и делала все возможное, чтобы компания – теперь ее компания – процветала. Эллен ее удочерила, решив, что так проще: не придется объяснять, почему она носит фамилию Скотт.

«Вот так ирония!» – думала Меган. За все годы, что она провела в приюте, ее так никто и не удочерил. И вот теперь удочерила собственная семья. Бог обладает удивительным чувством юмора!

Глава 40

За рулем автомобиля, на котором им предстояло покинуть город, сидел незнакомый человек. И это заставляло Хайме Миро нервничать.

– Какой-то он мутный, – сказал он Феликсу Карпио. – Что, если возьмет и уедет без нас?

– Расслабься. Это зять моего кузена, так что все будет в порядке. Он умолял меня хоть раз взять его с собой на дело.

– У меня дурное предчувствие, – не унимался Хайме.

Они приехали в Севилью почти сразу после полудня и осмотрели полдюжины банков, прежде чем выбрали один своей целью. Он располагался в небольшом переулке с не слишком оживленным движением рядом с фабрикой. Казалось, все складывалось идеально. Только вот шофер…

– Это все, что тебя беспокоит? – спросил Феликс.

– Нет.

– А что еще?

На этот вопрос было сложно ответить.

– Считай, что это предчувствие. – Хайме попытался произнести это легко и непринужденно, словно посмеиваясь над собой, но Феликс воспринял его слова всерьез.

– Может, все отменить?

– Лишь потому, что сегодня у меня шалят нервы, точно у старой прачки? Нет, amigo. Все пройдет как по маслу.

Сначала так и было.

В банке находилось всего полдюжины клиентов, и Феликс держал их на мушке, пока Хайме выгребал из сейфов деньги.

Когда они вышли из банка и побежали к машине, Хайме крикнул через плечо:

– Помните, amigos, эти деньги пойдут на правое дело.

А потом все вдруг начало рушиться.

Полиция была повсюду. Водитель автомобиля стоял на коленях на тротуаре, и один из полицейских держал у его головы пистолет.

Когда на улице появились Хайме и Феликс, один из детективов крикнул:

– Бросайте оружие!

Хайме колебался лишь долю секунды, а потом поднял пистолет…

Глава 41

Переоборудованный «Боинг-727» летел над Гранд-Каньоном на высоте тридцати пяти тысяч футов. День выдался долгим и трудным, к тому же еще не закончился.

Меган летела в Калифорнию, чтобы подписать документы, которые давали бы право «Скотт индастриз» получить миллион акров лесных угодий к северу от Сан-Франциско. Меган удалось заключить сделку на самых выгодных условиях только благодаря ее находчивости. «Не надо было пытаться меня надуть. Держу пари, я единственный в их практике бухгалтер из цистерцианского монастыря». Меган улыбнулась, когда к ней подошел стюард и поинтересовался:

– Чего-нибудь желаете, мисс Скотт?

Меган увидела на столике стопку газет и журналов. Она была так занята переговорами, что у нее совсем не оставалось времени на чтение.

– Подайте мне «Нью-Йорк таймс», пожалуйста.

На первой странице ей тотчас же бросилась в глаза крупная фотография Хайме Миро. Ее сопровождал комментарий:

«Вчера вечером во время ограбления банка в Севилье был ранен и арестован полицией лидер ЭТА – радикального движения баскских сепаратистов – Хайме Миро. При захвате был ликвидирован еще один из террористов, Феликс Карпио. Власти Испании разыскивали Миро…»

Меган, дочитав статью, долгое время сидела неподвижно, вспоминая прошлое. Оно представлялось ей полузабытым сном, словно кадры, заснятые через занавеску: размытым и нереальным.

«Это противостояние скоро закончится. Мы получим желаемое, потому что нас поддерживает народ… Мне бы очень хотелось, чтобы ты меня дождалась».

Много лет назад Меган прочитала о цивилизации, народ которой верил в то, что человек несет ответственность за чью-то спасенную жизнь. Она спасла Хайме дважды – в замке и в парке. «Будь я проклята, если допущу, чтобы его сейчас убили». Да и Бог, как известно, любит Троицу…

Она подняла трубку стоявшего здесь же телефона и приказала пилоту:

– Разворачивайте самолет. Мы возвращаемся в Нью-Йорк.

В аэропорту Ла-Гуардиа ее уже ждал лимузин, и к двум часам ночи Меган была в своем офисе. Там ее встречал Лоренс Грей-младший, отец которого на протяжении долгого времени служил в компании адвокатом, но теперь вышел на пенсию. Молодой человек был так же умен и честолюбив.

