Бушков, Александр Александрович.

Загадочный Петербург. Призраки великого города

© Бушков А.А., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Я не настолько самонадеян и глуп, чтобы объявлять себя первооткрывателем. За последние сто пятьдесят лет написано немало отличных книг по истории Петербурга, тех или иных сторонах его жизни, как тех, что заслуживают только похвалы, так и тех, что лучше бы забыть. Я просто-напросто, как мог и сумел, попытался внести свой скромный вклад в летопись Петербурга и его жителей.

Петербург – город в чем-то уникальный. Основан он был по жестокой воле Петра I, при необходимости ломавшего все, вплоть до того, что казалось до него незыблемыми основами жизни. Ради постройки города на болотах, где строительство, казалось, невозможно, была, если называть вещи своими именами, надолго ограблена вся страна: повсюду в России было запрещено «каменное строение», весь камень уходил в Петербург. Какое-то время новый город откровенно ненавидели практически все: от рабочих, трудившихся в жутких условиях, до купцов, дворян, бояр, которых по указу Петра насильно переселяли в новую град-столицу. Но прошло несколько десятилетий, и Россию попросту нельзя было представить без Петербурга. Как Москву без собора Василия Блаженного. Как Париж без Эйфелевой башни – против которой, «чудовища, уродующего облик Парижа», выступали очень многие, в том числе и видные деятели культуры (попробуйте сегодня предложить парижанам снести башню – убегать, думаю, придется очень быстро…).

За все хлопоты, неудобства, потрепанные нервы и переживания Петербург расплатился с Россией сполна. Из чисто военного поначалу укрепления, Петропавловской крепости, стал могучим центром русского искусства и культуры, науки и техники, торговли, промышленности, благотворительности. И городом воинской славы – об него сломали зубы и шведы, и французы, и немцы.

Еще одно немаловажное обстоятельство. Москва при всех ее свершениях и достижениях осталась в истории как некий символ милой патриархальной старины. Петербург – стал подлинным «окном в Европу», где причудливо и неразрывно переплелись русское и западноевропейское мышление, русские талант и любознательность слились с европейской наукой и техникой. Ни в одном другом городе России не обитало столько иностранцев, приехавших не на «ловлю счастья и чинов», а чтобы работать для России. Многие из них натуральным образом обрусели, и называли их исключительно русскими именами, причем они ничего не имели против. Курьеза ради нужно отметить: порой иностранные «спецы» перенимали у новой родины далеко не самое лучшее. Во времена Ломоносова один ученый немец из Академии наук принял совершенно русскую смерть: упившись в праздник в хлам, кувыркнулся из саней так неудачно, что убился насмерть. Но это именно что курьез…

Как и в любом большом городе, под какими бы широтами он ни располагался, история Петербурга полна самых разных страниц – и славных, и неприглядных. А потому стоит рассказать обо всех – из песни слова не выкинешь…

Глава 1. Предварительные размышления по поводу

Эта книга будет посвящена явлениям, имеющим много имен. Одни называют это мистикой, другие – соприкосновением нашего мира с потусторонним, а третьи считают сказками. Растекаться мыслью по древу не будем. Интересных тем немало, но трудно объять необъятное. А потому ограничимся двумя темами, не самыми увлекательными, но безусловно интересными. Речь пойдет о призраках и пророчествах, касающихся как отдельных людей, в том числе и коронованных, так и целых городов, в частности, как легко догадаться, Петербурга.

Думается мне, для начала следует расставить знаки препинания и четко обозначить авторскую позицию, что прямо-таки необходимо.

Атеисты и материалисты, конечно, вправе считать все связанное с потусторонним миром выдумкой и не верить в его существование – правда, при этом они обязаны уважать тех, кто выражает противоположную точку зрения, то есть верующих (увы, на практике обе стороны частенько проявляют крайнюю нетерпимость к оппонентам, что, мягко говоря, грустно).

Поскольку автор этих строк человек верующий (каюсь, нерадивый, увы), нетрудно догадаться, на какой из точек зрения он будет стоять. Верующий человек просто-таки обязан следовать догматам церкви, к которой принадлежит. Ну, разумеется, сегодня не существует силы, способной его к этому принудить. В любой момент от соблюдения всех и всяческих догматов можно отказаться – вот только предварительно следует свою церковь покинуть. Нельзя оставаться в ее рядах и в то же время не соглашаться с точкой зрения Церкви хотя бы частично; Льва Толстого не «отлучили», а отрешили от церкви (а это два разных понятия) как раз за то, что он признавал Священное Писание лишь частично: вот этому месту я верю, этому не верю, этому верю, этому не верю…

И христианство (как католики, так и православные), и ислам (как шииты, так и сунниты) признают и существование духов и призраков, и реальность волшебства, гаданий, предсказаний будущего. Уже в библейском Ветхом Завете, в Первой книге Царств, повествуется, как женщина, именуемая Аэндорской волшебницей, по просьбе царя Саула вызвала призрак (собственно, дух) предшественника Саула царя Самуила, и Саул узнал от него будущее.

Однако признать – вовсе не означает принять. И христианство, и ислам предостерегают верующих и от общения с призраками, и от пользования услугами всевозможных прорицателей. Задолго до пришествия Христа пророк Моисей запрещал какие бы то ни было магические практики. Тот же Саул, до того как встретиться с колдуньей, изгнал из страны «волшебников и гадателей». В Коране есть прямое запрещение прибегать к услугам «гадателей и прорицателей». Мотивировка изложена подробно и никаких тайн не содержит. Знать будущее человека может только Творец, создавший и мир, и людей. Вот и получается, что человек, через прорицателя узнавший о своем будущем (узнавший правду), тем самым покусился на знание, доступное лишь Создателю, и попытался поставить себя вровень с Богом…

Есть и другое, весьма существенное обстоятельство. О нем (и далеко не первым) почти сто лет назад писал английский католический священник, историк и литературовед, знаток ведовства, автор нескольких интересных книг Монтегю Саммерс.

Речь в данном случае пойдет о широко распространившемся тогда спиритизме, то есть вызывании духов умерших и беседах с ними. «Итак, как же нам относиться к этому мощному движению, смеяться над которым было бы глупостью, а игнорировать которое невозможно? Католическая церковь не делает ни первого, ни второго. Тем не менее она безоговорочно предает его анафеме. Не потому, что она не верит в реальность того, чем занимаются спириты, но как раз потому, что верит полностью и знает, какие движущие силы стоят за всем этим, как бы ни пытались прятаться они под иными личинами, как бы тонко и быстро они ни действовали… Второй пленарный собор в Балтиморе (1866) <…> предостерегает христиан от оказания какой-либо поддержки спиритизму и запрещает им посещать сеансы пусть даже из чистого любопытства, поскольку некоторые из явлений, которые там имеют место, могут быть объяснены лишь через вмешательство демонических сатанинских сил».

Православная Церковь решительно расходится с католической в некоторых весьма существенных вопросах, но в том, что касается отношения к призракам, духам и предсказаниям, придерживается той же точки зрения: не сомневается в реальности и первого, и второго, и третьего, но точно знает, кто за всем этим стоит, и считает, что это может принести только вред.

Классический, можно сказать, пример – пьеса Уильяма Шекспира «Гамлет». Тем, кто подзабыл классику, можно напомнить сюжет. К датскому принцу Гамлету в ненастную ночь является призрак его отца, умершего безвременно и неожиданно, и открывает тайну: это было убийство. Заговор составили супруга короля и его родной брат. Посланный ими злодей влил яд в ухо спавшему в саду королю. Брат занял опустевший трон и женился на вдове.

Гамлет, что неудивительно, решает отомстить. В конце концов заговорщики поплатятся жизнью. Вот только до этого случится убийство и самоубийство, причем умрут люди, совершенно непричастные к убийству короля. В финале, где дерутся на мечах, можно сказать, все против всех, умрет и сам Гамлет, успев перед этим убить своего противника, опять-таки ничуть не причастного к отравлению короля. Повсюду кровь и трупы…

В более близкие к нам столетия, когда религия потеряла для людей прежнее значение и очень немногие уже разбирались в некоторых тонкостях, незаметно утвердилось убеждение, что Гамлету явился именно призрак покойного отца. Расхожим выражением стало «тень отца Гамлета». Меж тем современники Шекспира расценивали печальную историю Гамлета совершенно иначе. Они-то точно знали, кто прикинулся призраком, – дьявол. Историки доказали: судя по подробно описанным деталям явления призрака, это был именно что дьявол. Он с давних времен именуется «отец лжи», но порой сообщает чистейшую правду. Которая сама по себе, к величайшему сожалению, сплошь и рядом способна принести одни несчастья, смерть и кровь…

Точно так же, кстати, произошло и с незадачливым царем Саулом. Пришедший к нему гость из потустороннего мира напророчил одно горе. Не только подтвердил опасения Саула, что Бог совершенно от него отвернулся, но сообщил, что Саул потеряет свое царство, и даже сказал, к кому именно оно перейдет. Близкое будущее сложилось даже еще хуже: Саул не просто лишился трона – он погиб в сражении вместе со своими тремя сыновьями.

Среди богословов былых времен не раз вспыхивали дискуссии о том, кем же был гость Саула – призраком настоящего Самуила или притворившимся таковым дьяволом. К единому мнению так никогда и не пришли за отсутствием точных доказательств: приход призрака описан так кратко, что однозначный вывод сделать невозможно. Весьма даже не исключено, что Шекспир об этих дискуссиях знал и в своей пьесе заложил смысл, который тогдашние зрители прекрасно понимали: «Гамлет» – не просто история о коварстве, злодействе и мести. Это в первую очередь печальная повесть о том, сколько зла способна принести чистейшая правда, если она рассказана дьяволом…

Точно так же обстоит и с предсказаниями будущего – довольно часто человек опять-таки узнает чистейшую правду, которая ничего хорошего ему не приносит, как произошло и с царем Саулом. Интересная подробность: порой предсказания бывают сформулированы крайне туманно. Такое впечатление, что предсказатель и сам не в состоянии точно описать то, что ему открылось. Порой эти «туманные» предсказания опять-таки не приносят ничего хорошего: люди истолковывают их на свой лад, рассчитывая только на лучшее, но случается и наоборот…

Классический пример – сохранившийся в старинных венгерских хрониках случай с молодым человеком из небогатого дворянского семейства. Чтобы узнать будущее любимого сына, родители отправились к колдунье. Ее предсказание было кратким и вроде бы четким: «Он умрет, окруженный королевской роскошью». Родители, как многие на их месте, посчитали, что это означает для молодого человека долгую и счастливую жизнь, несомненное богатство в будущем, тем более что юношу удалось пристроить королевским пажом.

Очень скоро случился пышный праздник, и король со свитой передвигался по столице. Как всегда в таких случаях, кавалькада блистала: дорогие ткани, меха, усыпанное самоцветами оружие, золото, сверкание алмазов… Лошадь юного пажа заартачилась и сбросила всадника. Ударившись головой о камни мостовой, он умер на месте – и, как было предсказано, умер, окруженный королевской роскошью…

Случилось так, что автору этих строк в свое время пришлось самому столкнуться с подобным туманным предсказанием – к счастью, не принесшим ровным счетом ничего плохого. Однако история примечательная и полностью укладывается в классическую картину…

Более сорока лет назад наш отряд геологов почти три месяца был на постое в жуткой глуши, в небольшой деревушке. В таких вот захолустных деревнях, особенно в Сибири, и сегодня можно столкнуться кое с чем, не укладывающимся в рамки материализма… Когда мы там обжились и стали приятельствовать с местными, узнали, что одна старушка, как принято выражаться в Сибири, «что-то такое знает». И в частности способна безошибочно предсказать будущее. Примеров имеется столько, что никто в этом не сомневается.

Когда мы это обсудили, люди постарше единодушно решили, что связываться с предсказаниями будущего никак не стоит. Я же в двадцать один год был молод и глуп. Взял пару банок тушенки, страшного в ту пору дефицита не только в деревнях, но и в городах, и отправился к бабке.

Старуха подошла к делу добросовестно и трудилась долго. Я не понимал, что она делает (да и сейчас далеко не все понимаю), но в конце концов стало ясно: что-то у нее не выходит. Закончилось дело тем, что она отказалась от всех попыток и сказала честно:

– Ничего я, парень, не понимаю, хоть убей. Выходит, с одной стороны, что будешь ты благополучный и ох как не бедный. А с другой… Вот вижу я, что ты печку топишь и топишь, кочегаришь вовсю. Другому я бы сказала, что он кочегаром будет, а про тебя никак не выходит, живешь в достатке, куда там кочегару. Но кочегаришь и кочегаришь. Ничего не понимаю…

После этого мне пару раз приходилось топить в лагере сложенную на скорую руку походно-полевую печку, но под определение «кочегаришь» это безусловно не подходило. Вообще-то до шестнадцати лет я прожил в дощатом бараке, согревавшемся лишь обычной печью, топившейся дровами и углем, – но потом мы переехали в городскую квартиру с батареями центрального отопления и электрической плитой. В таких квартировал столько же времени, сколько провел на печи Илья Муромец – тридцать лет и три годика, – так что крепенько подзабыл, что такое топить печку.

Ну а потом, когда дела пошли хорошо и в самом деле появился нешуточный достаток, построил дом, куда с женой и переехал. Первая же зима оказалась на редкость суровой, так что тепла батареи давали недостаточно и нужно было подтопить в устроенной в подвале котельной.

Старые навыки остались. Спустился в подвал, затопил печь и сидел себе, глядя на огонь, помаленечку прихлебывая пиво из двухлитрового баллона – где это вы видели непьющего кочегара? Было уютно, покойно и хорошо. Однако понемногу появились странноватые посторонние мысли: что-то мне все это напоминает определенно… В конце концов вспомнилось нечто, почти совершенно забытое за тридцать прошедших лет: деревня, бабкина избушка, все, что она тогда говорила…

Все совпадало: человек отнюдь не бедный, живущий, в общем, в достатке, какой в молодости не снился, кочегарил и кочегарил. Действительно, старушка не смогла в точности определить, что именно ей открылось: житейский опыт тех лет не знал частного предпринимательства. Небедные дома с собственной котельной в подвале существовали и тогда, конечно, но были редкой экзотикой, которую мало кто видел своими глазами…

И наконец, никак нельзя обойти вниманием весьма многочисленную разновидность «магов», «волшебников» и «алхимиков», вполне сознательно, «с заранее обдуманным намерением» дуривших головы доверчивым простакам ради неплохого лавэ.

И в Европе, и в России они завелись давненько, еще в Средневековье. Помимо реальных знающих людей, к которым следует относиться серьезно (автор этих строк основывается на солидном жизненном опыте), появилось немало мошенников невысокого полета. Какая-нибудь хитрая деревенская баба открытым текстом объявляла себя ведьмой и колдуньей, попугивая односельчан: если не будет почета и уважения, ежели не поклонятся с горшочком маслица, курочкой, гусиком, она в два счета посевы градом побьет, напустит порчу на скотину, а то и на хозяев. Народ верил и маслице с битой птицей носил регулярно.

По всей Европе болтались алхимики, обещавшие владетельным особам и королям в два счета изготовить кучу золота из любого мусора. Иным свезло, удавалось унести ноги с кое-какими денежками. Других, не утруждаясь судебными разбирательствами, вешали повыше, некоторых – на позолоченных ради такого случая виселицах.

Немаловажная деталь: до определенного времени вся эта публика работала в глубоком подполье, соблюдая максимум конспирации. Поскольку действовала обладавшая большими полномочиями организация, именовавшаяся Святой инквизицией, без церемоний отправлявшая изобличенных если не на костер, то на галеры. С наступлением либеральных времен на инквизицию обрушилась лавина клеветы и потоки грязи. Ее представляли чем-то вроде филиала ада на земле, изображая сборищем тупых садистов, по малейшему подозрению хватавших невинных людей толпами и отправлявших их на костер рядами и колоннами. Работала та же методика, что и в случае со Сталиным, которому вопреки сохранившимся и опубликованным документам до сих пор иные скорбные умом субъекты приписывают прямо-таки десятки миллионов расстрелянных и загнанных в лагеря безвинных людей. Точно так же обстояло и с инквизицией – причем ей не просто приписывали фантастическое число безвинных жертв, какое только умещалось в сознании фантазеров, – а еще и цинично объявляли «жертвами инквизиции» казненных в Англии, Шотландии, Швейцарии, протестантских германских государствах – там, где инквизиции не было вовсе, Римская церковь не имела ни малейшего влияния, а католики обладали даже меньшими правами, чем американские негры до отмены рабства (в относительно недавние времена английский католик, чтобы отъехать на двадцать миль от места постоянного проживания, обязан был сначала получить разрешение местных властей).

Потом подключились еще и феминистки, которые завелись на Западе не вчера и даже не позавчера, а лет сто тридцать назад. Нервические дамочки внесли в критику инквизиции свою специфику, уверяя, будто инквизиция преследовала исключительно женщин, особенно имевших несчастье родиться красивыми (порой этот бред на полном серьезе повторяется и сегодня). Еще в 1893 году американка Матильда Гейдж публично заявляла, будто инквизиция за все время своего существования извела смертью аж девять миллионов человек, причем исключительно женщин – о, эти злобные и подлые сексистские мужчины… Никаких доказательств она не предъявляла, но «сестры по разуму» верили ей и так, и санитаров никто не вызывал, хотя следовало бы.

Положение изменилось лишь лет шестьдесят назад, когда за дело взялись серьезные историки, склонные верить не жутким сказкам, а документам – благо обширные архивы инквизиции сохранились едва ли не целиком. После их тщательного изучения выяснилось, что число «безвинных жертв» преувеличено в разы, на несколько порядков, а сами жертвы в подавляющем большинстве попадали под раздачу за вполне конкретные прегрешения. Что было доказано с документами в руках – но, как частенько случается, многих это нисколечко не убедило…

XVIII век часто и до сих пор пышно и пафосно именуется Веком Просвещения, а то и Веком Разума. Как водится, лицевая сторона медали выглядит крайне благолепно: на смену «средневековым поповским сказкам» пришло «научное знание», наука и в самом деле, можно сказать, пошла в широкие массы, перестав быть уделом узкого замкнутого круга ученых мужей, который так и тянет с некоторым на то основанием обозвать кастой. Так же обстояло и с образованием, понемногу распространявшимся и на те слои населения, которым прежде как-то даже и не полагалось уметь читать и писать. Резко подешевели книги, распространились газеты, вслух без малейшей опаски высказывались взгляды и теории, за которые совсем недавно можно было свести самое тесное знакомство с инквизицией либо соответствующими протестантскими службами (протестанты всегда искореняли колдовство и вольнодумство самым жестоким образом, свои организованные структуры, мало чем отличавшиеся от инквизиции, существовали и у них).

Вот только у всякой медали есть и оборотная сторона. Атеизм и вольнодумство довольно быстро приняли самые оголтелые, авторитарные формы и в конце концов взорвались Французской революцией и серьезными беспорядками еще в нескольких странах, разве что не такими кровавыми…

Еще прусский король Фридрих Великий, не только отличный полководец, но и один из образованнейших людей своего времени, в письмах к знаменитому французскому ученому маркизу д’Аламберу сформулировал тезис, который на современный язык перевести нетрудно: научно-технический прогресс сам по себе вовсе не влечет прогресса в культуре, этике, морали, общественных отношениях. Чем значительно опередил свое время. Очень долго были в ходу совершенно противоположные взгляды, о которых Илья Ильф как-то иронично отозвался: «Считалось – будет радио, и будет счастье. Вот радио есть, а счастья нет». Высказанные Фридрихом Великим идеи широко распространились в умах после Второй мировой войны, когда громыхнули атомные взрывы в Хиросиме и Нагасаки, и многие поняли, что прогресс оборачивается какой-то другой стороной…

Вернемся в XVIII век. Уже не опасаясь инквизиции и протестантских спецслужб, по Европе табунами бродили всевозможные шарлатаны. Алхимики, правда, и в наступившие толерантные времена рисковали изрядно. Один такой, итальянец, неосмотрительно заявился к прусскому королю Фридриху-Вильгельму, отцу Фридриха Великого, и пообещал сделать ему кучу золота из сущего дерьма. И то ли не успел, то ли не сумел вовремя сбежать. Потратил немало денег, но золота не сделал ни крупинки. Король был мужиком суровым, он и собственного сына, обнаружив у того нездоровую склонность к изящной словесности и философии, колотил палкой и обещал посадить в крепость, если не исправится. Алхимика без церемонией вздернули, не заморачиваясь золочением виселицы. Другого, немца Бетгера, старательно искавшего волшебный философский камень, цинично похитили агенты саксонского короля. Впервые в мире, задолго до времен Сталина, появилась самая натуральная шарашка. Практичные саксонцы обустроили отличную лабораторию, запихнули туда содержавшегося на тюремном режиме Бетгера и настрого наказали ударными темпами искать заветный камень – а то и виселицы совсем неподалеку найдутся. Как ни бился Бетгер, философского камня так и не обнаружил – зато мимоходом нашел способ делать отличный фарфор, не уступающий китайскому (до того в Европе делали лишь фаянс – снаружи как фарфор, а вот внутри, как ни старайся, – темная масса). Отсюда и берут начало знаменитые саксонские фарфоровые фабрики, изрядно обогатившие казну и предпринимателей.

Гораздо безопаснее и прибыльнее жилось, как мы сегодня бы выразились, всевозможным экстрасенсам, которые были в большом гламуре. Они стригли лохов (в том числе коронованных) в массовом порядке – вызывали добрых духов, изгоняли злых, увеличивали драгоценные камни, гадали и ворожили, рисовали гороскопы, торговали волшебными зельями, а также если не бессмертием, то долголетием в несколько тысяч лет… В общем, всего не перечислишь. Эти в крайнем случае отделывались лишь высылкой из города или страны – но случалось это редко.

Звездами первой величины среди этой публики заслуженно считается отнюдь не святая троица: итальянцы Калиостро и Казанова и субъект, чаще всего звавшийся Сен-Жерменом, – правда, у него в запасе была еще дюжина фамилий: французская, немецкая, русская, испанская, португальская, еврейская, венгерская (оба итальянца, надо отдать им должное, обходились собственными). Все трое титуловали себя графами – так гламурнее. Казанова и Сен-Жермен графьями были липовыми, а вот Калиостро, забавно, самым настоящим, титул он официальным образом получил от тетушки, у которой не было детей, способных графство унаследовать. Интересно, что оба итальянца в юности имели прямое отношение к церкви: Калиостро не доучился в духовной семинарии, откуда сбежал, Казанова закончил таковую, а заодно и Падуанский университет. Какое образование получил Сен-Жермен и получил ли вообще, навсегда останется загадкой – как и его настоящее имя, национальность, место рождения…

Об увлекательных и лихих похождениях каждого из этой троицы можно написать отдельную толстую книгу, но к нашей главной теме это не имеет отношения (да я писал о них подробнее в книге о Екатерине II. Отмечу лишь интересную подробность: больше всего этим прохвостам везло, больше всего денежек они насшибали в самых передовых, прогрессивных, цивилизованных, образованных европейских странах: во Франции (особенно во Франции), в Англии, в Нидерландах. Стоило им заглянуть в места значительно менее цивилизованные, Фортуна всякий раз отворачивалась…

Еще до того, как в наших палестинах побывали оба итальянца, при Елизавете в Санкт-Петербурге объявился колоритный персонаж, итальянский алхимик, судя по всему, искренне полагавший, что в дикой и варварской России ему свезет. Предложил в хорошем стиле своих коллег наделать кучу золота из битых горшков, за что просил не только много-много денег, но еще генеральский чин и высший русский орден Андрея Первозванного.

Русские дикари и варвары отреагировали моментально и жестко: алхимик вылетел за пограничный шлагбаум так быстро, что не сразу сообразил, что произошло и почему у него на заднице отпечаток солдатского сапога. Бедняга не следил за русской научной литературой и представления не имел, что в журнале Академии наук давным-давно напечатана статья, в пух и прах разносившая искателей философского камня и тому подобных мошенников…

Во времена Екатерины Великой Казанове в Европе резко поплохело: его последовательно выслали из Флоренции (темная история с подложным векселем), из Мадрида (незаконное хранение оружия), из Вены и Парижа (не уточнил, в чем там дело, но безусловно очередные вольности с законом). «Граф» решил окучить территории, где прежде не бывал, а потому ни в чем таком и не засветился. Приехал в Берлин и стал добиваться у Фридриха Великого какого-нибудь теплого местечка, вдохновенно расписывая, что он большой специалист по разбивке парков, искусный инженер-гидравлик, великий финансист и, наконец, большой знаток военного дела.

Форменным идиотством с его стороны было изображать великого знатока военного дела не перед кем-нибудь – перед Фридрихом. Да и остальные его басни смотрелись неубедительно. Помимо военных талантов, Фридрих немало сделал для государственного строительства. В массовом порядке использовал иностранных специалистов, не обращая внимания на их национальность и религию (полное впечатление, что сам он не верил ни в Бога ни в черта). Французы и евреи собирали налоги, вообще рулили финансами – так что со временем пустили в обращение конвертируемый и полновесный серебряный талер. Чехи строили плотины и занимались мелиорацией. Фридрих пускал в Пруссию всех иностранцев, кто собирался взяться за земледелие и какие-либо полезные ремесла. Впервые в мировой истории посадил на землю цыган, без насильственных методов, цыгане как миленькие пахали, жали и сеяли. (Ехидно замечу в скобках: после такого наплыва иностранцев все вопли нацистов о «чистоте арийской расы» выглядят полным идиотством.)

Одним словом, Фридрих быстро понял, что за птица к нему залетела. В шею не прогнал – обладая нешуточным чувством юмора (что легко понять, читая его переписку, изданную при Екатерине Великой в России), он с милой улыбкой предложил залетному гостю должность… воспитателя в кадетском корпусе. Не бог весть что, конечно, но жалованья хватит и на пиво с сосисками, и на недорогих девок, до коих Казанова был большой охотник, настолько, что его имя в этом плане стало нарицательным наряду с Дон Жуаном.

Однако для «великого мага» подобное предложение было крайне оскорбительным, и он, распрощавшись, направился в Санкт-Петербург. То ли он слышал кое-что о бесславной участи двух помянутых алхимиков, то ли искал разнообразия. Как бы там ни было, в роли великого мага он выступать не стал, а позиционировал себя как видного экономиста – наподобие Явлинского. Он в ту пору считался европейской знаменитостью, ну а то, что за ним тянулся изрядный шлейф криминальных скандалов, ничему, в общем, не мешало – в те бурные и интересные времена подобное числилось за многими знаменитыми людьми, в том числе и теми, кто не имел никакого отношения к магии и алхимии…

Отношение к магам, алхимикам и астрологам у Екатерины было однозначно отрицательное (о чем подробнее позже). То ли ей стало любопытно своими глазами посмотреть на живого мага, то ли ее привлекла репутация «крупного экономиста». Как бы там ни было, довольно скоро она Казанову приняла. Воодушевленный Казанова выложил кучу проектов: как реформировать календарь, как развести шелковичных червей, как колонизировать пустующие земли в Поволжье и Сибири, как завести немалое количество шотландских овец, чтобы получать высококачественную шерсть.

Екатерина даже больше, чем Фридрих, приглашала в Россию дельных иностранцев. Не берусь судить, как там обстояло с реформой календаря, но все остальные планы Казановы в общем были довольно толковыми и могли принести прибыль. Но наверняка они таковыми были лишь в кратком изложении, а вот детали Казанова, несомненно, приводил самые фантастические. В итоге Екатерина ни одного из его прожектов так и не приняла. Еще дважды принимала «видного экономиста», беседовала о высоких материях, но не собиралась назначать Казанову даже воспитателем кадетского корпуса. Максимум, чего он добился, – чашечки кофе, собственноручно поданной Ее Императорским Величеством. Почетно, конечно, но денег это, понятное дело, не принесло ни копейки.

С горя Казанова занялся любимым делом – эротическими забавами, для чего прикупил в подмосковной деревне крестьянскую девицу. Не у помещика, а у ее собственных родителей – времена тогда стояли непринужденные, да и простой хозяйственный расчет диктовал: девка в крестьянской семье – лишний рот, когда-то еще удастся пристроить замуж… Крестьяне в любой стране и во все времена люди очень практичные.

Однако имевшиеся при себе денежки таяли, а от императрицы, теперь стало совершенно ясно, было не выцыганить ни копейки. Казанова собрал вещички и покинул Петербург тихо, культурно, без всяких скандалов и стычек с полицией – что ему далеко не в каждой европейской столице удавалось…

Спустя некоторое время в Санкт-Петербурге объявился и Калиостро. Сначала ему повезло гораздо больше, чем Казанове, но потом повезло гораздо меньше…

Конечно, первым делом он стал добиваться аудиенции у императрицы, но так ее и не удостоился. Светилом экономики он себя не объявлял, представлялся чистейшей воды магом, а эту публику Екатерина терпеть не могла. К тому времени в столичном театре играли целых три сочиненные ею пьесы-комедии, в которых Екатерина беспощадно высмеивала искателей философского камня, всевозможных гадальщиков и прочих, извините за выражение, экстрасенсов…

Это было огорчительно, но не смертельно. Некоторое время Калиостро болтался по великосветским салонам и домам аристократов, зарабатывая очень даже неплохо. Вызывал духов, пророчествовал и демонстрировал разные чудеса, имевшие большой успех. Калиостро на самом деле считался большим мастером по части фокусов. Не исключено, что он изучил переведенную на несколько языков немецкую книгу под длиннющим, как в те времена было принято, названием Onomatologia, curiosa artificiosa et magica, или «Словарь натурального волшебства, в котором много полезного и приятного из Естественной Истории, Естественной Науки и Магии, азбучным порядком предложено».

При Екатерине II книгу эту издавали и в России. К превеликому сожалению, мне удалось раздобыть только первый том, от А до М включительно. Чтение интереснейшее: масса любопытных фактов чисто научного характера, интересных и сегодня, советы, как самому сделать воздушного змея или барометр, – а также наставления, как с помощью подручных средств, порой довольно простых, убедительно изобразить нечто магическое. Хотите насолить соседу, с которым вы в ссоре? Устройте ему «явление привидения». Нет ничего проще. Поймайте кошку, смолой закрепите у нее на лапках половинки скорлупы грецкого ореха и запустите к соседу на чердак ночной порой. Животинка примется громко топотать, а если кто и поднимется со свечой на чердак посмотреть, в чем там дело, кошка, понятно, спрячется в темном уголке. Когда хозяин уйдет, снова раздастся топот. Немудрено принять за настоящее привидение…

Примерно так, только на более высоком уровне, Калиостро дурил знатных лохов, что блестяще спародировано в великолепном фильме Марка Захарова «Формула любви». Ну а параллельно Калиостро вовсю торговал «эликсирами вечной молодости» (и даже, кажется, бессмертия) и «микстурами от всех болезней сразу» – наверняка черпал из одной бочки. Увы, в данном случае наши соотечественники ничем не отличались от просвещенных европейцев – волшебные эликсиры расходились, как мороженое в жаркий день. Из чего их варил Калиостро, так и осталось неизвестным – наверняка из лебеды и прочего бурьяна, сорванных, чтобы далеко не ходить, у себя же на задворках. Что ж, по крайней мере, от этих эликсиров никто не только не помер, но и поноса не заработал, а это несомненный плюс…

Ограничься он этим, все было бы в шоколаде, но «великий маг» заигрался. Соблазнившись обещанными огромными деньгами, взялся исцелить смертельно больного грудного ребенка из весьма знатного и богатого семейства. Увез его к себе, но, поскольку в медицине разбирался как-то приблизительно, ребенок умер. Калиостро купил у каких-то бедняков из подмосковной деревни подходящего по возрасту ребенка и торжественно предъявил его родителям в качестве исцеленного волшебными эликсирами чада.

На чем и крупно погорел. Это нам, мужчинам, все младенцы (по себе знаю) кажутся одинаковыми, как горошины из одного стручка. А вот женщины обладают каким-то полумистическим даром вмиг отыскать своего ребенка среди множества его ровесников. Мать едва ли не мгновенно обнаружила подмену…

Вот это уже были не безобидные забавы вроде вызывания духов и прочих оккультных шалостей, на которые смотрели сквозь пальцы и власти, и спецслужбы. Поблизости замаячили хмурые господа из Тайной экспедиции – как при Екатерине ради пущего благолепия нарекли зловещую Тайную канцелярию. Жутковатая была контора, ничем не уступавшая венецианской инквизиции, считавшейся самой лютой из всех европейских инквизиций, – разве что работала без малейшей религиозной подоплеки. Калиостро уносил ноги из России в величайшей спешке…

О двух итальянских прохвостах следовало рассказать еще и потому, что оба они побывали в Петербурге (Бог даст, когда-нибудь напишу отдельную книгу о бывавших в Питере знаменитых, в том числе и печально знаменитых иностранцах).

Позже на сцене театра в Эрмитаже была поставлена комедия «Обманщик», сочиненная лично императрицей. Государыня вывела Калиостро под трудно произносимым именем Калифалкжерстон…

До сих пор можно прочитать в недавно вышедших книгах, что в Санкт-Петербурге побывал и третий член звездной троицы, Сен-Жермен. И не просто побывал: дружил с Алексеем Орловым, сыграл какую-то роль в свержении Петра III. Вот только пребывание в России Калиостро и Казановы прекрасно документировано, а о Сен-Жермене в архивах ничегошеньки нет, мемуаристы тех времен (а их было немало) ни словечком не упоминают о Сен-Жермене…

И Казанова, и Калиостро кончили, смело можно сказать, уныло. Спрос на магов и гадателей не уменьшился нисколько, но оба к пожилым годам как-то подрастеряли прежнее искусство мастерски разводить лохов и подрабатывали чем придется. Казанова в период особого безденежья трудился мелким стукачом той самой венецианской инквизиции. Закончил свои дни в Чехии, библиотекарем в имении графа Вальдштейна.

Калиостро не повезло еще больше. В конце концов он приехал в Рим и попытался провернуть фокус, несколько раз приносивший ему неплохие денежки в разных европейских столицах, где он учреждал «египетское масонство» с собой, любимым, во главе, драл с лохов солидные вступительные взносы, делился частичкой «тайных знаний египетских жрецов», обещал духовное и физическое совершенство и даже 5557 лет жизни (почему он выбрал именно эту цифру, даже не круглую, я так и не понял). И всякий раз успевал вовремя смыться с набитыми золотом карманами.

Этот финт он решил проделать и в Риме. Где у него были мозги – решительно непонятно. Это было примерно то же самое, как если бы торговать у мечети свининой. Давненько уж папа римский (в те времена не только духовный, но и светский владыка, правивший немаленькой Папской областью) издал указ, по которому смертной казни подлежал всякий, решивший бы завести в его владениях масонство, не важно какое, хоть египетское, хоть папуасское.

Калиостро сгребли едва ли не моментально. Следователи в короткие сроки ухитрились проделать титаническую работу: старательно восстановили в мельчайших деталях «трудовую биографию» Калиостро и историю его многолетних гастролей по Европе. Получился толстенный том с превеликим множеством, как нынче говорят, «доказанных эпизодов». Пытать его не пытали – на дворе все же стояли новые времена. Следователи поступили в соответствии с духом времени: напечатали досье для широкого распространения, благодаря чему немало экземпляров сохранилось до нашего времени. Неизвестно, собирались ли ему всерьез отрубить голову – прежде чем состоялся суд, Калиостро расхворался и помер в камере. Как водится, самых упертых его фанатов никакие печатные разоблачения ни в чем не переубедили.

На этом фоне особняком стоит судьба третьей «звезды» – Сен-Жермена. Как и его настоящее имя с национальностью, смерть «графа» окутана мраком совершеннейшей неизвестности. Похоронен он вроде бы в Италии – но могилу отыскать так и не удалось. После смерти все бумаги Сен-Жермена старательно сжег его покровитель – гессенский курфюрст, отсюда можно и сделать вывод, что умер «маг» все же в Германии. Год смерти вроде бы известен – 1784-й. Однако при рассмотрении выясняется, что это не год смерти, а год, после которого имя Сен-Жермена перестало упоминаться в документах эпохи. А это вовсе не означает еще его смерти…

Одним словом, совершеннейший мрак. Словно открылась однажды некая дверь в стене, и оттуда вышел этот загадочный человек, а потом в эту же дверь удалился.

Из-за этой полной загадочности Сен-Жермену выпала посмертная судьба, какой не удостоились две остальные «звезды». С завидным постоянством возникали пересуды, что Сен-Жермен (в свое время уверявший, что живет на свете пару тысяч лет, встречался с массой исторических личностей прошлого, в том числе и с Иисусом Христом) вовсе не умер, а продолжает странствовать по свету под разными именами. Говорили, что его видели во время Французской революции в одной из тюрем среди заключенных-аристократов. Что видели в середине XIX века в Италии, а где-то еще – перед Второй мировой войной. До сих пор существует секта так называемых баллардистов, которые почитают Сен-Жермена наравне с Христом (хорошо еще, что к нам эта публика как-то не заглядывала). Нужно признать, неплохая карьера получилась. Да и мемуары Казановы издаются до сих пор как любопытный документ эпохи. Один бедняга Калиостро, незадачливый «синьор Джузи», оказался в тени…

Теперь поговорим о гадании и прорицаниях. Точнее, об одной-единственной представительнице этого интересного ремесла. К Петербургу она не имеет никакого отношения, но очень уж яркий и колоритный пример. Дама, во многом заложившая основы и очертившая направления, по которым впоследствии двинутся многочисленные последователи и последовательницы. Вздумай кто-нибудь составить первую десятку самых знаменитых ворожей и гадателей за последнее два с лишним столетия, наша героиня без малейших натяжек оказалась бы там.

Мадемуазель (она так никогда и не выходила замуж) Мария Ленорман, рабочий псевдоним – Сибилла.

Как и подавляющее большинство ее сестер и собратьев по ремеслу, родилась в глухой провинции и происхождения была самого простого. Вскоре после начала Французской революции, подобно многим энергичным молодым провинциалам обоего пола, стремившимся завоевать столицу, девушка приехала в Париж из родных мест, где трудилась то ли модисткой, то ли белошвейкой (в точности никогда не будет установлено, да и особой необходимости в этом нет).

Девятнадцать лет, ума и энергии хоть отбавляй – но ни гроша за душой. Связей и покровителей тоже нет. При таких стартовых условиях подняться адски трудно. Шитьем особых денег не заработаешь, к тому же немало денежных парижан, которые могли бы стать выгодными клиентами, либо сидели по тюрьмам, либо по причине дворянского происхождения бежали из Франции. Остается разве что податься в путаны, спрос на них есть и во времена всевозможных революционных потрясений, – но, если рассудить, заработки рядовых тружениц панели не так уж и высоки, а для того, чтобы войти в высшую категорию элитных «камелий» наподобие знаменитой Теруань де Мирекур, должно быть, не хватало красоты. Как выражались когда-то, кругом шестнадцать. Четыре сбоку, и ваших нет. Печалька…

Будь это в более «отсталые», «реакционные», «феодальные» времена, провинциалочка, скорее всего, подалась бы все же в проститутки или, поднимай выше, трактирные служанки – ну или за гроши занималась бы шитьем. Однако, к счастью девушки, было всенародно объявлено, что Век Просвещения достиг своей высшей точки и наступила Эра Разума, покончившая в том числе и с «поповскими суевериями». Печальный исторический опыт показывает: как только где-то заведется Эра Разума, в первую очередь отчего-то расцветают всевозможная мистика и оккультизм (вспомните хотя бы угар «перестройки», не к ночи будь помянута). По всей Франции рушили церкви, убивали отказавшихся присягнуть революции священников. Поскольку совсем уж без веры как-то и нельзя, срочно ввели некий «культ Верховного Существа», в котором мало что понимали сами его создатели, а широкие массы ничего не понимали вовсе. Эра Разума раскрутилась на полную катушку – уводите детей и женщин, тушите свет…

Уловив текущий момент не хуже радара, мадемуазель Мари, должно быть, наскребя все же кое-какие деньжишки, сняла помещение под кабинет и объявила, что предскажет будущее любому и всякому – ну, разумеется, не бесплатно и не за гроши.

Небедный народ повалил валом, получая за свои денежки убедительно выглядевшие и красиво оформленные предсказания. Обстановка была самая завлекательная, «материализация духов и раздача слонов» производила нешуточное впечатление. Когда знакомишься с многочисленными «творческими методами» милой Мари, порой дух захватывает. В самом деле, впечатляет: мадемуазель гадала на картах, по звездам, по линиям руки, на кофейной гуще, на яичном белке, на расплавленном свинце, по лампаде, по покойникам, с помощью «чародейной лозы», по полету птиц. Впечатляет? Вот то-то…

С самого начала ворожея озаботилась тем, чтобы подобрать эффектный «творческий псевдоним». В подобном ремесле он играет огромную роль. Оглянемся на наши сегодняшние реалии. Вряд ли нарубит бабла «колдунья Нюша» или «ведьма Пелагея». Зато «магистр черной магии Анжелика» или «потомственная ведьма Изабелла» – совсем другие расценки. (У проституток, кстати, обстоит точно так же – черта с два вам попадется Дуня или Маня – косяком идут Анжелики с Изабеллами…)

Желающие узнать будущее шли рядами и колоннами, пихаясь локтями в очереди, словно в битком набитом московском трамвае из романа «Золотой теленок». Денежки текли приятно звенящим потоком – не знаю подробностей, но уверен, что бумажками ворожея не брала, во времена всевозможных потрясений умные люди с ними не связываются, предпочитая золото и серебро. Расходы на реквизит были минимальными: яйца и свинец стоят недорого и окупаются быстро, птички вообще летают бесплатно, а покойники не протестуют, когда их используют для гадания (в чем заключалось гадание по покойникам, я пока что не доискался, но обязательно когда-нибудь докопаюсь – жутко интересно).

Так вот, наша резвушка псевдоним себе подобрала подходящий – Сибилла. Так звали легендарную древнеримскую колдунью и ворожею (в переводе – Вдохновленная Богами). Во времена революции была большая мода на все древнеримское. Сибилла процветала, несколько раз переезжала в помещения все более и более респектабельные и наконец обосновалась прочно в доме номер пять на рюи (то бишь по-нашему на улице) де Турнон, где устроила вовсе уж роскошный кабинет. Без этого в подобном ремесле просто нельзя, ворожея, сидящая в обшарпанной комнатенке с висящей на шнуре без люстры электрической лампочкой впечатления на клиента не произведет и особых денег не заработает. А впрочем, и в наше время роскошная люстра не годится: непременно нужно загадочное мерцание свечей, магический хрустальный шар и прочие завлекательные декорации (вот только, на мой взгляд, чучело крокодила под потолком, как это любили средневековые алхимики, – уже перебор и пошлость. Я лично его бы не вешал – но свечей не пожалел бы…).

Сибилла выпустила в сжатые сроки несколько книг о себе, любимой. Тиражи разлетались со свистом и за пределами Франции. На испанской границе, откуда хмуро поглядывали на соседское коловращение жизни и громыханье Эры Разума инквизиторы, они, правда, поневоле притормозили, но во всей остальной Европе расходились бойко – что в католических странах, что в протестантских, что в нашем богоспасаемом Отечестве, где самые продвинутые со всем пылом приобщались к передовой европейской культуре. Вполне возможно, Сибилла первой в истории книготорговли придумала крайне эффективный маркетинговый ход: на обложках ее книг печатался длинный список книжных магазинов по всей Европе, где эти книги можно было купить, в том числе в Москве и Петербурге, – спешу сообщить, что наши предки в этом плане нисколечко не отставали от прогрессивного Запада.

К Сибилле в немалом количестве заявлялись дамы и господа из высшего общества, сливки аристократии – эти и серебро презирали, расплачиваясь исключительно золотом. Правда, потом их число изрядно поубавилось – не из-за разочарования в талантах мадемуазель Мари, а оттого, что везучие обосновались в эмиграции, а невезучие – по тюрьмам. Доходы ворожеи от этого ничуть не убавились – чаще всего люди стремятся узнать будущее в смутные времена, особенно когда свирепствует революционный террор и отсеченные головы падают в корзины, как сухие листья с веток. Аристократия в массе своей оказалась на фонарях, в эмиграции, в тюрьмах, на эшафоте – но ей на смену пришли лопавшиеся от денег всевозможные темные дельцы, разбогатевшие на распродаже конфискованной дворянской недвижимости, финансовых спекуляциях и поставках в армию. Им тоже было интересно узнать свое будущее в эти зыбкие времена. Так что Сибилла процветала по-прежнему.

(Уточню еще: при всем уме и оборотистости ей все же не пришло в голову увешать себя фантазийными орденами размером с тарелку. Время для таких забав еще не наступило. Недочет восполнили наши нынешние ведуньи: у каждой второй – непременно на цепи, на шее! – красуется какая-нибудь Звезда Высшей Магии Самой Высокой Степени или аналогичная блямба с красивым названием.)

А потом к Сибилле вереницей потянулись революционные вожди: Мирабо, Демулен, Дантон, Барер, Тальен, Гош… (Это у нас как-то повелось, что вождь революции должен быть один, а у французов их имелась целая кодла – в конце концов перерезавшая друг друга, потому что на вершине власти стало чертовски тесно, а Боливар не выдержит двоих. Недорезанных вождей дорезали вовсе уж бесцветные личности, а потом пришел Наполеон и поступил как тот лесник из анекдота.)

В том, что обстояло именно так и вожди тянулись вереницей, сомневаться не приходится – как-никак об этом живописно повествовала сама Сибилла в очередной книге. Грешно не верить такому авторитету. В конце концов в сопровождении Сен-Жюста (французского Дзержинского и Гиммлера в одном флаконе) явился, надвинув на лоб шляпу, сам всемогущий диктатор Робеспьер. Лучше бы не приходил, крепче спалось бы… Взявшись гадать жутковатому гостю на картах, Сибилла вытянула роковую, зловещую девятку пик – что означало скорую смерть…

Источник? Ну что вы как дети малые! Сама Сибилла потом писала, что так и было, что Робеспьер побледнел как смерть, что «чудовище задрожало»…

А там в тюрьму угодила и сама Сибилла, то бишь гражданка Ленорман. (Французская революция не признавала ни псевдонимов, ни титулов, даже свергнутый король числился как «гражданин Канет» – по своей старинной родовой фамилии.) Причины ареста покрыты мраком неизвестности, у Сибиллы была своя версия, но о ней – чуточку позже. А пока что скажу: в то время угодить в тюрьму, а потом и на гильотину было в сто раз легче, чем попасть в ЧК году в девятнадцатом. Революционные власти приняли «Закон о подозрительных», согласно которому любой сознательный гражданин и патриот мог сграбастать на улице за шиворот любого, показавшегося ему подозрительным, и отволочь куда следует – а оттуда, как правило, уже не возвращались. Работал адский конвейер – после пародии на суд заключенные попадали прямиком в повозку, везущую на гильотину. Оказаться оправданным было так же трудно, как сорвать банк в Монте-Карло или выиграть главный приз, этак с миллиончик долларов, в какой-нибудь из лотерей США. Конечно, случалось, что и банк срывали, и миллион выигрывали, но подобных счастливчиков было ничтожно мало по сравнению с числом проигравших, хорошо, если один на тысячу…

(Не в тему, но интересно. Один из революционных судей, террору в глубине души не сочувствовавший, применил простой, но эффективный метод. Если его просили за какого-нибудь бедолагу добрые знакомые, судья брал дело приговоренного со стола и убирал подальше в пыльный шкаф. Этого было достаточно. Оставшиеся дела уносили в трибунал, никто не проверял отчетность, не сверял списки заключенных, не сверял их со списком осужденных – не до того было работавшим на конвейере. О счастливчике попросту забывали, и он сидел в камере, ожидая лучших времен, – которые в конце концов наступили…)

Ленорман сидела в тюрьме Пти Форс, а поблизости, в тюрьме Карм, оказалась Жозефина де Богарне, жена виконта и генерала. Виконт был не скрытым контрреволюционером, а человеком в революции заметным, в свое время стал депутатом Генеральных штатов (первый в истории Франции выборный парламент, как раз и заваривший революционную кашу), дослужился до генерала, был главнокомандующим Рейнской армией, но потом, как это частенько в отношении своих водилось, партайгеноссе решили отправить и его под трибунал. Это никак не объяснить одним только тем, что Богарне был дворянином, вдобавок титулованным. Были и какие-то другие соображения: едва ли не в тот же самый день за решетку угодил другой революционный генерал, Гош, происхождения самого что ни на есть благонадежного – сын конюха, пролетарий от сохи. Скорее всего, как бывало и в других странах и в другие времена, штатские члены хунты опасались чрезмерного усиления военных и потихоньку устраняли кандидатов в военные диктаторы. Нельзя сказать, что они поступали глупо и неосмотрительно: несколько лет спустя как раз один такой честолюбивый генерал, звавшийся еще Наполеоне Буонапарте, как раз и устроил штатским кузькину мать, скромно произведя самого себя в императоры, – ну не производить же кого-то другого? Это было бы где-то даже и смешно…

Ну а следом подмели и Жозефину – как члена семьи врага народа. Если кто-то запамятовал, Жозефина – будущая императрица Франции, супруга Наполеона, прожившая с ним пять лет. А потом Наполеон с ней развелся: никак не могла родить наследника, а любому монарху наследник жизненно необходим, чтобы трон оставался в семье.

Жозефина прекрасно понимала, как велики ее шансы попасть на гильотину и как малы шансы выжить. В таких условиях человек особенно озабочен знанием о своем будущем – каковое знание способны обеспечить как раз гадалки. Кое-какой жизненный опыт по этой части у Жозефины имелся: она родилась на острове Мартиника в Карибском море, тогдашней колонии Франции, и ей, совсем юной, старуха негритянка предсказала, что когда-нибудь Жозефина будет королевой. Большинство рассказов об этом исходило от самой Жозефины, обожавшей все таинственное и загадочное, – но есть достаточно достоверные свидетельства, относящиеся ко временам, когда Жозефина с Наполеоном еще даже не была знакома. Лично я не стал бы подсмеиваться над старыми негритянскими колдуньями – своеобразные, знаете ли, бабушки. Рассказывали кое-что уже в поздние советские времена воевавшие в Африке офицеры, причем не во всеуслышание и довольно неохотно. Как выражался один из героев Стругацких: это впечатляет, когда на ухо и не каждому…

Жозефина и до ареста не могла не слышать о Сибилле – мадемуазель Ленорман была парижской знаменитостью. Совсем нетрудно вычислить, откуда она узнала, что Сибилла сидит за решеткой по соседству. В тюрьме Жозефина, по достоверным свидетельствам, крутила роман с генералом Гошем, как мы уже знаем, клиентом Сибиллы. Наверняка он и рассказал.