Не тратя времени на пустые разговоры, Меган сказала:

– Хайме Миро. Что вы о нем знаете?

Ответ был дан незамедлительно:

– Баскский террорист, лидер ЭТА. По сообщениям СМИ, арестован пару дней назад.

– Скорее всего, он будет предан суду. Надо, чтобы в его состав вошел наш человек. Кто у нас в стране самый лучший адвокат по судебным делам?

– Думаю, Кёртис Хейран.

– Нет, этот слишком порядочный. Нам нужен такой, что пойдет по трупам. – Меган на мгновение задумалась. – Свяжитесь с Майком Роузеном.

– Он занят на сто лет вперед.

– Так сделайте ему предложение, от которого не сможет отказаться. Главное – чтобы он присутствовал на суде в Мадриде.

Лоренс Грей нахмурился:

– Негоже нам вмешиваться в открытый судебный процесс.

– А мы вмешаемся, хоть в статусе Amicus curiae[60]. Обвиняемый – наш друг.

Адвокат с мгновение внимательно смотрел на Меган:

– Не возражаете, если я задам вам вопрос личного характера?

– Возражаю. Беритесь за дело.

– Сделаю все возможное.

– И невозможное тоже! – В голосе Меган прозвучал металл.

Спустя двадцать минут Лоренс Грей-младший вернулся в ее кабинет:

– Майк Роузен у телефона – похоже, я его разбудил, – и готов поговорить с вами.

Меган взяла трубку.

– Мистер Роузен? Рада вас слышать. Мы с вами никогда не встречались, но можем стать очень хорошими друзьями. Многие подают в суд на «Скотт индастриз» в надежде что-нибудь от этого выиграть, и мне нужен человек, готовый защищать наши интересы. Ваше имя у всех на слуху, поэтому я обратилась к вам. Конечно же, я готова оплачивать ваши услуги как они того заслуживают…

– Мисс Скотт, мне не раз пытались заговорить зубы, но вы превзошли всех остальных.

– Не понимаю.

– Тогда позвольте объяснить вам простым языком. Хватит нести чушь. Сейчас два часа ночи. Никто не предлагает работу в столь необычный час.

– Мистер Роузен…

– Майк. Мы же собираемся стать добрыми друзьями, помните? Только вот друзья должны доверять друг другу. Лоренс сказал, вы хотите, чтобы я поехал в Испанию и попытался спасти от виселицы какого-то баскского террориста.

Меган попыталась сказать, что Хайме вовсе не террорист, но вовремя остановилась.

– Да, именно так.

– А что за проблема? Он подал иск на «Скотт индастриз», потому что у него что-то заело в пистолете?

– Он…

– Мне очень жаль, дорогой друг, но я не могу вам помочь. У меня настолько плотный график, что уже полгода нет времени принять ванну, но могу кое-кого порекомендовать вам…

«Нет, – подумала Меган. – Хайме Миро нужен именно ты». Внезапно она почувствовала себя совершенно беспомощной: Испания – совершенно другой мир, существующий в другом времени.

– Забудьте, – сказала она устало. – Это очень личное дело. Простите меня за напористость и бестактность.

– Что тут скажешь… Подобные качества – отличительная черта людей вашего положения. Но нечто личное – это совсем другое дело! Если честно, я просто умираю от любопытства. Очень хотелось бы узнать, с чего это глава «Скотт индастриз» так заинтересована в спасении испанского террориста. Не хотите завтра пообедать? Вот обо всем и поговорим.

Меган решила, что не остановится ни перед чем.

– Конечно, с радостью.

– Тогда в «Ле Сирк» в час дня.

Меган воспрянула духом:

– Отлично!

– Только должен вас кое о чем предупредить: у меня очень любопытная жена.

Они встретились в «Ле Сирк» в условленное время, и, когда уселись за столик, Майк Роузен заметил:

– Вы на самом деле куда красивее, чем на фотографии, но вам наверняка все об этом говорят.

Адвокат оказался коротышкой, к тому же небрежно одетым, но глаза его излучали острый ум и проницательность.

– Вы пробудили во мне любопытство, – сказал Майк Роузен. – Что может связывать вас с Хайме Миро?

Рассказать можно было много, очень много, но Меган ограничилась кратким сообщением:

– Он мой друг, и я не хочу, чтобы его убили.