Вот с этого места давайте поподробнее. Не стоит думать, что виконтесса и генерал сидели в одной камере – камеры, как водится, делились на мужские и женские. В те времена было как-то не принято отбирать у заключенных деньги и вещи (понятно, за исключением ножей и бритв). Человек мог сидеть на нарах с карманами, набитыми золотом. Совершенно официально ему разрешалось за свои деньги покупать на воле любую еду – и вино тоже. Ну а неофициально тюремщики в массовом порядке оказывали платные услуги: передавали письма на волю и с воли, подыскивали пустую камеру, где парочки могли бы побыть пару часов наедине, как Жозефина с Гошем, а то и пускали немалое количество узников обоего пола в какой-нибудь большой зал, где устраивали настоящие балы с танцами и шампанским (многие тюрьмы были попросту приспособленными под тюрьмы дворцами знати, так что нашлось где устраивать балы). Думается мне, что нужно с полным пониманием отнестись к осужденным на смерть (большей частью – совершенно безвинно) людям, которые пользовались любой возможностью развлечься…

Да, скорее всего, о том, что Сибилла сидит тут же неподалеку, в Пти Форс, Жозефине рассказал Гош. Он, кстати, сидел в камере, соседней с камерой Жозефины, а с другой стороны располагалась камера ее законного мужа. Франция, о-ля-ля… Впрочем, Жозефина с мужем давно уже жили раздельно, еще со времен Мартиники, когда Жозефина, мягко говоря, на стороне поступила крайне легкомысленно.

Похоже, деньги у Жозефины были. Меж нею и Сибиллой завязалась оживленная переписка. Тюремщики сновали туда-сюда как челноки. Естественно, Жозефина просила об одном: предсказать будущее ей и ее мужу – как, наверное, и мы с вами сделали бы на ее месте.

Сибилла энергично взялась за дело. Необходимого магического инвентаря под рукой не было: ни расплавленного свинца, ни яиц, ни уж тем более покойников. Птицы там не летали, да и сомнительно, чтобы в зарешеченное тюремное окошко были видны звезды. Однако Сибиллу такие мелочи не волновали. У нее имелось в запасе еще одно железное средство: как писала она сама в своих книгах, «составляла гороскопы при помощи математических выкладок». Вот тут уж не подкопаешься – за деньги нетрудно раздобыть в тюрьме что корзину шампанского, что перо и чернила…

Работа закипела. По просьбе Сибиллы Жозефина сообщила свой возраст, месяц и день рождения, первые буквы имени и места рождения, написала, какое животное и какой цветок любит больше всего, какие – меньше всего. Сибилла всегда подходила к делу очень обстоятельно. С помощью высшей математики (совершенно непонятно, где и когда она успела эту науку постичь) быстро составила гороскоп, точнее, предсказание судьбы.

Ах, какой это был гороскоп! Судите сами: «Ваш муж будет одной из жертв революции. Через два года после его смерти вы выйдете замуж за молодого офицера, которому звезда его сулит великое будущее. Вам суждено двенадцать лет необычайного счастья и высокого положения. Потом вы лишитесь мишуры величия, но сохраните всеобщее уважение».

Поразительная точность предсказаний! Все сбылось как по писаному (кстати, та старая негритянка, что предсказала Жозефине королевскую корону, ни словечком не упомянула, что дело кончится разводом). Одна маленькая подробность, которая портит всю картину… Впервые пророчество было обнародовано в очередной книге Ленорман только в 1814 году, уже после смерти Жозефины. Согласитесь, это гороскоп чуточку обесценивает.

Вообще-то некий гороскоп все же был составлен (иначе не понять некоторых последующих событий). Сама Ленорман приводила несколько его вариантов, изрядно друг от друга отличавшихся. Самым правдоподобным предстает первый из них: «Вы испытаете большое горе, но уцелеете». «Большое горе» – это, конечно же, смерть мужа – генерала успели казнить. Однако не требовалось сверхъестественной проницательности, чтобы предсказать именно такой исход – все прекрасно знали, сколь ничтожному числу узников удавалось выйти на свободу. Ну а если бы не уцелела сама Жозефина, некому было бы уличать Сибиллу в обмане…

А вскоре и Жозефина, и Сибилла, как и множество других несомненных смертников, оказались на свободе. Громыхнул исторический, без всякого преувеличения или иронии, день – девятое термидора Второго года Республики…

Тот, кто подзабыл историю, может удивиться этакой странной дате. Все объясняется очень просто: революционеры, помимо других реформ, ввели новый календарь. Вместо поповского Рождества Христова счет лет велся по «годам Республики». Все месяцы получили новые революционные названия: плювиоз, вантоз, термидор. Во французском языке все они имеют свой смысл: месяц дождей, месяц жатвы, месяц жары. Термидор – это одиннадцатый месяц нового календаря, середина июля – середина августа (месяцы начали отсчитывать со дня введения календаря). Ну а второй год республики – это, если по-человечески, 1794-й. 9 термидора – это 27 июля.

Вообще-то этим не ограничились, и каждый день года получил новое революционное название, главным образом в честь цветов и фруктов: день сельдерея, день василька и так далее. Думаю, читатель простит, если я не буду углубляться в такие уж тонкости и выяснять, днем какого бурьяна именовалось 9 термидора. Чтобы вы лучше почувствовали колорит эпохи, добавлю лишь: вместо «поповских» имен ввели новые, насквозь революционные. В большой моде были «идейные», принадлежавшие опять-таки древнегреческим и древнеримским «прогрессивным деятелям», «борцам с тиранией». Брут, Сцевола, Эпаминонд и так далее. Взрослые люди в массовом порядке переименовывались – в том числе и в честь Марата, одной из самых кровавых революционных собак (заодно, кстати, в честь Марата ненадолго назвали город Гавр. А вы полагаете, что это большевики придумали – переименования городов и революционные имена? Как говорят в Одессе, если таки да, то вы себе больше так не думайте).

«Идейные» имена давали и новорожденным – «близкие к растительной и живой природе». После победы революционных войск при Жемаппе у министра Лебрена родилась дочь – и счастливый сознательный папаша назвал дите Цивилизация-Жемапп-Победа (желающие могут сами перевести это на французский, мне как-то лениво). Появились Ваш, Рюбарб, Каротта – по-французски соответственно Корова, Салат и Морковь. Правда, большого распространения эта практика у нормальных людей не получила (вот вы бы назвали сына Салатом, а дочку Коровой? То-то). Продержалась она недолго, после падения Робеспьера без особого шума Коров и Салатов (подозреваю, и Цивилизаций тоже) переназвали более пристойными человеческими именами.

Если вы хочете исторических анекдотов, их есть у меня. Напоминаю: когда-то «анекдотами» именовались реальные случаи из жизни знаменитых людей. Так вот, очень конфузно пришлось одному юному офицерику. На волне всеобщего энтузиазма он изменил в фамилии одну буковку и стал Маратом – ну а потом, когда отношение к Марату резко изменилось, пришлось переименовываться обратно. Настоящая фамилия его была Мюрат – будущий маршал Наполеона и король неаполитанский (согласитесь, сидеть на престоле человеку по имени Марат было бы как-то неудобно. Все равно как если бы группенфюрер СС звался Ленин Швайнебург). Ну всякое случалось. Один юный революционер из простонародья наколол на груди огромными буками СМЕРТЬ КОРОЛЯМ! Это был некто Бернадотт, впоследствии маршал Наполеона, а еще позже король шведский, родоначальник и сегодня правящей в Швеции династии. Когда обмывали тело усопшего короля, татуировку и увидели (интересно, а как эту наколку не усмотрели шведские любовницы, которых Бернадотт как истый француз просто обязан был иметь?).

Ну ладно, посмеялись. Давайте о вещах серьезных. Итак, термидор…

Видный деятель революции Вернио сказал как-то: «Революция как Сатурн: она пожирает собственных детей». Вскорости и ему отрубили голову. Летом 1917 Сталин в одной из газетных статей напишет: «Революция не умеет ни жалеть, ни хоронить своих мертвецов». Так и обстояло во все времена под любыми широтами. Разве что с поправкой на национальную специфику. В Испании враждующие политические партии выясняли отношения с помощью своих боевых отрядов, вооруженных броневиками и пулеметами. В Советском Союзе проигравших вождей сначала вегетариански лишали всех постов – ну а потом, когда они не унимались и начинали плести заговоры, стреляли. Один из вождей победившей кубинской революции Че Гевара, разойдясь с соратниками во мнениях о том, как им обустроить Кубу, добровольно ушел со всех высоких постов и отправился в Боливию разжигать партизанское движение – но его довольно быстро убили солдаты правительственных войск.

Ну а во Франции вожди революции, не стремясь к разнообразию, последовательно отправляли друг друга на гильотину. Как можно было предвидеть, в конце концов по коридорам Конвента (аналог советского Верховного Совета) среди партайгеноссе зашелестел шепоток: товарища Робеспьера пора убирать. От разговоров перешли к делу – составился очередной заговор.

Нужно сказать, что основания для этого, по-моему, имелись веские – товарищ Робеспьер откровенно пошел вразнос. Изучая последние месяцы его жизни, убеждаешься: Робеспьер уже и сам не знал, куда он ведет страну, к чему стремится, чего добивается. Он просто рубил головы направо и налево, по поводу и без повода. Никакой системы в многочисленных казнях уже нельзя было усмотреть. Одному отрубали голову за дворянское происхождение, другому (прокурор Парижа Шометт) за то, что назвал церковные колокола «брелоками Господа Бога». (С Церковью Робеспьер боролся яростно, но в то же время люто ненавидел атеистов, тонкая натура.)

Согласно упоминавшемуся мной «Закону о подозрительных» на эшафот мог угодить, например, тот, кто с «мнимой скорбью на лице рассказывает о поражении революционных войск». Степень мнимости определял зоркий глаз очередного патриота. Там немало и других формулировок, по которым без малейших доказательств и улик можно было отправить на гильотину кого угодно. В революционном трибунале рассмотрение всякого дела занимало менее десяти минут.

Но Робеспьеру и этого показалось мало. За 49 дней до своего свержения он протолкнул так называемый «Закон 22 прериаля». Закон окончательно упразднял защитников (которые и раньше были чем-то вроде мебели), признавал ненужным вызов в трибунал свидетелей и постановлял, что более не требуются вещественные доказательства, вообще какие бы то ни было улики и материальные доказательства. По этому закону за 49 дней было казнено 1376 человек.

Еще неизвестно, чем закончился бы заговор против Робеспьера. Однако он, смело можно сказать, сам подписал себе смертный приговор. На заседании Конвента 8 термидора объявил, что раскрыт очередной заговор и в кармане у него лежит полный список заговорщиков, но огласит он его завтра.

Это было самоубийство. Все равно что встать на рельсы перед несущимся поездом. Против Робеспьера поднялись все до одного. Замешанные в заговоре имели все основания считать, что в списке значатся как раз они. Каждый ни в чем не замешанный опасался, что в списке отыщется и его фамилия: после того как на гильотину отправили вождей, с людьми помельче церемониться никто не будет, ну а то, что под трибунал может угодить любой невиновный, все прекрасно знали…

Назавтра с утра несколько часов все еще шло заведенным порядком – успели отрубить головы особо невезучим бедолагам. Потом на улицах появились солдаты и жандармы – не в таком уж большом количестве. Робеспьера свергли как-то играючи, словно собаку ногой пнули. Он попытался укрыться в каком-то тамошнем «райкоме партии», но быстро достали и там. В полном соответствии с базисной теорией личность Робеспьера удостоверил и все бумаги, потребные для отправки на эшафот, написал не кто иной, как общественный обвинитель революционного трибунала (нечто вроде генерального прокурора) Фукье-Тенвиль, за время пребывания на этом посту отправивший на гильотину тысячи и тысячи «врагов народа» (понятие «враг народа» было введено в оборот одним из революционных законов, так что придумали его отнюдь не Сталин с Берией).

Робеспьеру быстренько оттяпали голову, а заодно и Сент-Жюсту – при подобных переворотах шеф тайной полиции по определению не может остаться в живых, если только он сам не состоит в заговоре. Сен-Жюст не состоял. Никто не заморачивался даже той пародией на суд, что существовала при Робеспьере. Правда, с юридической стороны все выглядело как нельзя более убедительно. Робеспьера и Сен-Жюста попросту объявили вне закона – после чего любой прохожий имел законное право убить их кирпичом, не говоря уж о поездке на гильотину…

Не без злорадства уточню: Фукье-Тенвиля выписанная им Робеспьеру «подорожная» не спасла. Вскоре загребли его самого. За все прошлое. Победители старались показать, что времена беззакония прошли (как многие победители) – а потому Фукье-Тенвиля судили по всем Правилам, процесс растянулся на 45 заседаний, в суд было вызвано около 400 свидетелей. Казнь состоялась почти через год. Нужно признать, что бывший генпрокурор до последнего держался молодцом: когда зеваки поливали его бранью, отвечал тем же. Шнырявшие в толпе сыщики в штатском (куда ж без них?) старательно записали для начальства все, что зрители кричали прокурору, и все, что отвечал он. Самым цензурным было «сволочь», остальное привести невозможно (французский язык на подобные словечки богат).

По какому-то зловещему совпадению новоизобретенный термидор именовался еще «месяцем жары». День девятого действительно выдался жарким и в прямом, и в переносном смысле – стояла сорокаградусная жара. Правда, когда начались события, прошел проливной дождь…

В 1870 году во Франции умерла столетняя старушка по фамилии де Бламон. Она была последней дожившей до этого времени подсудимой революционного трибунала, приговоренной им к смерти. Она была беременна, и казнь отложили – но прежде чем родила, грянуло 9 термидора. Мадам де Бламон была еще и последней из живших, кто своими глазами видел Робеспьера. Могила Робеспьера, как и всех прочих казненных на гильотине, неизвестна. Памятника нет. Все попытки его установить, к чести французов, встречали яростное сопротивление. Памятник Дантону в Париже все-таки поставили – Дантон как-то незаметно из палача революции стал ее жертвой. А впрочем, насчет памятника Робеспьеру я не берусь загадывать на будущее: коли уж англичане не так давно поставили памятник дезертирам времен Первой мировой, расстрелянным по приговорам военных трибуналов…

Возможно, кто-то скажет, что обширные исторические отступления не на месте в книге о потустороннем. Однако я убежден, что эти отступления необходимы. Кое-что из того, что я рассказал и о чем еще буду рассказывать, можно понять в полной мере, только изучив время, конкретные исторические условия. Очень многое зависит от времени, от эпохи. В XVII столетии того же Калиостро, не мудрствуя лукаво, попросту спалили бы на костре – как, между прочим, поступили с одним итальянцем, имевшим неосторожность говорить на публике, что человек, не исключено, произошел от обезьяны. Столетие XVIII, «век разума», послужило питательной средой для Калиостро и ему подобных. В XIX Калиостро мог и загреметь под суд за иные проказы, в «своем» веке сходившие ему с рук. Касательно этого есть хороший пример. Английский средневековый закон о колдовстве был отменен только после Второй мировой войны – а до того, уже в ХХ столетии, несколько раз применялся. Исключительно в отношении аферистов, которые срубали легкую денежку на манер Калиостро, с вызовом духов и письмами с того света, – а других законов, позволявших бы их прищучить, в распоряжении судей не имелось.

Вот, кстати, об английских аферистах – тут уже нашей темы это вплотную касается. Еще в 60-е годы прошлого столетия в Лондоне объявился натуральный тибетский лама Лобсанг Рампа, выпустивший несколько книг о мистических загадках Тибета и очень недурно на этом заработавший. Судить его не судили – с формальной точки зрения не за что было. Однако пронырливые журналисты довольно быстро раскопали, что «лама» – чистокровнейший англичанин, в жизни в Тибете не бывавший, мало того, не отягощенный высшим образованием человек не самой сложной профессии (не помню точно, то ли слесарь-сантехник, то ли что-то вроде). Отсутствие диплома ему нисколечко не помешало поднажиться на излишне доверчивых согражданах, повернутых на мистике и готовых проглотить что угодно, лишь бы выглядело красиво.

И что? А ничего. Шумиха улеглась, сенсация читающей публике приелась, и о ней в конце концов забыли. Переждав газетную шумиху, «Лобсанг Рампа» продолжал в том же духе. В некоторых современных отечественных Книгах о «загадочном, таинственном, непознанном» он до сих пор со всем решпектом поминается как большой знаток тибетской магии…

О человеческой психологии. До революции (а то и позже) не раз случалось, что крестьяне, особенно в местечках поглуше, самосудом расправлялись с теми, в ком подозревали ведьм или оборотней. Как водится, находились экземпляры, приводившие эти случаи в качестве примера «вековой отсталости» славян от «цивилизованной Европы». Однако уже в ХХ столетии в доброй старой Англии был случай, когда в глубинке фермер и его сыновья убили старуху соседку, которую по каким-то своим причинам считали ведьмой, наводившей на них порчу и другие неприятности…

Немного о русской инквизиции. В отличие от католической Церкви, в православной никогда не было специализированного органа, аналогичного инквизиции. Однако с давних времен с ворожеями и колдунами боролись костром. Церковный устав, принятый Владимиром Крестителем, предписывал сжигать как колдунов и ведьм, так и их «магический инвентарь». Именно на основании этого устава в Новгороде в 1227 году сожгли четырех колдунов, а в Пскове в 1411 году – двенадцать «вещих жонок». И это не единственные примеры. Подобная практика – отправить колдуна или ворожею на костер – применялась и при Иване Грозном. При первых Романовых наступила некоторая «оттепель» – теперь при наличии смягчающих обстоятельств можно было отделаться заключением в монастырь или ссылкой в «дальние места».

В 1716 году Петр I издал новый Воинский устав. Несмотря на название, это был не только военный устав, но еще и гражданский уголовный кодекс. Одна из его статей предусматривала сожжение на костре за занятия колдовством. Случаи применения этой статьи при Петре имеются, правда, немногочисленные. Они встречаются и после Петра: последнее сожжение на костре за колдовство в Российской империи произошло уже при Анне Иоанновне, в 1732 году, – опять-таки по приговору не духовных, а светских властей. Для сравнения: последняя в европейской истории ведьма, кончившая жизнь на костре, была сожжена в Швейцарии в 1785-м. (А по другим источникам – в Испании в 1827-м.)

При Елизавете Петровне и Екатерине II вновь наступила оттепель, но пряниками в случае чего все же не кормили. Сохранилось следственное дело сержанта Ширванского пехотного полка, стоявшего в Тюмени. На сей раз не светское учреждение, а тобольская духовная консистория обвинила его в «любовном чародействе», а потом подключились и гражданские власти. Достоверно было установлено, что означенный Васька Тулубьев долго и старательно проделывал над Ириной Тверитиной всевозможные магические манипуляции вкупе с наговорами, заклинаниями и «чародейными напитками». «Так приворожил Ирину, что она без него жить не могла, и когда ему случалось уходить со двора, бегала за ним следом, тосковала и драла на себе платье и волосы».

Неизвестно точно, чем это можно объяснить – самовнушением истеричной девицы или тем, что Васькины ухватки все же работали. Любой вправе со мной не соглашаться, но лично я допускаю оба варианта. Подробное описание этих практик у меня есть, но приводить его я не буду. Достаточно и того, что однажды я этот документ привел в другой книге, а потом мне рассказали про обормота, который ее прочитал и применил на практике – с согласия какой-то дурехи, которой интересно было, что получится. Вот только я к тому времени изрядно набрался житейского опыта, а потому предусмотрительно дал текст с пропусками. Прекрасно помнил Жюля Верна, в романе «Таинственный остров» подробно описавшего, как герои изготовляют нитроглицерин. Взрывчатка в виде жидкости, мощная и нестабильная, срабатывает при любом сотрясении (динамит – это как раз масса на основе глины, пропитанная нитроглицерином, что дает должную стабильность, и динамит взрывается только с помощью бикфордова шнура). Так вот, Жюль Верн прекрасно понимал, что после прочтения романа куча шустрых мальчишек кинутся делать взрывчатку. Так оно и произошло, школяры по всей Европе бросились экспериментировать, ожидая, что «щас как подзорвется!». К этому увлекательному процессу приступили и наши гимназисты – книги Жюля Верна в России переводились и издавались очень оперативно. Вот только ни у кого так ничего и не вышло: Жюль Верн старательно описал процесс, в результате которого можно было получить самую безобидную жидкость, не способную не только взрываться, но и гореть…

Короче говоря, при Петре I у Тулубьева были бы все шансы угодить на костер. В более либеральные временa его всего-навсего лишили сержантского звания и на пару-тройку лет законопатили в монастырь на покаяние (своего рода заключение без права выхода за ворота и с обязанностью посещать все церковные службы).

Ну а теперь вернемся в Париж, где только что громыхнуло (в общем, в переносном смысле) 9 термидора. На сей раз обойдусь без долгих исторических отступлений, суть изложу кратенько.

Робеспьера никто не защищал – он, смело можно сказать, осточертел всем и каждому. Переворотом рулила хунта из четырех человек. (Ни одного военного среди них не было. Испанское слово «хунта» вовсе не означает «военная диктатура». Означает оно другое – «союз», «объединение», «группа». Как-то так.) В отличие от вождей вроде Робеспьера, Дантона, Демулена, Сен-Жюста, крайне подверженных как раз идеям (правда, подход был разный, Дантон правдами и неправдами сколотил состояние, а Робеспьер был бессребреником), эта четверка идеями особо не заморачивалась. Так, самую чуточку, кое-какие политические убеждения и взгляды у троих из четверых все же имелись (у четвертого, правда, таковых не имелось вовсе). Однако идейной подоплеки не было ни у кого. Всем хотелось, во-первых, побольше власти (которую нетрудно конвертировать в деньги), во-вторых, стабильности, которой при Робеспьере не было и быть не могло (примерно по тем же соображениям позже, в СССР, партийная верхушка сместила непредсказуемого до полного идиотизма Хрущева и поставила на его место Брежнева, в коем увидела олицетворение стабильности – и не прогадала). У двоих были и чисто личные мотивы. У одного насквозь шкурные – во время подавления мятежа сторонников короля в Лионе награбил немалые ценности, дело вышло наружу, Робеспьер такого терпеть не мог, а метод критики у него был один – гильотина. У другого, право же, романтические – в тюрьме оказалась как «бывшая маркиза» его любовница, молодая красавица, которую он любил до беспамятства, и 10 термидора ее должны были казнить.

Главное в другом. Случаются в истории моменты, когда политику, будь он распоследний негодяй, вор и сволочь, прямо-таки выгодно ненадолго стать хорошим и добрым. И в таких ситуациях обычным людям бывает больше пользы, чем от усилий какого-нибудь прекраснодушного идеалиста-бессребреника. Можете считать это цинизмом, но часто так дело и обстоит.

Именно в подобном интересном положении оказалась четверка победителей. Им было чертовски выгодно позиционировать себя как борцов с кровавой тиранией. Это им придавало в глазах народа благородства и авторитета – тем более что уж там тирания и в самом деле была кровавая.

Поэтому хунта ограничилась, можно и так сказать, чисто производственным мероприятием – отправила на гильотину всего-то сотню с лишним человек, главным образом «партийных функционеров», которые могли стать их серьезными противниками (историки уверяют, что среди них замешались и ни в чем не виноватые, но так уж с переворотами всегда обстоит). Один из грустных парадоксов, на которые так богата история, – это то, что все были казнены в полном соответствии с правилами, введенными как раз Робеспьером. Это Робеспьер протолкнул «объявление вне закона» – чтобы избежать и пародии на суд. Требовалось лишь удостоверить личность пойманного супостата, объявленного вне закона, – и можно тащить его на гильотину. Как с Робеспьером и прочими и поступили…

С террором было покончено раз и навсегда – какими бы мотивами это ни было вызвано.

(На протяжении следующего столетия Францию трясло изрядно. Чуть ли не двадцатилетняя война Наполеона со всей Европой, несколько войн гораздо меньшего размаха. Целых три революции – точнее говоря, исключительно парижские бунты, но такое уж значение для страны имел Париж, что из-за тамошних заварушек трижды лишались корон монархи, менялись правящие династии, республика утвердилась окончательно только со второй попытки. Крови и слез было пролито немало, но вот массового террора никогда больше не было. Именовавшаяся Парижской коммуной банда уничтожила тысячи невинных людей и разрушила десятки исторических зданий – но все ограничилось одним Парижем, наглухо отрезанным правительственными войсками от остальной Франции, где было тихо и спокойно (а мятеж марсельской шпаны раздавили в считаные дни)).

А пока двери тюрем распахнулись, заключенные выходили на свободу (подозреваю, вместе с «врагами народа» проскользнуло немало и чисто уголовного элемента, во времена огульного реабилитанса всегда так и бывает). Оказались на свободе и Жозефина де Богарне с Мари Ленорман.

Мари, не теряя времени, взялась за перо и чернила, сочиняя очередной бестселлер о своем успешном гадании. Само по себе чудесное спасение от тюрьмы и гильотины было неплохим поводом для пиара: в те времена считалось очень гламурным предстать в облике человека, со дня на день ждавшего казни, но уцелевшего из-за свержения Робеспьера. Как и следовало ожидать, появилась масса самозваных «узников».

Ну а у мадемуазель Мари имелась еще в рукаве парочка козырных тузов. Не закончив книгу, она принялась рассказывать всем и каждому содержание будущего бестселлера: увлекательная история о том, как она предсказала скорую смерть заявившемуся в сопровождении «ангела смерти» Сен-Жюста кровавому Робеспьеру, как он едва не рухнул со стула, теряя сознание, как, придя в себя, распорядился бросить ворожею в темницу и казнить как можно быстрее, но она нисколечко не пала духом, поскольку в тюрьме предсказала и 9 термидора. Посредством той самой высшей математики, мадам и месье!

Позднее, уже в начале XX века, премьер-министр Клемансо скажет по другому поводу: «Нет ничего легче предсказывать то, что уже было». Даже если допустить, что Робеспьер и в самом деле приходил к знаменитой гадалке, от названной самой Ленорман даты визита до ее ареста прошло месяца два. Плохо верится, что Робеспьер копил злобу целых два месяца, прежде чем решил гадалку все же извести. К тому же о роковой девятке пик было известно исключительно со слов самой Ленорман. По чисто техническим причинам ни Робеспьер, ни Сен-Жюст уже ничего не могли ни подтвердить, ни опровергнуть. Однако добрые парижане охотно верили Ленорман, и к ней вновь потянулся поток клиентов…

Вторым ее козырным тузом была Жозефина, со всем пылом души поверившая в магические искусства Ленорман. Как-никак все сбылось – и большое горе, то есть казнь мужа, присутствовало (ну, правда, не такое уж и большое, с нелюбимым мужем Жозефина давненько жила раздельно), и уцелела посреди кровавого хаоса…

Денег от Жозефины ворожея не получила ни гроша. Их у Жозефины попросту не было: все деньги и имущество мужа революционные власти конфисковали, и вернуть их было не так-то просто. Это конфискацию можно было быстренько устроить с помощью написанной на клочке бумаги пары строк и неразборчивой подписи, а вот для того, чтобы конфискованное вернуть, требовались долгие и утомительные хлопоты – хождение по бюрократическим коридорам, груда бумаг… Так что первое время после освобождения Жозефина жила исключительно в долг (правда, на широкую ногу – со снятым внаем особняком, конюшней, прислугой и даже коровой, купленной ради парного молочка, – в ту пору многие районы Парижа напоминали обычную деревню, и коров держали даже богатые люди, так было гораздо проще, чем ждать молочницу, которая к тому же могла и подлить в молоко водички).

Однако порой важнее денег бывают знакомства и связи – а уж их-то Жозефина обеспечить могла. Прежнего высшего света уже не было, но свято место пусто не бывает: если исчезает или резко уменьшается в количестве прежняя элита, быстренько набегут претенденты на ее роль из разбогатевших выскочек. Так что в Париже по-прежнему существовал «цвет общества», где каждый был потенциальным заказчиком прорицаний и пророчеств.

Вполне логично, что, когда Жозефина очень быстро пришла погадать, умница Мари о деньгах и не заикалась. И рассчитала все правильно: они с Жозефиной стали самыми настоящими подругами, связанными и удачными предсказаниями, и горьким опытом тюремной камеры. Ленорман (и это уже не выдумки, а реальность) очень быстро стала поверенной Жозефины во всех делах, в том числе и любовных – Франция, о-ля-ля!

Во всем происходящем самым причудливым образом переплелись интриги, золото и любовь. Читателю следует со смирением вынести очередное обширное историческое отступление: во-первых, это интересно, во-вторых, напрямую касается нашей парижской Сибиллы.

Наполеон потом напишет: «Только здесь среди всех других мест на свете женщина может поразмышлять о власти. В Париже женщине требуется всего полгода, чтобы узнать, что ей полагается и какой в действительности может быть ее империя! Здесь женщины прекраснее, чем где бы то ни было еще в мире. Они – всепоглощающее дело жизни в Париже!»

Будущий император был совершенно прав. Пожалуй, нигде больше в мире женщины не оказали такого влияния на ключевые моменты Большой Истории, как во Франции. Не у одного европейского короля (и русского императора) случались любовницы, получавшие большое влияние на государственные дела, а то и большую политику, но Франция – это нечто иное, что-то особенное. Судите сами…

Вряд ли внимательный читатель успел забыть романтическую пару, о которой писалось выше: молодую красавицу двадцати одного года, приговоренную к смерти, и влюбленного в нее революционного деятеля, который, спасая девушку, стал одним из инициаторов свержения Робеспьера. Теперь самое время назвать имена: Жан-Ламбер Тальен (кстати, ровесник Наполеона, обоим тогда было по двадцать шесть лет) и Тереза Кабарюс, по мужу де Фонтене.

Часто случается: те, кто играл главную роль в свержении старого режима, еще не становятся автоматически руководителями нового. Так произошло и на этот раз: из четырех членов покончившей с Робеспьером хунты высокое положение занял только один из них, Баррас, став членом Директории – новоучрежденного правительства из пяти человек. Ну как-то так получилось: всех пятерых избрали самой что ни на есть демократической процедурой всенародного голосования, – но мы давненько уж насмотрелись, что собой представляют эти самые демократические выборы… Тальен занял не особенно и высокий пост комиссара Конвента (посты комиссаров, как и термин «враг народа», официально ввели в обиход именно французские революционеры).

(Кстати, впоследствии обнаружилась некая полумистическая закономерность: все правительства, назвавшие себя Директорией, кончали плохо. Французскую бесцеремонно разогнал Наполеон. Украинскую петлюровскую – Красная армия. Российская Директория вообще не состоялась – Керенский собрался было ее учредить, но тут большевики его вышвырнули, как помойного кота…)

Вот тут-то Тереза вытащила очередной счастливый лотерейный билетик. Тальен, как нам известно сегодня, любил ее по-настоящему, а вот она, пожалуй что, никого и не любила. Портреты ее до нашего времени дошли распрекрасно. Очаровательное создание, но вот «облике морале», как это частенько с красавицами случается, крепенько подкачало. Немало народу оставило о ней обширные и обстоятельные мемуары. Умела красотка радоваться жизни, причем так, что небу жарко становилось. Даже не с большой буквы, а с огромной Б. Другого эпитета и не подберешь.

По происхождению – чистокровная испанка, дочь принявшего еще при короле французское подданство адвоката Кабарюса. В двенадцать лет, как потом вспоминали, выглядела на все семнадцать – а потому в двенадцать годочков и лишилась невинности (в веке Просвещения это считалось делом совершенно житейским, князь Потемкин крутил романы поочередно с пятью своими племянницами, а саксонский курфюрст, аки польский король Август Сильный, – с родной дочерью. И никто не делал из этого драмы). Список ее любовников внушает нешуточное уважение – умела красавица радоваться жизни так, что даже на фоне того галантного века предстает этакой суперстар…

Одним словом, очень быстро прекрасная Тереза стала любовницей всемогущего Барраса (как к этому относился Тальен, я выяснять не стал, поскольку к главной теме это не имеет никакого отношения). И стала королевой созданного ею великосветского салона, где регулярно бывала вся тогдашняя политическая элита и тогдашние олигархи – биржевые спекулянты, банкиры, армейские поставщики и прочие пташки того же полета. Именно Тереза собственным примером ввела новую моду: до предела открытые платья из почти прозрачного миткаля, под которыми ничего не имелось. Сохранилось немало портретов красавиц того времени в таких платьях – нынче что-то подобное у нас продают в секс-шопах, а тогда это считалось гламуром самого что ни на есть бомонда.

А вице-королевой салона Терезы стала ее подруга Жозефина де Богарне – впрочем, тогда еще никакая не Жозефина. При крещении ей дали имя Мари-Роз, Жозефиной ее стал называть Наполеон, ей понравилось, и другого имени она до самой смерти уже не употребляла. Ну а следом за Жозефиной в высший свет скромненько просочилась и Мари Ленорман, что ей позволило изрядно расширить и количество, и качество, а особенно платежеспособность клиентов. Времена террора, когда никто не мог быть уверенным в завтрашнем дне, прошли, но интерес к гаданиям-предсказаниям не упал нисколечко. Так что Ленорман процветала.

Довольно быстро любовницей Барраса стала и Жозефина – Баррас был большой любитель прекрасного пола и не пропускал ничего, что движется (стоит уточнить, что ясновидица Ленорман в сексуальных приключениях как-то не была замечена, ее жизненный интерес лежал в другой плоскости – копить приятно звенящее золотишко).

А потом в салоне Терезы появился молодой генерал в прохудившемся на локтях сюртуке и штанах, опять-таки протертых на коленях. Газеты еще именовали его Буона Парте (в обиходе был и другой вариант: Напорлионе ди Бюонапарте)…

Никак нельзя сказать, что Наполеон был никто и звать его никак. Кое-какие заслуги за ним числись, кое-какая известность: к тому времени он проявил себя при осаде Тулона, был начальником артиллерии в Итальянском походе, а в день роялистского мятежа в Париже он выкатил пушки и смел картечью «штурмовой отряд» – первое в мировой истории применение артиллерии в уличных боях. Правда, в то время он, смело можно сказать, пребывал в подвешенном состоянии: отказался командовать войсками, предназначенными для подавления очередных крестьянских восстаний в Вандее. Безусловно, не из отвращения к братоубийственной войне: наверняка он уже прекрасно понимал, что война с партизанами – предприятие долгое, унылое и ни малейшей воинской славы не принесет. К тому же за ним числилось и участие в двух провальных военных кампаниях – неудачной высадке французских войск на Сардинии и столь же безуспешной осаде корсиканской крепости Аяччо, так что во французских армейских бумагах Наполеон значился в неопределенном статусе «бригадного генерала, ожидающего нового назначения».

Поначалу он решил атаковать Терезу Тальен, но явно ей не приглянулся: беспутная красавица его откровенно высмеяла и предложила подарить талон на бесплатное получение отреза сукна – чтобы сшил себе что-нибудь поприличнее. Талон Наполеон взял, костюм поприличнее сшил и… переключился на Жозефину, с которой ему повезло гораздо больше. Долго Жозефина не ломалась.

Примерно в те же времена (по крайней мере, так утверждают некоторые авторы мемуаров) стало кружить очередное пророчество. Точнее, анаграмма – прием, по которому, переставляя буквы, из какого-нибудь слова делают совершенно другое. Если написать по-французски «французская революция» и вычеркнуть четыре буквы, при некотором напряжении ума можно составить «корсиканец положит ей конец». Некоторые приписывали его Ленорман. Мари ничего не подтверждала, но и не опровергала, предпочитая помалкивать с загадочным видом.

Лично у меня этот метод прорицания не вызывает ни малейшего доверия. Прорицателем в этом случае может стать практически любой. Если взять слово посложнее и подлиннее, скажем, «дезоксирибонуклеиновая кислота», из него, поработав как следует перестановкой букв, можно в конце концов создать какое-нибудь завлекательное пророчество, и не одно. Если останутся лишние буквы, их можно вычеркнуть, с глубокомысленным видом объявив: вы прорицатель, вы так видите, и точка. Мне самому как-то некогда заниматься такими забавами, но любой, кому захочется, может попробовать себя в роли провидца.

Общее количество любовниц Барраса так и не смогли подсчитать ни мемуаристы, ни историки, ни авторы эротических бестселлеров типа «Интимная жизнь знаменитостей» – да и особой нужды в этом нет. Нужно просто констатировать факт: как выразилась героиня фильма «Экипаж» по поводу другого субъекта – кобель высшей марки. Пикантная деталь: навещая своих любовниц, живших за городом, Баррас брал с собой конвой из семидесяти конных жандармов. Это был не выпендреж, а разумная предосторожность: очень многие, хотевшие отомстить за казненных во времена революционного террора родных и близких, с превеликим удовольствием шарахнули бы Барраса кирпичом по голове, попадись он в тихом переулке один и без охраны…

При столь богатом выборе Баррас периодически отделывался от прискучивших постоянных любовниц. Когда пришла очередь Терезы, Баррас ее легко и непринужденно – широкой души был человек! – сплавил одному из завсегдатаев салона, мутному финансисту Уврару. Беспутная красотка не только не сопротивлялась, наоборот, поменяла очередного «папика» с большим энтузиазмом: финансист в роли спонсора гораздо привлекательнее, чем вороватый политик – как бы политик ни греб к себе всеми четырьмя конечностями, с финансистом ему не сравниться…

Гораздо труднее пришлось с Жозефиной, которая к тому времени Барраса достала окончательно: во-первых, тянула с него деньги пылесосом, во-вторых, была изрядной истеричкой. Так что по-мужски понять Барраса можно – не бог весть какое сокровище. Вот только, в отличие от Терезы, у Жозефины не имелось на горизонте денежного спонсора и она держалась за Барраса когтями-зубами. Оставался надежный способ: выпихнуть ее замуж за подходящего кандидата. Благо кандидат был тут же, под рукой: молодой бригадный генерал с прорехами на локтях, готовый сочетаться законным браком (в простодушии своем он полагал Жозефину прекрасной партией, не подозревая, что за душой у нее нет ни гроша, роскошный особнячок снят на занятые деньги, на них же куплены лошади, драгоценности и шикарные наряды).

Так что для Барраса, гроссмейстера интриги, нетрудно было устроить брак Наполеона с Жозефиной. Поскольку Наполеон был беден как церковная мышь, что Жозефину не привлекало, следовало позаботиться и о «приданом» для кандидата в законные мужья. Баррас и это быстренько оформил, назначив Наполеона главнокомандующим действовавшей в Италии французской армией. Приданое было не столь уж и убогое: во-первых, высокое положение и, соответственно, немалое жалованье плюс перспективы карьерного роста. Во-вторых, возможность изрядно прибарахлиться. XVIII веке считалось прямо-таки гламурным, когда генералы отдавали взятый ими богатый город на разграбление солдатам – соответственно не забывая и себя, любимых (никем не превзойденный рекорд в этом виде спорта держали англичане – их милорды в генеральских эполетах во время завоевания Индии грабили богатые сокровищницы местных правителей с фантастическим размахом).

Историки обожают ставить во главу угла высокую политику, пренебрегая прочими, порой весьма существенными житейскими мотивами. Вот и в случае с назначением Наполеона давно уже твердят, что дело тут исключительно в политике: Баррас, мол, опасался растущей популярности Наполеона и столь изящным ходом убрал опасного соперника подальше от Парижа.

Полностью исключать такого мотива нельзя. После разгрома мятежников-монархистов Наполеон и в самом деле был у всех на слуху как «спаситель Парижа». Однако такая репутация еще не делает человека автоматически опасным соперником влиятельных политиков, ее еще нужно подкрепить грубой житейской прозой в виде политического влияния, штыков и золота. Политического веса и должных связей у молодого генерала не было совершенно, в карманах посвистывал ветер, а штыков под рукой не имелось ни единого. Так что у Барраса не было очень уж серьезных причин опасаться честолюбивого корсиканца. А вот отделаться от Жозефины ему чертовски хотелось.

Как бы там ни было, именно после итальянской кампании Наполеон получил все, что требовалось для успешной карьеры. И должный вес в политических кругах, и военную славу, и миллионные контрибуции с итальянских государств – они шли в казну, но и себя корсиканец не забывал. Наконец, обожание солдат. Именно эти солдаты через несколько лет без всякого трепета перед демократическими выборами выбросят в окна некоторое количество депутатов очередного всенародно избранного высшего органа власти – а остальные, видя такое дело, разбегутся сами. Наполеон станет, как бы он ни именовался официально, фактическим диктатором Франции, а там и, резвяся и играя, провозгласит себя императором Франции – и никто поперек не пискнет. Но вот как обернулись бы дела, останься Наполеон в Париже в том же качестве ждущего нового назначения, практически «выведенного за штат» генерала, еще неизвестно. Несмотря на все свои полководческие таланты и прочие дарования, мог и не взлететь столь высоко…

Вот кстати. Едва Наполеон стал императором, по Парижу распространилась новая анаграмма. На сей раз, переставляя буквы, из слов «Наполеон, император Франции» составили «Эта сумасшедшая империя не просуществует и года». С Мари Ленорман эту анаграмму вроде бы не связывали. Кто бы ее ни составил, угодил пальцем в небо: империя Наполеона окончательно обрушилась только через одиннадцать лет…

Вернемся к Ленорман. Став императрицей, Жозефина, как это частенько бывает с вышедшими из грязи в князи, отдалилась от прежних закадычных подруг, в том числе и от Ленорман. Та, правда, в нищету не впала – процветала, в общем. Ее роскошный кабинет был обставлен в полном соответствии с традициями века Просвещения: уже никаких свечей, черных котов и прочей мишуры. По стенам – книжные полки, на столе – внушительный глобус. В ногу с веком, короче. Приятно позванивавший золотой ручеек не пересыхал.

Однако в 1809 году Наполеон выслал Мари Ленорман из Франции. Что там меж ними произошло, я так и не выяснил: попробовал было предпринять разыскания, но оказалось, что копать нужно очень уж глубоко, а вопрос, в общем, непринципиальный. Выслал и выслал, не она первая, не она последняя.

Ленорман императору отомстила на свой профессиональный манер: выпустила книгу, в которой предсказывала падение Наполеона. Вот только свет эта пророческая книга увидела незадолго до краха империи, весной 1814 года, когда положение Наполеона было хуже некуда: против него воевала коалиция России, Пруссии, Дании и Англии, и ее войска взяли Париж; ни единого союзника у Бонапарта не осталось, ему объявили войну неблагодарные бывшие маршалы, нынешние король Швеции Бернадотт и неаполитанский король Мюрат, занявшие теплые места в значительной степени благодаря трудам Наполеона (большая политика не знает таких дурацких, с ее точки зрения, понятий, как «благодарность»). Из оставшихся в наличии маршалов один дезертировал и перешел на сторону Коалиции, а четверо сговаривались принудить Наполеона подписать отречение от престола – что вскоре и проделали. Конечно, книга Ленорман была написана до этих печальных событий, но все равно после того, как Наполеон был разбит в знаменитой «Битве народов под Лейпцигом (1–4 октября 1813 г.), лишился всех союзников из числа германских государств и отступил на территорию Франции. Вряд ли требовалась в данных условиях помощи расплавленного свинца, гадальных карт или звезд, чтобы предсказать для Наполеона скверные времена…

Вернувшись после падения Наполеона во Францию, Ленорман, кроме гаданий, отдала дань и «разоблачительной» литературе – в 1820 году выпустила принесшую хороший доход книгу «Исторические мемуары о тайнах императрицы Жозефины». Правда, тайны она выдавала, в общем, третьеразрядные, не касаясь тех, что были посерьезнее, – хотелось жить спокойно и срубить еще денежек с простаков. Жозефина уже умерла, а Наполеону оставался неполный год жизни в ссылке на далеком острове. Однако здравствовали и процветали люди «с раньшего времени», как раз и замешанные в главные тайны Жозефины: знаменитый Фуше, Талейран, побивший все рекорды политической гибкости тем, что последовательно присягал восемнадцати сменявшим друг друга властям, причем педантично предавал семнадцать из них преемникам, а восемнадцатое правительство продать не смог по чисто техническим причинам: одряхлел и ушел на покой. Будь он помоложе, и восемнадцатое бы продал, как пучок редиски.

Тальен только что умер в совершеннейшей бедности (при Наполеоне он прозябал на мелких должностишках). Зато процветал Баррас, при Наполеоне ставший графом. Народ был бодрый и решительный, но по уши запачкавшийся в крови во времена террора и не имевший интеллигентской привычки таскать разоблачителей их тайн по судам, – а вот переступить через труп для этих бодрых старичков-волков было проще, чем через бревно. В те времена методы критики разоблачителей отличались от нынешних лишь состоянием технического прогресса: вместо бесследно скрывшихся с места наезда машин имелись бесследно скрывшиеся кареты. А классические «неустановленные следствием лица», то бишь хулиганы, по какому-то печальному совпадению двинувшие разоблачителя поленом по голове в его собственном подъезде, во множестве существовали и тогда. Так что Ленорман, баба умная и практичная, публике скормила завлекательные, но третьеразрядные подробности.

Ленорман пережила всех – Наполеона, Жозефину, Тальена, Терезу, Барраса, когда-то вместо классического любовного треугольника составлявших этакий психоделический пятиугольник. Умерла в 1843 году, семидесяти одного года от роду, и отнюдь не в пошлой бедности. Замужем она так и не побывала, детей не было, так что единственным наследником оказался племянник, получивший кругленькую сумму в полмиллиона франков. Не буду старательно переводить это на нынешние деньги, попросту пересчитаю на золото, которое Ленорман всегда предпочитала бумажкам. В обращении тогда были золотые монеты в 20 франков (6,5 г) и в 40 (13 г). Калькулятор нынче имеется в каждом телефоне. Несложный расчет показывает, что племяннику досталось сто шестьдесят два с половиной килограмма золота. Даже сегодня для перевозки этакой благодати потребовалось бы три товарных вагона: золото – вещь компактная, но тяжеленная. Не сомневаюсь, что счастливый наследник от радости прыгал на голове, выкушал не одну дюжину шампанского, и понять его можно: мне бы такую тетушку…

Ну а теперь начнем помаленьку перекидывать мостик к Петербургу мистическому, ставшему таковым с первых лет своего бытия…

В отношении к потустороннему миру, думается мне, лучше всего придерживаться золотой середины. Избегать обеих крайностей: и слепой веры в самые сомнительные, не выдерживающие ни малейшей проверки свидетельства, и безоглядного отрицания всего, что хоть в малейшей степени противоречит материализму. Не зря многие приключения бравых агентов Малдера и Скалли предваряются эпиграфом: «Истина где-то рядом»…

Очень полезен в этом плане опыт заграничных «охотников за привидениями», работающих крайне серьезно. Заядлые скептики в рамках сегодняшней свободы и демократии имеют полное право иронически ухмыляться при слове «серьезно». Их право. Но это именно что серьезная работа, без малейших натяжек носящая все черты научного подхода к делу.

Эти «охотники за привидениями» ничуть не напоминают разудалых героев одноименных фильмов, носящихся по городу с сиреной и мигалкой, увешанных фантазийными устройствами для отлова нечисти. Как комедии эти фильмы выше всяких похвал, но для реальной жизни решительно не подходят в качестве руководства к действию.

Нынешние «охотники» работают методично и без эмоций. Если к ним приходит человек и сокрушенно сообщает, что у него в доме или в квартире появилось привидение или завелся полтергейст, никто не спешит верить ему на слово и уж тем более не несется сломя голову в редакцию ближайшей бульварной газеты, чтобы ошеломить мир очередной сенсацией. На место выезжает группа исследователей с изрядным количеством аппаратуры, порой весьма сложной. Расставляются магнитофоны, фотоаппараты, видеокамеры, а также разнообразные датчики, способные помочь в такой ситуации: например, установить, не происходят ли при явлении призрака резкие скачки магнитного поля или температуры. Распыляются или наносятся в виде мази разнообразные красители: призрак следов не оставит, в отличие от живого человека, по каким-то своим соображениям решившего инсценировать то или иное паранормальное явление. Наконец, устраивают ночные дежурства – но дежурных непременно должно быть как минимум двое: одному человеку еще может что-то примерещиться, но когда то же самое видят или слышат сразу двое – все гораздо серьезнее.

Как по-вашему, это серьезный подход к делу или нет? Читателю предоставляется самостоятельно сделать вывод.

Случаются чистейшей воды ошибки – когда за призрака искренне принимают какую-нибудь оптическую иллюзию, а за таинственные голоса «полтергейста» – звуки чисто бытового происхождения. Бывает, фальсификатор идет на обман пусть и сознательно, но не преследуя ни малейшей корысти, попросту из желания устроить хороший розыгрыш (как дважды случалось с автором этих строк – правда, оба раза розыгрыш касался не призраков, а НЛО, и, уточню не без самодовольства, оба раза отлично удавался). Кто-то преследует чисто меркантильные цели: попасть в газеты, заработать кое-какую денежку на сенсационных интервью. Кто-то (имеются заграничные примеры) стремится получить муниципальное жилье получше того, где в данный момент обитает. Иногда довольно серьезные люди преследуют военно-политические цели. Да, вот именно, не удивляйтесь.

Два интересных примера. В октябре 1912 года Сербия ввязалась в очередную авантюру (я в книге о Распутине подробно писал о той печальной ошибке, которую в России совершают, считая сербов «дорогими братушками», так что подробно развивать эту тему не буду). У сербов была скверная привычка время от времени нападать на соседей, чтобы оттяпать кусок землицы. В большинстве случаев соседи чувствительно били сербов, и те на какое-то время притихали, но потом, отлежавшись, принимались за старое. На сей раз сербская армия без объявления войны вторглась в Турцию, прихватив в союзники греков, болгар и черногорцев – толпой, как гласит известная поговорка, и батьку бить легче.

Это была Первая Балканская война (совсем скоро состоялась еще и вторая, где насмерть сцепились вчерашние союзники – Болгария напала на Сербию и Грецию, тем пришли на помощь Черногория и Румыния, а на стороне болгар, чуть поразмыслив, выступили турки. Балканы частенько напоминают дурдом высшей категории…). Так вот, легкой прогулки не получилось: воевать турки умели и любили и отбивались от братьев-славян довольно успешно. Братья-славяне, как не раз прежде и после, решили использовать в чисто шкурных интересах могучую матушку Россию, вопя, что сражаются против иродов-басурман за веру православную и все такое прочее. Чисто дипломатические труды успеха не имели.

Тогда в качестве тяжелой артиллерии в ход была пущена откровенная мистика, если конкретнее, спиритизм с участием пришедших с той стороны добрых духов. Да, так и обстояло. В свое время король Черногории выдал двух дочек замуж за великих князей из дома Романовых: Милицу – за Петра Николаевича, Анастасию-Стану – за Николая Николаевича-младшего (оба – дяди царя). Обе невесты были сызмальства страшными любительницами всевозможного оккультизма, то есть столоверчения. Задолго до войны во дворце Николая Николаевича на широкую ногу устраивали «материализацию духов» с участием министров, генералов и самого великого князя (Петр Николаевич, спасибо и на том, к спиритизму был совершенно равнодушен и предпочитал более материалистические, скажем так, развлечения).

Вскоре после начала Первой Балканской войны из великокняжеского дворца распространилось сенсационное известие: «черногорки» вызвали дух Жанны д’Арк, и тот авторитетно обещал России грандиозные выгоды, если та ввяжется в войну и выступит против Турции. Именно это заинтересованные лица использовали в качестве главного аргумента, убеждая Николая II и особенно его венценосную супругу, тоже страшную фанатку всех видов оккультизма. В конце концов дошло до того, что царь подписал указ о частичной мобилизации, стали готовить санитарные поезда и эшелоны для военных перевозок. Могло кончиться большой, очень большой кровью: Австро-Венгрия, которой вовсе не улыбалось, что сербы при удаче получат выход к Адриатическому морю, отправила в Белград ультиматум с требованием отвести войска и объявила мобилизацию. За спиной Вены стоял Берлин, не скрывавший, что окажет союзнице любую помощь. Ну а потом, никаких сомнений, вмешались бы и другие великие державы. Так что Первая мировая война могла разразиться еще в 1912 году на Балканах.

Как, может быть, уже догадались люди циничные, мистика использовалась исключительно в качестве крайне удобного инструмента. Имелись более плотские побуждения: «черногорки» радели о благе исторической родины, а Николай Николаевич страдал прямо-таки патологическим желанием побыть великим полководцем, не важно где и против кого…

Пожар удалось вовремя погасить. Тогдашний премьер-министр Коковцов был большим прагматиком, да и в дух Жанны д’Арк не особенно и верил – зато хорошо понимал, куда советы духа могут завести Российскую империю. В первую очередь благодаря его стараниям Россия в войну так и не ввязалась, а там потихоньку прекратилась и война. Дух Жанны д’Арк больше не появлялся, очевидно, обидевшись на то, что его советам не последовали…

Второй случай касается личности опять-таки исторической – знаменитого предсказателя Мишеля Нострадамуса, как известно, в своих четверостишиях-катренах еще в XVI веке напророчившего буквально все на свете, от появления Сталина и Гитлера до цен на бананы в Вологодской области. Никак не могу пройти мимо этой персоны, поскольку творения Нострадамуса прямо касаются нашей главной темы, а его личность бывает окружена мистическим преклонением.

Мне не раз приходилось встречать людей, с апломбом заявлявших, что они «читали Нострадамуса». Вот только никто из них Нострадамуса не читал, а читал исключительно многочисленные переводы, в которых очередной толмач выискивает свое содержание, категорически противоречащее трудам предшественников. В оригинале катрены Нострадамуса написаны на старофранцузском языке, похожем на нынешний примерно так, как церковнославянский (другими словами, старорусский) похож на современный русский, то есть не похож ничуть. Далеко не все способны прочитать написанные на нем тексты – как подавляющее большинство современных англичан читают Шекспира в переводе на современный английский (да что там, я знал человека, который физически не мог прочитать и пары строчек в книгах, напечатанных по правилам дореволюционной русской орфографии). К тому же катрены напичканы латинскими и итальянскими словечками, забытыми ныне алхимическими терминами и прочим изюмом. А посему французы еще лет сорок назад писали, что у них существует примерно двадцать разных толкований каждого катрена – и это только во Франции, не считая множества толкователей из других стран, каждый из которых толмачит катрены по-своему…

Так вот, в 1940 году, когда немцы вторглись во Францию, над французскими городами и толпами беженцев на дорогах самолеты люфтваффе сбрасывали не только бомбы, но и кипы листовок с катренами Нострадамуса, в переводе на современный французский открытым текстом предвещавшими неминуемый и скорый крах Франции, тщетность всякого сопротивления. Творение так и оставшихся неизвестными пропагандистов рейха, эти катрены были мастерски выдуманы из головы, в поражении Франции важной роли, в общем, не сыграли – но у немалого количества людей вызвали сумятицу в умах и панику…

Вернемся к «охотникам за привидениями» и рассмотрим два интересных примера их работы. К Питеру Андервуду, президенту британского «Клуба охотников за привидениями», явился в крайне расстроенных чувствах почтенный домовладелец и сообщил, что у него в доме объявился натуральнейший полтергейст: цветочный горшок, стоявший в спальне его юной дочери, уже не раз обнаруживался утром в других комнатах, в том числе и запертых снаружи.

Осмотрев дом и познакомившись с его обитателями, Андервуд заподозрил, что в роли «полтергейста» выступает сама девушка. В ее отсутствие он осторожно извлек из горшка цветок и землю, насыпал на дно толстый слой перемолотого в мелкую пыль песка, проделал в донышке крохотное отверстие, вернул цветок на место и вновь поставил горшок в спальню. А дверь и стены намазал составом из лилового красителя, муки и сажи.

Назавтра горшок обнаружился в запертой комнате. По незаметной постороннему глазу дорожке из песка Андервуд легко проследил путь девушки: она вынесла горшок из спальни, вышла во двор и забралась в запертую комнату через незапертое окно. На ступнях и ладонях юной леди обнаружились следы красителя. Что папа сказал предприимчивой дочурке, истории осталось неизвестным…

Во втором случае к «охотникам за привидениями» обратился человек, у которого ночью в квартире вдруг стали раздаваться какие-то загадочные звуки. Поступили по наработанной методике: на ночное дежурство в квартиру отправились двое охотников. В самом деле ночью раздались странные звуки, но очень быстро выяснилось, что их издает, включаясь, автоматический обогревательный котел в соседней квартире – новенький, только что установленный. Железными всесокрушающими аргументами в пользу скептиков эти случаи послужить не могут. Другой известный исследователь потусторонних феноменов, автор интересной «Энциклопедии духов и призраков» Джон Спенсер писал: «Подавляющее большинство “загадочных” случаев, вероятно, около 98 %, объясняется вполне земными и даже примитивными причинами. Но бесспорно и то, что оставшиеся 2 % могут быть совершенно поразительными». Спенсер выразился довольно уклончиво, в хорошем стиле британского джентльмена («Как здоровье вашей супруги, сэр?» – «Боюсь, что она умерла»), но смысл, думается, ясен. В самом деле, имеются фотографии призраков, касательно которых эксперты разводят руками: они ничего не говорят прямо, но уверены в одном – подделкой эти снимки быть не могут…

Точно так же обстоит и со спиритизмом. Невозможно сосчитать, сколько на этих грибных и рыбных местечках кормилось шарлатанов, довольно искусно изображавших «явление духов» и имитировавших «голоса родных и близких с того света». Иные из этой публики отличались особенным веселым цинизмом. Один из самых знаменитых медиумов XIX века Паркер, сколотив немаленькое состояние, ушел на покой, но долго потом публично высмеивал спиритизм и спиритов. Не вполне джентльменское поведение, учитывая, сколько он сам на этом мошенничестве срубил денежек…

Тем не менее и на спиритических сеансах порой происходили вещи, решительно не имевшие каких бы то ни было материалистических объяснений, – но контроль за медиумом был поставлен так строго, что об обмане не стоит и заикаться…

К сожалению, наши отечественные «охотники за привидениями» придерживаются тактики, совершенно противоположной методам их иностранных коллег. Большинство их, без должной проверки принимающих любую историю о таинственном, загадочном, непознанном за святую истину, торопятся ее обнародовать с превеликим шумом – и часто попадают впросак. То же касается и наших «уфологов», то есть исследователей НЛО. По этой причине на Западе порой раздаются призывы тамошних уфологов (из тех, что придерживаются столь же серьезных методов, что и описанные мной «охотники за привидениями») не допускать на международные конгрессы российских «братьев по разуму», которые своим легковерием и некритическим подходом к делу лишь дискредитируют идею…

Кое в чем наши веселые времена отличаются от былых столетий лишь тем, что с развитием науки и техники появились новые, специфические виды оккультизма, прежним столетиям неведомые. В первую очередь речь пойдет о «контактёрах» – то есть персонажах, поддерживающих телепатическую связь с жителями далеких планет и галактик. Вот этим веры нет ни малейшей, в первую очередь оттого, что в полученной ими «информации» нет ни капли нового или оригинального. «Инопланетные послания» сплошь и рядом намалеваны по одному шаблону: какой-нибудь чатланин с планеты Плюк, удрученный тупиком, в который уперлось земное человечество, душевно советует уничтожить ядерное оружие (варианты: перестать загрязнять окружающую среду, пьянствовать водку, шляться по бабам, умножать загадочные «темные энергии»). Разница только в том, что одни чатлане по-хорошему советуют, а другие, не столь добродушные, прямо угрожают в случае нашего упрямства шарахнуть чем-нибудь таким убойным, что враз превратит Солнечную систему в пыль. Пока что не шарахнули, а это внушает оптимизм.

В свое время мне помимо собственного желания пришлось столкнуться с изрядным числом «контактёров» и «побывавших на борту НЛО». В простоте душевной эта публика полагала, что именно фантасты (ну фантасты же!) с ходу поверят в очередную бредятину и помогут вмиг заработать пару миллиончиков на интервью или попасть к президенту с целью оглашения очередного чатланского послания на ближайшем заседании Госдумы.

По скудости ума эти персонажи не подозревали, что как раз писатели-фантасты в некоторых отношениях – еще более недоверчивая публика, чем ученые. Профессионализм, знаете ли. Мало того что писатель зарабатывает фантастикой себе на жизнь – он еще и прочитал кубометры означенной фантастики. И прекрасно знаком с лучшими романами, навскидку, Лема, Стругацких, Ефремова, где мэтры и классики как раз изобразили мастерски воистину инопланетную технику, ничуть не похожую на земную. А потому начинаешь скучать, когда тебе описывают рубку управления НЛО с помощью приевшегося стандартного набора декораций: лампочки-стрелочки-кнопочки…

В общем, я очень быстро изобрел метод сокрушения таких вот визитеров. Я не вступал с ними в дискуссии, не выражал недоверия и даже не отправлял в пешее эротическое путешествие. Просто-напросто зевал так, что едва не вывихивал челюсть, и сообщал, что во все это я, конечно, верю, но оно мне абсолютно неинтересно. «Контактёр», естественно, недоуменно стенал: почему? Инопланетяне же! Чатлане с планеты Плюк!

Я с тем же скучающим видом объяснял: потому и насквозь неинтересно, что – ничего нового. Согласно статистике, которая, как известно, знает все, на сегодняшний день в США насчитывается пятнадцать тысяч «контактёров» (между прочим, цифра подлинная). Если пошарить по Европе и России, пожалуй, наберется еще столько же. И все в принципе сообщают одно и то же. Что же такого интересного в том, что в тридцать тысяч первый раз объявились чатлане, снова посоветовавшие вылить в океан все спиртное?

Ошеломленный «контактёр», как правило, принимался что-то уныло бубнить насчет того, что все прежние были шизофреники и шарлатаны и только он один наконец настоящий, – но тут уж я гостя решительно выпроваживал, в случае сопротивления призывая на помощь ассистента – кавказского овчара, большого специалиста по чатланам и «контактёрам». Этот творческий метод я не патентовал, так что им безвозмездно может пользоваться любой. Кавказец в качестве ассистента не обязателен.

Особняком стоит астрология – сиречь всевозможные предсказания по звездам. Вот этим веры нет ни малейшей – какие там два процента… И потому, что сбывшихся предсказаний и удачных гороскопов настолько мало, что это вполне укладывается в понятие статистической погрешности. И потому, что знающие люди утверждают: знаков Зодиака, на которых, как некогда Земля на трех слонах, покоится астрология, не двенадцать, а тринадцать. Считают, что в незапамятные времена (астрология – дисциплина крайне древняя) отцы-основатели астрологии ввиду отсутствия нужных приборов и скверного развития астрономии просто-напросто упустили один из тринадцати знаков. А отсюда автоматически следует, что все сделанные с тех пор предсказания и все гороскопы ошибочны.

По своему обыкновению, приведу несколько интересных примеров, относящихся к не столь уж и давним временам.

Та же всезнающая статистика подсчитала: в 1935 году в США имелось 250 000 (никаких опечаток!) профессиональных астрологов, зарабатывающих на жизнь исключительно тем, что объясняли доверчивым клиентам, что им вещуют звезды, растолковывали, как звезды влияют на биржевую игру, семейные ссоры, бега и скачки, выигрыш в карты, сдачу экзаменов студенткам (я тут с вами не шучу, а цитирую подлинные рекламные объявления).

В славном городе Нью-Йорке астрологов расплодилось столько, что они сгуртовались в ассоциацию, которая официальным образом обратилась к властям с просьбой выдать патент, разрешающий работать официально. Губернатор штата Нью-Йорк Мак Аду решительно отказал, подробно изложив мотивы: «Предсказание будущего годится только на то, чтобы сеять раздор в семье, направлять на ошибочный путь в повседневной жизни доверчивых простаков, будить подозрения между людьми – словом, все это, от начала и до конца, не что иное, как надувательство. Нет никакой разницы между выступающим с помпой предсказателем по звездам и обычной цыганкой».

Кое-что здесь крайне напоминает историю принца Гамлета. Вот именно, «направляет на ошибочный путь»…

В 1937 году известный парижский психиатр Л. Куде заинтересовался астрологией с профессиональной точки зрения и решил провести эксперимент. Опубликовал в газете сообщение, что готов совершенно бесплатно отправить желающим гороскоп. Получив несколько сотен писем, он, изрядно потратившись на конверты и бумагу, честно отослал каждому написавшему гороскоп – как и обещал, совершенно бесплатно. Соль была в том, что всем доктор отправил один и тот же текст. «Вы умный и эрудированный человек с прямым и честным характером, но немного вспыльчивы, не терпите раздражения. Не забывайте, что злость – плохой советчик. В вашем прошлом перемешались благоприятные и неблагоприятные события, были и помехи, некоторые из которых и сейчас оказывают материальное и эмоциональное воздействие».

Ругательных отзывов не было – зато благодарственные письма хлынули потоком. Писавшие захлебывались от восторга, были в совершеннейшем восхищении от того, что «звездочет», практически ничего о них не зная, столь точно нарисовал характер человека и его прошлое. Отчет об этом эксперименте доктор опубликовал в одном из медицинских журналов: «Клиенты – доверчивые, наивные, поддающиеся чужому влиянию, потерявшие равновесие люди с взбудораженным настроением и умом. Их умственные недостатки углубляются прискорбными обстоятельствами современной жизни: тяжелыми условиями, неуверенностью в будущем, постоянной тревогой. – И заключил: – Послания мошенников еще более сбивают их с толку. Государство должно решительно вмешаться, чтобы положить конец этому позорному бизнесу».

Оптимизм доктора оказался чрезмерным: государство так и не вмешалось – и не похоже, что когда-нибудь вмешается…

Парой месяцев раньше во французском же городе Безансоне произошли еще более интересные события. Туда приехал на гастроли астролог Жан Миллар. Работал с размахом: не гоняясь за отдельно взятыми клиентами, выступал с платными лекциями, где предсказывал судьбу не кого-то одного, а всей прекрасной Франции. Предсказания были самыми благоприятными и будущее сулили заманчивое: всеобщее процветание, счастье и довольство, вечный мир (учитывая, что через два с лишним года грянула Вторая мировая, астролог оказался, мягко говоря, не вполне компетентным, но к тому времени его и с собаками не нашли бы). Правда, на фоне этого радужного будущего объявилось черное пятно, касавшееся уже непосредственно добрых безансонцев: астролог уверенно объявил, что вскоре случится страшное землетрясение, после которого весь город будет лежать в развалинах.

Горожане, люди практичные, толпами бросились страховать свои дома от землетрясения, благо страховых компаний имелось целых четыре. Там исправно выдавали полисы, что вызывало у безансонцев открытые насмешки: ну и дубы же эти страховщики! Прекрасно знают, что вскоре грянет землетрясение и им придется выплатить огромные денежки, и все равно рискуют!

Через пару-тройку недель выяснилось, что дубы-то как раз не страховщики… Землетрясения в указанный срок не произошло, его вообще не случилось. В полном соответствии с законом никто не обязан был возвращать клиентам страховые взносы…

Я так и не возьму в толк, отчего месье звездочет не смылся потихонечку из города, а остался в Безансоне, нахально прогуливался по главной улице, подмигивал красивым девушкам и попивал винцо в кафе. Судя по всему, звезды и на сей раз сработали халтурно, не предсказав астрологу его собственного будущего…

Пронырливые местные журналисты в конце концов раскопали правдочку и совершенно точно выяснили, что «звездочета» наняли как раз четыре страховые компании, чтобы он предсказал то самое жуткое землетрясение. Сколько они на этом мошенстве заработали, так и осталось неизвестным, но суммы, надо полагать, были астрономическими – если учесть, что астролог, по точной информации, получил в виде гонорара четыре миллиона франков.

Смертоубийства не случилось, зато несколько облапошенных горожан подловили «звездочета» в тихом переулочке и со всем галльским пылом чувствительно начистили ему физиономию. К суду не удалось привлечь ни предсказателя, ни страховщиков: невозможно было доказать, что астролог мошенничал – поди доищись, как там обстоит с землетрясениями и влиянием звезд. А против страховщиков не было реальных улик – в конце концов, не они заманивали клиентов, денежки те несли сами, а страховать от землетрясения не запрещено. Сегодня, если возникнет такое желание, можете застраховать и свой дом от падения на крышу летающей тарелки – правда, не в нашей отсталой России, а в странах более цивилизованных.

Побитый месье Миллар стал очередным мучеником астрологии – а таковых у этой древней науки имеется немало. Причем речь идет не только о тех бедолагах, которых спалила на костре суровая инквизиция, астрологию крепенько не одобрявшая. Будь у астрологов своя Книга Памяти, туда золотыми буквами были бы вписаны имена звездочетов, добровольно и сознательно отдавших жизнь, лишь бы только не пострадала честь их любимого ремесла. В XVII веке один итальянский звездочет высшей марки (а по совместительству еще и крупный ученый, такое тоже случалось) за много лет до старости составил свой собственный гороскоп, где среди прочего указал точную дату своей смерти. Однако, когда роковой час наступил, Та, Что Приходит За Всеми Людьми (как ее называют арабы), так и не явилась, видимо, занятая делами где-то в других местах. Звездочет даже насморком не страдал, был, несмотря на годы, бодр и крепок, так что уже стало ясно: умирать ему как-то рановато. А отсюда плавно проистекало, что непогрешимая астрология ошибается. Допустить такого ее верный приверженец был не в силах. А потому, не колеблясь, хлопнул полный стакан какой-то надежной отравы. И, как ни крути, все же умер в назначенный день…

Примерно в те же времена другой вещун по звездам предсказал страшный пожар в том городе, где обитал. В назначенный день не загорелась даже паршивая собачья конура. Опять-таки спасая непогрешимость астрологии, звездочет запасся всем необходимым и отправился поджигать город, но, едва приступил к делу, был пойман бдительными земляками и вскоре препровожден к высокому помосту, на котором поигрывал большущим топором здоровенный дядька в красном колпаке с прорезями для глаз…

Пожалуй, на этом следует и закончить затянувшуюся присказку и перейти к Петербургу. В дальнейшем историко-философических отступлений я постараюсь избегать (ну почти). Но сначала – еще одно необходимое уточнение.

Многое из того, о чем я буду рассказывать, твердых документальных подтверждений не имеет. Однако я писал не ученый труд, а книгу о том таинственном, непознанном, загадочном, что неразрывно связано с историей Петербурга, с его жителями – как ничем не примечательными, так и нешуточными знаменитостями. Если вновь применить насквозь материалистическую теорию вероятности, выйдет, что многое из того, о чем я буду рассказывать, – классические «городские легенды», какими богат любой достаточно старый и большой город. Однако согласно той же самой теории вероятности часть этих событий и явлений не имеют никакого отношения к сказкам и легендам. Вычислить точную пропорцию того и другого я не в состоянии – да и никто не в состоянии.

В домах современной постройки домовые не живут – зато в деревнях и старых зданиях (да и новых деревенских домах, построенных на месте старинных изб) возможны самые неожиданные встречи. По улицам современных городов, построенных на памяти тех, кто и сейчас там живет, призраки не появляются, поскольку у таких городов, часто возведенных на том месте, где в прошлые столетия (точнее, тысячелетия) простирались лишь дремучие леса или дикое поле, у новых городов попросту нет истории и старины. Призракам взяться элементарно неоткуда. Другое дело – те города, где старины достаточно.

Итак, мы отправляемся в XVIII век – шалое, причудливо противоречивое, карнавальное, жестокое столетие, быть может, самое причудливое в европейской истории. Потому что ни раньше, ни после не существовало бок о бок самое, казалось бы, несовместимое, причем в массовом порядке. В одном уголке Европы совершали великие научные открытия и делали изобретения, определившие историю столетия девятнадцатого. В другом – писали талантливые романы и стихи. В третьем – теснились в толпе, отпихивая друг друга, покупатели эликсира бессмертия и любовного напитка. В четвертом – в тускло освещенных факелами застенках людей пытали с первобытной жестокостью. Причем сплошь и рядом все это, вместе взятое, происходило в одной и той же стране. Век войн, век уходящего в прошлое самовластия монархов, век просвещения и диких суеверий, век галантности и жестокости.

И к людям часто являлись призраки.

Глава 2. Тени Петербурга

Без зеркала

Восемнадцатый век российской истории часто и серьезные историки называют «бабьим царством». С чьей легкой руки это определение накрепко к нему пристало, уже пожалуй что и не определить. Но истории оно отвечает как нельзя лучше. Почти четверть века в его начале пришлась на царствование Петра I. Неполные четыре года в конце – Павел I. Только два с половиной года на престоле пробыл юный император Петр II, вовсе уж недолгое царствование ожидало Петра III – каких-то три месяца. Все остальное время российский трон занимали четыре женщины, правившие самодержавно. Самодержицы всея Руси.

Вот тут я, по своему обыкновению, снова не смогу удержаться от короткого отступления. За понятием «самодержавный властелин» отнюдь не скрывается такая сила, такое всемогущество, как могут порой подумать. Власть самодержца сплошь и рядом ограничена множеством самых разных обстоятельств, которые не все и не всегда учитывают; сильным дворянством либо гвардией (частенько менявшей монарха по своему вкусу, причем он далеко не всегда оставался жив), политической ситуацией, наконец, тем, что можно называть «общим настроением умов».

Тиран же не просто рубит головы, создает обстановку, когда ни одна живая душа не осмеливается ему возразить, – он очень часто покушается на весьма существенные основы жизни, казавшиеся до того незыблемыми и устоявшимися. Иван Грозный – двух мнений быть не может – классический тиран. Однако помимо отрубленных им голов (число которых, кстати, невероятно преувеличено «черными легендами») он еще провел широчайшие реформы. Учредил профессиональную армию, ввел постоянные органы государственного управления, на местах поставил всесильных до того воевод под контроль выборных от всего населения.

Английского короля Генриха VIII тоже можно отнести к классическим тиранам, но никак не к самодурам, устроившим нешуточные потрясения стране из чистой прихоти. Когда папа римский отказался дать ему развод и согласие на следующий брак (Генриху необходим был наследник, а он родился мертвым), король, не мудрствуя, «отменил» в Англии католическую Церковь и ввел новую, англиканскую, собственного изобретения. Во главе которой скромно поставил себя любимого. По новым правилам разрешение королю на новый брак давал теперь глава Церкви – легко догадаться, что бюрократических проволочек тут не было. Причины чисто экономические. Английская церковь располагала нешуточными богатствами – обширные земли и недвижимость, копившиеся со старых времен церковные сосуды из серебра и золота, драгоценные камни, привилегии на рыбную ловлю и сенокосные луга, выпасы, пребывавшие в вассальной зависимости крестьяне.

Так что Генрих преспокойно ограбил около двух тысяч церквей, монастырей и аббатств. Немало взял себе, часть раздарил фаворитам, а остальное не без выгоды распродал всем желающим.

И с увлечением принялся выписывать себе самому разрешения на брак – одно за другим. Если кратко – одна из супруг короля умерла при родах, с двумя он развелся, еще двум велел отрубить головы. Как он поступил бы с шестой – неизвестно. Умер сам, что с тиранами случается точно так же, как с простыми смертными. Попутно он завершил длившийся лет триста процесс «огораживания» – сгона крестьян с бывших общинных земель, которые теперь понадобились для разведения овец (Англия на широкую ногу разворачивала торговлю шерстью). Бездомные потянулись по стране толпами. Их хватали и вешали за бродяжничество. Казнено было примерно 72 000 человек.

А вот рекорд самодурства для целого тысячелетия безусловно поставил египетский султан Хаким Фатимид (966–?). В полном смысле поставил жизнь страны с ног на голову. Подданным повелел спать днем, а бодрствовать – ночью. Это что касалось мужчин. Женщинам вообще предписывалось никогда не выходить со своих дворов на улицу. Трудно поверить, но в таком режиме Египет прожил… четверть века. Еще удивительнее то, что «реформатора» так и не убили. Финал был удивительным: однажды Хаким, собрав подданных, сообщил им, что они (каскад витиеватой арабской матерщины) недостойны столь великого и мудрого правителя, а потому он навсегда их покидает. Сел на осла, выехал из дворца и исчез со страниц Большой Истории. Год и обстоятельства смерти его неизвестны, ни малейших сведений о его дальнейшей судьбе нет. (Лично я цинично предполагаю, что кто-то из тех, кому султан давненько уж стал поперек горла, постарался его выследить и прикончить в тихом уголке – чтобы, чего доброго, не вздумал вернуться.)

Вернемся к «бабьему царству», к четырем императрицам. Они во многом были очень разными. Только две принадлежали к семейству Романовых – Анна Иоанновна, родная племянница Петра I, и Елизавета, соответственно родная дочь Петра. Екатерина I, как позже было достоверно установлено, – дочь Самуила Скавронского, то ли захудалого шляхтича, то ли вообще крестьянина, литвина (упрощенно объясняя, окатоличенного белоруса). Екатерина II, наоборот, происходила из одного из древнейших в Европе владетельных родов – вот только княжество ее папеньки, по самым оптимистическим подсчетам, занимало километров двенадцать в длину и пяток в ширину. У иных мелких российских помещиков именьица бывали и побольше…

К вопросам государственного управления они, все четверо, подходили по-разному. Екатерина, оказавшись на осиротелом престоле, ими не занималась вообще, уделяя внимание главным образом венгерскому вину. Когда же она впадала в самостоятельное законотворчество (и такое случалось), дело касалось исключительно вопросов высокой моды. Говоря современным языком, именными указами объявляла, что только она одна может носить те или иные эксклюзивные наряды и украшения. Только ей позволялось украшать бриллиантами обе стороны головы – все прочие обязаны были прикалывать бриллиантовые заколки только слева. Только она одна могла носить горностаевые меха.

Анна Иоанновна и Елизавета Петровна тоже не особенно много внимания уделяли государственным делам: одна больше всего на свете увлекалась охотой, другая – всевозможными балами и увеселениями. Однако обе они оказались по-настоящему умны, чтобы поддерживать талантливых управленцев, сменивших «птенцов гнезда Петрова», что само по себе есть признак государственного ума. Если при Екатерине I лишь механически, по инерции продолжалось многое из намеченного Петром, то при двух ее преемницах произошли серьезные реформы и в военном деле, и в науке, и во многих других областях жизни.

Свершения Екатерины II, заслуженно получившей титул Великой, обширны и подробнейшим образом описаны, так что нет нужды давать их краткое изложение.

Так вот, всех четырех императриц, несмотря на несходство характеров и деяний (а в половине случаев и происхождения), тем не менее объединяет одно-единственное обстоятельство.

Все они на исходе жизни видели себя «без зеркала». Видели своего призрачного двойника, предвещавшего скорую смерть.

По всему Петербургу толковали, что перед кончиной Екатерина видела себя саму. Одна из статс-дам уточнила, что императрица незадолго до смерти рассказала ей: возле постели сидел призрачный двойник и пел колыбельные песни на латышском.

Смущает последняя деталь: никакой латышкой Екатерина не была и вряд ли этот язык знала…

В октябре 1740 года, в ночь с пятого на шестое, в Летнем дворце Анны Иоанновны стали происходить загадочные вещи. Слуги почти в одно и то же время видели императрицу – но в разных комнатах. После легкого переполоха доложили всесильному фавориту герцогу Бирону, жившему здесь же, во дворце. Бирон немедленно отправился к Анне, и она пошла вслед за ним в тронную залу – хотя чувствовала себя плохо и едва вставала.

Трон был озарен каким-то странным слабым сиянием, а у окна и в самом деле стояла женщина, похожая на императрицу как две капли воды. Бирон, должно быть увидевший здесь что-то исключительно материалистическое, закричал не раздумывая:

– Это какой-то заговор, какая-то интрига, чтобы воздействовать на солдат! Вызвать караул!

Появились караульные. Двойник тем временем приблизился к трону и поднялся на ступеньки. Бирон, не потерявший расположения духа, распорядился:

– Это самозванка! Здесь императрица, она приказывает вам: стреляйте в эту женщину!

Выстрелить не успели – загадочная гостья словно растворилась в воздухе. Тогда только опомнилась и Анна Иоанновна. Низко поклонилась оторопевшим караульным солдатам и сказала:

– Это смерть моя…

Вскоре она умерла.

Незадолго до кончины Елизаветы Петровны во дворце шептались, что в одном из коридоров уже смертельно больная императрица видела своего призрачного двойника, слегка отличавшегося по внешнему виду от «оригинала», – другое платье, более изможденное лицо…

Существует аналогичный эпизод из жизни Екатерины II, относящийся к е предсмертным дням.

«За два дня до смерти Ее Величества фрейлины, дежурившие у дверей спальни, увидели, что государыня, в ночном костюме и со свечой в руках, выходит из своей спальни, идет по направлению к тронному залу и входит туда. Сперва они были очень удивлены таким странным и поздним выходом, а вскоре начали тревожиться ее продолжительным отсутствием. Каково же было их изумление, когда они услыхали из спальни государыни звонок, которым обыкновенно призывается дежурная прислуга! Бросившись в спальню, они увидели государыню лежавшей на кровати. Екатерина спросила с неудовольствием, кто это ей мешает спать. Фрейлины замялись, боясь сказать ей правду, но императрица быстро заметила их смущение и в конце концов заставила-таки подробно рассказать все происшедшее. Живо заинтересовавшись рассказом, она приказала подать себе одеться и в сопровождении фрейлин направилась в тронный зал. Дверь была отворена, и странное зрелище представилось глазам присутствующих: громадный зал был освещен каким-то зеленоватым светом. На троне сидел призрак – другая Екатерина!

Императрица вскрикнула и упала без чувств. С этой минуты здоровье ее расстроилось, и два дня спустя апоплексический удар прекратил ее жизнь».

Источник – мемуары французского короля Людовика XVIII. Вероятнее всего, будущий король услышал эту историю в России, где после краха монархии во Франции жил долго, подобно многим знатным эмигрантам.

Само по себе интересно, что четырем подряд императрицам являлись призрачные двойники, предвещавшие скорую смерть. Но гораздо более интересно то, что эти четыре случая уникальны как для России, где ни раньше, ни прежде подобного не случалось, так и для остальной Европы, где такого не отмечено вовсе…

Единственный эпизод, который можно с превеликой натяжкой притянуть к этой истории, – случай с английской королевой Елизаветой I. Зимой 1603 года королева заболела тяжелой пневмонией и лежала в постели, откуда ей встать было уже не суждено. Одна из дежуривших при ней дам, леди Гилфорд, увидела в коридоре идущую ей навстречу королеву, чему немало удивилась: она только что оставила королеву в спальне спящей. Тем временем двойник словно растаял в воздухе. Вернувшись в спальню, леди нашла Елизавету все так же спящей. Вот только этот случай не укладывается в «классическую» картину: поскольку сама королева своего призрачного двойника не увидела…

Так что «российская серия» остается явлением уникальным. В России призраки впервые появились в XVIII веке и никогда не имели такого распространения, как во всей остальной Европе (о тамошних привидениях можно составить многотомную энциклопедию с древнеримских времен и до наших дней). Призраки, предсказывающие смерть не только «обычным» людям, но и коронованным особам, – явление в Европе нередкое. Часто это были не просто «единичные» случаи, а фамильные привидения, составлявшие прямо-таки непременную принадлежность королевских дворцов вместе с регалиями, гербами и блестящими гвардейцами у входа.

Знаменитая Белая Дама в свое время была фамильным привидением двух королевских родов, Гогенцоллернов и Гогенштауфенов, правивших соответственно в Германии и в Австрии, а также старого баронского рода фон Розенбергов, немецких дворян, чьи имения располагались главным образом в Чехии. Белую Даму никак нельзя было отнести к благожелательным призракам: всякий раз ее появление предвещало либо смерть кого-то из членов династии, либо какие-то серьезные потрясения для монархии или страны.

Так уж отчего-то сложилось, что Белая Дама пророчила несчастья в первую очередь Габсбургам – возможно потому, что именно в этой династии в XIX веке произошло гораздо больше трагедий, чем в фамилиях других монархов. В 1867 году в Мексике был расстрелян восставшими брат австрийского императора Франца-Иосифа, посаженный французами на трон недолго просуществовавшей Мексиканской империи. Чуть позже эрцгерцог Иоганн по непонятным до сих пор причинам официально отрекся от титула, принял фамилию Орт и отплыл из Англии на маленьком суденышке, бесследно пропавшем в море. В 1889 году в замке Майерлинг застрелился наследник престола эрцгерцог Рудольф, застрелив предварительно свою юную любовницу (впрочем, было ли это самоубийство или убийство, споры идут до сих пор), в 1898 году итальянский анархист убил в Женеве австрийскую императрицу Елизавету («блистательную Сисси», одну из первых красавиц своего времени). Всем этим смертям предшествовало появление в венском императорском дворце Шёнбрунн Белой Дамы. Говорили, что ее видели и летом 1914-го, незадолго до убийства в Сараево эрцгерцога Франца Фердинанда, что вызвало Первую мировую войну…

Но и Гогенцоллернам Белая Дама напророчила несчастья. Ее видели в 1806 году, за несколько дней до того, как прусский принц Людовик был убит в сражении с наполеоновскими войсками. Появлялась она в германском императорском дворце и в июне 1914 года. Кайзер Вильгельм II, правда, не умер и даже не заболел, но через несколько лет был вынужден отречься от престола и двадцать три года, до самой смерти, провел в эмиграции…

В Лувре, дворце французских королей, не раз появлялся Красный Человечек, предвещавший либо смерть монарха, либо смену династии, либо тяжелые невзгоды для Франции. Некоторые утверждали, что зловещий гость не изменил своим привычкам и после краха монархии, и его видели в ночных коридорах накануне свержения и казни Робеспьера, а потом и перед свержением короля Карла X.

Интересно, что через несколько десятилетий после того, как разговоры о Красном Человечке Лувра прекратились, в другом парижском дворце, Елисейском, стало появляться другое привидение: желтолицый человек с багровым следом от веревки на шее. Говорили, что его видели перед тем, как в 1897 году разразилась неудачная для Франции франко-прусская война; перед смертью в 1872 году президента Гамбетты; в ночь перед покушением на президента Карно в 1894 году; и в последний раз – перед началом Первой мировой войны…

(Любопытно, что призрак Адольфа Гитлера появлялся один-единственный раз, причем почему-то в штате Техас. Комментировать этот случай автор не берется.)

Почему-то на призраки, предвещающие смерть, особенно богата английская история – ну так уж сложилось, что Великобритания издавна держит первое место по количеству всевозможных привидений в Европе, можно так выразиться, на квадратный метр. Многие старинные роды имели своих фамильных предвестников смерти, причем в этой роли выступали не призраки людей, а животные или птицы: иногда – не похожие ни на каких других белые птицы, кружившие над замком незадолго до кончины владельца, иногда – садившиеся на ворота совы, иногда – сбегавшиеся к поместью лисы, иногда – ежи.

Если вернуться к двойникам (их видели и сами «оригиналы», и те, кто их знал), то необходимо уточнить: далеко не всегда, даже очень редко, они предвещали смерть тому, к кому являлись. Иногда случалось даже наоборот: к примеру, двойник, появившийся на проселочной дороге во время Второй мировой войны, предупредил солдата (с товарищами отправившегося в разведку) о вражеской засаде впереди, где солдат, не получив предупреждения, непременно был бы убит. Были случаи, когда двойники (или вообще призраки родных и знакомых) открывали клады, помогали обнаружить в тайниках какие-то важные документы (например, завещание). Но гораздо чаще призрачные двойники (сплошь и рядом появлявшиеся средь бела дня) вели себя, если можно так выразиться, нейтрально: не делали ни дурных, ни хороших предсказаний, не открывали никаких тайн, вообще не разговаривали, появлялись на какое-то время – и исчезали столь же неожиданно. И безусловно не становились вестниками смерти.

Впрочем, оборачивалось по-всякому. В 1885 году знаменитый писатель Ги де Мопассан работал над самым, пожалуй, своим мистическим рассказом «Орля» – о некоем невидимом существе, появившемся в доме мирного буржуа и понемногу ввергнувшем его в безумие. В комнату неожиданно вошел человек, сел напротив и принялся диктовать продолжение рассказа. Мопассан быстро понял, что имеет дело со своим собственным двойником. Визит закончился крайне печально: вскоре писатель заболел тяжелым психическим расстройством и умер в доме для умалишенных.

Гораздо больше повезло знаменитому немецкому поэту и драматургу Гёте. Своего двойника он увидел опять-таки средь бела дня, на проезжей дороге, неподалеку от городка, в котором прежде не бывал, причем в шитом серебром костюме, какого у Гёте не было. Они молча разъехались, на этом дело и кончилось – в тот раз. Авторы, склонные к излишней (и совершенно ненужной) сенсационности, порой пишут, что эта встреча как раз и повлекла за собой скорую смерть Гёте. Однако в действительности все обстояло совершенно иначе: еще через восемь лет Гёте приехал в тот самый городок, причем в новом костюме, как раз сером с серебром. Тут он и вспомнил о странной встрече – но и после этого прожил еще долго. Точно такие же мистические сказки ходили в свое время об английском поэте Перси Биши Шелли – якобы двойник, которого он увидел, послужил предвестником скорой смерти. Воспоминания Шелли о таковой встрече имеются – но после нее поэт прожил еще достаточно долго.

Приходилось встречаться со своим двойником и князю Вяземскому, поэту, другу и современнику Пушкина. Петербургский епископ Порфирий старательно записал его рассказ: «Однажды я ночью возвращался в свою квартиру на Невском проспекте, у Аничкова моста, и увидел яркий свет в окнах моего кабинета. Не зная, отчего он тут, вхожу в дом и спрашиваю своего слугу: “Кто в моем кабинете?” Слуга сказал мне: “Там нет никого” – и подал мне ключ от этой комнаты. Я отпер кабинет, вошел туда и увидел, что в глубине этой комнаты сидит спиной ко мне какой-то человек и что-то пишет. Я подошел к нему и, из-за плеча его прочитав написанное, громко крикнул, схватился за грудь свою и упал без чувств; когда же очнулся, уже не видел писавшего, а написанное им взял, скрыл и до сих пор таю, а перед смертью прикажу положить со мной в гроб и могилу эту тайну мою. Кажется, я видел самого себя пишущего».

И для Вяземского эта история окончилась вполне благополучно – он жил еще долго и с ним не случилось никаких несчастий.

Есть любопытная история, касающаяся президента США Авраама Линкольна, которую безусловно стоит здесь привести, потому что она, как читатель увидит позже, смыкается с другой, случившейся как раз в Петербурге…

Однажды Линкольн, глядя в зеркало, увидел там двойное отражение собственного лица. Одно из них выглядело совершенно обыкновенным: нормальное лицо здорового бодрого человека. А вот другое смотрелось предельно странно: застывшее, изможденное, прямо-таки призрачное. После раздумий Линкольн это видение истолковал так: речь идет о двух сроках его президентства (тогда еще не истек срок первого). Первый пройдет в общем благополучно, а вот второй сулит серьезные неприятности, вплоть до насильственной смерти на посту. Вполне возможно. Линкольн после этого вспомнил исторически документированные слова его старой знакомой Ханны Армстронг, немало потрудившейся во время его первой избирательной кампании. Когда только что избранный президентом Линкольн уезжал в Вашингтон, миссис Армстронг сказала:

– Эйби, они тебя убьют…

В Бога Линкольн, хорошо известно, не верил – а вот в вещие сны (опять-таки по многочисленным свидетельствам) как раз верил. О случае с зеркалом подробно писал еще в 1860 году старый друг Линкольна Лэймон. Он же подробно пересказал заключение Линкольна: «Жизненное изображение предвещало, что он целым и невредимым закончит первый срок президентства, а появление привидения означало, что смерть его поразит до конца второго срока».

Вероятнее всего, именно под влиянием этого сна Линкольн и сказал как-то при нескольких свидетелях:

– Я ненадолго переживу войну…

Среди его собеседников была и знаменитая писательница Гарриет Бичер-Стоу. Войну Линкольн пережил буквально на пару недель…

Вернемся к двойникам, предвещающим смерть. Если речь идет о коронованных особах – российская история с четырьмя подряд императрицами для Европы уникальна. В Европе вообще не найти и одного-единственного монарха, которому призрачный двойник предсказал бы смерть. Точно так же крайне редки в Европе и призраки, предсказывающие смерть обычным людям. «Просто» двойников хватало. Они появлялись настолько часто, что педантичные европейцы давным-давно ввели некое подобие их классификации. Доппельгангер – это особый вид двойника, который появляется неподалеку от «прототипа», порой совсем близко, и оба выполняют совершенно одинаковые движения. Очень редко, но случается, что как раз доппельгангер и служит вестником смерти. Вардогер – особый вид двойника, которого нигде и никогда не связывали с какими бы то ни было скверными последствиями или зловещими предсказаниями. У него, казенно выражаясь, одна-единственная функция: вардогер всегда появляется средь бела дня у друзей и знакомых прототипа незадолго до появления там его самого. Сплошь и рядом иллюзия настолько убедительная, что вардогера вплоть до его ухода принимают за живого человека – к немалому изумлению присутствующих, когда потом появляется «настоящий». Случалось, «раздвоившиеся» появлялись одновременно в одном и том же месте – скажем, один в доме, другой в саду при доме.

Однако всегда существуют исключения из правил… В отличие от континентальной Европы, на Британских островах не в пример чаще встречаются сверхъестественные двойники людей, предвещающие им смерть. В Англии они давным-давно носят имя «фетч». В разных уголках Англии есть свои различия: в графстве Йоркшир тамошние жители именовали подобного двойника «уафф» и, в отличие от других англичан, верили, что можно избежать смерти и прогнать уаффа, если обругать его последними словами.

(Любопытно, что похожая практика исстари сохраняется в Сибири – от повадившегося ходить по ночам в гости недавно похороненного члена семьи невозможно отделаться крестом или молитвой, а вот семиэтажная ругань отчего-то заставляет его оставить живых в покое.)

В Шотландии в отличие от всей Европы (в том числе и от Англии) с незапамятных времен сохранялись свои поверья о предвещающих смерть двойниках. Именно в Шотландии, как нигде больше на Британских островах, в превеликом множестве обитали предсказатели, ясновидящие, люди, имевшие связи с другим миром. Бытовала даже пословица: «Не каждый горец – провидец, но всякий ясновидец – горец». Даром ясновидения открыто гордились – хотя он часто приносил не только радость, но и скорбь. Незадолго до смерти провидец видел своего призрачного двойника (или кого-то из членов своей семьи).

В классическом романе Вальтера Скотта (сэр Вальтер понимал толк в «загадочном, непознанном, таинственном») один такой горец-провидец сообщает земляку, что вскоре должен умереть, потому что видел своего двойника. Собеседник, тоже прекрасно кое в чем разбирающийся, спрашивает: а не пробовал ли собеседник провести, говоря современным языком, эксперимент? Скажем, перевернуть свой плед «вверх ногами» и накинуть его на плечи перевернутым? Мало ли что может почудиться…

Горец угрюмо отвечает: пробовал несколько раз, и двойник всегда является в перевернутом пледе…

А теперь вернемся в Петербург, чтобы более его не покидать. О предсказаниях и пророчествах, касающихся как человеческих судеб, так и природных катаклизмов, мы поговорим чуть позже. А пока речь пойдет о призраках и привидениях, которыми история Петербурга крайне богата. Ради уважения расскажем сначала о коронованных особах, а там займемся и людьми попроще…

Тени и призраки

Во многих областях жизни Петр I оказался первопроходцем, в том числе и в тех, от которых человеку следует держаться стороной. Но давайте по порядку.

Так уж случилось, что земли, на которых возник Петербург, с давних времен были сущим заповедником обрядов и таинств, категорически неприемлемых для крещеного человека. В тех местах, в Вотской и Ижорской землях, язычество пустило глубокие корни. В летописях остались сведения, что там во множестве стояли «скверныя молибища идольския, поклонялись лесам, горам, рекам, приносили кровныя жертвы, закалывали собственных детей». В свое время немало сил для искоренения подобных практик, в том числе и кровавых, приложил новгородский архиепископ Макарий. Посланный им «инок Илья» вырубил и сжег священные языческие рощи, потопил в реках и озерах камни, которым язычники поклонялись, «много разорил злых обычаев». Правда, как это сплошь и рядом случалось не только в России, полностью искоренить язычников не удалось – самые непримиримые, пользуясь современной терминологией, ушли в глубокое подполье, но от прежних обрядов и жертвоприношений не отказались.

Одним из главных языческих «святых мест» считался лес в десяти верстах от Петербурга, по Рижской дороге. Там женщины-ижорки собирались отмечать языческий Иванов день, с пением, плачами и песнями жгли большой костер, а в финале, выкрикивая заклинания, сжигали живьем белого петуха. Там стояла большая раскидистая липа, чьи ветви причудливо переплелись с ветвями соседних деревьев, образовав самую настоящую беседку. Именно там во время своих частых поездок любил отдыхать Петр I. Возможно, это простое совпадение, а возможно, и нет – очень уж много чертовщины клубилось вокруг Петра всю его сознательную жизнь – да и после смерти, как мы скоро увидим, тоже…

Где именно Петр угодил на крючок, известно давно и самым подробным образом. Во все времена молодые люди стремились и стремятся к самым беззаботным развлечениям. Юный царевич очень быстро открыл для себя великолепный «развлекательный центр» – Кукуй, немецкую слободу, где жили далеко не одни немцы, «немцами» тогда обобщенно называли всех иноземцев. Книг там не читали, наукой не баловались и ученых диспутов не вели. Такой уж там собрался контингент – от всевозможных «иностранных специалистов» (сплошь и рядом знающих дело, приличных и добропорядочных, но не обремененных тягой к высоким материям) до откровенных авантюристов и мошенников, которым никак нельзя было показываться на исторической родине, потому что очень многих там ждала решетка, а то и добротно намыленная петля. Все они развлекаться умели и любили. В эти развлечения со всем пылом буйной юности кинулся и Петр, очень быстро ставший там завсегдатаем и своим человеком, на иноземный лад поименованный герром Питером. Вообще-то развлечения были не бог весть какие гламурные: море разливанное шнапса и пива не самого высшего сорта, крепкий немецкий табачок-кнастер (наподобие российской махорки), незатейливые танцульки, далекие от высокого балета, да девушки, как сказали бы мы сегодня, с пониженной социальной ответственностью – зато в принципе недорогие и безотказные. Что еще нужно молодому человеку, отнюдь не избалованному гламуром? Особенно если учесть, что скучная московская жизнь и таких развлечений предоставить не могла…

Очень быстро на сцене появляется самая, пожалуй, зловещая и загадочная в российской истории персона: Франц Лефорт, офицер одного из полков «иноземного строя», очень быстро ставший закадычным другом герра Питера, собутыльником номер один и сокомпанейцем номер один в похождениях с теми самыми безотказными девицами. Некоторые говорили о них еще хуже…

XVIII век был богат на загадочных субъектов крайне темного происхождения и национальности. Однако Лефорт на их фоне выглядит персоной в чем-то даже и уникальной. Можно повторить то, что Стругацкие написали об одном из своих героев. Он никто. Он ниоткуда. Словно в глухой стене открылась дверь, и неведомо откуда вышел этот человек, чтобы стать для последующих столетий непроницаемой загадкой…

Франц – имя немецкое. Лефорт – фамилия французская. Собственно, по правилам французской грамматики ее следует писать Ле Фор – во многих словах французы букву «т» писали в конце, но не произносили, а русские поступали на свой манер, и еще во второй половине XIX века знаменитый французский философ, на родине звавшийся Дидро, у нас писался Дидерот (а Мара и до сих пор пишется «Марат»).

Французская фамилия еще не дает сама по себе никаких географических привязок. В XVI–XVII веках немало французских протестантов разъехались по доброму десятку европейских стран, где часто и оставались навсегда. В те же времена был известен и другой Лефорт – саксонский посланник в России, но он никогда не заявлял о родстве с Францем. Лефорта считают кто французом, кто голландцем, кто швейцарцем (вариант – крещеным швейцарским евреем). Некоторые уверяют, что в Женеве до сих пор сохранился дом его родителей-негоциантов, но другие считают, что речь идет об одной из многочисленных фальшивых туристических достопримечательностей.

Лефорт утверждал, что служил во французской и голландской армиях, но свидетелей этому тогда так и не нашлось. Достоверно известно одно: еще в 1676 году, во времена царя Алексея Михайловича, он поступил на русскую службу в один из полков «иноземного строя» и задержался там в капитанах на двадцать лет. Участвовал в войнах с турками и Крымских походах князя Голицына, но так и остался «вечным капитаном» – что можно объяснить и роковым невезением (вспомним лермонтовского Максима Максимыча, навсегда застрявшего в невеликом чине при несомненных военных заслугах), и, что гораздо более вероятно, совершеннейшим отсутствием каких бы то ни было заслуг.

Фортуна ему ослепительно улыбнулась в тридцать два зуба как раз после знакомства с Петром, и «карьер» Лефорта (это слово тогда считалось мужского рода) взлетел, как сигнальная ракета. Высшие ордена, генеральское звание, первый в истории России адмиральский чин… Вот только решительно неизвестно, за что же были получены все эти высокие отличия. Поминается, что Лефорт участвовал во многих сухопутных и морских кампаниях – но ни малейших подробностей нет. Подробно и обстоятельно описано, какие сражения выигрывали, какие победы одерживали Меншиков, фельдмаршал Шереметев, генералиссимус Шеин, адмирал Апраксин и другие высшие военачальники Петра – один разбил под Полтавой шведскую кавалерию, другой взял турецкую крепость Азов, третий отбил у французов Данциг… О Лефорте повторяется раз за разом только это «участвовал». Был в рядах, маячил на виду, присутствовал… И – ничего больше.

Пожалуй, лучшую и исчерпывающую характеристику Лефорту дал князь Борис Иванович Куракин, один из лучших дипломатов Петровской эпохи: «Человек забавной и роскошной, или назвать дебошан французский. И непрестанно давал у себя обеды, супе, и балы. И тут у него в доме первое начало учинилось, что его царское величество начал с дамами иноземными обходиться и амур начал к первой бить к одной дочери купеческой, названной Анна Ивановна Монсова. Тут же в доме Лефорта началось дебошанство, пьянство такое великое, что невозможно описать, и что многим случалось оттого умереть. И от того времени и по сие число и доныне пьянство продолжается, и между великими домами в моду пришло. Помянутой же Лефорт с того времени пришел до такого градусу, что учинен был генералом от инфантерии, и потом адмиралом, и от пьянства скончался».

И это все о нем. Сутенер высокого полета, содержатель великосветского притона, распивочной пополам с борделем. И если бы только это – полбеды…

Рискуя вызвать насмешки атеистов-материалистов (а собственно, что мне в их насмешках?), лично я считаю, что есть все основания считать именно Лефорта резидентом неких сил, приставленных ими к Петру. Что это были за силы, по всей стране порой открыто говорили современники Петра, которого упорно именовали Антихристом.