Адвокат подался вперед:

– Утром я просмотрел кое-какие газетные статьи. Правительству Карлоса невыгодно просто взять и казнить его. Они собираются навешать на него всех собак и устроить показательный процесс.

Заметив, как изменилось выражение лица Меган, он добавил:

– Простите, но я должен быть с вами честен. Миро доставлял правительству немало хлопот: грабил банки, взрывал машины, убивал…

– Он не убийца, а патриот, который борется за свои права.

– Хорошо, хорошо, я тоже на его стороне, но что могу сделать?

– Спасите его.

– Меган, раз уж мы с вами решили стать добрыми друзьями, позвольте раскрыть вам правду. Даже сам Иисус Христос не смог бы его спасти. Вы надеетесь на чудо?

– Да, я верю в чудеса. Вы мне поможете?

Роузен внимательно посмотрел на нее:

– Эх, была не была! Для чего еще нужны друзья? Вы пробовали паштет? Я слышал, здесь его делают из кошерных продуктов.

В факсе, полученном из Мадрида, говорилось: «Побеседовал с шестью лучшими европейскими адвокатами. Все они отказались представлять Хайме Миро. Пытался выступить в качестве amicus curiae сам, но суд отклонил мою просьбу. Мне бы очень хотелось сотворить для вас чудо, мой дорогой друг, но Иисус еще не воскрес. Я возвращаюсь домой. Вы должны мне обед. Майк».

Суд был назначен на 17 сентября.

– Отмените все встречи, – попросила Меган своего секретаря. – У меня появились неотложные дела в Мадриде.

– Как долго вы будете отсутствовать?

– Не знаю.

* * *

Меган продумывала план действий, пересекая на самолете Атлантику. Должен же быть какой-то выход! У нее есть деньги и власть. Нужно задействовать премьер-министра, но успеть поговорить с ним до начала суда. Потом будет слишком поздно.

Встреча Меган с премьер-министром Леопольдо Мартинесом состоялась через сутки после ее прибытия в Мадрид. Он пригласил ее на обед во дворец Монклоа.

– Спасибо, что приняли меня так быстро, – поблагодарила Меган премьер-министра. – Я знаю, как вы заняты.

Премьер-министр поднял руку в протестующем жесте:

– Моя дорогая мисс Скотт, для меня честь принять у себя главу такой крупной компании, как «Скотт индастриз», тем более что вы прилетели специально для встречи со мной. Скажите же, чем я могу вам помочь.

– На самом деле в Испанию я прилетела, чтобы помочь вам, – поправила его Меган. – Я вот о чем подумала. Несмотря на то что мы имеем в Испании несколько предприятий нашей компании, потенциал вашей страны используется нами не в полном объеме.

В глазах премьер-министра вспыхнул интерес.

– Прошу вас, продолжайте.

– «Скотт индастриз» подумывает построить здесь крупный завод по производству электроники. Это обеспечило бы рабочие места более чем тысяче человек. Если предприятие окажется успешным, а у меня нет основания в этом сомневаться, мы откроем еще несколько филиалов.

– И вы еще не решили, где именно хотели бы начать строительство завода?

– Верно. Я склоняюсь в пользу Испании, но, говоря откровенно, ваше превосходительство, кое-кому из моих партнеров не нравится, как обстоят дела с соблюдение гражданских прав в вашей стране.

– Вот как?

– Да. Они считают, что вы слишком жестко наказываете тех, кто так или иначе протестует против внутренней политики государства.

– И вы можете назвать конкретное имя?

– Вообще-то могу. Например, Хайме Миро.

Премьер-министр ошеломленно уставился на Меган:

– Так-так. Иными словами, если мы будем к нему более снисходительны, то получим завод электроники и…

– Много больше, – поспешила заверить его Меган. – Наши заводы значительно повысят уровень жизни в тех местах, где будут построены.

Премьер-министр сдвинул брови:

– Боюсь, здесь имеется проблема.

– И что же это, если не секрет? Мы можем все обсудить.

– Не все подлежит обсуждению, мисс Скотт. Честь Испании не продается. Вам не удастся нас ни подкупить, ни запугать.

– Поверьте, я не…

– Вы приехали сюда, рассчитывая, что мы заставим суд действовать в угоду вам? Подумайте как следует, мисс Скотт – нам не нужны ваши заводы.

«Я сделала только хуже», – с отчаянием подумала Меган.

Суд длился полтора месяца и проходил в закрытом для публики, тщательно охраняемом помещении. Все это время Меган оставалась в Мадриде и каждый день следила за сообщениями в газетах. Время от времени ей звонил Майк Роузен, старался приободрить и советовал вернуться домой.

Все ее попытки увидеться с Хайме заканчивались неудачами.

В последний день слушаний Меган стояла перед зданием суда, смешавшись с толпой, а когда двери распахнулись и высыпали журналисты, остановила одного из них.

– Каков вердикт?

– Виновен по всем пунктам, приговорен к смертной казни. Гаррота.

Глава 42

В пять часов утра в день казни Хайме у центральной мадридской тюрьмы начали собираться люди. Заграждения, установленные гражданской гвардией вдоль широкой улицы и перед центральным входом, сдерживали напор толпы. Железные ворота тюрьмы охраняли вооруженные солдаты и танки.

Тем временем в кабинете начальника тюрьмы Гомеса Фуэнте проходило экстренное совещание, на котором присутствовали премьер-министр Леопольдо Мартинес, новый глава ГСО Алонсо Себастьян и заместители начальника тюрьмы Хуанито Молинас и Педрос Арранхо. Начальник тюрьмы Гомес Фуэнте, крепкий мужчина средних лет, с угрюмым лицом, рьяно отдавал всего себя делу перевоспитания тех, кого правительство вверяло его заботе. Его преданные помощники Молинас и Арранхо служили с ним бок о бок последние двадцать лет.

Речь держал премьер-министр Мартинес:

– Мне бы хотелось знать, какие меры предприняты вами для того, чтобы никто не посмел помешать привести приговор в исполнение.

– Мы готовы к любым неожиданностям, ваше превосходительство, – заверил его начальник тюрьмы. – Как вы, ваше превосходительство, уже успели заметить, тюрьма окружена плотным кольцом вооруженных солдат. Чтобы прорваться сквозь него, потребуется целая армия.

– А как обстоит дело внутри тюрьмы?

– Там мы приняли еще более строгие меры предосторожности. Хайме Миро содержится в камере с двойной системой безопасности на втором этаже. Остальных заключенных с этого этажа временно перевели в другие камеры. Два охранника несут круглосуточно дежурство перед дверями его камеры, и еще по двое – в каждом конце тюремного блока. В тюрьме объявлено чрезвычайное положение, поэтому все заключенные будут оставаться в своих камерах до окончания казни.

– Во сколько она состоится?

– В полдень, ваше превосходительство. Мы перенесли обед и закрыли столовую до часа дня, чтобы хватило времени провести казнь и убрать ее последствия.

– Как вы собираетесь поступить с телом?

– Мы прислушались к вашему совету, ваше превосходительство. Как вы верно заметили, его нельзя хоронить в Испании. Ведь если баски превратят его могилу в место паломничества, правительство окажется в довольно неловком положении. Мы связались с его теткой во Франции: она живет в деревушке Бидам близ Байонны – она согласилась похоронить его там.

Премьер-министр с облегчением вздохнул:

– Замечательно. И все же мне кажется, что было бы лучше прилюдно повесить его на площади.

– Да, ваше превосходительство, но в этом случае толпу сдержать было бы очень непросто.

– Наверное, вы правы, но не стоит давать лишний повод для беспорядков. Казнь посредством гарроты куда медленнее и мучительнее. Если кто-то и заслуживает такой участи, то это Хайме Миро.

– Прошу прощения, ваше превосходительство, – подал голос Гомес Фуэнте, – но, насколько я понял, судейская коллегия собирается рассмотреть еще одну апелляцию адвокатов Миро, поданную буквально в последнюю минуту. Что делать, если она получит одобрение?

– Не получит! – жестко заверил премьер-министр. – Казнь непременно состоится.

Совещание закончилось.

В половине восьмого утра перед воротами тюрьмы остановился фургон с хлебом.

– Доставка.

Один из охранников посмотрел на шофера.

– Ты новенький?

– Ага.

– А где Хулио?

– Приболел и остался дома.

– Почему бы тебе не последовать его примеру, amigo?

– О чем это вы?

– Сегодня до обеда никаких доставок. Возвращайся позже.

– Но ведь каждое утро…

– Приказ: ни одной живой души не впускать, так что разворачивайся и катись отсюда подобру-поздорову, пока мои парни не рассердились.

Водитель обернулся и, посмотрев на взиравших на него вооруженных солдат, буркнул:

– Ладно. Как скажете.

Дежурный дождался, когда грузовик развернется и скроется из виду, и, как было приказано, доложил о случившемся начальнику тюрьмы. Тут же навели справки о прежнем водителе, и выяснилось, что тот действительно пострадал в дорожной аварии и попал в больницу.