В своих забавах Петр пошел гораздо дальше обычных кутежей и уединений со сговорчивыми девицами. Он создал этакий то ли «клуб по интересам», то ли «общественную организацию», оставшуюся в русской истории под своим официальным названием: «Сумасброднейший, всепьянейший всешутейший собор» – своего рода идеологическое обеспечение пьянства и разгула.

Это был не просто клуб наподобие многочисленных английских, а целое, можно сказать, неофициальное учреждение: сам Петр написал для него устав, очень длинный, невероятно обстоятельный. Ввел систему иерархии руководства: во главе стоял «всешумнейший и всешутейший отец Иоаникит, пресбургский, кокуйский и всеяузский патриарх», он же «князь-папа». Ниже располагались 12 кардиналов, епископы, архимандриты, иереи, диаконы и протодиаконы. «Князь-папой» стал бывший воспитатель Петра Никита Зотов, а сам Петр, как у него частенько было в обычае по самым разным поводам, занял скромное место диакона. Хотя, разумеется, он всем и руководил – с Лефортом в качестве правой руки. (Менее известно, что имелась и «женская часть» собора, со «всешутейшими матерями-архиерейшами» и «игуменьями».)

Как видим, здесь смешались и православная, и католическая терминология. Собор, без натяжек, был откровенной и гнусной пародией на христианские богослужения и обряды. Имелись облачения для всех «иерархов», тщательно разработанные «богослужения» Бахусу и «Ивашке Хмельницкому». Свои «крещения» и свои «церковные наказания» – трезвенников торжественно «отлучали от всех кабаков в государстве», а тех, кто шел еще дальше и пытался агитировать против пьянства, «предавали анафеме». Наконец, каждый член получал кличку – историкам они известны наперечет, но они, как писал В. О. Ключевский, «никогда, ни при каком цензурном уставе не появятся в печати».

Конечно, отнюдь не при Петре и отнюдь не в России высшая аристократия частенько развлекалась самым предосудительным образом – порой с участием коронованных особ. Один пикантный пример: совсем недавно в Великобритании рассекретили целую фотосессию, прилежно запечатлевшую в 30-х годах прошлого века эротические забавы высшей аристократии, семейств, родословной восходивших порой к крестоносцам. Группенсекс и прочие интересные забавы, сделавшие бы честь любому порнографическому журнальчику.

Вот только практически всегда подобные развлечения устраивали где-нибудь за высокой оградой роскошных особняков, за плотно задернутыми шторами, за запертыми дверями, охранявшимися преданными лакеями. Видимость приличий всегда старались усердно соблюдать, заботясь о репутации у «низких классов», общественного мнения и газет.

Петровский «Всепьянейший собор» действовал не просто без особой конспирации – наоборот, устраивал свои шествия демонстративно, с превеликим шумом и оглаской, вовлекая и тех, кто ни малейшего желания к этому не испытывал. Когда царского шута Якова Тургенева собор с превеликим шумством женил на вдове дьячка, венчание сначала, что еще куда ни шло, провели в церкви, но потом в своей резиденции устроили пародию на него, молодых вместо алтаря водили вокруг винной бочки, глотая водку из горлышка и люто сквернословя – опять-таки пародируя венчальный обряд.

Во второй раз, когда венчали нового «князь-папу» Бутурлина со вдовой умершего предшественника Зотова, пошли еще дальше: «венчание» устроили в главной церкви Петербурга, Троицкой, на аналой поставили замаскированный под Евангелие ящик с водкой, обряд заставили проводить настоящего священника, но вокруг него толпились пьяные шуты, матерно передразнивая каждое слово и движение священника…

Придумали очередную пародию на христианский праздник – когда наступили Святки, «славить Христа» выехала пьяная компания человек из двухсот, под предводительством Петра и «князь-папы» – на двух десятках саней, запряженных свиньями, собаками, козлами, быками, в масках и просто вымазанные сажей, в подобии маскарадных костюмов наподобие мочальных кулей, соломенных валенок, кафтанов, расшитых беличьими хвостами и кошачьими лапками. Компания вваливалась в самые знатные и богатые дома (кто бы осмелился не пустить царя?!), требовала водки и закусок, больше разливала, чем пила, больше разбрасывала, чем ела, по углам задирала подолы служанкам, а то и хозяйским дочерям (обижаться и сопротивляться не полагалось). Часто хозяев напаивали до полусмерти и глумились над ними, насколько хватало пьяной фантазии. А. Н. Толстой в романе «Петр Первый» описал подлинные развлечения нагрянувшей оравы: голым задом боярина били яйца в корзине, князю затолкали в задний проход свечу, зажгли и пели вокруг церковные ирмосы. Князь такой забавы не вынес и отдал Богу душу… Неудивительно, что перед Святками (а веселье повторялось что ни год) многие исповедовались и причащались, как перед смертью…

На Масленицу с одного из таких многолюдных «праздников» форменным образом сбежал неосмотрительно туда заглянувший немец Иоганн Корб, член посольства Священной Римской империи. Корб был католиком и не питал никакой симпатии к православию, но он явно понял, что эта гнусь направлена против христианства вообще. Ему было легче, у него имелся дипломатический иммунитет, а вот россиянам сбежать с этакого позорища возможности не было…

Собор существовал до самой смерти Петра, причем правой рукой Петра, как уже говорилось, оставался Лефорт, пока не умер – несомненно, от лютого алкоголизма. Вот и возникает поневоле вопрос: только ли привычкой Лефорта к беспутно-разгульной жизни нужно объяснять его активное участие в создании собора и его деятельности или здесь было что-то еще?

Интересно, что именно Лефорта, единственного из ближайших сподвижников Петра, народная молва долго и упорно подозревала в шашнях с нечистой силой. И кое-какие серьезные основания для таких разговоров были…

Очень многие рассказывали (сведения эти происходили из дворца Лефорта), что за несколько дней до смерти «французского дебошана» ночью в его спальне раздался невероятный шум. Вбежавшие слуги ничего необычного не услышали и никого не увидели. Когда они вышли, в спальне вновь раздался страшный шум и что-то наподобие громких печальных вздохов – а наутро все кресла в спальне оказались повалены и разбросаны по полу. В наше время название этого явления, как говорится, знакомо каждому грамотному человеку…

Смерть Лефорта в возрасте то ли 43, то ли 44 лет выглядит, мягко говоря, своеобразно. К умирающему позвали лютеранского пастора, но Лефорт его прогнал, велел принести побольше вина, позвать музыкантов и плясуний. Так он и провел свои последние минуты на этой земле: с чашей вина в руке, под лихой перепляс девиц и старания наяривавших вовсю музыкантов. При этом присутствовало немало людей, и многие потом упорно твердили: когда душа отлетела, Лефорт все же вскочил с постели – уже труп с посиневшим оскаленным лицом, пустился в пляс по комнате. На чердаке и в подполье раздался дикий свист, душераздирающее уханье, и это продолжалось, пока мертвец не рухнул вновь в постель.

Так был ли это человек? Или что-то другое?

Рассказу о призраках скоро наступит свой черед. А пока, коли уж мы заговорили о явлениях, имеющих отношение отнюдь не к нашему миру, нужно упомянуть и о проклятиях, наложенных на Петра в последние годы его жизни теми, кто считал государя Антихристом. Упоминания о них имеются крайне смутные – легко представить, какая судьба ждала бы в те времена и того, кто проговорился, что наслал проклятие на Петра, и тех, кто вздумал бы об этом болтать на людях. Однако скудные сведения, дошедшие из глубины веков, позволяют считать, что проклятия были. Причем направлены они были не только на Петра, но и на безродную девку, взятую прямиком из обоза, где ублажала под телегами солдат, и севшую на русский престол вместо законной государыни.

Так вот, существуют некие полумистические обстоятельства, которые при всем напряжении скептицизма все же не объяснить простым совпадением. Четко прослеживается не знающая исключений закономерность: сочетание имен Петр и Екатерина в применении к русскому престолу три раза подряд кончалось скверно…

Судьба детей Петра от первой супруги Евдокии оказалась печальной. Сын Алексей, вопреки возведенным на него облыжным обвинениям, вовсе не был этаким «знаменем боярской реакции», будто бы стремившейся «разрушить прогрессивные замыслы царя-реформатора» и вернуть Россию к «допетровской дикости». И уж тем более не составлял против отца никаких заговоров. Судя по всему, что о нем известно, царевич просто-напросто, говоря современным языком, предпочитал эволюцию революции и не собирался проводить реформы со столь осатанелым нахрапом, как это делал Петр, – да вдобавок заниматься только теми реформами, что по-настоящему полезны, а никак не бездумным копированием чего-то взятого «с Запада».

Однако в игру, как не раз бывало в разных странах, вошли иные обстоятельства. Как наследник престола, имевший право на трон в первую очередь, Алексей категорически не устраивал Екатерину, желавшую, чтобы престол занял ее собственный сын. Старая, давно известная коллизия, в которой нет ничего специфически российского. Так что в создании «черной легенды» о царевиче-злоумышленнике без Екатерины просто не могло обойтись. В этих условиях Алексей, понятное дело, не мог остаться в живых. Историки так и не пришли к единому мнению касаемо обстоятельств его смерти – то ли умер от диких пыток, то ли задушен одним из терминаторов Петра капитаном Румянцевым, то ли убит самим Петром в очередном его приступе гнева. Но это, пожалуй, не так уж и важно…

Второй сын Петра и Евдокии, о котором почти уже и не помнят, Александр, умер, не прожив и года.

Даже на фоне тогдашней высокой детской смертности судьба семерых детей Петра и Екатерины (два сына и пять дочерей) выглядит довольно странно. Петр и Павел умерли во младенчестве. Екатерина, Наталья и Маргарита – в раннем детстве. Анна, ставшая матерью будущего Петра III, – в двадцать лет. Только Елизавета достигла зрелого возраста – но, во-первых, не продолжила род, а во-вторых, прожила явно гораздо меньше, чем ей было отпущено, подорвав здоровье неумеренными излишествами во многом.

И Петр, и Екатерина умерли опять-таки преждевременно, будучи даже по меркам того века людьми отнюдь не старыми: Петр – от мочекаменной болезни, Екатерина – от злоупотребления вином.

Когда на престоле оказался Петр II, подросток, появилась еще одна Екатерина…

Давным-давно подмечено, что борьба вельмож и временщиков за расположение малолетнего монарха имеет свою специфику. Многие приемчики и ухватки, великолепно освоенные прожженными интриганами, тут попросту не срабатывают, как сработали бы со взрослым монархом. Один яркий пример: когда Меншиков как-то подступил, как с ножом к горлу, к юному императору с какой-то очередной идеей, которая тому была категорически не по вкусу, Петр просто-напросто вылез в окно и убежал в сад со столь же юной сестрой Натальей. Ну и как тут прикажете поступить самому матерому интригану? Руки опустятся…

Поэтому обеими группами царедворцев, соперничавшими за влияние на императора, был пущен в ход, пожалуй, самый эффективный в такой ситуации метод, гораздо позже получивший название «медовая ловушка». Меншиков принялся усиленно сватать в жены императору свою дочь Марию, что было далеко не самым глупым ходом: тесть императора – должность, конечно, неофициальная, но открывающая огромные возможности для человека, не одну собаку съевшего в многолетних дворцовых интригах.

Вот только соперники Меншикова, князья Долгорукие, тоже были не дураки и пустили в ход тот же самый метод. Меншиков был одиночкой, а Долгорукие – кланом. Их немало сидело на высоких государственных и военных постах. Да вдобавок князь Иван, несколькими годами старше Петра, был закадычным другом императора в силу самых что ни на есть житейских обстоятельств. Пожилой скучный «дядька» Меншиков был Петру совершенно неинтересен в плане чисто человеческого общения, а вот князь Иван, старший товарищ, занудные государственные дела советовал забросить куда подальше – зато устраивал бесконечные охоты, балы, веселые пирушки с гвардейцами и девицами не особенно строгих правил. Четырнадцатилетнему мальчишке именно такая жизнь ужасно нравилась – тем более что все старшие вокруг смотрели на него снизу вверх и ходили перед ним на цыпочках. Это ли не мечта подростка – быть самым крутым, да еще в такой компании?

Одним словом, Долгорукие Меншикова сожрали, свалили, по непринужденным обычаям того времени прихватизировали все его движимое и недвижимое и отправили в ссылку со всей семьей, включая несостоявшуюся царскую невесту Марию. И Долгорукие сделали ход ферзем.

Наиболее распространенная версия последующих событий гласит: однажды государь-император Петр Алексеевич, с трудом открыв глазоньки после очередной вечеринки, обнаружил рядом с собой в постели не особенно и обремененную одеждой княжну Екатерину Долгорукую. Декорации не оставляли никаких сомнений в том, что же именно ночью произошло. Здесь же в немалом количестве присутствовали старшие Долгорукие во главе с отцом княжны и ее братом Иваном. Боже упаси, не было никаких укоров и упреков – кто бы их осмелился высказывать монаршей особе? Долгорукие били на лирику. Они вздыхали, как больные слоны, роняли слезинку и гнули свое деликатно, но настойчиво: воля ваша, Ваше Величество, но как-то неудобно получается… Невинный цветочек растили… Не какая-нибудь прачка из Немецкой слободы – княжна из Рюриковичей… Благородный человек в такой ситуации обязан…

Возможно, все было и не совсем так. Как бы там ни было, Петр и без того был под большим влиянием Ивана Долгорукого (как это всегда бывает в мальчишеских компаниях, где верховодит старший), а княжна Екатерина, судя по отзывам современников, была девушка исключительно красивая. (Вот только родственной любви к братцу Ивану отчего-то не питала, на людях говорила: как только станет императрицей, первым делом закатает Ваньку в Сибирь. Ну это уж дела житейские. Бывает.)

В общем, вскоре Петр и Екатерина обручились по всем тогдашним правилам. У Долгоруких имелись в немалом числе влиятельные враги, недовольные тем, что Долгорукие вот-вот «сосредоточат в своих руках необъятную власть», но что они могли поделать…

Все полным ходом шло к тому, что на российском престоле императрица Екатерина II должна была появиться уже в 1730 году, и вся последующая русская история разворачивалась бы как-то иначе (версии и гипотезы на этот счет строить можно, но все они так и останутся игрой ума или сюжетами для исторической фантастики).

Вмешался совершенно неучтенный фактор – оспа, по тем временам болезнь пострашнее чумы, унесшая не в пример больше жизней. Чума, в конце концов, накатывала редкими эпидемиями, а оспа свирепствовала без перерывов, и защищаться от нее прививками тогда еще не умели. И лечения не было совершенно.

Заразившись оспой, юный император умер в неполные пятнадцать лет, и Екатерина осталась в самом печальном положении. Тут-то, как медведи из берлоги, нехорошо скалясь, и вылезли противники Долгоруких. Теперь уже Долгоруких ограбили до нитки и загнали в места не столь отдаленные. Все они, в том числе и Екатерина, получившая прозвище Разрушенная, провели в сибирской глухомани десять лет, а Ивану еще до воцарения Елизаветы отрубили голову. Второй раз сочетание имен Петр и Екатерина с царским престолом окончилось скверно.

Как и третий случай, когда на престоле появились Петр и Екатерина. Эта история слишком известна, чтобы рассказывать ее подробно. Скажу лишь, что на сей раз все кончилось очень печально только для одного Петра. Екатерине повезло гораздо больше. А вот – уточню ради исторической точности – Екатерине I все же пришлось пережить некоторые неприятности. В последние годы жизни Петра она завела молодого любовника – по какому-то причудливому стечению обстоятельств это был Виллем Монс, младший брат той самой Анны Монс, с которой когда-то «бил амур» Петр I. Кроме амуров, там была еще и самая настоящая коррупция: как частенько бывает, нашлись шустрые людишки, которые принялись обделывать через «потайного» фаворита свои дела. Монс был не просто красавчиком «в случае», но и адъютантом императора, камер-юнкером, а потом и камергером, так что влиянием и возможностями располагал немалыми даже помимо амуров с императрицей.

Машина закрутилась по полной. Интересно, что Монс увлекался оккультизмом и буквально каждый свой поступок сверял с некоей «гадательной книгой», не дошедшей до нашего времени (а может, и дошедшей, только мы не знаем, что это именно она). Книга напророчила ему богатство, могущество и смерть в молодом возрасте. Что характерно, абсолютно все сбылось – тот редкий случай, когда и гадательные книги говорят чистую правду…

Какое-то время Монс благоденствовал, но потом все рухнуло по совершенно житейской причине: кто-то написал в Тайную канцелярию донос с достаточно убедительными доказательствами. Следствие вел лично Петр, взбешенный и тем, что коррупция проникла в его собственную семью, и уж безусловно тем, что внезапно обнаружил у себя на лбу то самое известное украшение, которым привык одаривать других.

Монсу отрубили голову при большом стечении народа. Его сообщники из числа мелочи были кто бит палками, кто сослан в Сибирь. Замешанных в коррупции на широкую ногу вельмож Петр трогать все же не стал, ограничились тем, что к столбам возле эшафота прибили «роспись взяткам» с именами всех замешанных. Там значились именитейшие фамилии тогдашней России: князья Долгорукие и Черкасские, Гагарин, граф Головкин, Артемий Волынский, Бестужев-Рюмин, Шувалов, Бирон, баронесса Шафирова, супруга известного петровского дипломата. Позор, конечно, но, как известно, стыд не дым, глаза не выест… Тогдашнее общественное мнение, в общем, с пониманием относилось к тем, кому «не свезло», – слишком многие понимали, что могли бы спокойно оказаться на их месте.

Сама Екатерина отделалась испугом – что, зная лютый характер Петра, где-то чуточку даже и странно. Правда, она потеряла в другом. Петр ее официальным образом короновал, но после этой истории наследницей престола так и не назначил. Он прожил еще два месяца, так и не объявив наследника. Потом Меншиков, собрав в качестве электората два гвардейских полка, заставил Правительствующий сенат демократическим голосованием (правда, на безальтернативной основе) избрать Екатерину императрицей. Но это уже другая история, к нашей главной теме отношения не имеющая.

Вероятнее всего, именно из-за этой грустной истории короновавший Екатерину Петр за два прошедших до его смерти месяца так и не назначил ее официально наследницей престола – после чего в течение сотни лет империю трясли гвардейские перевороты, удачные и неудачные…

И еще одно, довольно зловещее, как мне представляется, обстоятельство…

Петру наследовали восемь мужчин-императоров. Четверо из них были убиты: двое – гвардейской братвой, третий – террористами-народниками, четвертый – большевиками. А те четверо, что умерли своей смертью, ушли из жизни определенно безвременно – в результате тяжелых болезней (в первую очередь это касается пятнадцатилетнего Петра II). Для сравнения: французский король Людовик XIV правил 73 года, его внук Людовик XV – 57, английская королева Виктория – 64, австрийский император и венгерский король Франц Иосиф II – 68 лет. Все скончались от старости. Конечно, это можно считать исключением, своего рода нетипичным рекордом, и тем не менее факт остается фактом: ни один из потомков Петра, оказавшийся на троне, до старости не дожил. Поневоле начинаешь думать, что наложенное на Петра проклятие существовало не только в городских легендах.

И еще… В свое время было широко распространено убеждение, что Павел родился у Екатерины вовсе не от законного супруга Петра Федоровича. О чем как-то публично высказался сам Петр, а ему, надо думать, виднее. Истину так никогда и не удастся установить (а впрочем, почему бы и не провести генетические исследования, как это было сделано с останками Николая II и его близких?). Но если так и обстояло, получается, что прямая линия потомков Петра I пресеклась не в 1918-м, а уже в 1762 году…

Ну а теперь перейдем к истории петербургских привидений, которых в Северной столице насчитывается немало. Практически любая европейская столица с течением лет, кроме людей, начинала обрастать и другими обитателями, к нашему миру не имевшими отношения. Четко прослеживается несомненная национальная специфика для разных мест. Отчего-то так получилось, что именно Прага безусловно держит европейское лидерство по количеству привидений, появляющихся под открытым небом, – на улицах, площадях, мостах. Лондонские призраки, наоборот, предпочитают дома и дворцы – зато в провинции и английские, и шотландские привидения весьма обожают проселочные дороги, пустоши, словом, как сказали бы французы, «пленэр». Вообще тема интереснейшая, но никто до сих пор, насколько мне известно, так и не написал труд под названием «Призраки европейских столиц», где тщательно исследовал бы как закономерности, так и те самые национальные особенности. А жаль, интереснейшее было бы чтение…

Что до петербургских привидений, то после кропотливого изучения предмета можно говорить со всей уверенностью: они достаточно часто появлялись как на улицах, так и под крышами (конечно, не стоило доводить дело до наукообразного абсурда и вычислять процентное соотношение, хотя приблизительные подсчеты проделать было не так уж трудно).

Кому отдать первенство среди гостей из другого мира, известно совершенно точно. Та зловещая гостья, что незадолго до смерти явилась к Екатерине I, на почетное первое место, думается мне, претендовать никак не может. Если применить подобие научного метода (а почему бы и не применить, если это не запрещено ни Конституцией, ни законом?), гостья Екатерины никак не может считаться «настоящим», «классическим» призраком. Призрак – это явившаяся человеку тень кого-то другого, не его самого. А в случае с Екатериной был классический «доппельгангер», то есть предвещающий смерть двойник. А это, с точки зрения строгой классификации (кто сказал и постановил, что мы не можем ее применять и в данном случае?), совсем другое…

Первым «классическим» петербургским призраком оказался Петр I. Рассказы об этом были отнюдь не единичными и не редкими. Уже в первые годы царствования Анны Иоанновны широко распространились потаенные пересуды: говорили, что на берегу Невы частенько появляется призрачный император, причем исключительно в непогоду (летом – когда вода в Неве стоит высоко и с залива дует сильный ветер, а небо закутано тучами, зимой – в метель, в пургу). Встретить призрака можно и на невских берегах, и, если дело происходит зимой, на невском льду. Что характерно, считалось: такая встреча – исключительно к худу. Шептались, что иных невезучих прохожих призрак тут же зашибает своей знаменитой тростью, больше похожей на дубину. Если встречного император не тронул, а всего-навсего зыркнул горящими глазами и прошел мимо, это опять-таки не сулит ничего хорошего, предвещает скорую смерть либо самого человека, либо кого-то из его родных и близких. Разговоры эти упорно кружили несколько десятилетий. Есть смутные упоминания, что тень Петра являлась внуку, Петру III, – учитывая, какой смертью умер Петр Федорович, встреча опять-таки была к худу…

Одна из таких встреч, что любопытно, отлично документирована – случилась она с Павлом I еще в бытность его наследником престола, о чем он рассказал своим близким друзьям, и те прилежно все записали до смерти Павла. Думается мне, имеет смысл привести эту запись целиком. Очень уж мало в истории осталось подобных записей, чья достоверность сомнению не подвергается…

«Однажды вечером или, пожалуй, уже ночью я, в сопровождении Куракина и двух слуг, шел по петербургским улицам, чтобы освежиться, сделать прогулку инкогнито при лунном освещении. Лунный свет был так ярок, что можно было читать, и тени, следовательно, были очень густы. При повороте в одну из улиц я вдруг увидел в глубине подъезда высокую худую фигуру, завернутую в плащ вроде испанского, и в военной, надвинутой на глаза шляпе. Она будто ждала кого-то. Только что я миновал ее, она вышла и пошла около меня с левой стороны, не говоря ни слова; я не мог разглядеть ни одной черты ее лица. Мне казалось, что ноги ее, ступая по плитам тротуара, производили странный звук, как будто камень ударялся о камень. Я был изумлен, и охватившее меня чувство стало еще сильнее, когда я ощутил ледяной холод в моем левом боку, со стороны незнакомца. Я вздрогнул.

Вдруг из-под плаща, закрывавшего рот таинственного спутника, раздался глухой и грустный голос: “Павел!”

Я был во власти какой-то неведомой силы и машинально отвечал: “Что вам нужно?” – “Павел”, – сказал опять голос, на этот раз, впрочем, как-то сочувственно, но с еще большим оттенком грусти. Я не мог сказать ни слова. Голос снова назвал меня по имени, и незнакомец остановился. Я чувствовал какую-то внутреннюю потребность сделать то же. “Павел! Бедный Павел! Бедный князь!”

Я обратился к Куракину, который также остановился.

– Слышишь? – спросил я его.

– Ничего не слышу, – отвечал тот. – Решительно ничего.

Что касается меня, то этот голос и до сих пор еще раздается в моих ушах. Я сделал отчаянное усилие над собой и спросил незнакомца, кто он и что ему нужно? “Кто я? Бедный Павел! Я тот, кто принимает участие в твоей судьбе и кто хочет, чтобы ты не особенно привязывался к этому миру, потому что ты недолго останешься в нем. Живи по законам справедливости, и конец твой будет спокоен. Бойся укора совести: для благородной души нет более чувствительного наказания”.

Фигура пошла снова, глядя на меня все тем же проницательным взором. Я шел за ней, потому что теперь она направляла меня. Это продолжалось более часа. Где мы шли, я не знал. Наконец мы пришли к большой площади. Фигура пошла прямо к одному как бы заранее отмеченному месту, где в то время воздвигался монумент Петру Великому. Я, конечно, следовал за ней и затем остановился. “Прощай, Павел! – сказал он. – Ты еще увидишь меня опять здесь и еще кое-где”.

При этом шляпа фигуры поднялась как бы сама собой, и глазам моим представились орлиный взор, могучий лоб и строгая улыбка моего предка Петра Великого. Когда я пришел в себя от страха и удивления, его уже не было».

Второй собеседник Павла, тоже записавший его рассказ, уточнил: когда загадочная фигура появилась, Павел спросил у Куракина, не может ли князь сказать, что это за странная персона шагает слева? Куракин в крайнем удивлении ответил: «Павел идет, так близко держась левым боком к стене, что никого просто-напросто не может оказаться меж ним и домом».

Вот такая история. Установить с точностью до года, когда именно произошла эта загадочная встреча, невозможно: записавшие рассказ Павла не привели точной даты. Воздвигать монумент Петру начали в 1768 году, а торжественное открытие состоялось в 1782 году. Где-то в этом промежутке.

То, что спутники Павла, князь Куракин и двое слуг, не видели и не слышали загадочного незнакомца, удивлять не должно. С незапамятных времен известно: иногда призрака видят и слышат все, кто присутствует при его явлении, а иногда – кто-то один, потому что призрак приходит к нему одному, а не для всеобщего обозрения, если можно так выразиться. Примеры известны еще с античных времен, например подобный случай встречается в «Одиссее»: богиня Афина Паллада явилась только к Одиссею, все остальные, в тот момент находившиеся в зале, ее не видели и не слышали – разве что собаки, как известно, способные чуять многое из нездешнего, с визгом разбежались по углам…

Павел отличался, что греха таить, изрядным сумасбродством (в таких случаях англичане употребляют деликатное определение «эксцентричный джентльмен») – но вот в розыгрышах никогда не был замечен, не имелось у него такой привычки.

Что еще можно сказать? Петр в очередной раз выступил в роли злого вестника, напророчив преждевременную смерть. Правда, лично меня удивляют кое-какие его слова: упоминания о благородстве, совести и справедливости. Странно как-то, что об этих понятиях говорит Петр, проживший всю жизнь так, словно и представления не имел об их существовании…

После появления на нынешнем своем месте Медного всадника появился новый пласт «городских легенд». Столь же долго и часто кружили разговоры: в темные и ненастные ночи (зимой – в метель и пургу) страшный всадник соскакивает с постамента и скачет в окрестностях, подстерегая жертву. По рассказам, остались свидетельства тех счастливцев, кому все же удалось убежать от жуткого преследователя. А в наши дни люди, которым, в общем, можно верить, утверждали: в архивах сохранились полицейские документы того времени о находках неподалеку от памятника странных трупов – прямо-таки вбитых в землю страшной тяжестью, так, что не осталось ни единой целой косточки.

Некоторые подыскивают вполне материалистическое объяснение: считают, что в Петербурге попросту работала шайка грабителей и убийц, как раз и использовавших очередную «городскую легенду». Лично мне в это верится плохо: довольно много времени потребовалось бы, чтобы привести труп убитого и ограбленного в такое именно состояние, – а любой преступник всегда стремится скрыться с места преступления как можно быстрее. Как бы там ни было, нет сведений о том, что полиция устраивала в тех местах засады.

Да, вот еще что. Князь Куракин, спутник Павла в той ночной прогулке, впоследствии занимал позицию довольно своеобразную: он ничего не подтверждал и ничего не опровергал, он просто-напросто уклонялся от разговоров на эту тему, насколько удавалось…

И, наконец, лично я решительно не верю в одну-единственную деталь: в то, что Петр пообещал Павлу увидеться с ним «кое-где еще» – то есть явно после смерти. Не верю по простой причине: умный и благородный Павел, которого называли «русским Гамлетом», и Петр, по выражению Льва Толстого, «осатанелый зверь», никак не могли встретиться в другой жизни, потому что просто обязаны были оказаться в разных местах… Вообще, если вспомнить встречу Гамлета с тенью, выдавшей себя за его отца, можно и задаться вопросом: Петра Павел встретил той ночью или кого-то другого? Ответа не доискаться…

Еще о памятниках. Я могу и ошибаться, скрупулезные исследователи могут обнаружить и другое, но очень похоже, что оживающий по ночам монумент Петра I – явление для России уникальное. Но не для остальной Европы. Там подобные рассказы кружили во множестве еще со времен раннего Средневековья, причем большей частью относились к Италии, к тамошним античным статуям. Отнюдь не ко всем без разбора – одни считались в этом отношении совершенно безобидными, а вот про другие упорно твердили, что никак не стоит устраиваться возле них на ночлег – может кончиться очень печально…

Примерно с конца XVIII века в Швеции гуляли схожие рассказы о памятниках двум самым знаменитым шведским королям – Карлу IX и Густаву-Адольфу (оба, кстати, убиты на войне). По преданиям, оба порой покидают постаменты, разгуливают вокруг и даже общаются с прохожими. Причем поведение их четко разграничено: если беседа с бронзовым Карлом IX и не послужит добрым предзнаменованием, то и зла не принесет, – а вот от Густава-Адольфа не одну сотню лет советуют тут же убегать со всех ног, если жизнь дорога…

Интересно, что среди поселившихся в Сибири русских очень быстро стали распространяться схожие рассказы о старинных истуканах, «каменных бабах». Утверждали, что иные ночами бродят по окрестностям и запоздавшему путнику (исключений не бывает) лучше с ними не встречаться. Одним словом, и «Медный всадник» Пушкина, и «Венера Илльская» Проспера Мериме основаны в первую очередь не на творческой фантазии авторов, а на старинных народных преданиях…

В XIX веке, во второй его половине, разговоры о призраке Петра I как-то поутихли – и вообще больше не говорили об охотившемся ночью за людьми Медном всаднике (хотя от старых петербуржцев доводилось слышать и другое). Однако в XX веке призрачный Петр не раз появлялся в Зимнем дворце – об этом, в частности, писала немецким родственничкам императрица Александра Федоровна. Писала и о появлении призрака Екатерины II в Петергофе.

Есть сведения, что в своем любимом Летнем дворце появлялся призрак императрицы Анны Иоанновны. Источник, правда, единственный – императрица Елизавета Петровна. Она рассказывала, что несколько раз видела «царицу престрашного зраку». Правда, на сей раз это не служило ни к добру, ни к худу. Елизавета была убеждена, что суровая тетушка показывается ей из чистой зловредности – ненавидя племянницу при жизни, хотела досадить ей и после смерти. В общем-то, такая версия Елизаветы полностью соответствует историческим реалиям. Анна относилась к племяннице без тени дружеского расположения – несомненно, оттого, что у Елизаветы в некотором смысле было больше прав на престол, чем у нее самой. Анна была племянницей Петра, зато Елизавета – его родной дочерью. А потому племянница оставалась для тетки вечной угрозой: превосходно помнила, как Екатерину I возвела на престол всего-то парочка гвардейских полков, да и сама Анна, которой знать предназначала роль куклы на троне, стала самовластной исключительно оттого, что ее в этом поддержала ватага гвардейцев и дворян со шпагами наголо…

Прекрасно это понимавшая Елизавета много лет прожила в постоянном напряжении и вечном страхе оказаться если не за решеткой, то в каком-нибудь дальнем монастыре, мало чем отличавшемся от тюрьмы (как произошло и с царевной Софьей, и с Евдокией Лопухиной).

По каким-то своим соображениям, так и оставшимся для нас неизвестными, Анна племянницу в монастырь так и не отправила – зато чуть ли не десяток раз откровенно пыталась выпихнуть ее замуж куда-нибудь подальше за границу, после чего моментально бы избавилась от лишней головной боли – во всей Европе действовало правило, по которому выданная замуж за границу принцесса уже не могла претендовать на трон в своем отечестве. Список женихов известен поименно – от германских владетельных князей до французского принца Конти, – но всякий раз как-то не складывалось. Елизавета так и осталась в России – при немалом количестве приставленных к ней Анной соглядатаев. Анна бдила зорко. Нужно сказать, что «науку страсти нежной» Елизавета начала постигать в довольно юном возрасте, что по меркам ХVIII столетия было делом самым обыкновенным. Одного ее сердечного друга, молодого гвардейского поручика Алексея Шубина, Анна велела по насквозь придуманным обвинениям сослать на тогдашний край света, на Камчатку. Притом что ни прежде, ни после никаким утеснениям не подвергался ни один из прочих любовников жизнерадостной царевны. Тут уж все лежало на поверхности – Шубин был гвардейский офицер. Гвардейские офицеры и имеющая все права на престол девушка – сочетание крайне взрывоопасное…

Елизавета, должно быть, правильно все поняла и тактику изменила. Перестала поддерживать какие бы то ни было связи с офицерами, а вот с рядовыми гвардейцами, наоборот, отношения завязала самые тесные. Нисколько, правда, не амурные: она частенько сиживала в застольях гвардейцев, устраивала для них застолья у себя дома, не раз выступала крестной матерью их детей, с невинным видом объясняя это привычкой к неопасным гулянкам. Да вдобавок, на двести пятьдесят лет предвосхитив знаменитые «хождения в народ» Бориса, понимать, Ельцина, водила с их дочками хороводы и играла в тогдашние народные игры.

Сработало как нельзя лучше. Среди всех прочих гвардейских переворотов в Российской империи учиненный Елизаветой уникален тем, что был единственным, которым не руководили офицеры. «Мозговым центром» стали несколько цивильных дворян и французский врач (он же французский шпион) доктор Лесток, а среди военных, отправившихся в ту историческую ночь за санями Елизаветы свергать прежнюю администрацию, самым старшим по званию оказался сержант Грюнштейн. При заговоре отирался еще и армейский капитан Шварц, но он не в гвардии и даже не в армии служил, а трудился инженером на корабельной верфи.

Со свойственным мне ехидством (ну есть грех) не могу удержаться, чтобы попутно не разрушить один из устоявшихся исторических мифов: якобы возмущенные «немецким засильем» бравые славяне в солдатских мундирах возвели на престол дочь Петра Великого, разогнав обосновавшуюся вокруг престола клятую немчуру.

Исторической правде это не вполне соответствует. В «мозговом центре» состоял, кроме русских, еще и принц Гессен-Гамбургский, личность как-то не вполне и славянская, точнее говоря, не славянская вовсе. Помянутый Шварц был немцем, не так уж и давно приехавшим в Россию после того, как косная Европа не оценила его как видного инженера (ну по крайней мере он сам так рассказывал, правда, никаких инженерных дипломов так и не предъявил. «В те времена люди не стыдились называть себя как им больше нравилось». (В. Пикуль)). А сержант Грюнштейн, сыгравший немалую роль в подготовке переворота, и вовсе (кому угодно, можете держаться за стулья) чистокровный еврей, много лет торговавший в Дрездене всевозможной ювелиркой и обосновавшийся в России тоже не так давно. Да и среди рядовых гвардейцев в некотором количестве имелись иноземцы. Так что «всплеск национального самосознания» – не вполне правильное определение.

Ну да, опять очередное историческое отступление. Положа руку на сердце, я их допускаю умышленно: не хочу, чтобы книга превратилась в очередной сборник «жутиков», каких уже предостаточно. Твердо намерен при возможности еще и дать читателю кое-какое представление об описываемых временах, о людях и исторических реалиях, а также и забытых, но безусловно интересных – и достоверных! – исторических фактах, то забавных, то печальных.

Так вот, конец означенного немца Шварца был печален. Гренадерская рота Преображенского полка, выступившая в ту ночь за Елизавету, была наименована лейб-кампанией и получила прямо-таки фантастические привилегии и льготы. Об этом написано подробно и много, так что в хорошо известные подробности я углубляться не буду. Лишь повторю вслед за многими: форменным образом одуревшие от своего исключительного положения в армии и империи лейб-кампанцы сплошь и рядом буянили вовсе уж запредельно даже по меркам буйного XVIII столетия, прекрасно зная, что «матушка» не то что наказывать, но и ругать не будет (как оно и случалось).

Осталось немало полицейских рапортов, проникнутых унылым бессилием. Некий бравый лейб-кампанец средь бела дня украл из лавки молодую служанку и продал ее за три рубля архимандриту (зачем девица архимандриту понадобилась, каждый волен судить в меру своей испорченности). Другой хотел купить на базаре глиняный горшок за три копейки, а продавец не соглашался отдать дешевле чем за шесть. Торговались они так, торговались, перешли на личности… Гвардеец был при ружье. Сорвал его с плеча и уложил несговорчивого горшечника наповал, после чего вразвалочку удалился.

Начальствовал над лейб-кампанией, кстати, опять-таки не природный славянин, а помянутый принц Гессен-Гамбургский. Как-то он посадил под арест рядового за очередную буйную выходку. Лейб-кампания разозлилась и по размышлении выбрала оригинальный метод протеста: гвардейцы договорились не появляться во дворце Елизаветы, где обычно от них было не протолкнуться. Удивленная столь небывалым событием Елизавета выяснила, в чем причина, и быстренько велела провинившегося выпустить.

Сержант лейб-кампании Ивинский на мелкое хулиганство не разменивался. Он был этакой звездой ночного переворота – именно он разбудил и вытащил из постели правительницу Анну Леопольдовну, объявив ей, что власть переменилась. Потом он уже собственным умом задумал масштабное предприятие: составить заговор и перебить всех клятых иностранцев, пребывавших в милости у Елизаветы. Кроме патриотических, тут имели место быть и сугубо меркантильные побуждения: Ивинский собирался в ходе предприятия самолично прикончить собрата по перевороту Грюнштейна, чтобы скоропостижно жениться на его вдове. Игра стоила свеч: Грюнштейн получал в награду около тысячи крепостных душ, которые должны были перейти по наследству к вдове. Было из-за чего стараться.

Кто-то донес – как бы не сама мадам Грюнштейн, которой Ивинский рассказал о своих планах. Сержанта немного подержали в крепости и отпустили без малейшего наказания – ну мало ли у кого какие матримониальные планы могут быть…

Впрочем, порой многое сходило с рук и воякам, не имевшим никакого отношения к лейб-кампании. В апреле 1743 года группа рядовых гвардейцев напали в трактире на нескольких офицеров из немцев, всячески их обматерили, а потом заявили, что у них есть собственноручный приказ матушки государыни перерезать и перевешать «немецких собак всех до одного». Схватились уже за тесаки (или что там у них висело на поясе), смертоубийства не вышло – вмешались военные патрули и всех повязали. Суд сгоряча приговорил зачинщиков к смертной казни, но вмешалась Елизавета и моментально восстановила справедливость: приговоренных всего-навсего перевели в другие гарнизоны, не особенно и отдаленные. А под арестом какое-то время просидели как раз подвергшиеся нападению немцы – а чего они столь вызывающе средь бела дня в трактире в бильярд играли? Потом, правда, выпустили без всяких последствий. Добрейшей души была матушка императрица – а могла бы и на Камчатку закатать…

Так вот, бравый капитан Шварц и его печальная кончина… Куда уж печальнее, вы, наверное, согласитесь. Как-то Шварц встретил молодую и, надо полагать, сексапильную крестьянку. Не размениваясь на пошлые ухаживания, средь бела дня поволок ее в оказавшийся поблизости стог, браво вопя:

– Лейб-кампании ни в чем отказа быть не может!

Красавица определенно придерживалась противоположного мнения. Схватила оказавшиеся тут же вилы и убила Шварца до смерти. Печально, да.

Итак… Вскоре после своего воцарения Елизавета велела снести Летний дворец Анны и построить на его месте свой собственный под тем же названием (сейчас на том месте – Михайловский замок). Возможно, все дело было в том, что деревянный дворец попросту обветшал. Но возможно, причиной послужил еще и преследовавший Елизавету призрак Анны Иоанновны.

Как бы там ни было, о призраке Анны Иоанновны нам известно исключительно со слов Елизаветы. О призраке ее самой ничего неизвестно вообще – ну как-то не появлялся… О призраке Екатерины II упоминается крайне скупо (письма императрицы Александры Федоровны). Если его видели, то, безусловно, очень и очень редко.

А вот история появлений призрака Павла I гораздо более богата и обстоятельна – и, что характерно, тянется вплоть до наших дней. Да, именно так и обстоит…

Михайловский замок, в котором Павел был убит вельможной сволочью, пожалуй, самое загадочное здание императорского Петербурга. Быть может, знатоки истории Петербурга меня, космача из сибирских лесов, и поправят, но лично мне кажется, что это единственный дом старого Петербурга, наиболее близкий по стилю к средневековым рыцарским замкам. Как и средневековые замки, окружен водой: Мойка, Фонтанка и два специально прорытых при строительстве канала, цепной мост, поднимавшийся на ночь (увы, эти предосторожности императора от убийц не спасли). Сколько старых легенд кружит вокруг замка, с ходу подсчитать решительно невозможно.

Само его название окутано легендой, согласно которой часовому, стоявшему на посту у второго Летнего дворца, построенного Елизаветой, явился «сияющий юноша» и объявил, что он – архангел Михаил. После чего велел немедленно идти к императору и передать, что Летний дворец следует немедленно разрушить, а на его месте возвести дворец, и при нем – церковь, посвященную архистратигу Михаилу. Случай оказался настолько из ряда вон выходящим, что часовой, нарушив строжайшие предписания воинского устава, пошел к императору и передал слова небесного гостя. Павел отнесся к этому со всей серьезностью и в тот же день отдал должные распоряжения.

Правда, есть и более приземленная версия, по которой Михайловский замок получил свое название уже после начала строительства, в честь новорожденного великого князя Михаила Павловича. Какое из двух объяснений верное, нам уже не узнать…

Совершеннейшая загадка – необычный красновато-коричневый цвет замка, никогда прежде (и никогда после) не встречавшийся в петербургской архитектуре. Еще при жизни Павла появилась романтическая легенда: на дворцовом балу красавица Анна Лопухина (будущая фаворитка императора, за которой он тогда ухаживал) обронила перчатку такого именно цвета. Император, неизменно пребывавший поблизости, тут же галантно перчатку поднял – и, присмотревшись к ней, решил окрасить в этот цвет уже почти достроенный замок – и тут же отправил перчатку руководившему строительством архитектору Бренне с соответствующими инструкциями.

(Кое в чем эта легенда перекликается со знаменитым английским преданием о появлении ордена Подвязки. Во время танца фаворитка короля обронила подвязку, послышались было смешки, но король изрек историческую фразу: «Стыд тому, кто дурно об этом подумает» – и надел подвязку себе на ногу. Сегодняшние регалии ордена Подвязки – звезда, орденский знак-медальон и голубая матерчатая повязка на пряжке, которая носится над коленом левой ноги. На подвязке вышиты исторические слова короля – они же имеются на звезде и знаке.)

И здесь присутствует более рационалистическое объяснение. Некоторые считают, что красный был выбран оттого, что это геральдический цвет Мальтийского ордена, великим магистром которого Павел к тому времени стал. Вот только у мальтийцев было несколько геральдических цветов, и главные из них – как раз белый и черный.

Методы работы дипломатов не меняются с давних пор: они собирают в стране пребывания в первую очередь ту информацию, что имеет самое широкое хождение, часто пренебрегая менее распространенной. Саксонский посланник Розенцвейг в сообщении о Михайловском замке как раз держался обеих «романтических» версий: «У дворца имя Архангела и краски любовницы». Значит, именно они были самыми употребительными.

Что интересно: вскоре многие придворные, чтобы лишний раз подольститься к императору, начали наперегонки перекрашивать свои дома в «краски любовницы». Вроде бы и краски были те же самые, и кисти, и маляры, но вот поди ж ты: что-то постоянно не ладилось, не то, так это. И Михайловский замок остался единственным в Петербурге зданием такого колера.

Есть еще кое-что интересное, связанное с Михайловским, или Красным, как еще его называли, замком, но об этом – в следующей главе, так будет более уместно…

Павел полюбил свой замок так, что переселился туда даже прежде, чем успела высохнуть штукатурка на стенах – и в коридорах стояли форменные туманы, сквозь которые размытыми пятнами пробивались огоньки свечей.

Там Павла и убили, о чем в Российской империи разрешили писать только после 1905 года.

Александр, родной сын, кровиночка, в ту пору – юноша крайне либеральных взглядов, о заговоре прекрасно знал с самого начала. Но что до убийства… отношение у меня к этому персонажу самое скверное – за все его идеи, послужившие только во вред России. Здесь и совершенно не отвечавший стратегическим интересам России поход в Париж ради окончательного сокрушения Наполеона (а ведь как отговаривал Кутузов! Не отговорил…). И мины замедленного действия в виде широчайшей автономии Польше и Финляндии. Первая рванула уже через шесть лет после смерти Александра долгим и кровавым мятежом. Вторая сработала несколько десятилетий спустя, когда Финляндия стала прямо-таки землей обетованной для революционеров всех мастей – извлечь их оттуда было лишь самую чуточку легче, чем с Луны…

И тем не менее при любой неприязни следует сохранять объективность. Поэтому я не могу присоединиться к тем недоброжелателям Александра, что упрекают его еще и за то, что «знал заранее об убийстве отца». Нет уж, давайте «без гнева и беспристрастно». Предполагать именно такое развитие событий – мог. Точно знать не мог никак. Опыт прежних дворцовых переворотов никак не мог помочь с однозначным выводом и точным прогнозом. Свергнутого Петра III очень быстро убили. Но свергнутого младенца императора Иоанна Антоновича, его родителей, всю их родню, а заодно и опасных для новой власти сановников всего лишь десятилетиями держали в строгом заточении. Характерно, что сам Павел двадцать два года, до смерти матери и своего воцарения, не располагал точными сведениями о судьбе отца. Не зря задал графу Гувдовичу свой знаменитый вопрос: «Жив ли мой отец?» То есть – считал, что отец все же томится все эти годы в каком-нибудь секретном каземате. Вообще, убийство Павла имеет и некоторые черты пьяной импровизации…

Переворот 11 марта 1801 года оказался уникальным среди всех прочих гвардейских удавшихся мятежей тем, что его участники не получили ни малейших материальных выгод. А те, что получили, зависели исключительно от них самих: многие из них неплохо наживались на торговле с Англией, а введенная Павлом торговая блокада их доходы изрядно подорвала. Собственно, из-за этого они Павла и убили – после чего денежки потекли в карманы вновь.

Но вот сверху они никаких наград не получили. Наоборот: ради соблюдения светских приличий Александр деликатненько отправил всех главарей переворота в отставку, в свои дальние имения. Как-то неприлично было бы перед Европой, останься эта публика при дворе и в свете…

Одним из первых Петербург покинул не по своей воле глава заговора фон Пален, петербургский генерал-губернатор. Немец был двужильный: в своем захолустном имении он умер только в 1826 году, пережив и Александра, и многих сообщников, хотя иные были гораздо моложе его годами.

Жилось ему в небедном имении, конечно же, уютно, сытно и покойно – за исключением одного-единственного дня в году…

Существует лишь одно свидетельство о появлении призрака Петра III – Григорий Орлов, один из его убийц, рассказывал не раз, что тень жертвы частенько приходит укорить убийцу. Вот только относятся эти рассказы к последним шести годам жизни Орлова, которые он провел уже в совершеннейшем безумии, при полном распаде личности, так что мы, скорее всего, имеем дело с химерами больного мозга.

А вот с Паленом обстояло совершенно иначе…

Современники вспоминали: в каждую годовщину ночи цареубийства Пален еще с раннего вечера напивался до бесчувствия, чтобы до утра проваляться в беспамятстве. И так – почти четверть века. Для такого должны быть очень веские причины. Есть основания всерьез подозревать, что в первую же годовщину к Палену бесшумной тенью пришел гость – и после этого матерый интриган, железный, лишенный всяких сантиментов немец больше двадцати лет глушил себя спиртным, чтобы избежать второй встречи лицом к лицу…

Это – первое появление призрака императора Павла. Но далеко не последнее.

После убийства императора все члены его семьи Михайловский замок покинули, там долго размещали всевозможные третьеразрядные учреждения, а однажды даже сдавали под квартиры частным лицам. В 1819 году после капитального ремонта замок передали Инженерному училищу и через несколько лет официально переименовали в Инженерный замок. Тогда-то в полночь, на первом этаже, в окне спальни, в которой убили Павла, стал появляться призрак императора – белая фигура с зажженной свечой в руках.

Пересуды об этом разлетелись по всему Петербургу. Очевидцев было немало. Вот только довольно быстро выяснилось, что «привидение» – завернувшийся в простыню проказник-юнкер. Его, пойманного с поличным, в соответствии с нравами того отнюдь не вегетарианского времени как следует выпороли розгами и выставили из училища. Но очередная «городская легенда», как это с ними сплошь и рядом бывает, зажила собственной жизнью, расцветая живописными подробностями. Говорили, что прохожим категорически запрещено останавливаться перед тем окном – иначе выскочит секретный караул, сцапает и накажет как следует. Иные добавляли, что один бедолага за такое именно прегрешение был сдан в солдаты на двадцать лет, – но в этих рассказах фигурировал лишь «один молодой ливонец», ни имени его, ни каких бы то ни было подробностей никогда не приводилось. «А был ли мальчик-то?»

В данном случае мы, конечно, имеем дело с явным и недвусмысленным розыгрышем (Н. С. Лесков написал об этой истории рассказ «Привидение в Инженерном замке»).

И тем не менее… Достаточно других свидетельств, уже ничуть не похожих на розыгрыш. Когда замок ремонтировали перед тем, как передать его Инженерному училищу, среди рабочих стали кружить разговоры, что «из стены» часто появляется невысокий человек в треуголке и ботфортах, схожий лицом с покойным императором Павлом, важно расхаживает по коридорам, порой грозит кулаком нерадивым работникам, а потом исчезает так же необъяснимо.

Когда, уже в советские времена, замок стал для посетителей закрытым историческим памятником, подобные разговоры не прекращались долгими годами. Многие утверждали, что видели призрак императора, игравшего на флажолете – маленькой флейте. Таинственно поскрипывал паркет, в пустых помещениях неожиданно распахивались, стучали двери, при полном безветрии хлопали форточки… Особо стоит подчеркнуть, что, в отличие от зловещего привидения Петра I, призрак Павла никогда не считался недобрым предзнаменованием. Добрым, впрочем, тоже – император попросту приходил, вот и все. По отзывам знающих людей, появления императора стали настолько частыми и безобидными, что к нему относились как к чему-то совершенно житейскому, будничному. Более того, хорошим тоном считалось, услышав очередные странные звуки, негромко поздороваться: «Добрый день, Ваше Величество» – от чего не бывает ни хорошего ни плохого, но вежливость соблюдена.

В очередной мой приезд в Питер оказалось, что Михайловский замок только что открылся для посетителей – правда, пока не весь. Я немедленно отправился туда. Осмотрев все что можно, заговорил с одной из смотрительниц и в конце концов спросил прямо: а что, не появляется ли Сам? Она, ничуть не удивившись, совершенно будничным тоном ответила: бывает…

О появлении призрака Александра I сведений нет: вполне возможно, иные бесцветные личности (Александр, в сущности, именно таким и был) попросту недостойны посмертного существования в виде призрака… Впрочем, и далеко не всякая яркая личность после смерти являлась призраком – в отличие от иных своих современников, гораздо менее примечательных. Если здесь есть какая-то закономерность, нам ее не постичь. Почему в Англии, скажем, в XIX веке, не появлялось призраков тех или иных выдающихся государственных или военных деятелей или королевы Виктории – но немало случалось встреч с привидениями самого что ни на есть «простого» звания? Почему в Петербурге никто ни разу не сталкивался с призраком императрицы Елизаветы Петровны – но в конце XIX века по коридорам одного из «присутственных мест» ночью бродило привидение бедно одетой бабы, едва ли не нищенки? Кто бы ответил…

Через несколько лет после смерти императора Николая I петербуржцы часто стали встречать его призрак – главным образом на Дворцовой площади, где Николай любил гулять при жизни в одиночестве. Чаще всего такие встречи случались в метель, в густой снегопад, но иногда просто вечерней порой. При этом нужно отметить, что в облике Николая не было ничего сугубо «призрачного» – самый обычный на вид человек в шинели с меховым воротником и офицерском теплом картузе. Некоторые даже не узнавали его сразу, но потом, когда спохватывались и бросались следом, там никого уже не было…

На приветствия, если таковые следовали, император отвечал кивком. Сохранился рассказ о некоем мещанине, который, вытаращив глаза, простодушно воскликнул:

– Вы ли это, Ваше Величество?!

Ответ был, в общем, в стиле Николая:

– А ты сам не видишь, дурак?

Характерная деталь: в отличие от Петра I, от призрака которого следовало бежать сломя голову, встреча с покойным Николаем с давних пор считалась исключительно добрым предзнаменованием, предвещавшим военным повышение в звании, гражданским чиновникам – повышение в чине, а всем прочим – что-нибудь обязательно хорошее. Последнее известное мне сообщение, которое следует считать достоверным, относится к 1972 году. Человек до сих пор убежден, что по следовавшим вскоре довольно приятным переменам в его жизни он обязан встрече с императором, которого узнал сразу и вежливо приветствовал, получив в ответ знаменитое «милостивое наклонение головы»…

В общем, оказавшись вечерней порой, особенно в снегопад, на Дворцовой площади, поблизости от Зимнего дворца или Эрмитажа, внимательнее приглядывайтесь к встречным. Мало ли что…

Нет сведений и о появлении призраков Александра II, Александра III и Николая II. А вот о Ленине такие сведения есть, связанные не только с московским Кремлем, но и с Петербургом…

Речь у нас пока что идет о коронованных призраках. Однако Ленин, называя вещи своими именами, пусть и не коронованный, но император. Красный император. То, что он сам себя на этот пост назначил, никакого значения не имеет. Не он первый, быть может, и не он последний. Примеров в мировой истории хватало. Достаточно вспомнить, как назначил себя английским королем нормандский герцог Вильгельм Гийом. Основания у него, в общем, были достаточно веские – он приплыл в Англию с войском, разбил отряды тамошнего короля Гарольда, причем сам король погиб в битве. Куда уж весомее…

Точно так же непринужденно назначил себя императором Наполеон Бонапарт – и в ссылку его потом отправили отнюдь не за это. А впоследствии, вдохновившись примером дяди, племянник Бонапарта Шарль Луи, занимавший довольно скромную должность президента Французской республики, устроил переворот и тоже провозгласил себя императором. И ничего, просидел на троне восемнадцать лет, был признан всеми европейскими державами.

(Чуточку не в тему – к вопросу о самопровозглашении уже не отдельных человеческих персон, а целых стран. Несколько лет назад меня крайне позабавила ситуация, когда самопровозглашенная республика Соединенные Штаты Америки отказалась признавать самопровозглашенную Республику Осетию на том основании, что Осетия самопровозглашенная…)

Так вот, весной 1991 года одна супружеская пара видела на набережной Невы неторопливо шагавшего Владимира Ильича в его классическом облике, известном всему прогрессивному человечеству: кепка, распахнутое пальто, бородка. Поначалу петербуржцы приняли его за очередного двойника, идущего фотографироваться с туристами (их к тому времени немало развелось). Но вскоре обратили внимание: сильный встречный ветер на «двойника» не оказывает никакого действия, не треплет полы пальто, не срывает историческую кепку. Какое-то время супруги шли за Лениным, но потом он как-то мгновенно и непонятно исчез с глаз…

Несколько раз Ленина видели в Петербурге и два года спустя, в дни расстрела Верховного Совета.

Лично я этому верю по весьма существенной причине…

Есть в моем родном городе старинный музей, основанный еще при Александре III фармацевтом и краеведом Мартьяновым. Музей не особенно большой, но с историей: он до сих пор считается первым в мире по коллекциям предметов древних сибирских культур. Тогда же, в конце XIX века, получил золотую медаль на Всемирной парижской выставке.

Помимо прочего, там имеется библиотечный зал с неплохим подбором научной литературы конца XIX – начала XX века. До революции в зале разрешалось работать посторонним, не имеющим отношения к музею. Работал там и молодой политический ссыльный по фамилии Ульянов.

Лет сорок назад, во времена, когда советская власть казалась вечной и незыблемой, а все, что имело хоть малейший привкус какой бы то ни было мистики, беспощадно преследовалось как противоречащее коммунистической идеологии, милиционеры из охраны музея рассказывали, что иногда ночами в библиотечном зале ходит… Понятно кто, кому же еще? Рассказывали с большой оглядкой, далеко не каждому. А как говорил герой одного романа: «Это впечатляет – когда на ухо и не каждому»…

Я не проводил тщательных исследований по другим столицам, но фактом является то, что петербургские призраки за время существования города старательно соблюдали некую субординацию: сначала появлялись тени коронованных особ, а уж потом – персоны, стоявшие гораздо ниже на общественной лестнице…

В 1718 году глава Адмиралтейства А. В. Кикин был арестован, жестоко пытан и вскоре казнен – якобы за участие в никогда не существовавшем «заговоре царевича Алексея». Настоящие причины были более прозаичными: ставшие смертельными врагами Кикин и Меншиков то и дело интриговали друг против друга перед императором, пытаясь сжить противника со свету в прямом смысле слова. События сложились так, что повезло как раз Меншикову…

Согласно очередной «городской легенде», перед казнью Кикин крикнул с эшафота, что не даст никому покоя в «бывших своих домах», будет являться привидением к самому Петру, Меншикову и другим своим врагам.

Появлялся ли призрак Кикина перед Петром, сведений нет. А вот с Кунсткамерой обстояло интереснее… В том же 1718 году ее (а заодно и государственную библиотеку) перевели в просторные «Кикины палаты», большое и красивое здание, принадлежавшее главе Адмиралтейства до его ареста.

Тут-то, как разносила молва, и началось… Служители Кунсткамеры втихомолку жаловались, что их донимает по ночам тень Кикина. Что она часто скользит по залам под порывы ветра и зловещие шорохи, и того, кого она коснется, ждут вскорости какие-нибудь напасти. Что при этом гаснут свечи, но воск продолжает плавиться, и в темноте оживают чучела животных и заспиртованные в банках человеческие уродцы.

(Впрочем, про Кунсткамеру сразу после ее создания ходило немало жутких слухов. Говорили, что все привезенные царем из-за границы редкости «мечены Антихристом», что они «не держат свою тень», и если на какую-нибудь из них попадет свет солнца или свечи, тень отделяется и живет своей жизнью, опять-таки богомерзкой.)

Из Кунсткамеры расползались еще слухи, что призрак Кикина ночью выводит кровью на стенах «Государь Алексей I», и эту надпись утром тщательно соскребают, опасаясь докладывать о ней императору.

Меншиков Кунсткамеру не навещал ни разу – впрочем, это можно объяснить и его, мягко скажем, равнодушием к ученым материям…

Говорили еще, что незадолго до падения и ареста Меншиков стал жаловаться близким, что к нему каждую ночь заявляется призрак Кикина, грозит пальцем, предвещает кандалы, бесславную смерть посреди лютой стужи, утрату семейством всех накопленных богатств…

Ну а о Кунсткамере (через десять лет переехавшей в то здание, где она ныне и находится) существует обширный пласт других «городских легенд»…

К классическим «домам с привидениями» безусловно можно отнести здание бывшего Училища правоведения на Фонтанке. В Петербурге в старые времена говорили, что прилегающий к зданию сад (сохранившийся до сих пор) был разбит на месте личного застенка герцога Бирона, где он пытал и убивал людей. Место долго пользовалось недоброй славой, и находились люди, видевшие ночью тени замученных герцогом несчастных. Хотя существовал ли такой застенок, в точности неизвестно…

Второй призрак Училища правоведения уже не бродит возле здания вечерней порой, а иногда разгуливает по длинным коридорам альма-матер. Когда-то на этом месте стоял дом персидского посольства, прибывшего в Петербург сватать царевну Елизавету за шаха Надира (Надир тоже значился в длинном списке несостоявшихся женихов царевны). Кто-то из персонала посольства в чем-то провинился, и ему, не заморачиваясь гуманизмом, отрубили голову – у персидских вельмож были в большом ходу такие незатейливые и эффективные воспитательные меры. С тех пор, поговаривают, обезглавленный перс и бродил по коридорам. Что любопытно, разница в религиях ничуть не мешала покойному мусульманину являться «гяурам» – те самые закономерности, которых мы познать не в состоянии…

С берегов Невы перенесемся ненадолго на берега Сены (кажется, у нас это становится уже не особенно вредной привычкой, а?).

В XIV веке в Париже грянул самый, пожалуй, шумный и известный секс-скандал за всю историю Франции, а уж она такими скандалами богата. Сразу три невестки короля Филиппа Красивого, жены его сыновей Маргарита Бургундская, Жанна Бургундская и Бланка де ла Марш, как оказалось, без всякого почтения к титулам своих мужей одаривали благосклонностью дворянчиков из своей свиты. Объективности ради стоит уточнить, что Жанна в этих забавах, как достоверно было установлено в те времена, не участвовала, но по игривости характера всячески способствовала забавам подруг. Это слишком известная и знаменитая история, чтобы рассказывать ее подробно. Скажу лишь, что в Париже до сих пор поговаривают: темными ночами призраки всех трех и сейчас появляются на берегу Сены, у Нельской башни, где когда-то грешили (вообще-то развлекались они не в башне, а в Лувре, на противоположном берегу реки, но сложилась традиция связывать эти ночные забавы с башней – особенно укрепившаяся, когда к этому приложил бойкое перо Александр Дюма, без которого и здесь не обошлось). Говорят, что они стоят у самой воды, улыбаются и манят проплывающих по Сене, но тех, кто рискнул пристать к берегу, никогда более не видели…

Один мой старый знакомый, предприниматель, попав в Париж еще в начале нашего столетия, закончив с делами, развлекаться стал несколько нетрадиционно, не размениваясь на кабаре со стриптизом и рестораны. Наняв лодку, он ночью не торопясь проплыл по Сене, оглядывая берега. Нельской башни уже давно нет, набережные давно приведены в современный вид, но отличным ориентиром служит Лувр. Так вот, он клялся и божился, что три беспутные красотки там стояли. Улыбались и манили к себе. А француз-лодочник как-то буднично обронил:

– Это бывает, месье…

Есть кое-какие основания моему знакомому верить. В склонности к розыгрышам он никогда не был замечен. Среди «братьев по классу» эту историю никогда не рассказывал, и был прав: легко представить, какую бы репутацию он заработал в кругу таких же деловых людей, возьмись рассказывать о встрече в Париже с призраками. Наконец, в истории моды он был не силен, но рисовал неплохо – и набросал у меня в блокноте платья всех трех. Я проверил потом: это мода начала XIV века…

К чему это я? Во-первых, предприниматель – питерский. Во-вторых, историю эту я выслушал под пивко в двух шагах от знаменитого Фонтанного дома, бывшего дворца графов Шереметевых. А этот дворец с давних пор тоже пользуется в Петербурге репутацией «Дома с привидениями»…

Говорят, что в последние годы царствования Екатерины Великой во дворце жил камер-юнкер Жихарев, молодой красавец, однажды привлекший внимание императрицы, – и завязался роман. Узнав об этом, всесильный «официальный» фаворит Екатерины Платон Зубов подослал убийцу к опасному сопернику, и тот свое черное дело выполнил исправно. С тех пор и появляется часто в коридорах Шереметевского дворца призрак несчастного, взывая к отмщению…

Вообще-то такое вполне в стиле Платона Зубова – личности бездарной, злобной, завистливой, не блиставшей ровным счетом никаким талантами, набившего руку в одном: выпрашивать милости у императрицы, присваивать чужие имения и сколачивать состояние всеми средствами. Однако существование Жихарева историками документально не подтверждено. Возможно, эта «городская легенда» основана на реальном случае екатерининских времен. Однажды императрица обратила внимание на молодого красавца, в котором Потемкин по каким-то своим соображениям как раз и увидел опасного соперника (хотя в других случаях он не ревновал, кажется, вообще был лишен ревности и сам «подставлял» Екатерине этих молодых красавчиков с негласным «джентльменским уговором»: попавшие в «случай» могли вволю набивать себе карман, но не имели права лезть в государственные дела, мешать Потемкину).

Нравы XVIII столетия были сплошь и рядом незатейливы и особым душевным благородством не отличались. Двое офицеров из окружения Потемкина вызвали потенциального фаворита на дуэль, один из них его и убил. Позже Потемкин выдал за него одну из своих племянниц…

Зато второй призрак Шереметевского дворца – личность самая что ни на есть историческая. Это Прасковья Ивановна Жемчугова, чья судьба напоминает роман Дюма. Крепостная актриса графа Шереметева, писаная красавица, как многие ее сестры по ремеслу, получила хорошее образование, знала французский и итальянский.

Знатные господа, владельцы крепостных театров с многочисленными труппами, без зазрения совести превращали красивых актрис в своих, мягко выразимся, фавориток. Это было делом прямо-таки житейским. Однако граф Николай Петрович влюбился в свою крепостную настолько, что предложил ей руку и сердце по всем правилам. Дал ей вольную, но император Павел венчаться не разрешил, очевидно, сочтя брак слишком уж неравным. Обвенчались тайно. Взошедший на престол Александр I дал графу разрешение на пышную свадьбу. Чтобы соблюсти приличия, правда, пошли на подлог: объявили, что отыскались старые бумаги, из которых следует, что Прасковья Ивановна происходит от небогатого, но старого рода шляхтичей Ковалевских (к коему принадлежит по женской линии и автор этих строк), Жемчугова – это красивый сценический псевдоним, какие были тогда в обычае, а настоящая фамилия Прасковьи – Ковалева.

К Шереметевскому дворцу стали срочно пристраивать так называемый «Свадебный флигель», где и собирались устроить свадебное торжество со всем размахом, присущим Шереметевым, одной из богатейших фамилий империи. Однако судьба рассудила иначе: молодая графиня вскоре после рождения сына умерла от тяжелой болезни. Граф пережил ее всего на шесть лет. С того времени и до сих пор рассказывают, что в коридорах дворца можно встретить призрак Прасковьи Ивановны…

Неугомонный при жизни граф Калиостро не обрел покоя и после смерти – должно быть, по присущей ему живости характера. В свое время он (гастролировавший в России под именем графа Феникса и, кроме демонстрации всевозможных чудес, участвовавший и в тайных собраниях масонов) жил во дворце Елагина, одного из видных российских масонов. Именно в Елагином дворце на одноименном острове (когда-то Елагину принадлежал не только дворец, но и весь остров), если верить старинной молве, порой появляется Калиостро. Но не в коридорах, а в дворцовых зеркалах, с масонскими символами в руках – молотком и угольником каменщика. Утверждают, что увидеть Калиостро – ни к добру и ни к худу, призрак всего-навсего на миг воздевает руки к небу, а потом поворачивается спиной и медленно исчезает…

Как известно, пятеро декабристов были повешены на кронверке Петропавловской крепости (лично я очень сожалею, что только пятеро). Очередная «городская легенда» гласит, что утром, в туманном мареве, когда очертания предметов зыбки, а тени загадочны, можно услышать возле кронверка глухие стоны и увидеть призраки пяти повешенных. Происходит это, утверждает молва, дважды в год – 14 декабря, в день восстания, и 13 июля – в день казни…

Отыщутся в Петербурге и свои «нехорошие места». Наверное, самое знаменитое из них – это участок Обводного канала меж Боровским мостом и устьем речки Волковки. Едва ли не со времен основания Петербурга ходили слухи, что давным-давно, в 1300 году, шведы, не так уж и давно принявшие христианство (во всяком случае, позже Руси), где-то в этих местах убили деревенского колдуна и нескольких тамошних ведьм, а потом разорили языческое святилище. С тех пор никаких особенных ужасов вроде бы не происходило, и оскверненные языческие идолы никак не давали о себе знать, но место все равно считалось «нехорошим». Рассказывают, что уже в начале XIX века, когда начали рыть Обводной канал, землекопы отказались было работать на «нехорошем месте», и их наказывали плетьми, а кое-кого и сослали на каторгу.

Еще через сто лет, в начале века следующего, началось… Именно на этом участке мосты стали излюбленным местом бросавшихся в воду самоубийц. Утверждали, что количество их очень уж велико по сравнению с другими мостами и набережными и увеличивается из года в год. Говорили, что в Обводном канале поселился древний злобный дух, каждые три года требующий наибольшее количество жертв. Неизвестно, как там обстояло дело, но человек очень серьезный, один из лучших знатоков истории Петербурга Синдаловский, пишет: «Есть статистика, по которой наибольшее число самоубийц в тех местах приходилось на годы, оканчивающиеся на цифру “3” – или кратные трем. – И уточняет: – По древним финским поверьям цифра “3” была самой мистической».

Позже, в 1923 году, при очередном строительстве наткнулись на круг из старинных каменных плит, украшенных изображениями лабиринтов (еще один древний мистический символ). Предполагается, что это и есть остатки уничтоженного шведами языческого святилища. Что произошло с этими плитами, далее неизвестно, но они были…

Еще о тех самых закономерностях появления призраков, которые мы не в состоянии постичь. Невозможно найти объяснение, почему привидения Белых Дам появляются большей частью в континентальной Европе, а вот призраки-в-сером наиболее часто появляются в Англии – со старинных времен…

А закончить эту главу, пожалуй, лучше всего высказываниями «по теме» людей, которых никак нельзя назвать темными и невежественными, наоборот…

Великий немецкий философ Иммануил Кант: «Философия, не боящаяся скомпрометировать себя рассмотрением различных ничтожных вопросов, часто становится в тупик, наталкиваясь на известные факты, в которых она не может усомниться безнаказанно, а между тем не может им и верить, не поставив себя в смешное положение. Так бывает с рассказами о привидениях… Что же касается меня, то полное неведение насчет того, как дух человеческий вступает в мир и как он из него уходит, запрещает мне отрицать правдивость различных рассказов по этому предмету. Может быть, это покажется странным, но я позволю себе усомниться в каждом из отдельных случаев в частности и, однако, считаю их правдивыми в совокупности».

Знаменитый русский поэт В. А. Жуковский не только часто использовал сюжеты о призраках в своих стихах, но и в свое время написал обширную статью «Нечто о привидениях», которую смело можно считать образцом того самого научного подхода к делу, – ни слепого легковерия, ни огульного отрицания. И вдобавок сформулировал взгляд на проблему, к которому безусловно стоит прислушаться. Некоторые случаи появления привидений он объяснял либо сновидениями, либо свойственными людям предчувствиями. О других писал категорично: «Есть много рассказов, не подверженных никакому сомнению».

Случай, когда Жуковский в Германии, в старинном здании, средь бела дня увидел призрак, заслуживает особенного внимания в первую очередь оттого, что нечто странное одновременно видели двое – поэт и его жена.

«Однажды, идя в определенное время с женою к живописцу Зону, мы всходили по узкой лестнице, я впереди, жена за мной. Вдруг, став ногой на последнюю ступень, я увидел, что от меня что-то черное бросилось вправо и быстро исчезло в углу описанной мною выше площадки (пространное описание площадки я опустил, так как оно, в общем, здесь и не нужно. – А. Б.); какой оно имело образ, не знаю; перед глазами моими мелькнула черная полоса. “Что это?” – спросили мы разом, я у жены, жена меня. Ответа не могло быть никакого». До этого происшествия Жуковский не слышал от хозяев дома никаких рассказов о чем бы то ни было таинственном. Однако когда он рассказал хозяину, помянутому живописцу Зону, о случившемся, тот, нисколько не удивившись, рассказал: согласно преданию, идущему из 1787 года, в семье тогдашнего герцога случилась драма. Его сестра Сибилла, люто ненавидевшая его жену Якобу, добилась заключения Якобы в тюрьму и преданию суду по обвинению в супружеской измене. Якоба скоропостижно скончалась еще до суда – и молва обвиняла Сибиллу в ее отравлении. Академия живописи, где Жуковские видели нечто, как раз и была когда-то герцогским замком. С тех самых пор как в замке разыгралась трагедия, ходили рассказы, что Сибилла, наказанная силами небесными за свое злодеяние, часто посещает место, где все произошло. «Одним является она видимо; другие не видят ее и только слышат; иных каким-нибудь знаком она извещает о своем таинственном присутствии». Жуковский писал еще: «В подобных случаях всего вернее не делать никаких объяснений». Почему он выбрал именно такую точку зрения, сейчас станет ясно. Цитаты из помянутой статьи я приведу довольно обширные, но, по моему глубокому убеждению, без них не обойтись, коли уж мы взялись рассматривать подробно эту тему.

«В этой невозможности приобресть насчет них убеждение (т. е. о привидениях. – А. Б.) выражается для нас закон самого Создателя, который, поместив нас на земле, дабы мы к здешнему, а не к другому какому порядку принадлежали, отделил нас от иного мира таинственной завесою. Эта завеса непроницаема; она порой сама перед нами приподымается, дабы мы знали, что за ней не пусто, но нашей силой никогда раздернута быть не может. Если бы хотя одно явление духа… могло быть доказано так убедительно, что для всего света без изъятия сделалось бы несомненно, то вера в бессмертие души преобратилась бы для всех в очевидность. Это правда, но сей-то очевидности нам и иметь не до́лжно.

Мир духовный есть таинственный мир веры, очевидность принадлежит миру материальному – она есть достояние здешней жизни, заключенной в пределах пространства и времени: наше верховное сокровище – знание, что Бог существует и что душа бессмертна, отдано на сохранение не мелкому рабу необходимости, уму, а вере, которая есть высшее выражение человеческой свободы. Эти явления духов, непостижимые рассудку нашему, строящему свои доказательства и извлекающему свои умственные выводы из материального, суть, так сказать, лучи света, иногда проникающие сквозь завесу, которой мы отделены от духовного мира; они будят душу посреди ленивого покоя земной очевидности, они обещают ей нечто высшее, но его не дают ей, дабы не произвести в ней раздора с тем, что ей дано здесь и чем она здесь быть должна ограничена и определена в своих действиях. Вот причина, почему и всякие явления духа производят в нас чувство ужаса, не похожего ни на какой земной ужас.

По-настоящему всякое такое явление должно бы нас радовать, как явление друга из земли дальней, как весть желанная, – напротив, при нем мы чувствуем себя в присутствии чего-то, нам чужого, с нами разнородного, нам недоступного, имеющее для души нашей такой холод, какой имеет мертвый труп для нашего осязания. Это взгляд в глубину бездонного, где нет жизни, где ничто не имеет образа, где все неприкосновенно, – такой ужас не есть ли явный знак, что принадлежащее иному миру должно быть нам недоступно, пока мы сами принадлежим здешнему, и что оно может быть нашим по одной только вере?

Итак, не отрицая ни существования духов, ни возможности их сообщения с нами, не будем преследовать их тайны своими умствованиями, вредными, часто гибельными для нашего разума, будем со смиренною верою стоять перед опущенной завесою, будем радоваться ее трепетанием, убеждающим нас, что за ней есть жизнь, но не дерзнем и желать ее погубительного расторжения: оно было бы для нас вероубийством».

Позже другими словами, но практически о том же самом писал Ф. М. Достоевский: «Привидения – клочки и отрывки других миров, здоровому человеку их незачем видеть, здоровый человек есть наиболее земной человек, должен жить одной земной жизнью для полноты и порядка. А чуть заболел, чуть нарушился нормальный земной порядок в организме, тотчас и начинает сказываться возможность другого мира, и чем больше болен, тем и соприкосновений с другим миром больше».

Легко понять, что под «болезнями» Достоевский имеет в виду не обычные хвори, а некий духовный разлад в человеке, который опасно превращать в запущенную болезнь.

Одним словом, никогда не разговаривайте с привидениями и не спрашивайте их, от кого они, – они могут и солгать. И уж не стоит человеку самому пытаться отдергивать эту завесу…

Глава 3. Мосты и монументы

Немало «городских легенд» связано и с петербургскими мостами – иногда жутковатых, иногда способных лишь заставить улыбнуться.

К первым, безусловно, относятся легенды Литейного моста. При его строительстве, в 1876 и 1877 годах, произошли две катастрофы, когда погибли более 20 человек. При сооружении опор на дне нашли большой валун, и вскоре поползли разговоры, что это и есть старинный Кровавый Камень языческих святилищ, которому когда-то приносили человеческие жертвы. Говорили, что потревоженные языческие духи начнут мстить. Особенно они усилились после завершения строительства, когда Литейный мост, как и Обводный, стал словно магнитом притягивать самоубийц.

С этими легендами тесно переплелось еще одно предание, кажется, не имеющее аналогов в Европе, – предание о мосте-призраке. Говорили разное: что этот призрачный мост время от времени появляется неподалеку от Литейного, хотя точного места никто не знает; что этот мост окутывает туман, и неосторожно ступивший на него одинокий пешеход может попасть в иные времена или в иные земли – но куда бы ни завел его мост, возврата оттуда нет…

Другие рассказы утверждали, что Литейный как раз и построен на том самом месте, где когда-то стоял мост-«оборотень». И в темные безлунные ночи недалеко от берега появляется черный водоворот, увлекающий самоубийц и просто неосторожных людей в глубины реки. А потом оттуда вылазит всякая нечисть, глумящаяся над теми прохожими, кто, на свое везение, оказался в безопасном отдалении…

Возможно, именно легенды о призрачном мосте послужили поводом для других жутких рассказов, уже касавшихся исключительно тверди земной. Неподалеку от Литейного еще при Павле I была построена Военно-медицинская академия. О ее студентах и кружили слухи, якобы те ночами подкарауливают запоздавших прохожих, душат их и утаскивают тела к себе для анатомических занятий. Полицейских бумаг на сей счет вроде бы нет. Вполне вероятно, в этих «городских легендах» причудливо преломились рассказы о реальных английских «жутиках» того времени: там в свое время получить тела для анатомических театров было не так-то просто, а поскольку спрос всегда рождает предложение, появились целые шайки «похитителей тел» с кладбищ, получившие заимствованное из исламской мифологии название «гули» (гули – это нечто наподобие демонов, пожирающих покойников на кладбищах). В бессмертном романе «Приключения Тома Сойера» именно этим малопочтенным ремеслом занимался вполне респектабельный доктор Робинсон, за что и поплатился жизнью, не сойдясь в цене со зловещим индейцем Джо… Наверняка в России была известна и история шотландского злодея Берка, душившего людей, чтобы продать их тела в анатомический театр…

Очередной всплеск «городских легенд» последовал во времена Ленинградской блокады. Говорили, что Литейный – единственный в городе мост, вообще единственный объект, который столь регулярно и ожесточенно обстреливает немецкая артиллерия. И вызвано это якобы как раз тем, что вновь действует древнее проклятие Кровавого Камня. Некоторые называли мост Чертовым.

Вот эта легенда имела самое что ни на есть материалистическое объяснение. Обстрелы действительно были такими, как о них говорили, но вызваны они были тем, что именно неподалеку от Литейного моста располагался Финляндский вокзал – в свое время единственное место, откуда осуществлялось сообщение с Большой землей. Так что древнее колдовство тут ни при чем…

У Казанского моста нет своих легенд, но у него, единственного в Петербурге, есть свой призрак. Если верить «городским легендам», там каждый год ранним утром первого марта, в годовщину покушения на императора Александра II, появляется призрак знаменитой террористки Софьи Перовской (к слову, правнучки по прямой линии блестящего вельможи екатерининского времени Кирилла Разумовского). Она стоит с белым платком в руке – как стояла когда-то при жизни, подавая этим платком сигнал бомбометателям. Одни связывают ее привидение с Казанским мостом, другие – с мостиком, переброшенным через канал Грибоедова по линии Невского проспекта. Но слухи давние и упорные. Так что посматривайте там, особенно когда непогода и темень. Вроде бы никогда не говорилось, что видение «неистовой Софьи» предвещает беду так, как сулит это встреча с призраком Петра I, но все же от этой особы следует держаться подальше, неизвестно, чего от нее ждать, но уж безусловно – ничего хорошего…

Своя легенда появилась и у Египетского моста – уже в XX веке, после 20 января 1905 года, когда мост рухнул как раз в момент проезда по нему эскадрона Конногвардейского полка. Грешили на усталость металла, но гораздо более правдоподобная версия – размеренная конская поступь вызвала резонанс. Явление старое и достаточно известное – подобрав соответствующие тона, например, можно игрой на скрипке разбить стеклянный бокал, он попросту разлетится сам собой, как случилось с цепями моста. Вряд ли случайно именно после этой трагедии в воинский устав была введена неслыханная прежде команда «Всем идти не в ногу!», которую подают перед тем, как колонна вступает на мост.

Сначала случился скандал. Знаменитая певица Вяльцева пела известный романс:

Мой костер в тумане светит,

Искры гаснут на лету.

Ночью нас никто не встретит.

Мы простимся на мосту…

Из одного угла зала кто-то громко подал голос:

– На каком?

Из другого ответили:

– На Египетском!

Зал хохотал. Цензор на какое-то время запретил исполнение романса. А потом по Петербургу закружил политический анекдот: «До чего довели Россию-матушку! Даже неодушевленные предметы свободы просят. Вот и Египетский мост с цепи сорвался!»

А вскоре распространилась очередная «городская легенда», согласно которой во всем была виновата некая Мария Ильинична Ратнер, жившая тут же, на набережной Фонтанки, напротив моста. Нет, революционеркой она не была и динамит под мост не подкладывала. Просто у нее были свои причины ненавидеть кавалеристов. То ли в молодости ее обольстил и бросил ветреный конногвардейский офицер, то ли тетушке просто надоел стук копыт всадников, проезжавших по мосту что ни день. Как бы там ни было, однажды, выглянув в окошко, она в сердцах пожелала бравым всадникам:

– Чтоб вам провалиться!

Ну они и провалились. Достоверность этой истории сяк волен определять по-своему. Лично мне что-то не верится в эту самую Ильиничну, обладавшую столь мощным телекинезом…

Совершенно безобидные «городские легенды» связаны с первым постоянным мостом через Неву – Благовещенским, по моему глубокому убеждению (и не только моему) самым красивым питерским мостом.

Строили его довольно долго, и стройкой все это время руководил С. В. Кербедз, пожалуй, самый известный русский инженер-мостостроитель XIX века, автор проекта и Благовещенского, и других мостов.

Первая история, возможно, и байка. А возможно и исторический анекдот (напомню: в прежние времена «анекдотом» именовался занимательный реальный случай из жизни какой-нибудь знаменитой персоны). Рассказывали (и это прилежно записал для потомства писатель Нестор Кукольник), что уже после начала строительства Кербедз изобрел машину для забивки свай, самого трудоемкого процесса тогдашнего мостостроения. Однако, представив чертежи начальству, «главнокомандующему» путей сообщения графу Клейнмихелю, получил не награждение или хотя бы похвалу, а наоборот, разнос. Клейнмихель выдал выговор «с занесением» за то, что «зачем он этой машины прежде не изобрел и тем ввел казну в огромные и напрасные работы». Вообще-то Клейнмихель и в самом деле, как бы это помягче выразиться, большим умом похвастать не мог, так что все возможно…

Зато второй случай – явная побасенка, получившая, однако, в Петербурге большое хождение. Говорили, что Николай I, прекрасно понимая всю уникальность и трудность строительства (раньше таких мостов в России не строили), заранее распорядился при завершении каждого нового пролета повышать Кербедза на один чин. Вот Кербедз, узнав об этом, срочно пересмотрел проект и увеличил количество пролетов.

Вздор, конечно, – хотя бы с чисто технической точки зрения. В те времена строительное дело уже довольно высоко поднялось в развитии, и проект подобного моста требовал немалого количества чертежей и технических расчетов, которые один человек в сжатые сроки, «на коленке», ни за что не переделал бы. Однако слухи оказались устойчивыми еще и потому, что обстоятельства для них оказались благоприятными: мост строили семь лет; начав стройку капитаном, Кербедз закончил ее генералом. Но исключительно в силу порядка чинопроизводства. Корпус путей сообщения (занимавшийся не только железными дорогами, как появившееся позже МНС, а именно что всеми путями сообщения, какие только имелись) был конторой привилегированной, технари пользовались большим уважением, носили офицерские чины, щеголяли в красивых мундирах, при шпагах (как два моих прапрапрадеда, начавшие службу как раз в Корпусе при Николае).

И наконец, откровенно забавная деталь. После торжественного открытия моста по Петербургу пошли слухи, что Кербедзу помогала возводить мост нечистая сила. Ничего исконно русского здесь не было – с раннего Средневековья подобные слухи кружили практически обо всех грандиозных и красивых постройках, как мостах, так и соборах. Ну вот как-то не умещалось в сознании у тогдашнего народа, что человек своими собственными усилиями способен создать этакое архитектурное чудо – непременно ухитрился подпрячь на работу чертей, а то и самого дьявола. Правда, для середины XIX века подобные россказни были уже откровенной архаикой, и эта «городская легенда» довольно быстро как-то незаметно угасла сама собой…

Зато из шести «городских легенд», объясняющих происхождение Поцелуева моста, пять вполне себе «мирные». Только одна из них откровенно печальная: якобы именно на этом мосту прощались с родными и близкими, которых вели в расположенную недалеко от моста тюрьму – Литовский замок. Вот только Литовский замок построен гораздо позже моста…

Остальные версии гораздо более лиричны и лишены тени печали. Говорят, что название мост получил оттого, что поблизости располагался Гвардейский флотский экипаж, и на мосту новобранцы прощались с родными, а «старички» – с подругами после увольнительной. Говорят, что в те времена, когда границей Петербурга как раз и был расположившийся на Мойке мост, там прощались с уезжающими. И считалось, что если поцеловать человека на мосту, он непременно вернется в добром здравии. Говорят, что на мосту очень быстро после его строительства стали назначать встречи влюбленные парочки. Что был якобы в старину обычай: целоваться со всеми проходящими и проезжающими по мосту, даже незнакомыми (вот в эту версию верится меньше всего – представляете, какие дикие заторы возникли бы на мосту, будь в ходу постоянное массовое целование?). Более правдоподобная версия гласит: у влюбленных был обычай целоваться, проходя по мосту – чтобы никогда не расстаться.

Ну а более приземленные краеведы считают, что название мост получил либо от фамилии купца Поцелуева, державшего на набережной крайне популярный у петербуржцев трактир, либо от самого названия профессии. В первой половине XVIII века, когда мост построили, кабатчик еще на старинный манер именовался «целовальником», поскольку, приступая к работе, целовал крест в том, что будет вести дела честно и никакого мошенства не допустит (зная человеческую природу, как-то плохо верится, что так уж и все соблюдали столь серьезное установление, как крестное целование…).

И наконец, еще одно безобидное и лирическое поверье связано со Львиным мостом – правда, в наше время оно сошло на нет по причине развития и широкого применения УЗИ – на мост любили ходить будущие мамы. Существовал простой способ определить пол будущего ребенка – если первым встречным будет мужчина, родится мальчик. Если женщина – соответственно девочка.

(А впрочем, и УЗИ ошибается, знаю по собственному опыту. Когда жена ждала ребенка, УЗИ показало девочку. Ну пошел, напился с горя, как наверняка поступили бы многие на моем месте. Второе, более точное обследование показало мальчика. Ну пошел, напился с радости.)

О связанных с памятниками приметах. Когда-то с нешуточным страхом ожидали нашествия на Петербург французов (точнее, разноплеменной орды из представителей доброго десятка европейских народов). У Александра I попросил аудиенции некий офицер – поведал, что ему приснился Медный всадник и заверил: пока он остается в городе, французам тут не бывать (а монумент как раз собирались увезти из города вместе с другими ценностями). Император распорядился памятник не трогать. Неприятель до Петербурга не дошел.

Это, в общем, очередная «городская легенда», но она получила неожиданное продолжение во время Великой Отечественной войны, когда многие памятники в Ленинграде (например, Клодтовских коней) зарывали в землю либо обкладывали мешками с песком и зашивали досками. Широко распространился слух: Ленинграда немцы не возьмут, пока в памятники кому-то из трех знаменитых полководцев – Суворова, Кутузова и Барклая де Толли – не попадет снаряд.

Памятники закапывать не стали. Трудно теперь подсчитать, сколько ожесточенных артиллерийских обстрелов случилось за время блокады, но ни в один памятник не попал ни один снаряд, хотя некоторые другие от осколков пострадали. Впоследствии некоторые считали, что памятники оставили на месте по весьма простой причине: у обессилевших от голода ленинградцев попросту не было сил их прятать. Верится этому объяснению плохо: в сталинские времена умели добиваться выполнения поставленных задач, и будь на высоком уровне принято решение укрыть памятники трем полководцам, нашлись бы способные это сделать люди…

Интересная «городская легенда» связана со статуями не людей, а быков. Нет, быки не расхаживали по ночам подобно Медному всаднику, здесь совсем другая история. В 1827 году у ворот на Скотопригонный двор (главную скотобойню Петербурга) установили на очень низких постаментах (едва ли не на земле) скульптуры двух могучих быков, как бы выбегающих в ужасе из ворот скотобойни.

Быки эти представляли немалую художественно-историческую ценность – их создал В. И. Демут-Малиновский, ваятель не менее популярный, чем Клодт. Именно он создал скульптуры для Горного института. Казанского собора, арки Главного штаба.

Существовало предание, что однажды скульптору приснилось, будто изваянные им быки пришли к нему в гости. Ни он сам, ни его знакомые так и не смогли этот сон истолковать.

Демут-Малиновский умер в 1846 году и был похоронен в Некрополе Александро-Невской лавры. Почти через сто лет, когда немцы в 1941 году подошли к Ленинграду и начали артиллерийские обстрелы города, быков буквально под огнем перевезли тракторами… к Александро-Невской лавре, к воротам Некрополя, где они и простояли до конца войны. Вот и получилось, что быки, хоть и не своей волей, все же «пришли» к своему создателю и четыре года простояли совсем недалеко от его могилы…

И, наконец, легенды о двух подземных ходах, якобы прорытых когда-то в Петербурге. Один вел из здания Третьего отделения в Михайловский замок – совершенно непонятно зачем, Михайловский замок, как мы помним, давно уже именовался Инженерным, и располагавшееся там Инженерное училище было так же далеко от дел тайной политической полиции, как, скажем, консерватория. Второй подземный ход распорядился прорыть император Николай II, чтобы тайно ходить к своей любовнице Матильде Кшесинской. Опять-таки совершенно непонятно, почему Николай выбрал столь сложный и затратный (и привлекший бы внимание всего города) способ приходить к Матильде. Да и известно точно: став императором, Николай всякие отношения с Кшесинской прекратил. Многое иное ставят ему в вину, но вот достоверно известно, что, несмотря на все забавы молодости, супружескую верность он соблюдал свято.

Вообще-то дыма без огня не бывает. Вероятнее всего, обе «городские легенды» родились после широко распространившегося слуха, что под Невой собирается строить туннель знаменитый английский инженер Брунель, тот самый, что, помимо прочего, построил пароход-гигант своего времени «Грейт Истерн». Никаких документальных свидетельств о таких планах не сохранилось. Туннель Брунель действительно построил, но – под Темзой, действующий до сих пор. Что ж, не раз случалось, что одна легенда порождала другие…

Глава 4. В попытках открыть грядущее

В этой главе речь пойдет о вещах, не менее увлекательных и загадочных, чем призраки, – пророчествах и предсказаниях будущего.

Как и к рассказам о привидениях, к ним следует относиться осторожно, с большим разбором. Для примера я вновь, уж простите, отправлюсь в свой любимый старый Париж, где, к великому моему сожалению, все как-то недосуг побывать в «истинной плоти».

История эта весьма известна и присутствует едва ли не в каждой книге, посвященной провидцам и пророчествам, занимая видное место. Прямо-таки классика жанра. Речь идет о знаменитом «пророчестве Казота».

Жак де Казот, поэт и литератор, человек знатный и потому завсегдатай великосветских салонов, с чьей-то легкой руки имел репутацию прорицателя. И однажды на вечере у герцогини де Грамон летом 1788 года Казот буквально ошарашил присутствующих, взявшись предсказать их судьбу. Маркизу де Кондорсе предстояло, чтобы не умереть на эшафоте, принять яд. Фавориту короля де Шамфору – опять-таки, чтобы избежать позорной казни, бритвой вскрыть себе вены в тюрьме. Всесильному в ту пору министру де Малербу – погибнуть на эшафоте. Знаменитому астроному Бейли – умереть от рук разъяренной толпы простонародья. А вот известному атеисту Жану Лагарпу, многие годы бравировавшему своим вольнодумством, – наоборот, избегнуть казни, став добрым христианином и даже монахом.

Каждое из этих предсказаний, взятое само по себе, в отдельности, никого бы не удивило: Фортуна, давно известно, переменчива, не раз случалось, что самые знатные и влиятельные дворяне кончали жизнь на эшафоте. Но на сей раз Казот предсказывал насильственную смерть очень уж многим, помимо тех, кого я перечислил. Особенно была удивлена хозяйка дома, герцогиня де Грамон, и другие дамы, которым, по словам Казота, тоже всего через шесть лет предрекался эшафот, – к тому времени во Франции к женщинам смертная казнь давно уже не применялась, правосудие ограничивалось в их отношении заключением в тюрьму или монастырь, публичной поркой или клеймением. Острая на язычок герцогиня не замедлила спросить:

– А какова же будет ваша собственная участь, господин прорицатель?

Помолчав, Казот мрачно ответил:

– Моя участь будет ничем не лучше вашей, герцогиня…

Через шесть лет бушевал революционный террор. Все названные Казотом погибли именно так, как он предсказывал, – в том числе и он сам. Лагарп последние годы жизни провел в монастыре, где и оставил подробные записки об этом жутком вечере.

Впечатляет, не правда ли? Де Казот и в самом деле существовал, в истории литературы остался как один из зачинателей жанра «романа ужасов», автор классического романа «Влюбленный дьявол». Вот только взявшиеся в свое время искать истоки парижские хваткие журналисты в конце концов выяснили, что эта история увидела свет только в 1818 году в одном из литературных журналов. Никакой «рукописи Лагарпа» так никогда и не нашли. Вообще XIX век во Франции был особенно урожайным на всевозможные литературные фальсификации, главным образом поддельные «мемуары» – и государственных деятелей, и знатных особ, и основателя целой династии парижских палачей Сансона (к этим мистификациям, практически доказано, приложили руку и Бальзак, и Дюма-отец). Однако история «пророчества Казота» без упоминания о ее источнике до сих пор гуляет по страницам иных «авторитетных» сборников…

Другой случай касается уже нашего соотечественника, тоже знаменитости, только другого рода. Когда в 1814 году русские войска вместе с союзниками заняли Париж, там оказался и блестящий гвардеец, совсем в ту пору юный, будущий глава Южного общества декабристов С. И. Муравьев-Апостол. Как-то, заглянув из любопытства к знаменитой парижской гадалке, он захотел узнать о своей судьбе. Гадалка сообщила:

– Вы, сударь, кончите дни на виселице…

Муравьев то ли удивился, то ли даже оскорбился:

– Вы, очевидно, принимаете меня за англичанина, мадам? Я русский, а в России смертная казнь отменена.

Снова прибегнув к своим магическим манипуляциям, гадалка упрямо сказала:

– В какой стране это случится, не могу сказать, но кончите вы на виселице…

Так через двенадцать лет с Муравьевым и произошло в Петропавловской крепости…

История эта не менее известна, чем «пророчество Казота», и кочует по тем же самым книгам. Вот только дело обстоит с ней в точности так же, как с несуществующими «записками Лагарпа». Впервые она появилась в одном из номеров журнала «Русский архив» за 1871 год, якобы «записанная со слов Муравьева», но ни малейших доказательств не приводится. Ну а фамилия знаменитой гадалки была Ленорман…

И тем не менее, как и в случае с призраками, дело никак нельзя свести исключительно к мистификациям и фальсификациям. Потому что иные случаи пророчеств и предсказаний материалистического объяснения не имеют и в подделки зачислены быть не могут. Правда, иногда случалось, что некая «первооснова» оказывалась довольно-таки искаженной дальнейшими пересудами, публикациями и легендами, в чем мы вскоре убедимся. Итак, возвращаемся в Петербург…

Начнем с того, что Петербург, по мнению иных исследователей, неизмеримо более «богат» на всевозможные пророчества и предсказания, сулящие ему как вполне житейские, если можно так выразиться, бедствия, так и вовсе уж апокалипсические ужасы, ничуть не уступающие по творческому пылу американским блокбастерам вроде «Послезавтра».

Со старинных времен известно предсказание о «трех терзающих бедах», грозящих если и не смести Петербург с лица земли, то причинить ему нешуточные бедствия. «Классический», если можно так сказать, вариант гласит: «Первая беда – гостья-беда – злая вода, вторая – неукротимые вихри огненные, третья – мор и глад».

Как бы к этому предсказанию ни относиться, никак нельзя сказать, что оно сочинено задним числом, на манер «пророчества Казота» или «предсказания Муравьеву»). Известно оно с XVIII века…

«Злая вода» опознается предельно легко: это сильнейшие наводнения, обрушивавшиеся на Петербург и в XVIII, и в XIX, и в XX веках.

Огненные вихри можно смело отнести к пожарам XVIII–XIX веков (и о наводнениях, и о пожарах будет подробно рассказано в следующей главе), и, пожалуй, к пожарам Великой Отечественной. «Мор и глад» без малейших натяжек можно отнести к блокаде. Правда, те же предания уверяют, что все напасти кончатся, когда прекрасная светловолосая всадница на белом коне, с тремя цветами в руке трижды объедет вокруг Петербурга и провозгласит: «Терзающим город бедам конец!»

Подобную всадницу никто вроде бы не встречал – но, если пофантазировать, все ли мы знаем о причудах иных блондинок, хорошо знающих предания своего города, могущих себе позволить верхового коня и достаточно умных, чтобы никому не рассказывать об иных своих поездках? Это только в анекдотах блондинки непроходимо глупы. В общем, кто его знает, могла некая вполне реальная красавица и сделать однажды все по пророчеству…

А самое знаменитое предсказание, о котором говорили столетиями, это – «Петербургу быть пусту!» Некоторые приписывают его заточенной в монастырь бывшей царице Евдокии Лопухиной, узнавшей о смерти единственного сына Алексея в петровских застенках. Но гораздо многочисленней другие «городские легенды», попавшие и в романы русских классиков Серебряного века: дьякон Троицкой церкви (во времена Петра – главной церкви Петербурга) однажды вечером увидел возле церкви кикимору, и она-то как раз, грозя костлявым пальцем и ухмыляясь беззубым ртом, зловеще прокаркала: «Петербургу быть пусту!»

Самое любопытное, что у этой, казалось бы, типичной «городской легенды» есть, представьте себе, прочнейшее документальное основание. Правда, все обстояло чуточку не так, как повествуют старинные предания, но в мировой истории это случается не впервые, так что удивляться нечему…

Современный известный историк, доктор исторических наук Е. В. Анисимов обнаружил в архивах дело Тайной канцелярии (которое еще до него читал дореволюционный историк Петербурга М. И. Семевский). Как многие спецслужбы того времени (поговаривают, и нынешние). Тайная канцелярия интересовалась и всевозможными «паранормальными явлениями», в чем была известная логика: иногда не всегда и разберешься, где кончается паранормальное и начинается крамола…

Сначала – своеобразная «сводка о происшествиях», какие составляли уже тогда. Помимо прочего там пишется: «Троицкий протопоп Иоанн Семенов объявил: сего декабря девятого числа (1722 г. – А. Б.) после утрени в церкви того же собора пономарь Дмитрий Матвеев сказывал: что в настоящей против девятого числа в ночи на колокольне был великий стук с жестоким страхом, подобием бегания да и напред тому недели с три в трапезе при часовых солдатах в ночи был великий же стук и как часовой солдат его, пономаря, и прочих караульных в каморе, пришед, разбудил, и в то время в трапезе стукнуло ак, якобы кто упал».

По нынешним представлениям – типичнейший полтергейст. Откуда взялась кикимора? Да просто-напросто, когда о ночных странностях стало известно всему церковному причту, священник Титов и дьякон Федосеев, должно быть полагая себя большими специалистами по паранормальным явлениям, устроили то ли научный, то ли богословский диспут, где обсуждали один-единственный вопрос: что за нечистая сила по ночам колобродит? Отец Герасим придерживался той точки зрения, что проказит черт. Дьякон возражал столь же упорно: по его глубокому убеждению, никакой черт не осмелится сунуться в церковную трапезную, а вот кикимора – нечисть совершенно другого рода, эта где хочешь может объявиться. Так что – кикимора.

К единому мнению так и не пришли, вполне возможно, в пылу дискуссии изрядно потрепав друг друга за бороды, – ну что же, в самых престижных европейских университетах когда-то считалось прямо-таки хорошим тоном во время научных диспутов биться на кулачках и швырять в оппонентов скамейками, причем этот гламур обязывал и студентов, и профессоров.