В восемь утра напротив тюрьмы взорвалась заложенная в машину бомба, несколько зевак были ранены. При других обстоятельствах охранники оставили бы свои посты, чтобы выяснить, в чем дело, и помочь им, но был отдан строгий приказ оставаться на своих местах что бы ни случилось, а для выяснения обстоятельств взрыва вызвали представителей гражданской гвардии.

Об инциденте немедленно доложили начальнику тюрьмы.

– Они в отчаянии! Будьте готовы ко всему.

В четверть десятого над тюрьмой появился вертолет, борты которого украшала надпись: «Ла Пренса» – название известной ежедневной газеты.

На крыше тюрьмы было установлено два зенитных орудия, и дежуривший возле них лейтенант помахал флажком, предостерегая пилота от необдуманных действий, но вертолет продолжал кружить над тюрьмой. Офицер поднял трубку полевого телефона:

– Господин начальник, в небе над нами вертолет.

– Какие-нибудь опознавательные знаки?

– Да, надпись «Ла Пренса», но, похоже, свежая.

– Сделайте один предупредительный выстрел. Если не уберется, стреляйте на поражение.

– Слушаюсь!

Лейтенант передал приказ стрелку, и, когда снаряд пролетел в пяти ярдах от вертолета, пилот едва не умер от страха. Стрелок перезарядил оружие, и лишь тогда вертолет поднялся выше и скрылся в небе над Мадридом.

«Что, черт возьми, они придумают еще?» – гадал лейтенант.

В одиннадцать часов в приемной тюрьмы появилась Меган Скотт, бледная и совершенно измученная.

– Мне бы хотелось поговорить с начальником Фуэнте.

– Вам назначено?

– Нет, но…

– Мне жаль, но сейчас начальник никого не принимает. Попробуйте позвонить после обеда…

– Передайте ему, что это Меган Скотт.

Офицер за столом внимательнее вгляделся в лицо посетительницы. «Так значит, вот она какая – богатая американка, которая пытается вытащить Хайме Миро. Ничего себе штучка».

– Я доложу начальнику.

Спустя пять минут Меган уже сидела в кабинете Гомеса Фуэнте, но помимо начальника здесь находились еще шесть человек из тюремного руководства.

– Что вы хотите, мисс Скотт?

– Я пришла просить о коротком свидании с Хайме Миро.

Начальник вздохнул:

– Боюсь, это невозможно.

– Но я…

– Мисс Скотт, нам всем хорошо известно, кто вы такая. И если бы у нас была возможность вам помочь, уверяю, мы с радостью сделали бы это, – произнес он с улыбкой. – Испанцы очень понимающие и отзывчивые, а еще довольно сентиментальные, так что время от времени готовы закрыть глаза на некоторое отступление от общепринятых правил. – Тут его улыбка померкла. – Но не сегодня, мисс Скотт, нет, потому что сегодня особенный день. Нам потребовались годы, чтобы арестовать того, с кем вы хотите увидеться, поэтому сегодня мы будем строго соблюдать правила. Теперь Хайме Миро сможет увидеться лишь со своим Богом, если он у него есть.

Меган обреченно посмотрела на начальника тюрьмы.

– Могу… могу я взглянуть на него хотя бы одним глазком?

Один из заместителей начальника тюрьмы, растрогавшись при виде написанной на лице Меган муки, хотел было вмешаться, но вовремя себя одернул.

– Мне очень жаль, – ответил Фуэнте, – но я вынужден ответить вам отказом.

– Могу я хотя бы передать ему записку? – сдавленным голосом попросила Меган.

– Это все равно что писать покойнику, – Фуэнте взглянул на часы. – Ему осталось жить меньше часа.

– Но он подал апелляцию. Разве судейская коллегия не должна собраться, чтобы обсудить…

– Все проголосовали против. Мне сообщили об этом пятнадцать минут назад. Апелляцию Миро отклонили, так что приговор будет приведен в исполнение. А теперь, с вашего позволения…

Он поднялся, и остальные присутствующие последовали его примеру. Меган обвела взглядом их холодные лица и тихо сказала:

– Да простит вас Господь.

Мужчины молча проводили ее взглядами.

За десять минут до полудня дверь камеры Миро открылась и вошли начальник тюрьмы Гомес Фуэнте, его заместители Молинас и Арранхо и тюремный врач Мигуэль Анунсьон. Четыре вооруженных охранника остались в коридоре.

– Пора, – сказал начальник тюрьмы.

Хайме поднялся с койки. Он был в наручниках, а на его ногах звенели кандалы.

– Я надеялся, что вы опоздаете. – Он держался с таким достоинством, что Фуэнте невольно испытал восхищение. «В другое время и при других обстоятельствах мы могли бы стать друзьями», – подумалось ему.

Хайме вышел в безлюдный коридор, неуклюже двигаясь из-за кандалов. С двух сторон к нему подошли охранники и Молинас с Арранхо.

– Гаррота? – уточнил Хайме, хотя и знал приговор суда.

Начальник кивнул:

– Она самая.

Хайме ждала невероятно мучительная и высшей степени бесчеловечная смерть. «Хорошо, что казнь состоится за закрытыми дверями, – подумал начальник тюрьмы, – подальше от людских глаз и прессы».

Процессия двинулась по коридору. С улицы доносились громкие голоса. Толпа скандировала: «Хайме! Хайме! Хайме!» Хор тысяч голосов звучал все громче и громче.

– Они взывают к тебе, – сказал Педрос Арранхо.

– Нет. Они взывают к себе. Взывают к свободе. Завтра у них появится другое имя. Да, я умру, но мое место обязательно займет кто-то другой.

Процессия миновала снабженные системой безопасности двери и остановилась у небольшой комнаты с зеленой железной дверью в конце коридора. Из-за угла появился священник в черной сутане.

– Слава богу, я вовремя. Мне нужно провести обряд соборования.

Он хотел было подойти к узнику, но охранники преградили ему дорогу.

– Прошу прощения, падре, – сказал Фуэнте. – К нему запрещено приближаться.

– Но как же…

– Если хотите его соборовать, вам придется сделать это через закрытую дверь. Отойдите с дороги, пожалуйста.

Охранник отпер зеленую дверь. Рядом с прикрученным к полу стулом, на подлокотниках которого имелись тяжелые кожаные крепления для рук, стоял великан, половину лица которого скрывала маска. В руках он держал гарроту.

Начальник тюрьмы кивнул своим заместителям и врачу, и они вошли в комнату следом за Хайме. Охранники остались снаружи. Зеленую дверь заперли изнутри.

Молинас и Арранхо подвели Хайме к стулу, сняли с него наручники и закрепили его руки ремнями, в то время как доктор Анунсьон и начальник тюрьмы Фуэнте наблюдали за происходящим со стороны. Сквозь толстую запертую дверь еле слышно доносилось бормотание священника.

Фуэнте посмотрел на Хайме и пожал плечами:

– Да какая разница. Бог все равно поймет, что он говорит.

Великан с гарротой встал за спиной Хайме.

– Хотите, чтобы вам закрыли лицо? – спросил Гомес Фуэнте.

– Нет.

Взглянув на великана, начальник тюрьмы кивнул. Подняв гарроту, палач склонился над Хайме.

Охранники, стоявшие перед зеленой дверью, слышали крики толпы на улице.

– Знаешь что? – еле слышно сказал один из них. – Мне бы хотелось быть сейчас там, с ними.

Спустя пять минут зеленая дверь открылась.

– Принесите мешок для тела, – приказал доктор Анунсьон.

В соответствии с инструкцией тело Хайме Миро вынесли через заднюю дверь и бросили в фургон без опознавательных знаков, но в то самое мгновение, когда фургон выехал с территории тюрьмы, толпа скандирующих разом подалась вперед, словно притягиваемая каким-то мистическим магнитом.

– Хайме… Хайме…

Теперь крики звучали тише. Мужчины и женщины рыдали, и дети смотрели на них с недоумением, не понимая, что происходит. Фургон проехал сквозь толпу и, наконец, свернул на скоростное шоссе.

– Господи, – выдохнул водитель. – Жуткое зрелище. Наверное, было в этом парне что-то такое…

– Да уж. И тысячи людей это понимали.

В два часа пополудни начальник тюрьмы Гомес Фуэнте, два его заместителя, Хуанито Молинас и Педрос Арранхо, вошли в кабинет премьер-министра Мартинеса.

– Что ж, поздравляю вас, – сказал премьер-министр. – Казнь прошла идеально.

– Господин премьер-министр, – заговорил начальник тюрьмы, – мы пришли не для того, чтобы принимать поздравления. Мы намерены подать в отставку.

Мартинес озадаченно посмотрел на подчиненных.

– Я… я не понимаю. Что происходит?