На том спорщики и разошлись – причем, к своему счастью, особенно болтать о ночных странностях не стали. Правда, Федосеев – до поры до времени. Подключившийся к диспуту псаломщик Максимов, тоже слышавший ночные стуки, расцветил события уже собственными дополнениями: что кикимора не просто хулиганила ночью, а при этом еще и кричала: «Быть Санкт-Питербурху пусту!» Псаломщик оказался исполненным нешуточной житейской мудрости и больше никому о том, что слышал, рассказывать не стал, – а вот дьякон, одаренный житейской мудростью гораздо скуднее, пустился рассказывать кикиморино пророчество знакомым горожанам. Слухи, в то время игравшие роль газет, телевидения и Интернета, вместе взятыми, моментально разлетелись по столице. Огласка получилась изрядная. Как водилось во все времена, доброжелатели просигнализировали куда следует. Явилось немаленькое церковное начальство (троицкий протопоп Семенов) и учинило разнос всем троим участникам научной дискуссии. Потом протопоп потребовал объяснений. Отец Герасим Титов выбрал самую верную линию поведения, то есть, говоря по-современному, ушел в глухую несознанку: сам он ничего не видел и не слышал (что было вообще-то правдой), ну разве что предположил, что буянит именно черт, но что в этом преступного? Псаломщик тоже держался благоразумно: по его глубокому убеждению, там и впрямь была кикимора, а не черт, а больше он знать ничего не знает, в жизни ничего не слышал. Самым то ли глупым, то ли неосторожным оказался дьякон Федосеев, бухнувший протопопу:

– И говорила еще та кикимора: «Петербургу быть пусту!»

Вот тут и закрутилось… Сначала по сигналу протопопа делом занялся Святейший синод. Псаломщик и там держался смирной овечкой. Пономарь Дмитрий Матвеев показал: «Сего декабря десятого числа пред утренею, когда пришед он в церковь, и в то время из караульных солдат часовой Федор Данилов сказывал ему, что сего декабря против девятого числа пополуночи в первом часу был стук на колокольных лестницах, якобы кто бегал. А по слышании тех речей он, Дмитрий, пошел на колокольню благовестить к заутреней и в то время осмотрел он, что лестница-стремянка, с которою ходят осматривать колокола, лежит на земле; также канат порозжей (свободный. – А. Б.), который положен был на месте, перенесен на другое место, и веревка, которая была спущена для благовеста, с нижнего конца на трапезе на перекладине обернута вчетверо, а наперед того тому недели с три в трапезе при часовых солдатах, а именами не знает, был великий же стук, и часовой солдат да псаломщик Иван Максимов тот стук, якобы кто упал, слышали, и девятого числа при отпуске утрени в той церкви попу Герасиму Титову сказывали».

Вот тут уж вмешалась Тайная канцелярия, к подобным пророчествам относившаяся крайне неодобрительно. Решено было, что отец Герасим и уж тем более солдат Данилов, который ни с кем ни о каких кикиморах и черных пророчествах не говорил, тут ни при чем. А вот псаломщика с дьяконом препроводили в зловещую Петропавловскую крепость.

Там уже сидел интересный человек – Питер Вилькин, чистокровный швед и бывший солдат, попавший в русский плен пятнадцать лет назад, да так в России и прижившийся. Настолько, что выбился в целовальники «казенного питейного дома», сиречь кабака, – в те времена должность весьма ответственная, поскольку питейные дома приносили казне немалый доход. Именно там, смело можно сказать, на рабочем месте, он и погорел. Опохмеляясь утром с собутыльниками после доброй вчерашней пьянки, взялся ни с того ни с сего предсказывать судьбу. Одному из сокомпанейцев по застолью напророчил, что тот, если не умрет через три года, будет жить долго. На резонный вопрос, откуда у него талант прорицателя, швед отвечал: «Который человек родился на Рождество Христово или на Пасху в полуночи и тот, как вырастет, может видеть диавола и станет признавать, сколько кому лет жить, сам я, например, проживу лет с десять».

Все бы на том и обошлось, но – «Остапа понесло». Вилькин заявил, что и Его Императорское Величество, если вновь заболеет той же болезнью, что четыре года назад, то трех лет не проживет.

За подобные откровения в те незатейливые времена спускали шкуру отнюдь не в переносном смысле слова. Вмиг протрезвевшие собутыльники похватали шапки и разбежались. Один из них терзался два дня и наконец подумал: пора сдаваться с доносом куда следует, пока не опередил кто-нибудь другой, – в этом случае сядут все, и не просто сядут… Ну и сдался. Вилькина свели в Петропавловку.

Вся троица просидела под замком три месяца. Пытать их не пытали – что по тому времени да по такому делу выглядит непонятным, запредельным гуманизмом. Однако расспрашивали много и строго. Швед, что называется, включил дурочку: колотя себя в грудь, Богом клялся, что сам ничего не выдумывал и ничего такого не умеет, а о том, что государю жить не более трех лет, как-то беседовали при нем доктора-немцы Раткин и Гейн.

Чтобы сделать очную ставку, стали со всем усердием искать названных докторов. Раткина притянуть к следствию не представлялось возможным: он несколько лет назад по совершеннейшей дряхлости был уволен и отпущен на родину, и где сейчас обретался, если вообще был жив, неизвестно. Поди сыщи его, если больших и маленьких германских государств тогда насчитывалось примерно триста пятьдесят, тут любая разведка тихо тронется умом…

Гейна нашли в Москве, но он лежал при смерти и на вопросы отвечать был не в состоянии. Что до собутыльников, твердил хитрый швед, они оговаривают по злобе – не налил им бесплатно казенной водки.

Почему его не пытали, мне решительно непонятно, в те времена пытка была столь же непременной принадлежностью допроса, как позже – казенные бланки и авторучка. Но не пытали вот…

Параллельно трясли душу из псаломщика с дьяконом – тоже без пыток почему-то. Псаломщик держался прежней линии: стук он слышал, кикиморы не видел, лишь предполагал, что это она шкодила, а никаких таких ее пророчеств никому не пересказывал. Дьякон оказался глупее: говорил, что о пророчестве с народом говорил, но исключительно «но простоте своей», а под словами «Петербургу быть пусту» имел в виду совсем другое – не исключено, что вскоре государь с придворными поедут в Москву, и без них Петербург в самом деле некоторым образом пустеет.

В конце концов псаломщика выпустили, а дела двух других незадачливых прорицателей отправили для решения самому Петру. Государь, по своему обыкновению, гуманизмом не маялся.

«Иноземца Питера Вилькина за то, что при других словах говорил про Его Императорское Величество: ему-де более трех лет не пережить, и за те слова непотребныя учинить наказанье: бить батоги нещадно и отпустить с запискою: бит нещадно и освобожден по Всемилостивейшему указу».

Вообще-то по тем временам (да вдобавок зная нрав Петра) Вилькин отделался легким испугом – могло обернуться и гораздо хуже. С дьяконом так и случилось.

«А дьякона Троицкаго собора Шедосьева, за непристойныя слова: “пустеть С.-Питербурху” послать на три года в каторжную работу, чтоб, на то смотря, впредь другим таких непотребных слов говорить было неповадно».

И вот что интересно… Сейчас уже не доискаться, что случилось с тем музыкантом, которому швед определил не более трех лет жизни, – будучи персоной чересчур мелкой, ресторанный лабух упоминания в исторических документах не удостоился. Но вот что до Петра – предсказание шведа оказалось удивительно точным. Сделал его Вилькин в январе 1723 года, а через два года Петр отошел в мир иной после тяжелой болезни (той самой, которой страдал раньше). Возможно, это простое совпадение, а возможно, и нет. Интересно бы выяснить, сколько после этого прожил Вилькин, отмеривший себе самому лет десять жизни, – но и о нем исторические документы молчат…

Вот вам достоверные исторические документы касаемо кикиморы в трапезной Троицкого собора. Не было никакого «Петербургу быть пусту», а вот классический полтергейст безусловно имел место, отмахнуться от этого факта невозможно, но и строить предположения как-то не тянет, памятуя слова Жуковского…

Отчего-то предсказатели на протяжении чуть ли не трех столетий обожали предсказывать гибель Петербургу главным образом от воды, хотя и другими страстями пугали изрядно, но катастрофические наводнения у них стояли на первом месте.

Еще в первые годы существования Петербурга в парке неподалеку от кронверка Петропавловской крепости объявился пророк самого что ни на есть классического облика: босой, в какой-то тряпице, с нечесаной седой бородищей на манер Черномора и такой же шевелюрой. Одним словом, внушительный был пророк. Поскольку в те времена с общественными развлечениями обстояло скудновато, люди охотно сбегались слушать пророков (и не только в России). Довольно быстро собралась внушительная толпа зрителей, благо платы за зрелище никто не брал. Пророк ожидания горожан не обманул: красочно повествовал, что Господь разгневался на Антихристов град, и вскоре, как во времена библейского Потопа, разверзнутся хляби небесные и Нева потечет вспять, а нахлынувшая морская вода поднимется выше вот этой самой могучей старой ивы, под которой пророк сейчас пророчествует. Он предсказал даже день катаклизма – совсем близкий – и час.

Тут появился Петр со своими личными экспертами по парапсихологии – гвардейцами-преображенцами (гвардейцы у него всегда считались мастерами на все руки, способными браться за самые разные дела, – от финансовых ревизий до ворожбы). Петр применил довольно нестандартный метод: по его приказанию пророка приковали цепями к той самой иве, выше которой должны были встать морские воды, и оставили под надежным караулом (кормили-поили или нет, история умалчивает). Когда наступил предсказанный день и час катаклизма, но ровным счетом ничего не случилось, с пророком все стало ясно. Его отвязали от дерева и на совесть выдрали батогами тут же, под ивой (батоги – это палки толщиной примерно с палец взрослого человека, так что удовольствие получается ниже среднего. Впрочем, батогом тогда именовали порой и кнут на длинном кнутовище). После чего великодушно отпустили на все четыре стороны. Куда девался пророк, истории в точности неизвестно.

Позже произошла схожая история, в которой фигурирует практически тот же набор персонажей, – только дерево было не ива, а ольха, тоже очень старая и окруженная финскими мистическими рассказами. Якобы за два года до начала строительства Петербурга в сочельник на дереве само собой зажглось множество свечей, а когда их хотели разобрать на сувениры и принялись ольху рубить, свечи все до одной неведомо куда исчезли, но шрам от топора остался.

Был он на высоте примерно двух с лишним метров над землей (вот кстати, совершенно непонятно: если чухонцы собирались дерево срубить, зачем рубанули на такой высоте? Ну они народ своеобразный, как о том свидетельствуют многочисленные анекдоты…).

Пророк Ивовый расположился практически в центре города, на месте бойком – Кронверк, Петропавловка, один из тогдашних режимных объектов. А потому научная критика в виде батогов последовала очень быстро. Пророк Ольховый гастролировал на окраине и потому несколько дней как-то выпадал из поля зрения властей. Как и предшественник, он сулил скорое жуткое наводнение, когда вода встает во-от по это место (тут он указывал на старый рубец от топора) – то есть покроет практически весь Петербург.

И русские, и чухонцы (тоже большие любители мистики) слушали пророка разинув рты. В самом деле, аргумент был железный: рубец есть? Есть. Значит, и потоп будет, и не когда-нибудь, а конкретно 23 сентября, в день зачатия Иоанна Предтечи, то есть совсем скоро. В отличие от совершенно аполитичного Ивового, Ольховый как раз подпускал политики: уточнял, что грядущая беда послана народу за отступление от исконного православия, за принятие вместо благолепных дедовских порядков согласия с новыми, мирскими-богомерзкими. Так что политика просматривалась и невооруженным взглядом (правда, совершенно непонятно, почему потоп должен заодно смыть и чухонцев, которые никогда в православии крепки не были, навязанное шведами лютеранство соблюдали для галочки, а для души до сих пор где-нибудь в глухомани пели хвалу языческим идолищам поганым).

И пророк выглядел красочно, и рубец на дереве имелся… Как выразился один из краеведов XIX века, «население Петербурга впало в уныние». Горожане, увязав в узлы что поценнее, массами хлынули на возвышенные места, где рассчитывали переждать катаклизм.

Иронизировать над простодушием наших предков особенно не стоит: кое-какие основания паниковать у них были. До того уже случилось несколько наводнений – без особых жертв, но с немалым материальным ущербом. Рассуждая теоретически, не было ничего удивительного в том, что следующее будет, как предсказывает божий человек, вторым Всемирным потопом.

Тридцать лет спустя примерно так же развернулись события в Лондоне. С промежутком в несколько часов случилось два подземных толчка – слабеньких, из тех, когда лишь звенит посуда в сервантах и падают со стен плохо закрепленные картины. Однако моментально объявились пророки, и по Лондонграду лесным пожаром пронесся слух: по достоверным данным, вскоре последует третий удар, да такой, что во всем городе камня на камне не останется. Одним словом, Лондону быть пусту…

Паника грянула знатная, как среди не умевшего читать-писать простонародья, так и среди людей образованных и знатных, заразила всех, как чума. Те, у кого были поместья неподалеку от Лондона, умчались туда в экипажах и верхом. Те, кому бежать было некуда, от богачей до бедняков, толпами ушли на ночлег в лондонские парки и на пригородные пустоши – чтобы не оказаться под обломками рухнувших домов. Так продолжалось несколько дней. Потом, когда обещанного катаклизма так и не случилось, лондонцы, смущенно переглядываясь, стали возвращаться по домам.

И здесь не стоит иронизировать. У лондонцев тоже были кое-какие основания верить предсказаниям. За время царствования Елизаветы I (1558–1606) Лондон тряхнуло трижды. Первый толчок был самым сильным, так что сами собой зазвонили большие городские колокола и башенные часы в Вестминстере, многие здания, хотя и не рухнули, содрогались, как белье на ветру, и несколько человек погибло. Два последующих толчка были гораздо слабее, но так уж случилось, что они, хоть и с интервалом в четыре года, произошли в один и тот же день, в канун Рождества, в чем впечатлительные натуры легко могли усмотреть некую недобрую мистику. Так что основания для паники у лондонцев, будем справедливы, имелись.

…Когда петербуржцы массами повалили на возвышенности, власти наконец раскачались. К исторической ольхе прискакал сам Петр со своими преображенскими специалистами по аномальным явлениям (быть может, теми самыми, что в прошлый раз). Методика, примененная в данном случае, чуточку отличалась от прежней: Петр произнес перед народом краткую речь, призывая не верить глупым суевериям, после чего эксперты срубили ольху под корень, а пророка, примостив на поваленное дерево, как следует выдрали кнутами. По свидетельствам современников, еще пять лет спустя на пень ходили смотреть как на курьезную диковину.

Вообще-то объективности ради нужно уточнить, что наводнение в тот год и впрямь случилось – но, во-первых, отнюдь не в указанный пророком день, а во-вторых, оказалось гораздо скромнее по размаху, чем более буйные последующие, и уж никак не походило на второй Всемирный потоп…

После этого пророки как-то притихли. Правда, очередной объявился в Петербурге и по привычке стал уверять, что сразу после грядущего Рождества Христова город будет начисто уничтожен потопом. Однако данные о нем очень скудные, и особого смятения в умах он, судя по всему, не произвел.

На двести лет пророки как-то притихли. Зато на рубеже XIX–XX веков оживились прорицатели и предсказатели – как частенько бывает в некоторые круглые или «нехорошие» даты, а также при смене одного столетия другим. Разница между пророками и предсказателями существенная: пророки странствуют по людным местам и, собрав слушателей, вдохновенно пророчат (как правило, бедствия), а предсказатели предпочитают сидеть дома или в конторе, с комфортом и уютом, но пугают честной народ с тем же пылом.

Так вот, на рубеже двух столетий произошло нечто вроде сезонного обострения у некоторой категории хворых: и отечественные, и заграничные прорицатели принялись наперебой сулить Петербургу всяческие бедствия, вплоть до самых апокалипсических. Некая итальянская Сибилла утверждала, что вскоре под Петербургом случится сильнейшее землетрясение, воды Ладожского озера сначала сметут Шлиссельбург, а потом и Петербург.

Ее французская подельница по ремеслу, мадам Совари (профессиональная кличка «госпожа Тэб») пошла еще дальше. Неведомо с какого перепугу некоторые российские газеты того времени именовали ее «доброй волшебницей». Ну-ну… «Добрая волшебница» пошла еще дальше итальянки, грозя Петербургу гибелью не только от воды, но и огня: по ее уверениям, вскоре под Петербургом случится грандиозное пробуждение спящего вулкана и мощные морские волны снесут Петербург то ли в Финский залив, то ли в Ладожское озеро – смотря с какой стороны хлынут.

И добавляла зловеще: «Петербург постигнет участь Мессины». Аналогия была жутковатая: сицилийский город Мессина дважды буквально стирали с лица земли страшные землетрясения. Первое, 1783 года, как-то подзабылось, а вот второе, недавнее, 1908 года, было еще свежо в памяти: тогда погибло более 80 000 человек. Добрая бабушка, чего там…

Отечественные «знатоки» уточняли: им совершенно точно известно, что вода поднимется выше золоченого кораблика на шпиле Адмиралтейской иглы. Другие запустили в оборот новый ужастик: оказывается, во время прошлых наводнений сфинксы с набережной Невы покидали свои пьедесталы и, зловеще скалясь, плавали по реке, топя попадавшиеся суденышки. Находились даже ловкачи, демонстрировавшие фотографию доподлинного плавающего сфинкса. Отдельные циники и скептики, не питавшие уважения к пророкам, тогда же говорили, что сфинкс и в самом деле доподлинный, но никуда не плывет, а попросту сфотографирован в момент одного из разливов Невы, когда вода поднялась так высоко, что скрыла пьедестал.

Как вам и без меня, такого умного, должно быть известно, не последовало страшного землетрясения – и дремлющий под Петербургом вулкан (чье существование под сомнением) так и не проснулся.

После чего снова настало долгое затишье, пророки как-то не появлялись, хотя преображенские методы научной критики давно отошли в прошлое (о чем лично я порой сожалею).

Зато за несколько лет до 300-летия Петербурга вся эта публика, простите мой французский, словно с цепи сорвалась…

Дело в том, что среди множества связанных с Петербургом пророчеств и предсказаний есть и такое: «Граду сему стоять триста лет». Потом, логически развивают это прорицание, – городу конец. Пророчество это очень старое, но совершенно не документированное, в отличие от полтергейста в Троицком соборе, запущенное неизвестно кем и неизвестно когда. Некоторые даже приписывают его Петру I, но достоверных данных и здесь не имеется.

Именно основываясь на этом мутном якобы пророчестве, современные «колдуны» наперегонки принялись стращать Питер самыми черными предсказаниями. Весной 1992 года после долгого перерыва объявился самый натуральный пророк. Толпу он не собирал и мистические речи не толкал (возможно, по причине крайнего косноязычия), но долго расхаживал по Петербургу с плакатиком на груди: «13 АПРЕЛЯ – НАВОДНЕНИЕ!!!» А для разнообразия заносил в редакции газет по две странички писаного текста, в которых пророчил городу очередной жуткий потоп. Какие там преображенские эксперты… На дворе стоял постперестроечный бардак, так что персонажу даже санитаров не кликнули.

Между прочим, потоп он предсказывал на основе… Священного Писания. Не могу назвать себя большим знатоком Писания, но навскидку что-то не припомню там указаний на грядущий потоп в Петербурге – равно как и упоминаний о самом Петербурге. Конечно, если, как народец определенного пошиба это любит, взять каждую третью строчку, по сложной системе позачеркивать те или иные буквы, а оставшиеся перетасовать опять-таки своим манером, многое можно вычитать, что уж там…

13 апреля 1992 года вода в Неве и впрямь поднялась, но ничего даже отдаленно похожего на катаклизм не случилось.

Тремя годами ранее возник некий уже не «пророк», а «астролог», которому звезды сообщили совершенно точно: вскоре взорвется Ленинградская атомная электростанция, отчего Петербургу будет хуже, чем от любого потопа. Ну, может быть, в каком-то параллельном мире (что мы знаем о параллельных мирах?) этакое несчастье и случилось, но наш мир оно как-то обошло.

А лет через пять после прогулок по Питеру пророка с плакатиком очередное откровение выдал знаменитейший астролог Павел Глоба (знаменитейший исключительно тем, что ни одно из его многочисленных предсказаний и близко не лежало рядом с реальностью). На сей раз он сулил Петербургу сильный взрыв на некоем «складе отравляющих веществ», предусмотрительно не уточняя, где такой. Как оно всегда с Глобой и бывает, в назначенный им срок не то что склад не взорвался, но и бутылку с карбидом дети не рванули…

Лично мне при очередном откровении очередного, простите за выражение, астролога почему-то всегда вспоминается один из любимых фильмов моего детства, «Волшебная лампа Аладдина». Помните? Злой магрибский колдун-звездочет ночной порой прокрался на башню в Багдаде, чтобы звезды назвали ему имя отрока, который только и может вынести из зачарованного подземелья кувшин с джинном. Впечатляло, чего уж там. «Шагадам, магадам, юх, юх! Багадам, кугадам, юх, юх! Звезда Аль-Маруфа, скажи мне имя!» Как-то так.

(Звезда, если помните, имя назвала, куда бы она делась, но ожидаемой прибыли колдун не получил, совсем наоборот…)

Я привел лишь несколько наиболее ярких примеров черных пророчеств перед 300-летием Петербурга, а всего их было несметное количество. Звездочеты и прорицатели, отпихивая друг друга локтями, сыпали откровениями одно страшнее другого. И ничего, обошлось как-то, если не считать жуткого случая, когда один мой питерский знакомый, будучи в день 300-летия города уже с утра зело весел, не удержал равновесия и грохнул об асфальт сумку, в которой лежало едва ли не два десятка бутылок с пивом, от которых осталось стеклянное крошево. Трагедия, конечно, но на катаклизм как-то не вытягивает…

Вот кстати. Тогда же, во времена угара перестройки, родилась и широко распространилась очередная «городская легенда», связанная с Благовещенским мостом. Говорили, что скоро мост как памятник технической мысли XIX века купят японцы, разберут по камушку и увезут к себе, где старательно соберут. Вы знаете, многие верили. По-моему, ничего удивительного: во-первых, хватало прецедентов, когда американцы покупали в Англии рыцарские замки и старинные церкви, перевозили к себе и дома собирали. Во-вторых, у кормила тогда стоял Анатолий Собчак, не к ночи будь помянут, известный тем, что был, как бы это дипломатичнее выразиться, ерзок на руку в обращении с бывшей социалистической, а ныне непонятно чьей собственностью…

Давайте подведем некоторые итоги касаемо того, что относится к предсказанию катастроф, – я же обещал некую толику наукообразности, ровно столько, чтобы читатель не заскучал.

В рамках плюрализма и свободы мнений лично я крайне серьезно отношусь к предсказанию о «трех бедах» – «злой воде, огненных вихрях и море-гладе». Как хотите, но оставшийся неизвестным предсказатель угодил в точку. Как я уже говорил, ленинградская блокада без малейшей натяжки укладывается в определение «мора и глада», а наводнения и пожары были одно время форменным бичом Петербурга.

Скептик может сказать: наводнения, конечно, вредили главным образом Петербургу да Венеции, а вот пожары никак не могут считаться исключительно питерской бедой – мало ли что и сколько раз горело в старину в больших городах…

И будет не прав. Я провел маленькое исследование, которое можно озаглавить как «Бедствия столиц и больших городов», – бегло провел, поверхностно, скользя по вершкам. Но даже при беглом изучении открылась масса интересного…

Смело можно сказать: эти бедствия, сваливавшиеся на столицы и просто большие города, обладают своей интересной спецификой. Если уж употребить крайне научный термин, они сплошь и рядом эндемичны – то есть присущи только данной конкретной местности.

Если мы возьмем пожары… Страшный лондонский пожар 1666 года сами англичане давно называют Великим – действительно, столица только чудом не сгорела дотла. Но если взять Краков или Стокгольм, Париж или Мадрид, пожаров такого размаха в их истории не сыщется (Краков я назвал потому, что он столетиями, гораздо дольше, чем Варшава, был столицей Польского королевства).

Землетрясения опять-таки эндемичны. И обладают своей спецификой. Страшное лиссабонское 1750 года оставило в руинах значительную часть города и унесло более 80 000 жизней. Знаменитое землетрясение в Сан-Франциско 1906 года разрушений причинило немало, но человеческих жертв случилось на порядки ниже. Лондонские на этом фоне выглядят примерно так же, как мультфильм про Чебурашку в сравнении с сериалом о Фредди Крюгере.

Знаменитый пожар в Чикаго 1871 года – если и не Великий, то безусловно Большой пожар. И крайне загадочный к тому же: согласно классической версии, разгул огненной стихии случился из-за того, что корова некоей горожанки случайно опрокинула хвостом свечу и пламя не заметили вовремя (как это можно видеть в старом американском классическом фильме). Однако есть и версия, причем достаточно убедительно изложенная, что виной всему – раскаленные метеориты из обрушившегося в тот год на Штаты метеорного потока (запамятовал его название, которое есть у всякого уважающего себя метеорного потока). Грандиозный случился пожар, но подобного никогда не было ни в Нью-Йорке, ни, скажем, в Лос-Анджелесе.

Уже в этом столетии «злые воды» в виде урагана «Катрина» принесли Новому Орлеану большие разрушения и человеческие жертвы, счет которым, насколько я помню, перевалил за тысячу (хотя могу и ошибаться и их меньше). Ничего и близко похожего не случалось прежде (и, дай-то бог, не случится впредь) ни в одном другом американском приморском большом городе.

В эту же закономерность укладываются и те беды, что происходят уже чисто от гомо сапиенс. Столицей американского криминала долго и заслуженно считался новоанглийский Чикаго. Но никогда под это определение и близко не подходил Лос-Анджелес – хотя и история у него гораздо более бурная в силу месторасположения, и горячих парней вроде мексиканцев, хватающихся за оружие почаще англосаксов, там гораздо больше, чем в Чикаго. Доллар и там и там одинаково зеленый, люди и там и там одинаково порой порочны и склонны к криминалу, ни в земле, ни в воздухе нет ничего такого, что усиливало бы уголовные побуждения или, наоборот, подавляло таковые. А вот поди ж ты…

Эта же эндемичность прослеживается в небольшой Европе и во многих других областях жизни, но это уже другая история.

Если вернуться к буйству стихий, вернуться в наше богоспасаемое отечество, обнаружится, что за последние четыреста с половиной лет в Москве случилось лишь два по-настоящему Больших Пожара – 1572 и 1812 годов. Причем оба произошли в результате военных действий: в первом случае это было нападение крымского хана Девлет-Гирея, во втором – Наполеона. А вот петербургские Большие Пожары – сущий бич города в XVIII–XIX веках. О чем подробно будет рассказано в следующей главе. Одним словом, лично я продолжаю крайне серьезно относиться к «предсказанию о трех терзающих бедах». А вот всем остальным веры нет ни на грош. Ни одно предсказание Большого Пожара или сильного наводнения, сплошь и рядом делавшееся с указанием точного срока, а то и часа, не сбылось…

Очередное отступление, точнее, возвращение к пройденному. Ничего не могу с собой поделать – я буквально четверть часа назад наткнулся на очередную впечатляющую историю из практики нашей старой знакомой Мари Ленорман.

Жил когда-то во Франции человек интересный и яркий – Камиль Фламмарион, знаменитый астроном, автор увлекательных научно-популярных книг и фантастических романов. Отличаясь широтой интересов, он увлекался еще «таинственным, загадочным, непознанным» и о своих встречах с таковым написал книгу «Неведомое».

Помимо прочего, Фламмарион обладал некоторыми гипнотическими способностями и порой как психотерапевт принимал пациентов – не для заработка, а исключительно для души. Как он пишет в «Неведомом», 7 января 1886 года к нему пришел в поисках помощи некий молодой человек, чьей полной фамилии Фламмарион так и не назвал, ограничившись одной буквой Ш. (с дворянской приставкой «де»). И рассказал довольно печальную историю…

26 декабря 1876 года Ш., проходя по одной из парижских улиц, увидел вывеску: «Госпожа Ленорман, гадалка». Молодому человеку было от роду всего-то восемнадцать с небольшим, его эта вывеска страшно заинтересовала, и он со всем неразумным пылом юности пошел к гадалке, чтобы узнать свое будущее.

Лучше бы не ходил… Не услышал ничего особенно хорошего – зато было сказано кое-что плохое. Тщательно изучив ладонь юноши, гадалка начала с того, что ровно через год, день в день, он потеряет отца. В девятнадцать лет будет призван в армию, но прослужит совсем недолго. Очень быстро последует женитьба, появятся дети, если точно – двое. А потом… Поколебавшись, гадалка все же поведала, что умереть ему суждено совсем молодым, в двадцать шесть лет.

Ш. поступил, как на его месте поступили бы многие, – и не обязательно молодые люди: рассказал все друзьям, посмеялись и забыли. Как им тогда казалось – навсегда…

Ровно через год, день в день после встречи с гадалкой, отец молодого человека внезапно умер. Вот тут уже поневоле пришлось о предсказаниях вспомнить. Тем более что они продолжали сбываться: когда молодому дворянину исполнилось девятнадцать, он получил повестку в армию. Как и было сказано, служба продлилась не полный срок, а всего семь месяцев. Потом последовала скоропалительная, ничуть не планировавшаяся женитьба, Ш. стал отцом двоих детей. Все бы ничего, но время шло неумолимо, ему исполнилось двадцать три… двадцать четыре… двадцать пять… Абсолютно все предсказания гадалки сбылись, а значит…

Молодой человек от растерянности и страха места себе не находил, ломал голову, как же ему обмануть судьбу – и ничего придумать не мог. В конце концов отправился искать помощи у врача и попал как раз к Фламмариону. Фламмарион добросовестно пытался погрузить пациента в сон и внушением снять страх, тревогу, напряженность. Однако гипнотизером он был плохим, да и молодой человек, нервный и возбудимый, оказался из тех, кто гипнозу поддается плохо. Фламмарион был человеком умным и, видя свое поражение, от дальнейших трудов отказался. Отвел пациента к своему знакомому, гораздо старше годами – тот, кроме того что считался опытным гипнотизером, приобрел еще некоторую известность как успешный предсказатель судьбы (хотя по известности никак не мог сравняться со «звездами» этого ремесла наподобие той же Ленорман).

Вот у старика дело пошло гораздо лучше. Он уверенно предсказал молодому дворянину, что тот проживет еще сорок один год, а потом умело снял страх, напряженность, тревогу. Пациент ушел совершенно успокоенным. И умер через семь месяцев после своего двадцать шестого дня рождения…

Сама по себе эта история вовсе не выглядела бы неправдоподобной или мистификацией: многие предсказания гадалок как раз сбывались (хотя иным лучше бы и не сбываться). Вот только, как шило из мешка, моментально вылезает прямо-таки бьющая в глаза несообразность…

Как мы видим, точно указан не только год, но и число, когда состоялся визит молодого человека к знаменитой гадалке: 28 декабря 1879 года. Но позвольте! Мари Ленорман умерла в 1843 году, когда Фламмариону был всего годик от роду! О чем просто обязан был знать Фламмарион, парижанин, человек образованный, входивший в то понятие, что когда-то именовалось «Весь Париж».

В реальности под этим названием понималась тогдашняя парижская светская тусовка из нескольких сотен – ну самое большее тысячи с чем-то человек: дворяне, деловые люди, политики, военные, ученые, всевозможные творческие люди (как крупные фигуры, так и попросту модные, быстро забывавшиеся не то что потомками, но и современниками)… И так далее. Нужно подчеркнуть, что само по себе дворянское происхождение, наличие приличного капитала, офицерские эполеты, звание депутата и прочее еще не давало права автоматически войти в число тех, кого именовали «Весь Париж», – любая тусовка во все времена была довольно закрытым сообществом, наподобие касты или английского клуба. «Весь Париж», и это уже не преувеличение, имел огромное влияние на политическую и культурную жизнь всей страны. «Весь Париж говорит…» «Весь Париж знает…» «Весь Париж считает…» Информация обо всех сторонах жизни Парижа там циркулировала обширная и достоверная. Фламмарион к сообществу «Весь Париж» принадлежал. Следовательно, если бы речь шла о какой-то последовательнице Ленорман, принявшей ее имя, или, говоря по-современному, использовавшей раскрученный бренд, «Весь Париж» говорил бы и об этом – и Фламмарион прекрасно это знал бы. И тем не менее в своем рассказе он говорит о самой Ленорман, вовсе не как о ловкой особе, простите за вульгарность, канавшей под Сибиллу…

Загадка. Как говорят поляки, «орешек не для разгрызания»…

Вообще-то с оригиналом книги Фламмариона автор не знаком – не настолько хорошо владеет французской мовою. И пользовался русским пересказом этой истории – даже не русским переводом Фламмариона (а он существует), а одним из сборников о «таинственном, загадочном, непознанном».

Вполне возможно, что-то, как бы поделикатнее выразиться, намудрил переводчик Фламмариона или автор означенного сборника. Иного объяснения, как ни ломай голову, не подберешь…

Этот пример я привел, чтобы лишний раз сказать: к пророчествам, предсказаниям и прочим подобным практикам нужно относиться очень осторожно и пытаться проверять все, насколько возможно.

Вернемся в Петербург, во времена Павла I. Смерть императора от рук убийц сопровождалась довольно-таки зловещими пророчествами и предзнаменованиями…

В роли одного из таких зловещих пророчеств выступил сам Михайловский замок. При его возведении на фасаде была укреплена надпись из золоченых букв: ДОМУ ТВОЕМУ ПОДОБАЕТЪ СВЯТЫНЯ ГОСПОДНЯ ВЪ ДОЛГОТУ ДНЕЙ. Вскоре по Петербургу пошли слухи, что одна из городских юродивых предсказала: жить императору столько лет, сколько букв в этой надписи. Букв, как легко подсчитать, сорок семь. Павел был убит на сорок седьмом году жизни…

Я уже писал о встрече Павла с призраком Петра I: «Павел, бедный Павел, бедный князь…» Ходили еще разговоры, что призрак Петра появлялся и в коридорах Михайловского замка, чтобы предупредить правнука, что «дни его малы, и конец их близок». Толковали, что голос этот слышали многие, в том числе и сам Павел…

За четыре или пять дней до смерти Павел во время прогулки верхом вдруг остановил коня, повернулся к сопровождавшему его шталмейстеру Муханову и взволнованно сказал:

– Мне показалось, что я задыхаюсь и у меня нет воздуха, чтобы дышать. Я чувствовал, что умираю… Неужели они хотят задушить меня?

Об этом случае писал в своих «Записках» крайне осведомленный современник – конногвардеец Саблуков, кстати, последний (если не считать заговорщиков), кто видел Павла живым.

Многие мемуаристы пишут, что М. И. Кутузов (тот самый, будущий победитель Наполеона), присутствовавший на последнем в жизни Павла ужине, рассказывал потом: «После ужина император взглянул на себя в зеркало, имевшее недостаток и делавшее лица кривыми. Он посмеялся над этим и сказал мне: “Посмотрите, какое смешное зеркало; я вижу себя в нем с шеей на сторону”». Это было за полтора часа до его смерти (Кутузов не был посвящен в заговор).

Есть и другие варианты. «Ужин, как обычно, кончился в половине десятого. Заведено было, что все выходили в другую комнату и прощались с государем, который в 10 часов бывал уже в постели. В этот вечер он также вышел в другую комнату, но ни с кем не простился и сказал только: “Чему быть, того не миновать”. Вот какое предчувствие имел император Павел». (Еще один весьма осведомленный человек, вельможа, князь С. М. Голицын.)

Приводят и такой вариант последних слов императора: «На тот свет иттить – не котомки шить…»

Вот этому (безотносительно к деталям) верить можно безусловно. Очень уж часто случалось, что люди (ни прежде, ни потом не знавшие за собой прорицательских талантов) предчувствовали либо свою смерть, либо какие-то крайне серьезные неприятности – и некоторым удавалось того или другого избежать. Примеров множество. Приведу один характерный, где-то даже типичный. Недавно мне попали в руки воспоминания летчика-бомбардировщика Великой Отечественной (фамилию, увы, не знаю сам – книжка была старая, затрепанная, без обложки и выходных данных).

Однажды, примерно за сутки до очередного боевого вылета, на него вдруг навалилось странное, не испытанное ни прежде, ни потом чувство: невыразимая словами тревога, тягостное беспокойство, даже страх, депрессия. Чувство это крепло и крепло, и наконец летчик совершенно точно знал: в таком состоянии вести самолет он попросту не сможет. Конечно, стыдно было (да и рискованно) идти к командиру полка с таким, но офицер все же пошел. Командир полка, судя по всему, оказался человеком не просто умным – он крайне серьезно относился к таким вещам. Без всяких уговоров и долгих дискуссий он на сутки отстранил летчика от полетов, а механикам поручил проверить самолет буквально до последнего винтика. Через пару часов они обнаружили глубоко запрятанный в системе питания незамеченный прежде коварный дефект. Вылети бомбер в таком состоянии, двигатели стопроцентно отказали бы примерно на середине обратного пути, в глубоком немецком тылу…

Прочитав это, я тут же вспомнил довольно схожий, совсем недавний случай из собственного опыта (дело происходило больше десяти лет назад). Близился юбилей, круглая дата одной конторы, где носили на рукаве крайне интересные эмблемы. С офицерами этой конторы мне однажды пришлось побывать в командировке отнюдь не в самом веселом на тот момент уголке глобуса (те, кто читал романы «Четвертый тост» и «Равнение на знамя», прекрасно поймут, что я имею в виду).

Я был зван на торжество. Несколько месяцев маялся лютым нетерпением, предвкушая встречу со старыми знакомыми, дни считал. За несколько дней до отлета случилось нечто, не имевшее места ни прежде, ни потом. Навалилась тревога, тягостное беспокойство, невероятная подавленность. Словами ничего сформулировать не удавалось (притом что я довольно долго, пусть и по-любительски, но вдумчиво и старательно изучал и психологию, и психиатрию, и не раз до того удавалось успешно анализировать поведение свое и других). На сей раз происходящее строгому анализу не поддавалось, но подавленность и тревога крепчали, становились все сильнее, так что в конце концов стали попросту мешать жить нормально. Пару раз едва не попал в аварию – можно сказать, в тепличных условиях совершил грубейшие ляпы, непростительные человеку с десятилетним стажем безаварийной езды. Ни о какой боязни полета и речи быть не могло – я к тому времени летал четверть века, но не испытывал страха и тогда, когда летать приходилось не на мирных гражданских лайнерах, а на военных вертолетах над местностью, где там и сям бродили крайне неприятные личности, хорошо умевшие обращаться с пулеметами и «стингерами». Алкоголь и проблемы с психикой решительно не годились в качестве объяснения – что до первого, я тогда был в долгом периоде трезвости. Что до второго – к некоторым вещам я отношусь по-европейски, а потому посетил старого знакомого, хорошего психиатра. Он не нашел абсолютно ничего по своей части и в конце концов, растерянно пожав плечами, предположил вслух:

– Может, не лететь?

Это на этот юбилей, к этим людям?! Нет уж, кровь из носу… Однако где-то за сутки до вылета это непонятное давление мало того что стало вовсе уж непереносимым – где-то в подсознании сформировалось убеждение: ЛЕТЕТЬ НЕ НУЖНО. Вывел машину, кое-как, едва ли не черепашьим аллюром, в хорошем стиле только что получившего права «чайника» дотащился до агентства «Аэрофлота» и сдал билеты. Едва вышел из здания, пригибавшая к земле невидимая тяжесть моментально исчезла куда-то, я себя ощутил бодрым, веселым, прежним.

Ну конечно, я проверял. Ни тот рейс, которым мне предстояло лететь, ни обратный не то что не кончились катастрофой или аварией – прошли без малейших инцидентов. Но это еще ни о чем не говорит. Дорога из Красноярска в аэропорт, четыре дня в Москве, дорога из аэропорта в Красноярск… Произойти могло все что угодно, вовсе не связанное с самолетами. С чем именно, я, конечно, представления не имею, но уверен: отказавшись лететь, поступил совершенно правильно, как тот летчик. И никогда не отделаюсь от убеждения, что, прояви я тогда упрямство, могло бы обернуться и так, что я сейчас эту книгу не писал бы, а вы бы ее не читали…

Уверен, не так уж и мало людей могут вспомнить в своей жизни нечто похожее. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Бедный Князь ощущал томительное предчувствие близкой смерти. В которой он некоторым образом повинен и сам: в день убийства он снял с дежурства в Михайловском замке конногвардейцев преданного ему полковника Саблукова и на их место встали как раз вовлеченные в заговор. И распорядился заколотить вторую дверь в спальне, ведущую на лестницу, по которой он как раз и мог скрыться от ворвавшихся убийц в караульное помещение – солдаты караула в заговоре не состояли и немедленно встали бы на защиту Павла (многие офицеры его ненавидели, а вот рядовые солдаты любили, о таком раскладе есть недвусмысленные свидетельства современников).

Времена Александра I… Ко всему, что составляет главную тему нашего повествования, уходящему из этой эпохи, следует относиться с особой осторожностью, даже подозрительностью. Причина лежит на поверхности: эти времена – небывалый прежде разгул всей и всяческой мистики. Если считать это рекордом, он не побит до сих пор: что бы мы ни наблюдали в наши дни, во времена, о которых идет речь, ораву мистиков возглавлял сам глава государства, то есть государь император, в чем от него не отставали иные из сановников. Александр от этой самой всей и всяческой мистики фанател так, как потом нервные дамочки будут фанатеть от Кашпировского. Неформальным «министром по делам мистики» при нем состояла баронесса Крюденер, получившая должную «профессиональную подготовку» не где-нибудь – в долине Рейна, а тамошние места считались этаким всеевропейским центром мистики и оккультизма. А вполне себе официальное Министерство духовных дел и народного образования, возглавлявшееся князем Голицыным, не без веских причин острословы называли министерством затмения.

Чтобы подробно рассказать о том времени, понадобилась бы отдельная – и немаленькая – книга. Поэтому постараюсь быть кратким…

Увлеченно предавались всему, что имело хоть малейшее отношение к мистицизму, оккультизму, каббале, нумерологии (сиречь «цифровой магии») и всем прочим разновидностям тогдашней «экстрасенсорики». Спиритизмом не занимались исключительно оттого, что он еще не появился на свет. Зато действовало множество «богоискательских кружков», для «познания Господа» использовавших те самые методики, которые в наше время именуются «медитации». А также практиковали самые натуральные сектантские «радения» – благо, видя благоприятное сочетание звезд, на свет божий выползли разнообразные сектанты (в том числе, под шумок, и вовсе уж не имевшие отношения к религии скопцы, то бишь персонажи, широко практиковавшие кастрацию новообращенных обоего пола). Кружки эти состояли из высшей знати, и посещать их считалось прямо-таки гламурным и среди тех, кто ни в какую мистику не верил – например, частенько туда захаживал губернатор столицы граф Милорадович (тот самый, впоследствии убитый киллером декабристов Каховским). Все прекрасно знали, что к этим тусовкам, пусть и не посещая их, откровенно благоволит сам государь император – так что следовало засвидетельствовать почтение и колебаться исключительно вместе с линией партии…

Старательно штудировали труды «классиков жанра» – вроде книг оккультистов Сведенборга и Аррениуса. Астрологию тоже не обходили вниманием – появились теории, что звезды не только влияют на судьбу отдельно взятых людей, но и руководят историческим процессом, так что все, чему предстоит быть, уже заранее предопределено и расписано звездами Аш-Шааб и Аль-Маруф. (Те, кто читал прекрасную «Повесть о Ходже Насреддине» Соловьева, должны помнить, сколь важную роль в человеческой жизни играет звезда Аш-Шааб – ну, по крайней мере, в этом старательно уверял эмира бухарского Ходжа Насреддин, чтобы тот снизил налоги и не лез к любимой девушке Ходжи.) Не ограничиваясь звездами, немало мистики развели вокруг объявившейся на небосклоне в 1819 году кометы, ни в чем таком не виноватой. Шли довольно мутные игры вокруг перевода Библии с церковнославянского на современный русский язык, против чего упорно выступали некоторые православные иерархи, и наверняка не по «невежеству» либо «мракобесию» своему.

Мистические секты плодились, как кролики. Сплошь и рядом их возглавляли субъекты духовного звания: протестантский пастор Линдль, католик Госнер, православный священник Родион Кошелев (не сельский попик из глуши, а частый собеседник государя императора, особа в некотором роде светская). Впервые в истории России у мистиков появился свой печатный орган: журнал «Сионский вестник» – причудливый винегрет из масонских идей, оккультизма и всевозможных «духовных поисков» в стиле вышеописанных «богоискательских кружков». Название это не имеет никакого отношения ни к палестинской горе Сион, ни к сионизму, которого тогда просто-напросто не существовало, – отец-основатель сионизма Теодор Герцль то ли пребывал в самом нежном возрасте, то ли вообще еще не появился на свет (с ходу не вспомню, но это в принципе для нашего повествования и несущественно). Хитрушка в том, что «Сион» был для тогдашних мистиков одним из главных и часто употреблявшихся «рабочих терминов» – как у нынешних любителей экстрасенсорики «чакры» и «астралы».

Имело место то, что мы частенько можем наблюдать и в наше время: всевозможные сектанты мило улыбались и твердили со слезами на глазах о братской любви, духовном единении и прочих приятных вещах наподобие доброты и терпимости. Однако на деле против всяческого инакомыслия выступали активно и жестко – благо имели поддержку в самых что ни на есть верхах. Некий Станевич, из «ортодоксов», выпустил брошюру «Разговор о бессмертии над гробом младенца», направленную и против «Сионского вестника», и против «Победной повести» Юнга-Штиллинга, крайне вольно, с точки зрения традиционного православия, толковавшей Апокалипсис. Станевич не призывал ни к каким запретам по отношению к своим оппонентам – дискутировал, и не более того. Однако его, быстренько нажав нужные пружины, выслали из Петербурга в двадцать четыре часа. А ректора Петербургской духовной семинарии архимандрита Иннокентия, в качестве духовного цензора разрешившего «Разговор» к печати, быстренько отправили на другую церковную должность в Пензу – тогдашнее захолустье. Такие вот были белые и пушистые богоискатели, проповедники братской любви…

Тогда не особенную братскую любовь проявил глава «министерства затмения» Магницкий, устроил форменную чистку Петербургского и Казанского университетов, убрав оттуда профессоров – сторонников «ортодоксальных» взглядов и в соответствующем духе почистив университетские программы. Страсти вокруг помянутого перевода Библии накалились настолько, что одно время всерьез опасались нового церковного раскола. На манеже, то есть в Петербурге, объявились еще и квакеры, как будто без них было скучно. Квакеров «продвинутая» публика встретила с распростертыми объятиями: они в своем «богоискательстве» использовали практики, во многом напоминавшие иные сектантские радения с плясками и бодрыми воплями – так что моментально стали своими в доску и социально близкими, добавив в происходящее шизофренического веселья. Тем временем московский митрополит Филарет, как будто не было более важных дел, отправил в Цензурный комитет жалобу на Пушкина, усмотрев нешуточное оскорбление Церкви и вообще православия в строчке из «Евгения Онегина» «…и стаи галок на крестах». Хотя Пушкин всего-навсего описал одну из непременных деталей городского пейзажа – на церковных крестах часто сидели стаями и галки, и другие пернатые – сгонять их оттуда было бы предприятием нереальным. В Цензурном комитете сидели люди не особенно «продвинутые», а потому жалобу как-то сгладили…

Одним словом, творилось черт знает что. Не то чума, не то веселье на корабле… Веселухи добавляли скопцы – была у них милая привычка объявлять своими знаменитых людей, которые уже из-за гроба протестовать и опровергать не могли (например, фельдмаршала Суворова). Кто-то из них произвел на свет очередную историческую сенсацию: скопцом, оказывается, был и знаменитый полководец Смутного времени Михаил Скопин-Шуйский. Иначе почему он звался Скопин? Скопец, ясен пень!

Персонаж то ли дурковал, то ли плохо знал зоологию. «Скопин» и в самом деле было прозвище Михаила Шуйского (в те времена прозвища сплошь и рядом прибавляли к фамилии еще и для того, чтобы легче было отличать друг от друга представителей одного семейства). Однако происходит оно от птицы скопы – есть такая, именовавшаяся еще «речным орлом», из семейства соколиных, но, в отличие от соколов, промышляет исключительно рыбу на реках.

Вступивши на престол, Николай I, относившийся ко всевозможной мистике крайне неодобрительно, всю эту «богоискательскую» публику прищемил чувствительно. Сажать не сажал и в Сибирь не отправлял – но и выделываться на публике решительно запретил. «Мистики мохнорылые» (как говаривал герой одного классического романа) живенько разбежались по темным углам и сидели там тихо, как мыши. Сектантами занялись полиция и Третье отделение – в том числе и скопцами. Самое пикантное, что сохранились документы одного такого следствия по делу видного деятеля секты и держателя «общака». К немалому изумлению следователей, при врачебном осмотре оказалось, что его мужское достоинство никаким образом не нарушено, а там и подошли оперативные материалы, свидетельствовавшие, что «духовный отец» втайне от паствы вовсю блудит по округе с доступным женским полом. Ну в тоталитарных сектах частенько так обстоит: облеченные властью экземпляры сами сплошь и рядом живут отнюдь не по тем правилам, какие заставляют соблюдать «пехоту»…

Кажется, мы опять отвлеклись. Вернемся к главной теме нашего повествования, которой я постараюсь изо всех сил придерживаться. Насколько мне это удастся, конечно.

Итак, время Александра I подняло столь бурную волну всей и всяческой мистики, что ко всем сообщениям о «таинственном, загадочном, непознанном», исходящим от тех лет, следует относиться с особенной осторожностью. Но в том-то и дело, иные сообщения прекрасно документированы и подтверждены в то самое время множеством заслуживающих доверия свидетелей.

Речь у нас пойдет главным образом о солнце нашей поэзии, Александре Сергеевиче Пушкине, в судьбе которого приметы и предсказания сыграли огромную роль.

Был момент – да что там, конкретный день, – когда жизнь и судьба поэта, какими мы их знаем, могли измениться самым решительным образом, пойти по непредсказуемому пути с непредсказуемыми последствиями. На пути Пушкина, без малейших натяжек, возникла «развилка во времени», как назвал один из своих рассказов французский фантаст М. Клейн. И все решила старинная примета…

Буквально накануне 14 декабря, Дня Фирса, по выражению одного из биографов Пушкина, проложившего «роковую трещину», разделившую русское общество, Пушкин неожиданно собрался ехать из Михайловского в Петербург – как предполагают, получив письмо от старинного друга, одного из активных деятелей декабризма. А предварительно собирался объехать ближайших соседей и попрощаться. Кучер прикрикнул на лошадь, заскрипели полозья, повозка тронулась в путь…

Дорогу неожиданно перебежал заяц – как мы помним, крайне скверная примета, наподобие черной кошки. А там и еще один. Во многие приметы Пушкин искренне верил, а потому велел кучеру поворачивать. В Михайловском ему навстречу попался священник, что тогда тоже считалось дурной приметой. Поразмыслив, Пушкин поездку отложил – и это изменило самым решительным образом его жизнь, повернувшую на одну из развилок.

А могла быть и другая…

Убеждений декабристов Пушкин не разделял ничуть. Некий врожденный инстинкт консерватора и государственника (который потом себя проявит в стихах и поступках поэта) от этого удерживал. Как удержал другого Александра Сергеевича – Грибоедова, умницу, государственника, блестящего дипломата. Его долго и старательно пытались вовлечь в заговор, но Грибоедов отказался, бросив потом с оттенком презрения: «Сто прапорщиков хотели переменить государственный быт России».