– Это человеческая природа, ваше превосходительство. Мы только что стали свидетелями казни человека. Возможно, он заслужил смерти, но не такой. Это было… очень жестоко. Я больше не хочу принимать участие в чем-то подобном. И мои коллеги испытывают такие же чувства.

– Может, вы еще подумаете? А как же пенсия?..

– Нам придется жить с муками совести. – Фуэнте подал премьер-министру три листка бумаги. – Это наши заявления об отставке.

Поздно вечером того же дня фургон пересек французскую границу и направился в деревушку Бидаш, расположенную недалеко от Байонны, остановился перед опрятным фермерским домом.

– Приехали. Давай-ка поскорее выгрузим тело, пока оно не начало вонять.

Дверь отворила женщина лет пятидесяти с небольшим.

– Вы его привезли?

– Да, мадам. Куда его… э… положить?

– В гостиную, пожалуйста.

– Хорошо, мадам. На вашем месте я… не стал бы затягивать с похоронами. Вы понимаете, о чем я?

Женщина, дождавшись, когда мужчины внесут мешок с телом и положат его на пол, поблагодарила их, а потом стояла в дверях и смотрела вслед удалявшемуся фургону.

Появившаяся из соседней комнаты девушка подбежала к мешку и поспешно его расстегнула.

Из мешка на них смотрел улыбающийся Хайме Миро.

– А знаете, от этой гарроты моя шея точно переломилась бы пополам.

– Какое вино будем пить: красное или белое? – спросила Меган.

Глава 43

В мадридском аэропорту Барахас бывший начальник тюрьмы Гомес Фуэнте, его бывшие заместители Молинас и Аррахо, доктор Анунсьон и великан-палач ждали своего рейса.

– Я до сих пор считаю, что вы совершили большую ошибку, отказавшись лететь со мной на Коста-Рику, – сказал Фуэнте. – С вашими пятью миллионами долларов вы смогли бы купить весь этот чертов остров.

Молинас покачал головой:

– Мы с Арранхо предпочитаем Швейцарию. Я устал от жары. Лучше провести время в обществе хорошеньких лыжниц.

– Поддерживаю, – кивнул великан.

Они повернулись к Мигуэлю Анунсьону:

– А как насчет вас, доктор?

– А я полечу в Бангладеш.

– Куда-куда?

– Вы не ослышались. На полученные деньги я хочу открыть больницу. Знаете, я уже давно подумывал об этом, еще до того, как принял предложение Меган Скотт. Я решил, что если спасение одного террориста поможет спасти жизнь многим ни в чем не повинным людям, то это хорошая сделка. К тому же, должен вам признаться, мне всегда нравился Хайме Миро.

Глава 44

Во Франции выдался замечательный сезон, и теперь фермеры не могли нарадоваться богатому урожаю. «Как бы мне хотелось, чтобы каждый год был таким же прекрасным, как этот», – думал Рубио Арсано. На эти мысли его навел не только богатый урожай.

Сначала свадьба, а год спустя – рождение близнецов. Кто бы мог подумать, что на него свалится столько счастья?

На землю упали первые капли дождя. Рубио развернул трактор и поехал в сторону амбара. Его не покидали мысли о близнецах. Мальчик вырастет сильным и здоровым, а его сестра точно задаст всем жару. «Вот уж ее парню не поздоровится! – улыбнулся своим мыслям Рубио. – Вся в мать». Он загнал трактор в сарай и поспешил в дом, чувствуя на лице холодные капли дождя.

– Ты как раз вовремя, – улыбнулась Лючия. – Ужин готов.

Преподобная мать Бетина проснулась с ощущением, что должно произойти какое-то чудо, что было неудивительно: в последнее время столько всего случилось! Цистерцианский монастырь открылся вновь, только теперь под покровительством короля Хуана Карлоса. Сестра Грасиела и монахини, которых увезли в Мадрид, вернулись в монастырь, чтобы вновь погрузиться в благословенное уединение и безмолвие.

Вскоре после завтрака мать-настоятельница вошла к себе в кабинет и остановилась как вкопанная. На столе, ослепляя своим сиянием, лежал золотой крест.

Это было воспринято как чудо.

Послесловие

Мадрид попытался выторговать себе спокойствие, предоставив баскам ограниченную автономию и позволив иметь собственный флаг, язык и полицейское управление. ЭТА ответила на это убийством Константина Ортина Хиля – военного губернатора Мадрида, а позже – убийством Луиса Карреро Бланко, которого Франко выбрал в качестве своего преемника.

Волна насилия не ослабевает.