В советские времена пропагандисты, старательно изображавшие Пушкина кем-то вроде первого большевика XIX столетия, к месту и не к месту приводили рисунок на полях одной из рукописей Пушкина, изображавший пятерых повешенных декабристов. Вот только при этом старательно замалчивался пушкинский комментарий к рисунку: «И я бы мог, как шут…» Отношение к 14 декабря и «героям» этого дня выражено предельно откровенно. Есть и другая запись, где Пушкин уже гораздо подробнее, совершенно в стиле Грибоедова оценивает «людей Дня Фирса» и их попытку «перевернуть государственный быт». Его тоже не поминали.

Все так. Однако есть существенный нюанс: многие из декабристов, офицеров и «статских», были давними друзьями Пушкина, сотоварищами по шумным пирушкам и вольнодумным беседам (а Пущин и Кюхельбекер – еще и соучениками по Лицею, как сказали бы мы сегодня, однокурсниками). Так что Пушкин оказался бы на Сенатской площади, у Медного всадника не из убеждений – по благородству, требовавшему последовать за друзьями. Однако следствие в качестве смягчающего обстоятельства это могло и не учесть…

Сохранились свидетельства о произошедшей позже беседе поэта с Николаем I.

– Пушкин, принял бы ты участие в 14 декабря, если б был в Петербурге?

– Непременно, государь, все мои друзья были в заговоре, и я не мог не участвовать в нем. Одно лишь отсутствие спасло меня, за что я благодарю Бога!

Сам Пушкин писал об этом так: «Я рассчитывал приехать в Петербург поздно вечером, чтобы не огласился слишком скоро мой приезд (официально Пушкин пребывал в Михайловском во второй по счету ссылке. – А. Б.), и, следовательно, попал бы к Рылееву прямо на совещание 13 декабря. Меня приняли бы с восторгом; вероятно, попал бы с прочими на Сенатскую площадь и не сидел бы теперь с вами, милые мои!»

Не «вероятно», а наверняка – плохо верится, что Пушкин, человек горячий и верный дружбе, остался бы сидеть дома, когда его друзья отправились на Сенатскую площадь. А это означало бы неминуемый арест. Следствие по делу декабристов, историками давно установлено, шло «по вершкам», многие, несомненно причастные к заговору, не попали не то что под суд, но и под следствие. Корни заговора распространились гораздо глубже, только что взошедший на престол император, чувствовавший себя крайне неуверенно (и веские причины к тому были), не хотел «дразнить гусей» и копать слишком глубоко. Глава Следственного комитета Боровков вел два параллельных дела: одно, если можно так выразиться, явное, касавшееся только тех, кто в тот день на площади был, другое – насквозь секретное. О нем знали лишь Боровков и император, потому что речь шла как раз о тех безусловно причастных, кто на площадь не вышел. Первое дело сохранилось до последнего листочка, второе исчезло бесследно, о нем известно только из поздних воспоминаний самого Боровкова.

В общем, тех, кто на площади был, арестовали всех до одного. Безусловно, Пушкина не повесили бы – повесили лишь пятерых, самых матерых (Каховского – еще и за убийство в спину генерала Милорадовича). Под раздачу попали даже те, кто в декабристских обществах не состоял вообще. Прямо-таки трагикомический пример – граф Граббе-Горский. Отставной чиновник в годах, на пенсии занимавшийся не самым благим делом, ростовщичеством, 14 декабря шел по Сенатской по каким-то своим делам – но, увидев мятежников вокруг Медного всадника и возбужденную толпу зрителей вокруг, по некоему «родству бродяжьей души» тут же к возмущению примкнул. Возможно, сыграла свою роль буйная, бунтовская шляхетская кровь (граф был поляком). Абсолютно ничего конкретного он не сделал, даже стекла на две копейки не разбил – всего-навсего вдоволь повитийствовал перед теми самыми зрителями, бросая в народ разные зажигательные лозунги (народ с любопытством слушал, но кончилось лишь тем, что некоторые его представители то ли по велению души, то ли спьяну, из чистого хулиганства кидали палками, камнями и поленьями в правительственные войска). Однако насиделся вдоволь…

Не исключено, что Пушкин был бы вскорости отпущен. Но гораздо больше оснований подозревать другой исход.

Репутация у Пушкина в глазах членов Следственного комитета была самая компрометирующая – известный вольнодумец, автор крамольных стишков, дважды побывал в ссылке (из второй причем уехал незаконно, не отбывши срока), член запрещенных к тому времени масонских лож (связи Пушкина с масонами – чистой воды оперетта, но кто бы в той обстановке разбирался?), друг-приятель многих руководителей и активных членов заговора… Вполне тянуло на долголетнюю сибирскую ссылку.

В этом случае Пушкин, смею думать, все равно состоялся бы как поэт. Тяга к перу и бумаге сродни тяге алкоголика к водке (знаю не понаслышке, так что смело могу сравнивать). А то и, что уж там, навязчивым идеям, одолевающим психически больных. Принципиальная разница лишь в том, что больных долго и старательно лечат, а писатели, движимые навязчивыми идеями совершенно того же плана, частенько получают разные сладкие пряники. Так что Пушкин, вне всяких сомнений, не охладел бы к творчеству и в Сибири. Тем более что условия к тому были бы самые благоприятные. Пресловутые «глубины сибирских руд» в реале означали вполне комфортабельное существование. Несколько декабристов (по пальцам можно пересчитать) и в самом деле жили в бедности, претерпевая всяческие невзгоды, но все они до одного – третьестепенные, малозначительные фигуры, офицерики в невеликих чинах, неизвестные в «свете» и не имевшие в Петербурге богатой родни. Слишком многие все долгие годы сибирской ссылки прожили сыто и безбедно, а некоторые просто роскошно – вроде братьев Бестужевых, ставших форменными латифундистами. Пушкин, несомненно, принадлежал бы ко вторым. «Весь Петербург» его прекрасно знал, богатой родни хватало, а деньги ссыльным, так уж установили «царские сатрапы», можно было отправлять хоть мешками.

Более того, не подлежит сомнению, что при таком повороте судьбы Пушкин, избежав роковой дуэли, прожил бы гораздо дольше и написал гораздо больше. Вот только при любых раскладах это была бы совершенно другая жизнь, ничем не похожая на ту, что нам известна.

Однако дорогу перебежал заяц… Скакал ли вприпрыжку косой по своим незатейливым заячьим делам, или здесь вмешалось нечто иное, более сложное и высокое, нам знать не дано…

Тема для отдельного долгого разговора – предсказания, сделанные Пушкину, едва перевалившему двадцатилетний возраст, гадалкой (в основном на кофейной гуще) – Александрой Филипповной Кирхгоф. В свое время в Петербурге она была не менее знаменита, чем Мари Ленорман в Париже. С одним существенным отличием: практически все нашумевшие «пророчества» Ленорман при не особенно и тщательной проверке оказываются сочиненными задним числом либо самой мадемуазель Мари, либо ее фанатами и позднейшими авторами «антологий тайн, чудес, загадок». А вот с предсказаниями Александры Филипповны обстоит как раз наоборот…

Начну я, пожалуй, с воспоминаний родного брата Пушкина Льва Сергеевича, известного «всему Петербургу» как Левушка – ни отчества, ни фамилии упоминать не требовалось, всякий и так знал, о ком идет речь. Глядя в корень, человек был препустой – в том смысле, что абсолютно ничего в этой жизни не сделал и ни на каком поприще ничего не добился (а впрочем, он к этому никогда и не стремился). Главное, никогда и никому не сделал ничего плохого – а это уже кое-что. Безобиднейший был человек, отличный малый, светский вертопрах и гуляка, франт и краснобай. Именно Левушка однажды изрек бессмертное (за точность фразы не ручаюсь, но смысл именно таков): «Вода? Ну да, есть такая жидкость, служащая исключительно для мытья, а на что она еще годна, не знаю». Жизнь он прожил в полном соответствии с этим тезисом.

Итак… Воспоминания Левушки, к чему можно придраться, относятся ко времени, когда Пушкина уже не было на свете. Однако имеется немало свидетельств современников, знавших об этих – очень скоро сбывшихся частично, а потом и окончательно – предсказаниях задолго до гибели Пушкина на дуэли.

Но давайте по порядку. Левушка: «Одно обстоятельство оставило Пушкину сильное впечатление. В это время находилась в Петербурге старая немка по имени Кирхгоф. В число различных ее занятий входило и гадание. Однажды утром Пушкин зашел к ней с несколькими товарищами. Г-жа Кирхгоф обратилась прямо к нему, говоря, что он – человек замечательный; рассказала вкратце его прошедшую и настоящую жизнь, потом начала предсказания сперва ежедневных обстоятельств, а потом важных эпох его будущего. Она сказала ему, между прочим: “Вы сегодня будете иметь разговор о службе и получите письмо с деньгами”. О службе Пушкин никогда не говорил и не думал; письмо с деньгами ему получать было неоткуда; деньги он мог иметь только от отца, но, живя у него в доме, он получил бы их, конечно, без письма. Пушкин не обратил большого внимания на предсказания гадальщицы. Вечером того дня, выходя из театра до окончания представления, он встретился с генералом Орловым. Они разговорились. Орлов коснулся до службы и советовал Пушкину оставить свое министерство и надеть эполеты. Возвратясь домой, он нашел у себя письмо с деньгами: оно было от одного лицейского товарища, который на другой день отправлялся за границу; он заезжал проститься с Пушкиным и заплатить ему какой-то карточный долг еще школьной их шалости. Г-жа Кирхгоф предсказала Пушкину его изгнание на юг и на север, рассказала разные обстоятельства, с ним впоследствии сбывшиеся, предсказала его женитьбу и, наконец, преждевременную смерть, предупредивши, что должен ожидать ее от высокого, белокурого человека. Пушкин, и без того несколько суеверный, был поражен постепенным исполнением этих предсказаний и часто об этом рассказывал».

Необходимые уточнения. Лицейский товарищ – Н. А. Корсаков. Орлов – командир лейб-гвардии конного полка А. Ф. Орлов. Пушкин тогда числился по Министерству иностранных дел. Именно что числился. Существовала такая практика, сохранявшаяся вплоть до краха российской монархии: при наличии должных знакомств человека «приписывали» к какому-нибудь министерству. На службу он не ходил, жалованья не получал, но, во-первых, имел право носить мундир того или иного ведомства и называть себя его служащим, во-вторых, что важнее, «приписанному», как и реально служившим, следовало автоматическое повышение в чинах за выслугу лет. В глазах общества такой человек уже считался состоящим «при серьезном деле», что повышало его общественный статус, делало солидным чиновником. В предложении, сделанном Орловым Пушкину, по меркам того времени нет ничего удивительного: тогда в России (и в других странах) сплошь и рядом для того, чтобы получить офицерские эполеты, специального военного образования не требовалось. Ссылка Пушкина на юг России географических комментариев не требует. Вторую ссылку никак нельзя считать «севером» по отношению к Петербургу – село Михайловское находится (точнее, находилось) в Псковской губернии, лежавшей от Северной столицы к югу. Но вот по отношению к Одессе и Кишиневу Михайловское – безусловный север. Так что Пушкин и в самом деле побывал в ссылке и на юге, и на севере.

(Замечу в скобках: при «сибирском» варианте Пушкин никогда не встретил бы Натали Гончарову и не женился бы на ней. Его личная жизнь тоже была бы совершенно другой.)

Левушка допустил кое-какую хронологическую путаницу в описанных им событиях, как читатель вскоре убедится, – вполне возможно, сделал это не по забывчивости, а умышленно, ради пущей эффектности. Кое-какие детали исказил, но в главном был точен. Поскольку есть свидетельство самого Пушкина.

Жила когда-то Александра Андреевна Фукс, довольно известная в то время писательница, впоследствии позабытая (быть может, и справедливо – творчество ее было не такого уж и высокого уровня). В свое время она стала женой казанского профессора Карла Федоровича Фукса. В 1833 году, проездом в Оренбург, Пушкин оказался в Казани и побывал в гостях у Фуксов, которым, помимо прочего, подробно рассказал о предсказании Кирхгоф.

Хозяин и его супруга оказались этим разговором несколько недовольны: поначалу речь зашла о «магнетизме» (вероятнее всего, о месмеризме, тогда весьма еще модном. – А. Б.), а, как писала потом Фукс, «Карл Федорович не верит, потому что он очень учен, а я не верю, потому что ничего тут не понимаю». Потом Пушкин завел разговор, по признанию г-жи Фукс, «еще менее интересный», но она, будучи большой поклонницей творчества Пушкина, старательно записала (к превеликому сожалению, не все).

А. А. Фукс: «…о посещении духов, о предсказаниях и о многом, касающемся суеверий». И далее цитирует Пушкина: «Вам, может, покажется удивительным, что я верю многому невероятному и непостижимому, но быть так суеверным заставил меня один случай. Раз пошел я с Н. П. В. (Н. П. Всеволожский. – А. Б.) ходить по Невскому проспекту, и из проказ зашли к кофейной (т. е. гадавшей на кофейной гуще. – А. Б.) гадальщице. Мы попросили ее нам погадать, и, не говоря о происшедшем, сказать будущее. “Вы, – сказала она мне, – на этих днях встретитесь с вашим давнишним знакомым, который вам будет предлагать хорошее по службе место; потом, в скором времени, получите через письмо неожиданные деньги; третье, я должна вам сказать, что вы кончите вашу жизнь неестественной смертью”. Без сомнения, я забыл в тот же день и о гадании, и о гадальщице. Но спустя недели две после этого предсказания, и опять на Невском проспекте, я действительно встретился с одним давнишним приятелем, который служил в Варшаве при В. К. Константине Павловиче и перешел служить в Петербург; он мне предлагал и советовал занять его место в Варшаве, уверяя меня, что Цесаревич этого желает. Вот первый раз после гадания, когда я вспомнил о гадальщице. Через несколько дней после встречи со знакомым я и в самом деле получил с почты письмо с деньгами, и мог ли я ожидать их? Эти деньги прислал мой лицейский товарищ, с которым мы, бывши еще учениками, играли в карты, и я обыграл: он, получа после умершего отца наследство, прислал мне долг, которого я не только не ожидал, но и забыл об нем. Теперь надобно сбыться третьему предсказанию, и я в этом совершенно уверен».

Между прочим, согласись Пушкин принять службу в Варшаве, это означало бы еще одну «развилку во времени», совершенно уж непредсказуемое будущее. В этом варианте он опять-таки наверняка никогда не встретился бы с Натали Гончаровой. Задержись он в Варшаве надолго, мог и погибнуть в 1831 году, когда вспыхнул мятеж и в столице царства Польского русским устроили форменную резню. Мог умереть и от заразы – холерная эпидемия 1831 года пришла в Россию как раз через Польшу, где умер даже командовавший действовавшими против мятежников войсками фельдмаршал Дибич-Забалканский…

И до чего же жаль, что профессор Фукс и его супруга посчитали «малоинтересным» разговор «о посещении духов и о многом, касающемся суеверий»! Запиши Александра Андреевна все сказанное тогда Пушкиным, информация была бы бесценной…

Опять-таки можно придраться, что воспоминания Фукс написаны уже после гибели поэта. Но, во-первых, вряд ли она была способна на умышленную фальсификацию, а во-вторых, о вечере в доме Фуксов сам Пушкин подробно рассказал приятелю, соседу по псковскому имению А. Н. Вульфу, – и тот старательно записал разговор.

Вообще-то рассказ о предсказании существует в нескольких вариантах. Мелкие детали не всегда сходятся меж собой, но все рассказчики едины в главном. В частности, дополнения внес впоследствии близкий друг Пушкина С. А. Соболевский, написавший статью «Таинственные приметы в жизни Пушкина». Соболевский: «Этот рассказ, в верности передачи которого ручается благоговейное уважение г-жи Фукс к памяти Пушкина, далеко не полон. Из достоверных показаний друзей поэта оказывается, что старая немка, по имени Кирхгоф, к числу разных промыслов которой принадлежали ворожба и гадание, сказала Пушкину: “Ты будешь два раза жить в изгнании; ты будешь кумиром своего народа; может быть, ты и проживешь долго; но на 37-м году жизни берегись белого человека, белой лошади и белой головы”».

Очень уж много свидетелей, своими ушами слышавших рассказ Пушкина об этих предсказаниях. Характерный пример – еще один близкий друг Пушкина П. Б. Мансуров: «Предсказание Кирхгоф сделало на Пушкина довольно сильное впечатление, особенно сначала, но в скором времени оно, как нам казалось, совершенно изгладилось. Однако, если кто из наших напоминал ему об этом, ясно видно было, что это ему неприятно; он старался всячески отклонить разговор, и когда не успевал, то сам первый хохотал всегда громко, но для тех, которые его хорошо знали, видно было, что хохот его был принужденный, что заставляло нас совершенно прекращать всякий намек о прошедшем.

Правда, кое о чем Пушкин вспоминал сам, шутливо. О предсказанной ему народной славе, смеясь, говорил в тесном дружеском кругу: «А ведь предсказание сбывается, что ни говорят журналисты».

Снова Соболевский: «В многолетнюю мою приязнь с Пушкиным я часто слышал от него самого об этом происшествии (гадании Кирхгоф. – А. Б.); он любил рассказывать его в ответ на шутки, возбуждаемые его верою в разные приметы. Сверх того он в моем присутствии не раз рассказывал об этом именно при тех лицах, которые были у гадальщицы при самом гадании, причем ссылался на них. Предсказание было о том, во-первых, что он скоро получит деньги; во-вторых, что ему будет сделано неожиданное предложение, в-третьих, что он прославится и будет кумиром соотечественников; в-четвертых, что он будет дважды подвергнут ссылке; наконец, что он проживет долго, если на 37-м году возраста не случится с ним какой беды от белой лошади, или белой головы, или белого человека, которых он должен опасаться».

Некоторые вспоминали еще: встретившись с незнакомцем, чем-то подходившим под сделанное старой немкой описание, Пушкин порой начинал вести себя так, словно испытывал судьбу: дерзко, вызывающе, словно нарываясь на дуэль, будто проверяя: этот перед ним или нет?

Эти многочисленные воспоминания доказывают: слишком много свидетелей того, что предсказание и в самом деле было сделано Пушкину задолго до его смерти, – и многое понемногу сбывалось…

П. И. Бартенев, редактор и издатель журнала «Русский архив» и двух интересных сборников по истории XVIII и XIX веков, много лет собирал любые сведения о Пушкине. Бартенев о предсказании: «Едва ли найдется кто-либо не только из друзей Пушкина, но даже из людей, часто бывших с ним вместе, кто бы не слыхал от него более или менее подробного рассказа об этом случае, который потому и принадлежит к весьма немногому числу загадочных, но в то же время достоверных сверхъестественных происшествий. Во всякой искренней беседе Пушкин вспоминал о нем, особенно когда заходил разговор о наклонности его к суеверию и к приметам».

Прекрасно сформулировано: загадочные, но в то же время достоверные сверхъестественные происшествия…

Историк М. П. Погодин рассказывал: когда он напечатал в своем журнале «Московский вестник» довольно злую эпиграмму Пушкина на некоего NN (современники прекрасно знали, кого поэт имел в виду) «Лук звенит», Пушкин задумчиво сказал ему:

– Как бы нам не поплатиться за эту эпиграмму…

– Почему? – спросил Погодин.

– У меня есть предсказание, что я должен умереть от белого человека или белой лошади. NN не только белый человек (видимо, блондин. – А. Б.) но и лошадь…

Писатель А. С. Хомяков дополнял: NN как-то сказал ему:

– По городу ходит злая эпиграмма. Не вызвать ли мне Пушкина?

Хомяков постарался свести все к шутке:

– Что за охота? Мало того что убьешь Пушкина, да еще он, умирая, скажет, что погибает от белой головы и от белой лошади…

Неизвестно, о чем именно думал этот NN, но вызова он Пушкину не послал…

Еще одно интересное воспоминание. Как-то ожидалась дуэль между Пушкиным и известнейшим авантюристом и карточным шулером того времени графом Толстым по прозвищу Американец. Толстой стрелял отлично, и «личное кладбище» у него было немаленькое (Пушкин тоже стрелял хорошо, но вот убитых на дуэли за ним не числилось при всей их многочисленности). Знакомые Пушкина беспокоились об исходе. Однако сам Пушкин, нимало не беспокоясь, сказал:

– Этот меня не убьет, а убьет белокурый!

В конце концов виновником гибели поэта (я все же не пишу, как некоторые, «убийцей») стал Жорж Дантес, белокурый молодой человек в белоснежном мундире кавалергарда. Как к Дантесу ни относись, но это была дуэль по всем правилам, и вызвавшим стал именно Пушкин, к сожалению, нарушивший тем данное императору честное слово не дуэлировать. Белая голова и белый человек все же сыграли свою зловещую роль. Никто до сих пор так и не может понять, при чем тут белая лошадь, но если бы нам все знать о предсказаниях…

Бартенев писал еще: «Оттого ли, что жизнь людей необыкновенных подлежит более всестороннему рассмотрению и забываемое у других обсуждается и оценивается в жизни великого поэта; или действительно в людях высшего разряда явственнее обнаруживаются неисповедимые таинственные силы человеческого бытия; только верно, что жизнь таких людей, как Пушкин, как Екатерина II, запечатлена чем-то чудесным, да и сами они в общем обиходе истории – какое-то чудо».

Эти «таинственные неисповедимые силы человеческого бытия» в жизни Пушкина проявили себя не только историей с перебежавшими дорогу зайцами и предсказанием Кирхгоф. У Пушкина однажды еще случился и вещий сон: накануне казни декабристов, 13 июля 1826 года, ему приснилось, что у него вдруг выпало пять зубов. Он рассказал об этом домочадцам и друзьям, а новость о приговоре и казни добралась в Михайловское еще не скоро…

Вообще вещие сны – отдельная и интересная тема, требующая, пожалуй что, отдельной книги, – а потому я особенно ее и не затрагивал. Но коли уж подвернулся случай, можно рассказать о вещем сне, приснившемся другому знаменитому петербуржцу, М. В. Ломоносову.

«Дорогой, когда Ломоносов плыл морем из-за границы в свое отечество, случилось с ним происшествие, которое он никогда не мог забыть. Михаил Васильевич видел во сне своего отца, выброшенного кораблекрушением и лежавшего мертвым на необитаемом, неизвестном острове в Белом море, но памятном ему с юности, потому что он некогда был прибит к нему бурей с отцом своим. Лишь только он приехал в С.-Петербург, как поспешил справиться об отце у своих земляков и узнал, что он еще прошлою осенью отправился на рыбную ловлю и с тех пор не возвращался, а потому полагают, что с ним случилось несчастье. Ломоносов был так поражен этим известием, как прежде своим сновидением, и дал себе слово отправиться на родину, отыскать тело несчастного отца на том самом острове, на котором он ему приснился, и с честью предать земле. Но так как занятия в Петербурге не позволяли Ломоносову исполнить это намерение, то он с купцами, возвращавшимися из Петербурга на родину, послал к тамошним родным своим письмо и поручил брату исполнить это предприятие. Желание его было исполнено в то же лето: ватага холмогорских рыбаков пристали к указанному острову, действительно отыскали мертвое тело Василия Ломоносова, которого похоронили и возложили большой камень на могилу».

Есть интересные воспоминания о знаменитом военачальнике, покорителе Кавказа Алексее Петровиче Ермолове (оставивший их современник укрылся за инициалами С. С.).

«Я приехал в Москву для свидания с ним. Прогостив у него несколько дней, я собирался в обратный путь к месту моего служения и, прощаясь с ним, не мог удержаться от слез при мысли, что, вероятно, мне уже не придется еще раз увидеть его в живых, так как в то время он был дряхл, а я не прежде как через год имел возможность вернуться в Москву. Заметив мои слезы, Алексей Петрович сказал:

– Полно, я еще не умру до твоего возвращения сюда.

– В смерти и животе Бог повинен, – ответил я ему.

– Я тебе положительно говорю, что не умру через год, а позднее.

На моем лице выразилось изумление, даже страх за нормальное состояние всегда светлой головы Алексея Петровича, что не могло не укрыться от него.

– Я тебе сейчас докажу, что я еще не сошел с ума и не брежу.

С этими словами он повел меня в кабинет, вынул из запертого ящика исписанный лист бумаги и поднес его к моим глазам.

– Чьей рукой писано? – спросил он меня.

– Вашей, – отвечаю я.

– Читай.

Это было нечто вроде послужного списка Алексея Петровича, начиная с чина подполковника, с указанием времени, когда произошел каждый мало-мальски замечательный случай из его богатой событиями жизни. Он следил за моим чтением, и когда я подходил к концу листа, он закрыл рукой последние строки.

– Этого читать тебе не следует, – сказал он. – Тут обозначен год, месяц и день моей смерти. Все, что ты прочитал здесь, написано вперед и сбылось до мельчайших подробностей. Вот как это случилось. Когда я был еще в чине подполковника, меня командировали для производства следствия в уездный город Т. Мне пришлось много работать. Квартира моя состояла из двух комнат: в первой помещались находившиеся при мне писарь и денщик, во второй я. Войти в мою комнату можно было не иначе как через первую. Раз ночью я сидел за своим письменным столом и писал. Кончив, я закурил трубку, откинулся на спинку кресла и задумался. Подымаю глаза – предо мной какой-то неизвестный человек, судя по одежде мещанин. Прежде чем я успел спросить «кто он и что ему нужно?», незнакомец сказал:

– Возьми лист бумаги, перо и пиши.

Я безусловно повиновался, чувствуя, что нахожусь под влиянием неотразимой силы. Тогда он продиктовал мне все, что должно случиться в течение моей жизни, и кончил днем моей смерти. С последним словом он исчез, но как и куда – не знаю. Прошло несколько минут, прежде чем я опомнился; первой мыслью моей было, что надо мной подшутили. Я вскочил с места и бросился в первую комнату, миновать которую не мог незнакомец. Там я увидел, что писарь сидит и пишет при свете сального огарка, а денщик спит на полу, у самой входной двери, которая оказалась запертой на ключ. На вопрос мой: “Кто сейчас вышел отсюда?” – удивленный писарь ответил, что никто не проходил.

– До сих пор я никому не рассказывал об этом, – заключил Алексей Петрович, – зная наперед, что одни подумают, что я выдумал это, а другие сочтут меня за человека, подверженного галлюцинациям, но для меня это факт, не подлежащий сомнению, видимым и осязательным доказательством которого служит вот эта бумага. Теперь, надеюсь, ты не усомнишься в том, что мы еще раз увидимся.

Действительно, через год после того мы опять увиделись. После смерти его я отыскал в его бумагах таинственную рукопись и видел из нее, что Алексей Петрович Ермолов скончался в тот самый день и даже час, как ему было предсказано лет за пятьдесят».

Интересно, что Ермолов продемонстрировал классическую реакцию, свойственную очень многим свидетелям подобного в разные времена и в разных странах. Хотя гость в дверь не выходит, словно растаяв в воздухе, человек еще какое-то время старательно привязывает себя к реальности, полагает, что имеет дело с розыгрышем, бросается искать шутника – и лишь потом окончательно убеждается, что имел дело с необычайным…

Случай с Ермоловым во многом напоминает рассказанную уже историю князя Вяземского – разве что к Ермолову явился, так сказать, посторонний призрак, а Вяземский видел своего двойника-доппельгангера. Поневоле закрадывается подозрение, что и доппельгангер написал что-то о будущем князя – просто нет других оснований, по которым Вяземский скрывал бы эту бумагу от всех, завещав положить ее после смерти в его гроб…

Лично мне было бы жутковато жить, случись такая встреча, что выпала Ермолову: с одной стороны, обещана долгая жизнь, с другой – не только день и час смерти назван, но и расписаны наперед все главные события в жизни, все достижения. От самого человека словно бы ничего уже не зависит, он становится щепкой, покорно плывущей по течению… Случай с Ермоловым еще и напоминает другую приключившуюся с Пушкиным историю, о которой вспоминали современники.

«Однажды Пушкин сидел и беседовал с графом Ланским, причем оба подвергали религию самым едким и колким насмешкам. Вдруг к ним в комнату вошел молодой человек, которого Пушкин принял за знакомого Ланского, а Ланской – за знакомого Пушкина. Подсев к ним, он начал с ними разговаривать, причем мгновенно обезоружил их своими доводами в пользу религии. Они не знали даже что сказать и, как пристыженные дети, молчали. Наконец объявили гостю, что совершенно изменили свои мнения. Тогда он встал и, простившись с ними, вышел. Некоторое время собеседники не могли опомниться и молчали, когда же заговорили, то выяснилось, что ни тот ни другой незнакомца не знают. Тогда позвали многочисленную прислугу, и те заявили, что никто в комнату не входил. Пушкин и Ланской не могли не признать в приходе своего гостя чего-то сверхъестественного, тем более что он при первом же появлении внушил к себе какой-то страх, обезоруживший их возражения. С этого времени оба они были гораздо осторожнее в своих суждениях относительно религии».

В самом деле, Пушкин потом, оставив прежнее вольнодумство, писал стихи, проникнутые неподдельным христианским чувством. Один из тех случаев, когда В. А. Жуковский говорил: «Есть в самом событии что-то необычайное, естественному порядку не подлежащее».

Однажды с Пушкиным произошло нечто среднее меж предсказанием и неким озарением. Наталья Николаевна вспоминала, что за несколько месяцев до смерти Пушкин стоял рядом с ней перед большим зеркалом и вдруг воскликнул:

– Я ясно вижу тебя, и рядом – так близко! – стоит мужчина, военный… Но не он, не он! (т. е. не Дантес. – А. Б.). Этого я не знаю, никогда не встречал. Средних лет, генерал, темноволосый, черты неправильные, но недурен, стройный, в свитской форме. С какой любовью он на тебя глядит. Да кто же это может быть?

Пушкин так никогда и не узнал, что это описание как две капли воды подходило к Петру Петровичу Ланскому, второму мужу Натальи Николаевны. В то время он был еще полковником, но через несколько лет получил генеральские эполеты и был зачислен в свиту Его Величества…

Второй случай, когда предсказателем выступил сам Пушкин (и вновь имело место нечто вроде озарения), я расскажу чуть позже, когда он будет больше на своем месте.

О предсказаниях судьбы Николаю I ничего в точности не известно. Видимо, знатоки этого ремесла откровенно опасались – Николай был человеком суровым и вряд ли одобрил бы попытки что-то ему предсказать…

Зато известно немало предсказаний трагической гибели Александра II – пусть и не всегда достоверных, но безусловно заслуживающих зачисления в «городские легенды». Говорили, что некий юродивый Федор предсказал новорожденному наследнику престола: «Будет могуч, славен и силен, но умрет в красных сапогах» (есть несколько вариантов этого предсказания, но все они заканчиваются красными сапогами). Говорили еще, что некий внезапно сошедший с ума студент духовной семинарии схватил раскаленную кочергу и на царском портрете выжег ноги до колен. Известно, что император умер оттого, что бомбой ему раздробило ноги (причем лейб-медики, опытнейшие врачи России, вели себя крайне странно, в течение сорока минут практически не пытаясь кровотечение остановить).

И наконец Пушкин… А. П. Арапова, урожденная Ланская, дочь Натальи Николаевны от второго брака, вспоминала, что мать как-то рассказывала ей о странной истории, которой была свидетельницей. Пушкин с женой как-то навестили в Царском Селе В. А. Жуковского, и Пушкин смотрел на бюст наследника-цесаревича, подаренный Жуковскому самим цесаревичем (Жуковский был его воспитателем). Потом неожиданно воскликнул:

– Вижу славное царствование, великие дела – Боже! – какой ужасный конец! По колено в крови!

В то время никто не понял, что Пушкин имел в виду. В России убийства или в крайнем случае свержения российских самодержцев считала своей исключительной монополией гвардия, пока Николай I не выбил из нее эту дурь картечью. Поэтому, как вспоминала Арапова, при словах «по колено в крови» Наталья Николаевна подумала о какой-то революции «вроде французской»…

Некоторые находили некую полумистическую связь трагедии с именем Екатерина. Вспоминали три пары «Петр – Екатерина», о которых я уже писал. На сей раз императора звали не Петром, но вторично возле российского трона замаячила Екатерина Долгорукая. Та самая, можно сказать, официальная любовница царя, жившего с ней при живой жене практически открыто (что было прежде небывалым и вызвало негативную реакцию у самых ярых монархистов, считавших, что таким поведением Александр позорит династию и сам институт монархии). После смерти императрицы Марии Александровны император, не выждав положенного срока траура, обвенчался с Екатериной и признал ее детей своими. Мало того – по достоверным сведениям, собирался ее короновать. В Москву поехали два видных специалиста по архивам – отыскать соответствующие случаю документы о коронации Петром I Екатерины. С юридической точки зрения препятствий не было: разрешение на брак члену императорской семьи давал император. Ничто не мешало царю дать согласие самому себе, не было разрешающих это законов, но не было и запрещающих. В довершение всего убившая Александра бомба громыхнула на берегу Екатерининского канала…

Другие по примеру цифровой магии баловались буквенной. Играли с именами детей Александра (законных, от императрицы, по очередности их появления на свет): Николай, Александр, Владимир, Алексей, Сергей. Если написать их столбиком и прочесть первые буквы сверху вниз, получится «на вас». Если прочитать снизу вверх – получится «саван». На вас саван. Достоверно известно, что подобные разговоры кружили по Петербургу до 1 марта 1881 года. Впрочем, особых прорицательских способностей тут не требовалось. Роковое покушение было уже восьмым по счету. В любом случае шансы были пятьдесят на пятьдесят: либо император в случае очередного покушения погибнет, либо останется в живых. Игра в орла и решку. На ребро монета встает лишь в исключительных случаях – как в знаменитой сцене из популярного в пору моего детства советско-румынского кинобоевика «Туннель»…

Среди слуг в Зимнем дворце кружили свои слухи – там говорили, что недели за две до убийства под окнами стали появляться мертвые голуби. Выяснилось, что на крыше дворца поселился небывало огромный коршун, он голубей и «когтил». Коршуна поймали. Император якобы «заметно встревожился и предположил, что это дурное предзнаменование»…

Ходили толки вокруг пребывания Александра в Париже в июне 1867 года. Когда он с Наполеоном III ехал в открытой карете, к ней подскочил какой-то человек и выстрелил из однозарядного пистолета. Промахнулся, и охрана его скрутила. Наполеон тогда произнес историческую фразу:

– Если это итальянец – стреляли в меня. Если поляк – в вас…

Итальянцы Наполеона особенно не любили – он только что присоединил к Франции исконно итальянские провинции Ницца и Савойя (каковые в составе Франции остаются по сей день) и не собирался останавливаться на достигнутом.

Оказалось – пуля предназначалась для Александра. Стрелял поляк с интересной фамилией, от которой России всегда одни неприятности – Березовский (кстати, Бжезинский «в девичестве» тоже будет – Березовский…).

Согласно одной из «городских легенд», после этого покушения Александр обратился к знаменитой парижской гадалке (ее имени легенда не приводит). Она и предсказала якобы: всего покушений будет восемь, последнее окажется роковым. Достоверность проверке не поддается. Эта легенда смыкается с другой, согласно которой «Белая Дама из Аничкова дворца» предсказала императору, что три первых покушения он переживет. Уточнить у призрака не представлялось возможным – еще до гибели императора в Аничковом дворце случился пожар, и Белая Дама туда больше не возвращалась.

Говорили еще (и до сих пор говорят), что, если подойти ночью к части набережной, сохраненной в неприкосновенности внутри храма Спаса на Крови, можно услышать стоны смертельно раненного императора.

Достоверных предсказаний, касавшихся Александра III и Николая II, не существует…

Стоп, стоп! Я ненароком ухитрился совершенно забыть о самом, наверное, знаменитом предсказателе России XIX века – монахе Авеле. Упущение исправляю.

Авель, в миру крестьянин Алексинского уезда Тульской губернии Василий Васильев, он же Авель Вещий, согласно энциклопедии Брокгауза и Ефрона (солидное авторитетное издание), родился в 1755 году. В поисках Бога и божественного обошел немало городов и сёл, монастырей и отшельнических пустыней. В конце концов оказался в Валаамском монастыре, где ему после долгого поста случилось «видение темных духов», от которых Авель смог оборониться молитвами. Потом произошло некое откровение – уже явно не имевшее отношения к темным силам. Некий голос свыше объявил, что с этого момента Авелю даруется дар прорицания.

Снова начались долгие странствия, пока Авель не обосновался в Николо-Бабаевском монастыре на Волге, принадлежавшем Костромской епархии. Там он и написал свою «книгу мудрую и премудрую», с которой началась его слава пророка – и его неприятности…

Книга в конце концов попала к тамошнему губернатору, и он форменным образом ошалел: среди прочего там значились день и час смерти императрицы, которая должна была последовать буквально через год…

И в более поздние времена, и не только в России власти к подобным пророчествам относились крайне неодобрительно. «Мужичка того недремлющая стража взяла». Авель оказался на допросе в Тайной канцелярии, а вскоре громыхнул высочайший указ: «Поелику в Тайной канцелярии по следствию оказалось, что крестьянин Василий Васильев неистовую книгу сочинил из самолюбия и мнимой похвалы от простых людей, что в непросвещенных могло бы произвести колеблемость и самое неустройство, а паче, что осмелился он вместить тут дерзновеннейшие слова, касающиеся до пресветлейшей особы Ея Императорского Величества и высочайшего Ея Величества дома, в чем и учинил собственноручное признание, и за сие дерзновение и буйственность, яко богохульник и оскорбитель высочайшей власти, по государственным законам заслуживает смертную казнь; но Ея Императорское Величество, облегчая строгость законных предписаний, указать соизволила оного Василия Васильева вместо заслуженного ему наказания посадить в Шлиссельбургскую крепость с приказанием содержать его под крепчайшим караулом так, чтобы он ни с кем не сообщался, ни разговоров никаких не имел; на пищу же производить ему по десять копеек на каждый день, а вышесказанные, писанные им бумаги запечатать печатью генерал-прокурора, хранить в Тайной экспедиции».

Никак нельзя сказать, что Авеля морили голодом – десять копеек по тем временам были суммой солидной, позволявшей питаться не сухой корочкой. Но бумаги, пера и чернил, разумеется, не давали – мало ли что этот может написать…

Екатерина II умерла в предсказанный Авелем день и даже, кажется, час. После чего Павел, несмотря на всю свою эксцентричность, человек в общем справедливый, распорядился пророка освободить – в самом деле, предсказание сбылось в точности. После разговора с Авелем император поселил его в Александро-Невской лавре, считавшейся чуть ли не самой престижной среди подобных церковных учреждений. Однако Авель, благо не удерживали, ушел в места гораздо более суровые, в скит на остров Валаам. Там он написал вторую книгу, где предсказывал уже день и час смерти императора Павла. Как и в прошлый раз, книга попала к церковным и светским властям. Как и в прошлый раз, Авеля посадили в крепость – на этот раз Петропавловскую.

Когда и это предсказание сбылось, Авеля выпустили, но на сей раз поселили в Соловецком монастыре – не в заключении, но под строгим надзором. Строгий надзор не включал в себя лишения бумаги и чернил – вот тут монахи и власти немного недосмотрели. Появились новые писаные предсказания – на сей раз Авель насчет кончины Александра I ничего не писал, но точно предсказал наполеоновское нашествие на Россию и сожжение Москвы. О чем есть упоминания в бумагах уже знакомого читателю Боровкова.

Пошло по накатанной: Авеля из монастырской кельи перевели в тюремную камеру – в Соловецком монастыре долго просуществовала жутковатая подземная тюрьма, где сидели заключенные не только по церковным, но и по светским делам – вроде последнего атамана Запорожской Сечи Калишевского и семьи Емельяна Пугачева (или человека, известного нам под этим именем).

Соблюдая ту же справедливость, Александр после исполнившегося очередного пророчества велел Авеля освободить, но сам встречаться с ним не стал несмотря на беззаветную любовь ко всей и всяческой мистике. Авель еще долго странствовал из монастыря в монастырь, но уже совершенно свободно. Ни самому Николаю I, ни России Авель больше ничего не предсказывал, ни дурного, ни хорошего – но император на всякий случай по сложившейся традиции определил Авеля под надзор в Спасо-Ефимьевский монастырь в городе Суздале. То ли не давали больше бумаги и чернил, то ли Авель, что порой с предсказателями случается, свой дар утратил. Как бы там ни было, никакие его писаные пророчества того времени неизвестны. Авель умер мирно, в 1841 году.

Еще в годы царствования Павла I Авель составил новую книгу – предрекал судьбу уже не отдельным венценосцам, а всему царскому дому более чем на столетие вперед. Оказавшийся ее первым читателем, Павел велел положить книгу в ларец, ларец запечатать и написал: «Вскрыть Потомку Нашему в столетний день Моей кончины». 2 марта 1901 года Николай II в присутствии приближенных ларец вскрыл – и прочитал в частности такие строки: «Александр III передаст престол Николаю II, Иову Многострадальному. На венец терновый сменит он корону царскую, предан будет народом своим, как некогда Сын Божий».

Все это, согласитесь, впечатляет. Давно уже среди авторов книг о предсказаниях и предсказателях считается прямо-таки хорошим тоном подробно писать и об Авеле – наш ответ Ленорман и Казоту. Есть даже отдельная книга об Авеле, а может, уже и не одна.

Вот только единственным источником, откуда берет начало легенда об Авеле Вещем, стала статья в одном из номеров журнала «Русская старина» за 1875 год под заголовком «Житие и страдания отца и монаха Авеля». Там же приведена копия обложки одной из рукописных книг Авеля, украшенной загадочными каббалистическими символами.

И это – всё. Совсем. Больше нет ничего. Так и не отыскались ни цитированный указ императрицы, ни упоминания об Авеле в неплохо сохранившемся архиве Тайной канцелярии, а также и в бумагах Боровкова, в отчетности Петропавловской и Шлиссельбургской крепостей… да где бы то ни было. Ни один из многочисленных мемуаристов, современников Авеля, подчас подробно описывавших вовсе уж мелкие события, ни словечком не упоминает ни об Авеле, ни о его предсказаниях, – а ведь о них многие должны были знать. Предреволюционные годы XX века богаты на всевозможную мистику, к которой после лакомых на нее времен Александра I в XIX веке добавился еще и спиритизм – но ни один из приближенных последнего императора ни словечком не упоминает ни о вскрытии Николаем таинственного ларца, ни о самом ларце. В списках монахов сразу нескольких монастырей встречается имя Авеля (без какой-либо конкретики) – но это ровным счетом ничего не доказывает. Библейское имя Авель некогда было распространено не только среди духовных лиц, но и среди мирян – достаточно вспомнить «ленинского гвардейца» Авеля Енукидзе. Которому его знаменитое имя счастья не принесло, он повторил судьбу библейского Авеля – с той существенной разницей, что библейский Авель был невинной жертвой убийцы Каина, а Енукидзе Сталин расстрелял за выхлестнувшую за все пределы педофилию и прочие грязные грешки…

Так что история Авеля напоминает перевернутую пирамиду – несмотря на то что она дотянула до наших дней и процветает, в основе нет ничего. Абсолютно ничего, только статья в «Русской старине». Легенда, как порой случается, зажила самостоятельной жизнью.

А как же авторитетный Брокгауз и Ефрон, спросите вы? Ну что Брокгауз… Многотомный словарь составляли не какие-то совершенные непогрешимые мудрецы, а обычные люди, порой попадавшиеся на удочку завлекательных легенд. «Принцип Тоунипанди», прекрасно знакомый тем, кто помнит превосходный роман Джозефины Тэй… Отнюдь не в одном нашем богоспасаемом Отечестве исправно работающий.

Я мог бы рассказать вам еще и крайне увлекательную историю «якутского Нострадамуса», старика Хатыги, в последнее время получившую большое распространение среди определенного рода фанатов. Еще до революции этот таежный самородок предсказал немало трагедий и катаклизмов, в том числе распад СССР, гибель «Челленджера». Однако, во-первых, Хатыга не имеет никакого отношения к Петербургу, а во-вторых, вся его история – откровенная мистификация…

Очень интересная петербургская «городская легенда», точнее, очередное предсказание, на сей раз связанное с предметом неодушевленным и где-то ужасно будничным: строительными лесами.

Исаакиевский собор прямо-таки бесконечно ремонтировали и подновляли, и в конце концов очередные леса задержались очень уж надолго. И вот тогда пошли разговоры, что простоят они, пока стоит династия Романовых (другой вариант – когда не станет лесов, не станет и династии). Как бы там ни было, леса разобрали за считаные недели до отречения Николая II…

На какое-то время эта «городская легенда» забылась, но приобрела вторую жизнь, когда в 70-х годах прошлого века было решено отреставрировать Спас на Крови – конечно, не восстановить его как храм, а открыть там музей керамики и майолики. Реставрация затянулась, леса оставались на том же месте едва ли не четверть века. Александр Розенбаум пел когда-то:

Мечтаю снять леса со Спаса на Крови…

Мечта Розенбаума – и далеко не его одного – сбылась. Леса наконец, закончив реставрацию, сняли. Но еще до этого кружили разговоры втихомолку: пока они стоят, стоит и советская власть. Реставрация храма была завершена в 1991 году…

Говорят еще, что среди икон Спаса на Крови есть одна, на которой можно рассмотреть роковые даты русской истории – 1917, 1941, 1953. Порой добавляют загадочно: «Есть еще одна дата, но никто не разберет какая…»

Именно в Петербурге, насколько можно установить, берет начало легенда о «двенадцатилетнем цикле», относящемся уже не к одному Петербургу, а ко всей стране. Легенда утверждает, что в 1881 году, после убийства Александра II, «заработал» некий цикл: каждые двенадцать лет происходят какие-то судьбоносные события. Вот только легенда чересчур уж шаткая: безусловно, события 1905, 1917, 1929, 1941, 1953 годов были судьбоносными. По крайней мере последние четыре: две революции, пик коллективизации. Великая Отечественная, смерть Сталина (1905-й, на мой взгляд, не столь уж и судьбоносен – «первая русская революция» была локальными московскими беспорядками, быстро подавленными войсками). Однако гораздо больше завершающих циклы лет, в течение которых не произошло ничего не то что судьбоносного, но мало-мальски примечательного. Так что и в 2025 году, до которого не так уж и далеко, думаю, обойдется… Хотя черные пророчества со ссылками на «роковой цикл», подозреваю, будут (а если их не будет, я, циник, сам их сочиню и потихонечку пущу в народ, так что имейте в виду…).

Стоит упомянуть еще и представляющее интерес пророчество, которое во время Первой мировой войны молодой офицер российской императорской армии Михаил Зощенко услышал от некоего «гипнотизера и прорицателя»: «Вы, молодой человек, имеете недюжинные способности в области искусства. Не отрекайтесь от них. В скором времени вы станете знамениты на всю Россию. Но кончите, впрочем, плохо». Зощенко любил об этом предсказании вспоминать. Оно, в общем, сбылось. Правда, в отличие от многих других талантов самого горького он все же не хлебнул, остался на свободе и жив, – а там пришла и новая, посмертная, слава…

А теперь поговорим более подробно о двух из трех «терзающих бед» – огне и воде. В двадцатых годах XIX века Карамзин писал князю Вяземскому: «Столицы наши прошли сквозь огонь и воду; чего еще ожидать?»

До ленинградской блокады оставалось еще более ста лет, великий «мор и глад» был еще впереди. Однако и случившееся к тому времени наводнение 1824 года оказалось далеко не последним по размаху, и самые страшные петербургские Большие Пожары были еще впереди…

Вот с пожаров и начнем.

Глава 5. …Их отблески плясали в два прихлопа, три притопа

Так уж исстари повелось, что русские пожары сплошь и рядом были гораздо более опустошительными, разорительными, масштабными, чем аналогичные за границей. Причина проста: на Руси испокон веков строили не из камня, а из дерева, и поводы самые житейские: Россия была несказанно богаче лесами. Строили из бревен и досок, получалось гораздо быстрее, дешевле, проще. Еще во второй половине XVIII века Елизавета Петровна обитала в деревянных дворцах (самый известный – Летний). Только Екатерина II покончила с этой практикой.

А впрочем, и пожары в городах, построенных главным образом из кирпича и камня, бывали опустошительными; лондонский Великий Пожар 1666 года (все же богомерзкое число, да), чикагский Большой Пожар 1871 года, который некоторые западные историки тоже называют не просто Большим, а Великим, наконец, парижские пожарища 1871 года, когда правительственные войска зачищали банду, пышно именовавшую себя Парижской коммуной. Да и иные российские пожары, как мы увидим вскоре, порой приводили к тому, что каменных домов сгорало гораздо больше, чем деревянных.

Петербург первое время строился почти исключительно из дерева, камень приходилось возить издалека, буквально поштучно, а кирпичных заводов еще не было. Вот частенько и полыхало. Иногда причиной становился бытовой недосмотр вследствие неисправной печки или непогашенной лучины (есть старая пословица «От копеечной свечки Москва сгорела»), а порой умышленные поджоги были чисто криминальными. Это был старый, зародившийся задолго до Петра промысел городских воров-разбойников: поджечь дом, а когда сбегались его тушить (и раскатывать по бревнышку соседние, чтобы огонь не распространялся), уголовнички под видом благородных спасателей тащили из дома что поценнее и украдкой с ним скрывались. Но уж если ловили – гуманизм и близко не ночевал…

Впрочем, краеведы прошлого не исключают, что порой причины умышленных поджогов были и не уголовными. Как известно, Петр заселял свой любимый «парадиз» методами, чем-то напоминавшими ссылку в Сибирь: в Петербург в приказном порядке переселяли не только простолюдинов и купцов, но и знатных людей, вплоть до князей. После смерти Петра город пришел в изрядное запустение, многие дома, в том числе каменные, были брошены незаконченными, стояли без дверей и окон, а то и без крыш, народ в немалом количестве разбегался. По указу Петра II в 1829 году (наверняка, как и все указы царя-подростка, сочиненные не малолетним императором) было велено силой вернуть в город всех уехавших вместе с семействами, а за неисполнение указа или промедление в его исполнении полагалась конфискация всего имущества и вечная каторга. Так что иные шайки поджигателей (как правило, действовавших не в одиночку), весьма даже не исключено, никакой наживы не ожидали – хотели претворить в жизнь то самое пророчество «Петербургу быть пусту», чтобы люди вернулись к старым местам жительства.

В первые годы ущерб от пожаров оказывался не таким уж значительным: дома, как всегда водилось в старых русских городах, были разбросаны на большом пространстве, достаточно было разломать два-три дома, чтобы огонь не распространился. Но потом застройка уплотнилась, дома стояли сплошными рядами (в большом количестве появились деревянные здания в два-три этажа, со множеством сараюшек и прочих подсобных помещений). И началось…

Первый Большой Пожар случился в 1710 году – на Троицкой площади выгорел Гостиный двор, несколько сотен бревенчатых лавок. Неизвестно, был ли тут криминальный поджог, но во время пожара было схвачено двенадцать грабителей. Четверых из них быстренько вздернули тут же, на поставленных по углам пожарища виселицах.