За три года террористы ЭТА убили более шестисот человек. Убийства продолжаются, и ответ полиции не менее безжалостен.

Не так давно ЭТА пользовалась поддержкой двух с половиной миллионов басков, но нескончаемые террористические акты лишили ее этой поддержки. В Бильбао – самом сердце Страны Басков – сотни тысяч людей вышли на улицы, чтобы выразить ЭТА свой протест. Испанцы чувствуют, что пришла пора установить мир и залечить раны.

ОПУС МУНДО стала более могущественной, чем прежде, но не многие рискнут это обсуждать.

Что же касается цистерцианских монастырей с их строгими правилами и уставом, то они существуют и по сей день. По всему миру их насчитывается пятьдесят четыре, семь из которых находятся в Испании.

Их ритуал извечного молчания и уединения остается неизменным.

Примечания

1

Эль Сид Кампеадор (наст. имя Родриго Диас де Вивар) – кастильский дворянин, военный и политический деятель, национальный герой Испании, герой испанских народных преданий, поэм, романсов и драм. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Трус! (исп.)

3

Великолепно! (исп.)

4

Мне страшно, дедушка (исп.).

5

Орудие казни удушением; представляет собой металлический обруч, который приводится в движение винтом с рычагом.

6

Поведай мне свои грехи (исп.).

7

Я молюсь нашему Небесному Отцу о спасении твоей души. Во имя Отца, Сына и Святого Духа (исп.).

8

Прощай (исп.).

9

Пожалуйста (исп.).

10

Во имя Отца (лат.).

11

Гражданская гвардия Испании выполняет функции по охране правопорядка, но, в отличие от полиции, действует преимущественно за пределами городов.

12

Мой дом – ваш дом (исп.).

13

Птичка (исп.).

14

От баск. Euskadi ta Askatasuna – Страна Басков и свобода; баскская леворадикальная националистическая организация сепаратистов, выступавшая за независимость.

15

Добрый день (исп.).

16

Специально выдрессированные козлы, которые помогают управлять стадом.

17

Твоим рукам, Господи, я вверяю свой дух. Ты искупил нас, Господи, Бог истины (лат.).

18

Здесь: красотка (исп.).

19

Пирожки с начинкой (исп.).

20

Рыбный рынок (исп.).

21

Прогулка (исп.).

22

Красотка (исп.).

23

Дорогой, любимый (исп.).

24

Букв.: лицо ангела (итал.).

25

Хозяин (итал.).

26

Спасибо (итал.).

27

Внимание! (нем.)

28

Быстрее! (нем.)

29

Пожалуйста (нем.).

30

Все выходят из автобуса (нем.).

31

Подождите, пожалуйста! (нем.)

32

Нет! (нем.)

33

Автобусная станция (исп.).

34

Друг, приятель (исп.).

35

Дерьмо, проклятье! (исп.)

36

Хорошо (исп.).

37

Понял (исп.).

38

Господи, помилуй грешную (лат.).

39

Доброе утро (исп.).

40

Военный или политический лидер, титул бывшего диктатора Испании Франко.

41

Дорогой (итал.).

42

Ломбард (исп.).

43

До свидания (исп.).

44

Большое спасибо (исп.).

45

Идите с Богом (исп.).

46

Не за что (исп.).

47

Солнце (исп.).

48

Тень (исп.).

49

Голод страшнее рогов (исп.).

50

Четырехдюймовый дротик круглого сечения, обернутый цветной бумагой, со стальным гарпунным наконечником.

51

Пирожки. Горячие пирожки! (исп.)

52

Здесь (исп.).

53

Красивая шлюха (исп.).

54

Пожалуйста (исп.).

55

Бог Израиля соединил вас, и да пребудет Он с вами. Сделай же так, Господи, чтобы славили они имя Твое. Блаженны все любящие Тебя и следующие Твоим путем. Славься, Господи… (лат.)

56

Услышь нас, всемогущий и всемилостивый Господь, дабы то, что совершается нашим служением, могло быть исполнено с Твоего благословения… (лат.)

57

На тебя, Господи, уповаю, ибо ты мой Бог, в Твоих руках участь моя… (лат.)

58

Прими, о Господи, подношение наше от имени священных уз брака… (лат.)

59

Мальчик (исп.).

60

Букв.: «друг суда» (лат.) – лицо, предоставляющее суду информацию, которая способствует принятию решения; не связано с позицией ни одной из сторон.

Content

Сидни Шелдон
Пески времени

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Послесловие

Примечания