В августе 1727 года на берегу Невы загорелись склады, пламя перекинулось на дома и стоявшие на реке грузовые барки – их сгорело тридцать две, погибло на три миллиона рублей всякого товара. Жертвами огня стали более пятисот человек. Юный император присутствовал на пожаре, причем «с горькими слезами бросался в опасности». Редкий случай, но из казенных денег пострадавшим возместили ущерб – правда, только треть стоимости.

В августе 1736 года пожар продолжался восемь часов, выгорели все дома от Зеленого (Полицейского) моста до церкви Вознесения, сгорел Гостиный двор на берегу Мойки. Виновных нашли быстро: слуги в доме персидского посла Ахмет-хана беззаботно курили во дворе, там же и выбивали трубки где попало, огонь попал в сено, и вовремя его потушить не успели. Вряд ли для слуг все окончилось хорошо – персидские ханы в подобных случаях не церемонились…

В июне 1737 года огонь вспыхнул сразу в двух местах, бушевал от Мойки до Зеленого моста, сгорело более тысячи домов, погибло несколько сотен человек. Чуть позже возник второй пожар, уничтоживший дома от церкви Вознесения до Крюкова канала. Вот тут уж, вне всякого сомнения, поджоги были криминальными: в доме рядом с Летним дворцом на крыше нашли горшок с каким-то «воспламенительным составом». Несколько поджигателей были вовремя схвачены за руку и, прежде чем их успели перенять власти, без церемоний брошены в огонь.

Июль 1739 года – на Неве, напротив Выборгской стороны, долго горели тесно стоявшие грузовые барки с пенькой, маслом (дополнительный горючий материал), рыбой и зерном. Немало людей погибло, много товара было уничтожено. Виновник обнаружился быстро: работник, состоявший при одной из барок, принес для освещения горящую лучину, примостил ее внутри, она упала на кучу пеньки… Никакого наказания он не понес по весьма существенной причине: сгорел одним из первых (надо полагать, был пьян).

В 1748 году прямо-таки эпидемия пожаров одновременно обрушилась на Петербург и Москву – на сей раз виновниками, как было тогда же неопровержимо установлено, снова стали поджигатели. Многих ловили на месте – кого-то успевала перехватить полиция, кто-то был горожанами брошен в огонь (скорбеть об их судьбе, думается, не следует), в Петербурге по улицам были расставлены гвардейские караулы, а в Москве немало народу в панике бежало из города и какое-то время жило в шатрах и шалашах, пока поджигателей не выловили. (Создается иногда впечатление, что среди них попадались психически больные люди – среди схваченных поджигателей оказались и «поп-расстрига», и «девочка-нянька».)

Никак нельзя сказать, что власти не принимали противопожарных мер, наоборот. Еще Петр I своим указом разработал целую систему, весьма толковую: предписывалось ставить печи не прямо на полу, а на кирпичном или каменном фундаменте, угол возле печи закладывать кирпичом, покрывать потолки глиной, а крыши крыть не досками и дранкой, а черепицей и дерном. Петр организовал и первую в истории Петербурга пожарную команду – опять-таки состоявшую из гвардейцев, действовавших «аглицкими трубами наливными».

В 1737 году петербургские улицы впервые в истории города получили постоянные официальные названия как раз для того, чтобы пожарным было легче работать. Одно дело, когда поступает четкий приказ: «Выехать на пятую линию, там пожар!» и совсем другое: «На Васильевском острове, насупротив дома немца Гензена, горит». Поди найди быстро дом немца Гензена…

После пожаров 1748 года полиции поступил сверху приказ: в центре города немедленно снести «деревянные крыльца и промежду домов мелкия деревянныя строения», чтобы потом заменить их каменными. За исполнением проследить личным присутствием. По воспоминаниям князя Шаховского, все деревянное сломали в одну ночь – строили, правда, гораздо дольше.

Николай I в свое время строжайше запретил курение на улицах Петербурга как раз в целях борьбы с пожарами – много их случалось из-за брошенного где попало окурка и тогда, и потом. После его смерти в целях грянувшей тогда всеобщей либерализации запрет был снят, и масса народу принялась демонстрировать свое вольнодумие демонстративным курением на улицах (ну нечем больше было). Отчего, надо полагать, случился не один пожар: его с равным успехом вызовет как либеральный окурок, так и реакционный…

Конечно, пожары продолжались – их никогда не удастся искоренить полностью самыми продуманными тщательными мерами…

Май 1763 года – на Васильевском острове сгорел Гостиный двор и прилегающие здания. После чего ввели интересное новшество: денежную премию получала та пожарная команда, что прибудет первой (еще в 1737 году Петербург, опять-таки в целях борьбы с пожарами, был разделен на пять частей, и при каждой организована своя пожарная команда. На большой пожар они выезжали все).

Май 1771 года – выгорели 10, 11, 12 и 13-я линии Васильевского острова. 1774 год – выгорело более 140 домов (из них более сотни каменных) между Адмиралтейством и Мойкой. 1780 год – сгорел Гостиный двор на Невском проспекте. Май 1782 года – лавки на бойне возле Большого рынка, товара погибло на 200 000 рублей. После этого пожара лавки и склады предписано было «рассредоточить», больше не концентрировать торговлю в одном-единственном месте наподобие прежнего Гостиного двора.

В 1796 году, в последний год жизни Екатерины Великой, дважды порезвились молнии. Громоотводов тогда еще не существовало даже в виде смутной научной идеи. Первая молния 25 мая ударила в гавань на Васильевском острове, сгорели сараи с галерами и шлюпками – правда, все это был старый хлам, совершенно ненужный в употреблении. На другой день (ну не мистика ли?) молния ударила в одну из труб Эрмитажа. Дыму было много, но пожара не случилось. Так что оба раза, в общем, обошлось.

С завидным постоянством горели «учреждения культуры», точнее, театры. В 1804 году пожар уничтожил немецкий театр в доме Кушелева (на месте будущего Главного штаба). В 1803 году, во время премьеры в честь торжественного открытия Большого театра, от свечей загорелась одна из кулис – по некоему полумистическому совпадению, как раз когда на сцене (давали балет «Медея и Язон») представляли «разрушение царских чертогов в огне». Пожар погасили, не дав ему разгореться, – правда, упавшая деревянная балка сломала ногу тогдашнему балетному танцору номер один Балашову, и ему пришлось навсегда оставить сцену. Однако судьба театру явно была уготована несчастливая: в ночь на 1 января 1821 года случился новый пожар, уже гораздо более страшный, после которого театр пришлось восстанавливать едва ли не на пустом месте. 2 мая 1825 года, буквально через пару недель после открытия, сгорело дотла очень красивое здание у Чернышева моста – как оказалось, из-за трещины в одной из печей. Восстанавливать его не стали и позже на том месте построили здание Министерства внутренних дел.

В 1826 году несколько недель горели леса в окрестностях Петербурга, город заволокло дымом. Июнь 1832 года – пожар по обеим сторонам Лиговского и Обводного каналов, сгорело 102 каменных и 66 деревянных домов со всеми надворными постройками, погибло около тридцати человек. Успокаивать погорельцев приезжал Николай I. На другой день пожар вспыхнул вновь: в одном из домов, как оказалось, еще тлели непотушенные балки, и сгорело 7000 пудов сала.

Порой огненная стихия ограничивала аппетиты одним-единственным зданием – но весьма примечательным…

В августе 1825 года остались одни стены от собора Преображения Господня, считавшегося главным храмом Российской гвардии. Причина пожара – махровейшее разгильдяйство: рабочие, паявшие железные листы на главном куполе, уходя обедать, оставили жаровню с непогашенными углями. Вовремя не спохватились…

2 февраля 1836 года на Адмиралтейской площади случился страшный по числу жертв пожар в балагане Лемана. Представления там давались не самого высшего класса, рассчитанные на вкус непритязательной публики, но именно такие собирают народа гораздо больше, чем какой-нибудь высокохудожественный балет или симфоническая поэма. Трагедия произошла во время масленичных гуляний, когда зрителей собиралось более всего. От слишком высоко висевшей лампы занялись стропила. Чтобы показать зрителям опасность, владелец распорядился поднять занавес, и все увидели огонь. Началась самая настоящая паника. С правой стороны балагана были настежь распахнуты восемь широких дверей, в которые могли выйти все четыреста с лишним зрителей, сохраняй они спокойствие. Сидевшие в первых рядах так и поступили. Но огонь показался как раз с правой стороны… Толпа бросилась влево, где имелась одна узенькая лестница и одни узенькие двери; началась давка, люди сбивали друг друга с ног, топтали, в двери началась толкотня, пробиться наружу было невозможно. К тому же было потеряно драгоценное время: когда человек на сцене закричал: «Господа, пожар, горим!», большая часть зрителей, по воспоминаниям очевидцев, которым удалось выбраться живыми, решили, что это такой розыгрыш – стали смеяться, хлопать в ладоши и кричать: «Браво, Леман, браво!» Когда спохватились, было уже поздно. А потом на толпу рухнула пылающая крыша…

Пожарные приехали, когда здание сгорело наполовину, и им пришлось не тушить огонь, а вытаскивать трупы. Примчавшийся Николай I руководил этими печальными работами и уехал тогда, когда был извлечен последний покойник. Погибли 126 человек, и 10 получили тяжелые травмы… Один из спасшихся, молодой кадет Чаплин, оставил обстоятельные воспоминания, но приводить их здесь, право, не хочется, очень уж тяжелое чтение…

В восемь часов вечера 17 декабря 1837 года начался пожар в Зимнем дворце. Причиной, увы, в который раз было человеческое разгильдяйство. Началось все с одной из дымовых труб, проходившей по стене Фельдмаршальского зала. За два дня до того труба треснула, показалось пламя, загорелось даже бревно в стене. Бревно погасили, дыру с восхитительной беззаботностью заткнули мочалкой, замазали глиной и преспокойно удалились, решив, что все будет в порядке. Высохшая глина отвалилась, бревно вновь затлело, потом загорелось, огонь перекинулся на балки и стропила потолка и стен – высохшее за несколько десятилетий дерево горело как порох…

Пожар, правда, распространялся довольно медленно, но уже стало ясно, что сам дворец спасти не удастся. Приехавший из театра (из того самого злополучного Большого) Николай распорядился срочно увезти из Зимнего свою семью (дети были еще в постели), потом велел гвардейцам Преображенского и Павловского полков и придворным служителям выносить все ценное.

Эпопея со спасением ценностей интересна сама по себе. Если не считать нескольких громоздких предметов мебели, практически все удалось вынести. Многое (в первую очередь бриллианты императрицы) тут же увозили в Адмиралтейство и другие близлежащие здания, но немало ценного осталось лежать на снегу Дворцовой площади: серебряные сервизы, фарфоровые вазы, ценные картины старых мастеров, бронза, малахитовые изделия, настенные и напольные часы. Одни из часов, когда их положили в снег, от толчка заиграли свою обычную музыку.

Самое интересное, не пропало ничего из спасенного, хотя в конце вещи вытаскивали уже не только солдаты и лакеи, но обычные петербуржцы, сбежавшиеся на пожар, люди самого что ни на есть простого звания. Столового серебра было на несколько миллионов тогдашних рублей – но был украден только один серебряный кофейник, хотя все добро лежало на площади сутки. Да и кофейник вернулся назад – описание его быстро распространилось по городу, все, кому вор предлагал его купить, отказывались, в конце концов вора взяли за шкирку и сдали полиции вместе с украденным. Недосчитались еще маленькой золотой безделушки, принадлежавшей императрице, но ее нашли на площади весной, когда сошел снег (а вместе с ней – и портрет Петра I).

Еще одна любопытная подробность: когда огонь и дым уже распространились на значительную часть дворца, остававшийся там Николай наткнулся в одном из залов на гвардейских егерей, пытавшихся оторвать намертво заделанное в стену громадное зеркало. Пламя уже под ступало к залу, оставаться там было смертельно опасно, и Николай несколько раз кричал:

– Ребята, ваша жизнь мне дороже зеркала, расходитесь!

Солдаты в азарте его не слушали. Тогда Николай швырнул в зеркало оказавшимся под рукой биноклем, разбил зеркало вдребезги. Лишь после этого бравые гвардейцы и император с ними покинули дворец.

После пожара многие петербуржцы, опять-таки самого простого звания, отреагировали моментально. Когда император ехал в санях, у Троицкого моста навстречу вышли двое без шапок, с хлебом-солью, объявили, что они – выборные от гостиных дворов Петербурга и простодушно заявили:

– Государь, дозволь выстроить тебе новый дом…

Николай поблагодарил от души, но сказал, что у него самого хватит денег отстроиться. Однако петербуржцы рвались собрать нужные деньги, так что пришлось издавать высочайший указ, которым император благодарил всех за добрые намерения, но заверял, что справится сам.

Пожар бушевал несколько дней. Все это время на крыше дежурили солдаты, гасившие подхваченные ветром искры – сильный ветер дул в сторону Эрмитажа, который удалось отстоять. После пожара груды мусора отвезли на плавильную фабрику – и получили немало чистого золота, использовавшегося при украшении стен и мебели.

Нашлись люди (особенно много их было среди духовенства), увидевшие в пожаре Божье наказание. Эту точку зрения подробно изложил митрополит Филарет: «Петербург сходит с ума в идолопоклонстве перед французской плясовицей, известной Тальони, в балете “Сильфида”. Говорят, в то самое время, как она в театре бросилась в огонь, из которого должен был спасти ее бесстыдный языческий божок, сделался пожар, истребивший дворец. Заметили ли вы, что три страшнейших и многоубыточных пожара у трех народов разрушили им наиболее любезное: в Санкт-Петербурге – дворец, в Лондоне – биржу, в Париже – театр?»

Восстановление Зимнего дворца завершилось быстро – уже в марте 1839 года. Фасады дворца восстановили в первоначальном виде, часть интерьеров повторяли прежние работы Растрелли. Считается, правда, что покои царской семьи стали выглядеть роскошнее, но старые были оформлены с бо́льшим вкусом. Наказали ли разгильдяев, из-за которых пожар произошел, мне неизвестно. Причина и виновные, судя по воспоминаниям коменданта дворца барона Мирбаха, были известны совершенно точно, но чем кончилось дело, не знаю.

Самым страшным пожаром за всю историю Петербурга стал Большой Пожар 1862 года. Собственно, Большие Пожары…

Пожары начались 16 мая, главным образом в центре города. Что ни день, их вспыхивало несколько, пожарные команды сбивались с ног – едва они возвращались к себе, на башне пожарной части вновь взлетали шары (их количество означало, в каком именно районе горит). Полностью выгорели Чернышев и Апраксин переулки, дома и дворцы по левому берегу Фонтанки, грузовые барки на той же Фонтанке. Точное число уничтоженных пожаром зданий так и не подсчитано, но было оно весьма значительным. Самый страшный пожар начался 28 мая. Сгорели Апраксин двор, Щукин двор и Толкучий рынок (в общей сложности 6000 лавок), Министерство внутренних дел, множество частных домов, отнюдь не избушек.

Все это выглядело так, что никто уже не сомневался: происходили умышленные поджоги, к которым на сей раз криминальный элемент не припутывали вовсе: обвиняли «поляков и студентов», как обобщенно именовали тогда революционеров.

Ф. М. Достоевский, человек нервный и впечатлительный, даже пришел к малознакомому ему Н. Г. Чернышевскому, которого многие (с большим на то основанием) считали идейным вдохновителем всевозможной крамолы.

– Я пришел к вам по важному делу с горячей просьбой. Вы близко знаете людей, которые сожгли Толкучий рынок, и имеете влияние на них. Прошу вас, удержите их от повторения того, что сделано ими!

В своих воспоминаниях об этом разговоре Чернышевский старательно притворяется белым и пушистым. И большого гуманизма человеком: поскольку он-де знал, что Достоевский «имеет нервы расстроенные до беспорядочности, близкой к умственному расстройству», чтобы успокоить «болезного», пообещал его просьбу исполнить.

«Он (Достоевский. – А. Б.) схватил меня за руку, тискал ее, сколько доставало у него силы, произносил задыхающимся от радостного волнения голосом восторженные выражения личной его благодарности ко мне, за то, что я по уважению к нему избавляю Петербург от судьбы быть сожженным, на которую был обречен этот город». Умилившийся Достоевский, вернувшись домой, записал в своем дневнике: «Я редко встречал более мягкого и радушного человека».

Вообще-то, хотя все сходились на том, что это поджоги, улик не нашлось – ни против поляков, ни против тогдашних отечественных леваков. На улицах били студентов, несколько раз, схватив заподозренных в поджогах, их по старинной привычке хотели бросить в огонь – но всякий раз схваченных отбивала полиция. Однако нет никаких сведений о том, что кого-то из них допрашивали.

Доказательства имеются разве что косвенные. Общее состояние умов того времени склонилось в сторону разного рода социалистических идей, организовались многочисленные кружки не только студентов, но и художников, музыкантов, офицерской молодежи. От иных речей уже явственно попахивало кровью. В начале того же мая по Петербургу распространилась листовка некой организации под названием «Молодая Россия» – как вскоре выяснили спецслужбы, таковая действительно существовала, а листовку сочинил П. Г. Заичневский, организатор революционного кружка в Московском университете. Ее разбрасывали на улицах, посылали по почте в государственные учреждения, многим петербургским писателям «консервативного» направления (в частности, ночью наклеили на дверь квартиры Достоевского.) Там все уже провозглашалось открытым текстом: «Выход из страшного положения, губящего современного человека, один – революция, кровавая и неумолимая. Мы не страшимся ее, хотя и знаем, что прольется река крови, что погибнут, может быть, и невинные жертвы».

В другом кружке обсуждали план: «Тремстам человекам надо отправиться в Царское Село, напасть на дворец и захватить наследника; затем телеграфировать царю: он должен тотчас же дать конституцию или пожертвовать наследником».

Конечно, план этот так никогда и не был претворен в жизнь: революционные болтуны понимали разницу меж кровавыми фантазиями и грубой реальностью. Однако и эта листовка, и подобные планы, и болтовня молодых ниспровергателей на сборищах многочисленных кружков как раз и заложили идейную основу террора. Начавшегося уже через несколько лет – череда покушений на Александра II, взрыв Халтурина в Зимнем дворце (когда были убиты и покалечены исключительно простые люди, несколько десятков солдат), убийства средь бела дня жандармских чинов…

Однако виновных, повторяю, найти так и не удалось. Английская полиция в свое время была в чуточку лучшем положении: своего Джека-потрошителя они так и не поймали, но у них, по крайней мере, было несколько подозреваемых (из которых, что бы потом ни писали, невозможно было вычислить реального маньяка). У русских спецслужб не было и подозреваемых… Кстати, буквально через пару месяцев «мягкий и радушный человек» Чернышевский был арестован и по приговору суда отправлен в Сибирь – появились веские основания подозревать именно его в авторстве широко распространившейся по России прокламации «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон», призывавшей крестьян «к топору».

В первые годы советской власти красные «историки» частенько выдвигали суперсенсационные версии тех или иных исторических событий, крепко попахивавшие шизофренией. Так, утверждалось, что Лермонтова застрелил не Мартынов, а прятавшийся в кустах казак, агент Третьего отделения. Точно так же писали, что Большие Пожары 1862 года были устроены Третьим отделением – чтобы, воспользовавшись этой провокацией, разгромить революционное движение.

«Шизофрения, как и было сказано». Ни один мало-мальски вменяемый человек не пошел бы на столь грандиозную провокацию – ни в одной спецслужбе мира. Крупные провокации в истории, конечно, случались – поджог рейхстага, который свалили на коммунистов, взрыв на рейде Гаваны американского крейсера «Мэн», в котором обвинили испанцев и использовали это как повод для войны (вот только потом оказалось, что взрыв произошел внутри корабля). И тем не менее объяснять Большие Пожары провокацией тайной политической полиции – бред собачий. Только пожар в Апраксином дворе и на Толкучем рынке нанес ущерб в несколько десятков миллионов рублей, а общая сумма так и не подсчитана, хотя она должна была быть астрономической. Наконец, вряд ли провокации ради стали бы поджигать здание Министерства внутренних дел. Цинично прикидывая, хватило бы поджога парочки третьеразрядных кабаков – желательно тех, что представляли головную боль местной полиции. Одним выстрелом можно было убить трех зайцев: во-первых, устроить провокацию; во-вторых, избавиться от пары криминальных притонов; в-третьих, вызвать нешуточное возмущение народа: русский люд, подозреваю, равнодушно смотрел, как горит министерство и богатые особняки, но вот уничтожение «сицилистами» кабаков вызвало бы нешуточный гнев народный. Бросить рядом с пожарищем пару студенческих фуражек, обеспечить пару надежных свидетелей с крестом на шее, которые своими глазами видели бы убегавших с керосином «сицилистов»… Дешево и сердито. К тому же никакого такого «разгрома революционного движения» не произошло – против революционеров долго действовали вяло, не представляя еще всех масштабов угрозы, всерьез за них взялись только после убийства императора…

Пошли бы на умышленные поджоги авторы таких листовок и стали бы составители планов шантажировать императора жизнью сына? Легко. Что доказывает кровавый опыт последующих лет. Вряд ли поджога как метода испугались бы люди, практически в те же самые годы провозглашавшие: «В случае необходимости истребить всю царскую фамилию по очереди»…

Больше в истории Петербурга мирного времени подобные Большие Пожары не повторялись – и, бог даст, не повторятся уже никогда.

А теперь – о «ярости волн»…

Глава 6. …И всплыл Петрополь, как тритон…

К мелким и безобидным водяным ящеркам эти пушкинские строки не имеют никакого отношения – в пушкинские времена «тритонами» называли духов воды вроде Посейдона, только пониже рангом.

Многочисленным петербургским наводнениям, катастрофическим и довольно незначительным, способствовало географическое положение столицы. Ветра (чаще северо-западный, но порой и западный) гнали в Неву морскую воду из Финского залива. Старинные шведские летописи упоминают, что еще меж 1000 и 1066 годами вода покрывала всю территорию будущего Петербурга – а более современные шведские же хроники сообщают, что такое наводнение случилось в 1691 году. Знал ли об этом Петр, неизвестно. Если и знал, пренебрег, город должен быть возведен там, где он задумал, и точка…

Первое в истории Петербурга наводнение случилось уже на третий год существования города, но поскольку город был невелик, особенного ущерба не причинило. Петр отправил Меншикову письмо, выдержанное в юмористических тонах: «Третьего дня ветром вест-зюйд такую воду нагнало, какой, сказывают, не бывало. У меня в хоромах было сверху пола 21 дюйм и по городу и на другой стороне по улице свободно ездили на лодках. Однако ж недолго держалась: менее трех часов. И здесь было утешно смотреть, что люди по кровлям и по деревьям, будто во время потопа сидели, не только мужики, но и бабы. Вода хотя и зело велика была, беды большой не сделала».

Подозреваю, тем, кто сидел по крышам и деревьям, было далеко не так «утешно». Ну чувство юмора у государя императора всегда было несколько своеобразное…

После этого при жизни Петра вода поднималась еще пять раз, но человеческих жертв не было (по крайней мере, о них нигде не упоминается).

Наводнение 5 ноября 1721 года причинило ущерба примерно на семь миллионов рублей – вода повредила строящуюся Петропавловскую крепость, занесла песком и ее, и Ладожский канал. Очевидец, камер-юнкер Бергхольц, писал потом отнюдь не юмористически: «Невозможно описать, какое страшное зрелище представляло множество оторванных судов, частью пустых, частью наполненных людьми; они неслись по воде, гонимые бурей, навстречу почти неминуемой гибели. Со всех сторон плыло такое огромное количество дров, что можно было наловить их в один день на целую зиму. На дворе вода доходила лошадям по брюхо; на улицах же почти везде можно было ездить на лодках. Ветер был так силен, что срывал черепицы с крыш».

Именно после этого на другой день появились первые официальные распоряжения насчет наводнений: на всех перекрестках под барабанный бой прочитали указ: «Как вода начнет прибывать, то весь рогатый скот и лошадей отсылать в лес» (т. е. на возвышенное место). В тот же вечер в лес увели лошадей придворной конюшни, а некоторых попросту завели на второй этаж дворца. И правильно сделали – 11 ноября вода вновь поднималась, так что Петр плавал на буере вокруг строившегося Исаакиевского собора.

Ровно через четыре года, день в день, 5 ноября 1725 года вода поднялась так высоко, что Екатерина I отправилась из Летнего дворца помолиться в церкви Святой Троицы на лодке. На следующий год во время очередного наводнения она издала указ: «Для опасности от такой же воды, всякое строение впредь, кому где надлежит строить, выше нынешней бывшей воды на фут, и для того везде на строениях поставить знаки». Эти знаки и были так называемыми «ординарами», показателями опасного уровня воды.

После наводнения 1726 года на Неве образовался новый остров, названный по имени известного места из русских сказок островом Буяном – на нем потом устроили склады пеньки и масла. В том же году последовали еще два наводнения, второе опять-таки в начале ноября. Адмирал Нагаев оставил мемуары: он и застигнутые наводнением караульные солдаты Кронштадтской цитадели отступали все выше и выше перед наступавшей водой. Потом отступать стало некуда, оказавшись на самой высокой точке крепости, пушечной площадке, долго сидели там верхом на пушках по колено в воде, несколько часов ожидая гибели. К полуночи вода наконец отступила…

Потом случилось еще несколько наводнений (в 1752 г. – три за год). Жертв и разрушений, в общем, не было – вода быстро поднималась и так же быстро спадала.

А вот серьезное наводнение 10 сентября 1777 года бед принесло немало. Оно не было самым большим по масштабу, но стоит первым в печальном списке по числу погибших людей и животных – началось оно ночью, люди были застигнуты врасплох, отсюда и многочисленные жертвы. Вода бушевала два дня. Небольшие суда выносило на берег. В лесах на Петергофской дороге буря выворотила более двух тысяч мачтовых деревьев, и их потом продавали на дрова. Вода снесла более сотни домов с надворными постройками – вместе с не успевшими бежать жителями. Смыло острог, в котором были триста заключенных и охрана. Были разрушены фонтаны в Летнем саду, повалило немало свинцовых позолоченных фигур, разрушило водопроводы. Обер-полицмейстер Чичерин с докладом императрице плыл в Зимний дворец на лодке. Сама Екатерина потом писала: «Понеслось в воздухе все, что угодно: черепицы, железные листы, стекла, вода, град, снег». В Гостином дворе уцелели только каменные лавки с товарами, а многочисленные деревянные смыло. Повалило несметное количество оград и заборов, одну избу водой унесло на противоположный берег Невы. На одиннадцать верст вокруг Петербурга лежали трупы людей и животных.

Именно тогда Екатерина тщательно разработала знаки и сигналы «штормового предупреждения». Через три недели после наводнения последовал ее указ вице-президенту Адмиралтейств-коллегий и командиру галерного флота графу Чернышеву: «Когда в Коломнах и в Галерной гавани вода начинает выходить на берег, то дан будет сигнал: тремя выстрелами из пушек; и будет поднято на шпице всех четырех сторон по красному флагу, а ночью три фонаря; также пойдет барабанщик бить в барабан; в случае же сильной опасности для всех жителей из Адмиралтейской крепости будет сделан сигнал пятью выстрелами из пушек и выставлены будут на адмиралтейском шпице со всех сторон белые флаги, а ночью по два фонаря». Императрица приказала генералу Бауру составить точный план Петербурга с обозначением всех мест наводнений и наибольшего подъема воды. Кроме этого в «наиопаснейших местах» стали постоянно дежурить небольшие суда, чтобы при необходимости спасать людей – первая в истории России постоянная спасательная служба.

В следующие сорок семь лет случалось еще несколько наводнений – скорее подъемов воды выше ординара, не принесших особого ущерба и уж тем более не повлекших за собой человеческие жертвы. А вот 5 ноября (снова этот роковой ноябрь!) 1824 года случилось самое настоящее Наводнение Века…

Как не раз бывало в мировой истории, его приближение заранее почувствовали твари неразумные. «Первыми его почуяли коты и дети».

Самые, пожалуй, обстоятельные и подробные воспоминания о наводнении оставил И. И. Мартынов, профессор и журналист, – в дальнейшем я не раз буду его цитировать. Еще в августе (!) он как-то прогуливался по Петровскому острову со знакомой дамой, и та обратила его внимание на странное поведение муравьев: они всем немаленьким «трудовым коллективом» средь бела дня переселялись на жительство на верхнюю перекладину ворот. В ответ на удивление дамы Лебедев преспокойно ответил:

– Это весьма дурно, сударыня. В тот год, когда быть наводнению, муравьи всегда делают гнезда свои на местах возвышенных. В нынешнем году быть большой воде; советую вам поселиться повыше.

Неизвестно, последовала ли дама доброму совету, но сам Лебедев, никаких сомнений, заранее перебрался на возвышенность.

Рассказывали и о кошке, за несколько дней до наводнения перенесшей своих новорожденных котят на верхнюю ступеньку лестницы в доме, которой вода так и не достигла.

Ничего невероятного или мистического в этих историях нет. Давно известно, что животные, птицы, насекомые (а также и пресмыкающиеся) наделены каким-то шестым чувством, позволяющим им заранее предвидеть всевозможные стихийные бедствия. Животные (и муравьи тоже) устраивают жилища на том уровне, куда не доберется вода, змеи перед землетрясением массами выползают из нор. И так далее. В Японии с давних пор держат в аквариуме рыбку особой породы в качестве предсказателя землетрясений. Рыбка, обычно спокойная, перед очередным сотрясением почвы начинает метаться по аквариуму – и никогда не ошибается. (В этой связи интересно было бы выяснить, как вели себя домашние животные перед тем, как ураган «Катрина» обрушился на Новый Орлеан, – вполне возможно, мы узнали бы немало интересного.)

Причем порой грядущее бедствие предвидели не только братья наши меньшие, но и люди. Мартынов: «Чрезвычайно занимательно то обстоятельство, что нашлись люди, которые наперед предчувствовали общее бедствие, – одни с помощью инстинкта, другие с помощью примет, третьи при пособии науки. Аптекарь Имсен за два дня до наводнения перебрался из нижнего этажа в верхний. Приятель спрашивал, зачем он это делает, и стал над ним подшучивать. “Я буду смеяться, когда вы будете плакать”, – услышал он в ответ. Тогдашний физик и механик Роспини за несколько дней до наводнения увидел, что барометр его упал так низко, как он никогда не слыхал. Это обстоятельство его так встревожило, что он чуть не помешался в уме».

(К слову. Хотя не такая уж давняя катастрофа на Саяно-Шушенской ГЭС была вызвана не силами стихии, а человеческим головотяпством, я слышал от живших поблизости, что перед аварией в некоторых домах выли и метались собаки, очень беспокойно вели себя кошки. Охотно верю.)

Накануне наводнения был сильный ветер, ночью разразилась гроза. «Штормовое предупреждение» дали в точности с предписаниями еще Екатерины II: на шпиле Адмиралтейства зажгли фонари, начали стрелять пушки в Петропавловской крепости и Галерной гавани. Вот только горожане это проигнорировали: последнее опустошительное и унесшее сотни жизней наводнение было сорок семь лет назад, и память о нем как-то сгладилась… Так что часам к десяти утра на набережной собрались целые толпы – поглазеть на прибывающую воду. Между тем уже были затоплены деревни на берегу Финского залива и острова в дельте Невы, люди спасались на сорванных крышах домов, воротах, бревнах, второпях смастеренных плотах… Е. Ф. Комаровский, член Комитета помощи пострадавшим от наводнения: «На четвертой версте, по Петергофской дороге, находился казенный литейный чугунный завод; оный стоял на самом взморье; деревянные казармы были построены для жительства рабочих людей, принадлежавших заводу. В 9 часов утра ударили в колокол, чтобы распустить с работы людей; все бросились к своим жилищам, но было уже поздно, вода с такой скоростью прибыла, что сим несчастным невозможно было достигнуть казарм, где находились их жены и дети; и вдруг большую часть сих жилищ понесло в море».

В городе об этом еще не знали, и зевак собралось изрядное количество. Однако к полудню вода хлынула через парапеты набережных, из уличных люков над подземными трубами забили настоящие фонтаны. Тут только кинулись спасаться – на верхних этажах домов и крышах, на фонарях, на деревьях, на плывущих по улицам каретах без лошадей. Небо из-за грозовых туч стало почти черным, в воздухе стаей вспугнутых ворон кружили железные листы, сорванные порывами ветра с крыши Главного штаба. Волны гуляли по Дворцовой площади, бились о стены Зимнего дворца. Образовалось огромное озеро – вода из Невы затопила площади. Невский проспект превратился в широкую бурную реку, струившуюся до Аничкова дворца. С ней соединилась река, текущая по Мойке, вода несла вырванные с корнем деревья, бревна, размытые поленницы, мебель, вообще все, что держалось на плаву.

Комаровский: «Известно, что на Петербургской стороне все почти обывательские дома деревянные и в один этаж, кроме Большого проспекта. Во всех сих домах ветром разбило стекла, а вода разрушила печи, там многие ветхие дома были совсем снесены».

Летний сад завалило принесенными водой бревнами и дровами – а многие деревья, как сорок семь лет назад, вывернуло ветром. Много судов, стоявших на Неве, вынесло на берег. По линиям Васильевского острова разметало барки с дровами и углем – их принесло и к Троицкой церкви. Большой пароход забросило в Коломну, в сад католического митрополита. Небогатая вдова, жившая в Гавани, спасалась с детьми на крыше домика – и к ужасу своему, вдруг увидела, что прямо на них несет большое судно. К счастью, оно застряло меж деревьев – так удачно, что загородило домик вдовы и от волн, и от других кораблей, и от ветра. Там же, в Гавани, чиновник с семейством спасался на чердаке, куда успел перетащить и ценные вещи. Точно так же волны понесли на них пустое суденышко – но кончилось лишь тем, что оно сорвало крышу, люди не пострадали.

Все каменные мосты уцелели, но наплавные сорвало и разметало. Волны в нескольких местах выворотили гранитную облицовку набережной. Разыгрывались самые настоящие трагедии. Мартынов о том, что видел своими глазами: «Одна женщина, лишась приюта, бежит по воде, выбирая для этого высокие места, с малолетней дочерью; но вода быстро прибывает… мать уже не находит возможности к спасению жизни дочери, о своей уже не думает; вдруг видит позади себя солдата, плывущего на бревне, и бросает ему через голову свое детище. Солдат подхватывает дитя, а бедная мать на его глазах погружается в воду и утопает».

Сам Мартынов, как легко догадаться, уцелел, но лишился почти всего движимого и недвижимого имущества. От его дома осталась только «коробка». Профессор, плача в открытую, бессильно смотрел, как в разбитые окна вода выносит его библиотеку, большей частью из редких и дорогих книг, которые ученый собирал тридцать лет. Он с домочадцами спасся в мезонине (подобие второго этажа из одной-двух комнат). Волны могли сорвать и унести и мезонин, но с той стороны, где дул ветер, стоял высокий сарай. Работник Мартынова приплыл к мезонину верхом на лошади профессора. Сосед Мартынова с женой спаслись на сорванной ветром двери дома, муж держал в руках курицу, жена – комнатную собачку. Кто-то плыл в большом деревянном чане, кто-то ухватился за унесенную водой крышу, их плыло множество, на них часто сидели кошки или собаки; мимо дома Мартынова проплыла очередная сорванная дверь, на которую положила голову лошадь, только благодаря этому и державшаяся на воде.

По улицам Адмиралтейской части плавало множество крестов, принесенных водой с кладбища. Были случаи прямо-таки полумистические: на Смоленском кладбище, помимо крестов, всплыли и гробы с покойниками из свежих могил, где земля была еще рыхлой. К дому некоего англичанина принесло водой гроб его приятеля, которого он похоронил два дня назад. То же случилось с одной молодой вдовой, перед наводнением похоронившей на Смоленском старого супруга. Особенно она не горевала – покойный ее замучил постоянными сценами ревности. Душевного покоя она не обрела – назавтра увидела гроб ревнивца у крыльца своего дома…

Были и не столь мрачные случаи: к домовладельцу на Выборгской стороне принесло в пустом сахарном ящике новорожденного младенца, живехонького и даже веселого. Отыскать родителей не представлялось возможным, но хозяин дома ребенка не отдал в приют, а взял на воспитание – он был бездетным и принял это как Божий дар.

Часовой у Летнего сада, рядовой Преображенского полка Михаил Петров, остался на посту, несмотря на прибывающую воду. Разводящий ефрейтор Фома Малыщев снял его с караула, добравшись по пояс в воде.

Спасательные работы начались в два часа дня. Руководил ими генерал-губернатор граф Милорадович, плававший по главным улицам на двенадцативесельной шлюпке-катере. Генерал Бенкендорф, герой войн с Наполеоном и будущий глава Корпуса жандармов, по плечи в воде дошел до катера, которым командовал мичман Гвардейского флотского экипажа Беляев, и за три часа спас множество человек. Полковник Герман, посланный в казармы Гвардейского экипажа, сначала ехал в курьерской тележке, потом верхом на лошади, наконец, когда вода поднялась еще выше, пересел в шлюпку. Добравшись до казарм, разослал небольшие суденышки и катера. С докладом он вернулся в Зимний дворец по пояс в воде, поддерживаемый сопровождавшим его матросом. Капитан Скрыдлов на маленьком кораблике спас около сотни утопающих. Мичман Миллер на своем катере – двенадцать.

Потом Бенкендорф был награжден золотой табакеркой с бриллиантами, Герман – Анной второй степени, Миллер и Беляев – Владимиром четвертой. По злой иронии судьбы Бенкендорф и Беляев встретились вновь уже в совершенно ином качестве: Бенкендорф вел следствие по делу декабристов, одним из которых оказался Беляев…

Очень многие, в том числе «простолюдины», никаких наград не получили – но они и не рассчитывали на них, спасая людей не по приказу, а по собственному побуждению. Шкипер шхуны, принадлежавшей некоему купцу Бруну, весь день плавал по улицам и спас двадцать три утопающих. Аудитор Климов – двенадцать. Секретарь Академии Наук Соколов, живший на верхнем этаже, опускал из окон своей квартиры веревки плывущим и таким образом спас пятнадцать человек. Безымянным остался «мужичок», спасший четырнадцать человек. Имя другого известно: крестьянин Иван Сысин – он верхом подъехал к домику, который уже заливало (лошади было по брюхо), выбил стекла в окнах, вытащил четырех женщин, в том числе девяностолетнюю старуху.

Когда вода подступила к исправительному дому, заключенных, чтобы не утонули, выпустили на свободу. Однако ни один не убежал – они бросились по пояс в воде спасать жителей прилегающих домов.

В маленьком домике жили три сестры, зарабатывавшие на жизнь рукоделием. Две старшие старательно копили приданое третьей, младшей, собрали белье и две тысячи рублей деньгами. Во время наводнения сундук с вещами и деньгами унесло, а сестер вместе с их избенкой долго носило волнами, пока не выбросило на берег. Там они нашли сундучок, где лежали белье, одежда, Евангелие, деньги. И честно отнесли его в полицию, хотя сами лишились всего. На первой странице Евангелия было написано, кому оно подарено, так что полиция нашла владельца и вернула ему все в целости и сохранности.

Были, увы, и случаи прямо противоположные. Некий Копейкин, живший на Каменноостровском проспекте, во все время наводнения сидел у себя на заборе и старательно вылавливал багром плывущие поленья, запасаясь дровами на зиму. Это бы ничего, но он этим самым багром еще и спихивал в воду плывущих, пытавшихся спастись на его заборе. Когда об этом узнали власти, этому козлу отмерили несколько лет тюремного заключения.

Мартынов видел, как на следующий день солдаты, крестьяне и бабы ведрами тащили подмокший сахарный песок от выброшенной на берег барки. Это, опять-таки, и ничего – добро было практически бесхозным и установить владельца не представлялось возможным. Но вскоре начались и грабежи по домам. На следующее же утро Мартынов обнаружил у себя в доме бравого детину, беззастенчиво собиравшего в мешок все мало-мальски ценное, что уцелело от воды. Увидев хозяина, детинушка и не подумал прекратить свои предосудительные занятия. Мартынов спросил в полной растерянности:

– Ты что творишь?

– Вчерашний день ищу, – мрачно ответил ничуть не смутившийся мародер.

Он так и ушел с добычей – Мартынов был человек пожилой, а у детины к тому же имелась еще и дубинка…

Вода схлынула уже к вечеру. «Тогда считать мы стали раны, товарищей считать…» Итоги оказались неутешительными: погибло около пятисот человек и примерно три с половиной тысячи голов скота – лошадей, быков, коров, свиней (домашних животных и птицу никто не считал). Множество людей – и целые семьи с детьми – остались без крова. Материальный ущерб точно не подсчитан, но, понятное дело, речь шла о многих миллионах. Полиция объявила награду в 500 рублей за каждый гроб со Смоленского кладбища, доставленный властям.

Помощь потерпевшим была оказана быстро, энергично, щедро. Было организовано несколько комитетов с высокопоставленными особами во главе. Император Александр I пожертвовал миллион, а частные благотворители, от знатных до небогатых, собрали еще более трех миллионов серебром (или втрое больше в пересчете на ассигнации). Денежное пособие получили более 53 000 человек. Для оказавшихся без крыши над головой устроили временные приюты в больницах и частных домах (в том числе в особняке Милорадовича), а также бесплатные столовые. В немалых количествах раздавали теплую одежду, обувь, продукты, другие необходимые вещи. В общем, власти себя проявили с самой лучшей стороны – в отличие от иных управленцев последующих времен, в том числе и нашего столетия…

Порой даже весьма трагические события не могут обойтись без комических эпизодов. Так и здесь. Некая солдатка пошла незадолго до наводнения на базар, заперев в домике двух своих совсем маленьких ребятишек. Назад она из-за разлива воды попасть уже не смогла, убежище нашла у совершенно посторонних людей. И утром следующего дня отправилась домой вся в слезах, полагая детей погибшими. Малыши преспокойно спали на столе посреди комнаты. Оказалось, когда в дом хлынула вода, паниковать они не стали: забрались на стул, а потом и на стол. Когда воды стало столько, что стол начал плавать по комнате, они, уже не удерживаясь на ногах, легли и преспокойно уснули.

Когда подтопило Большой театр, актеры продолжали репетицию, и как вспоминал В. Каратыгин, немало повеселились, глядя на множество набежавших из подвала крыс и мышей, бегавших по креслам зрительного зала, забиравшихся в ложи, на стены (тут есть некая неточность: либо это были одни мыши, либо одни крысы – крысы и мыши друг друга ненавидят и бок о бок никогда не живут еще и потому, что крысы при случае мышей изничтожают беспощадно. Сам видел однажды, как мой ручной крыс в три секунды разделался со случайным мышом).

Занятный случай произошел с графом В. Толстым, окна квартиры которого выходили на Большую Морскую улицу. Граф был «совой»: ложился под утро, вставал после полудня. Вот так вот, проснувшись однажды, зевая, он подошел к окну, распахнул шторы… и, отпрянув прямо-таки в ужасе, стал звать камердинера. Когда тот прибежал, граф велел ему посмотреть в окно и рассказать, что там видит. Камердинер, в отличие от хозяина уже знавший о наводнении, пожал плечами:

– Его сиятельство граф Милорадович изволят ездить на катере…

Граф с превеликим удовольствием перекрестился:

– Ну слава Богу, а я уж решил, что умом подвинулся…

Когда стали выдавать пособия, к тому же Милорадовичу заявилась некая дама из общества, вся в слезах. Полагая, что у нее какие-то хлопоты с пособием, граф спросил:

– Вы, сударыня, верно, не получили вознаграждения?

Дама с рыданиями ответила:

– Нет! На нас Бог прогневался – у всех вода была, а у нас ее не было, все получили вознаграждение, а мы не имели этого счастья.

Осматривая пострадавшие от наводнения окрестности города, Александр I приехал в деревню, полностью снесенную волнами. Люди не пострадали, но лишились и имущества, и домашней скотины. Александр спросил у одного из стариков, кто и чего лишился. Старичок отвечал:

– Все, батюшка царь, все погибло: у афтого (т. е. у этого. – А. Б.) домишко весь унесло, и с рухлядью, и с животом, а у афтого двух коней, четырех коров затопило, а у афтого…

Император его в конце концов прервал:

– Ну хорошо, это все у Афтова, а у других что погибло?

Свитские его посвятили в тонкости русского простонародного говора. Посмеявшись, Александр велел построить новую деревню на возвышенном месте и назвать ее Афтово.

Это наводнение стало единственным, описанным в русской поэзии. Причем, как говорится, от великого до смешного…

Но давайте по порядку.

Глава 7. Отступление о трех поэтах

Собственно говоря, никакое это не отступление – три поэта, отобразившие в своих стихах Наводнение Века, были петербуржцами, так что речь снова идет об истории города и заметных личностях.

Первый, безусловно, Александр Сергеевич Пушкин, посвятивший наводнению часть «Медного всадника». Выдирать строфы из уважения к великому поэту я не буду, посоветую лишь поэму перечитать, как перечитал я, принимаясь за эту главу. В тот день Пушкина в Петербурге не было, он сидел в ссылке в Михайловском – но изобразил великолепнейшую картину разгула стихий. Гений, что тут скажешь… Поневоле вспоминаешь эпизод из «Мастера и Маргариты», когда в приступе бессильной зависти прямо-таки корчится поэт-графоман Рюхин, увидев памятник Пушкину: «Но что он сделал? Я не постигаю. Что-нибудь особенное есть в этих словах “Буря мглою…”? Не понимаю! Повезло, повезло! Стрелял, стрелял в него этот белогвардеец, и раздробил бедро, и обеспечил бессмертие…»

Если следовать этой логике, согласно которой бессмертие получает всякий погибший на дуэли, по нашим улицам нельзя было бы пройти от памятников… Что сделал и как сделал? Брал самые обыденные слова и соединял их так, что мы и сегодня в недоуменном чуточку восхищении. Потому что – гений…

Вот только помимо гениев в литературе вообще и в поэзии в частности обретается немало персонажей иного пошиба. «Как подумаешь: черт знает из каких типов состоит мировая литература!» (В. С. Пикуль). Помимо Пушкина наводнение 1824 года отразил в своих – чуть было не сказал «стихах» – еще один рифмоплет, самый знаменитый графоман в истории отечественной изящной словесности.

Будем знакомы: Дмитрий Иванович Хвостов (1757–1835), академик, высокопоставленный чиновник, граф – правда, не российский, а Сардинского королевства, – но держава в свое время была немаленькая, серьезная, ничем не напоминавшая опереточных малюток наподобие княжества Монако, длиной в полтора километра, а шириной и того меньше (правда, нужно учитывать, чтобы не обижать жителей, что за долгие века немало территорий оттяпала себе Франция).

То, что он писал и гордо именовал стихами… Автор этих строк имеет некоторое отношение к литературе, одно время был главным редактором литературного журнала – так что графоманов повидал несметное количество и прочитал пару кубометров их творений. Но такого…

Временами я откровенно не понимаю, как такое можно было писать в трезвом уме и при ясном рассудке.

Хвалебная ода в честь М. В. Ломоносова начинается так: «В болоте Ломоносов родился…» А вот вам басня (хотя лично я не могу понять, почему это называется басней и где тут непременная для басен мораль) о том, как осел неведомо зачем полез на рябиновый куст:

Ослиной головой мотает

И крепко лапами за дерево хватает;

Ползет –

И дерево грызет.

Цепляется ногами,

Но длинными ушами

За ветку зацепил, осёл

Мой сел,

И на рябине он висел.

Честное слово, я не собираюсь мистифицировать читателя – сегодня не первое апреля. Я цитирую подлинные опусы графа Хвостова. Напечатать их человек посторонний, редактор журнала или газеты мог разве что в приступе острого умопомешательства или белой горячки. Однако граф был богат, а потому за свой счет с пулеметной скоростью издавал новые и новые тома в самом роскошном оформлении. Раздавал книги знакомым, а то и незнакомым – бесплатно рассылал в библиотеки, сдавал в книжные лавки. Правда, время от времени очередной тираж ему приходилось скупать самому – чтобы не заметили, что книги нераспроданными пылятся на полках (история не сохранила сведений, чтобы кто-то когда-то купил творения графа за собственные деньги).

Гулявшие в Летнем саду то и дело бдительно озирали окрестности – в любой момент мог появиться Хвостов в сопровождении двух гайдуков. Карманы всех трех были набиты новыми печатными, а то и совсем свеженькими, рукописными творениями графа. Тому из знакомых, кто потерял бдительность и не успел вовремя скрыться, приходилось туго: Хвостов брал его в плен, сажал на лавочку и принимался декламировать свои вирши – благо светские приличия не позволяли жертве припустить со всех ног без объяснения причин.

Хвостов стал таким же популярным героем городского фольклора, как ныне Василий Иванович, поручик Ржевский и Блондинка. Не всегда можно определить, с реальным случаем мы имеем дело или с очередным анекдотом, но, как говаривали древние римляне (вроде бы они), – если это и неправда, то хорошо придумано.

Рассказывали, что однажды Хвостов долго мучил у себя дома чтением вслух бесчисленного множества стихов своего племянника, довольно известного в то время писателя Ф. Ф. Кокошкина. В конце концов бедняга отыскал подходящий предлог. Встал:

– Извините, дядюшка, я дал слово отобедать у знакомого. Боюсь, что опоздаю, а я пешком…

Рано радовался. Хвостов воскликнул:

– Что же ты сразу не сказал? У меня карета всегда готова, я тебя подвезу!

Когда они сели в карету. Хвостов крикнул кучеру ехать шагом, поднял стекла, извлек из кармана толстую рукопись, и пытка еще долго продолжалась…

Молва гласила, что однажды Хвостов пришел к умирающему Суворову (он был женат на племяннице генералиссимуса). Суворов ему сказал:

– Митя, ты доброй души человек, но не пиши, братец, стихов, не смеши людей…

Хвостов, заливаясь слезами, вышел в соседнюю комнату и горестно сообщил собравшимся там родным и близким Суворова:

– Увы… Хотя еще и говорит, но без сознания, бредит…

Были это или анекдоты, в точности неизвестно. Однако известно достоверно, что Хвостов частенько нанимал к себе секретаря – главным образом отставного или изгнанного со службы чиновника. Все обязанности «секретаря» заключались в том, чтобы часами слушать стихи графа, а иногда самому декламировать их вслух.

Жалованье было солидное, «секретарь» жил в особняке графа на полном иждивении, но все равно больше года не выдерживал никто, и от щедрого нанимателя форменным образом бежали. В конце концов отыскался ветеринар в отставке, бывший семинарист (вообще интересное сочетание), некто Иван Иванович Георгиевский. Вот он продержался долго, лет несколько – видимо, был по характеру спокоен, как удав, и никакие жуткие вирши его душевное спокойствие поколебать не могли. Современники отзывались о нем так: «Человек необыкновенно сильной, топорной комплекции». Другой столько у Хвостова ни за что не продержался бы.

За многолетнюю чиновничью службу Хвостов себя совершенно ничем не проявил, ни хорошим, ни дурным. Однако при Александре I стал сенатором и членом Государственного совета (и кавалером ордена Святой Анны первой степени), при Николае – действительным тайным советником (штатский генерал армии на наши деньги), из камер-юнкеров – камергером. Причем нужно отметить, сам он вовсе не хлопотал активно, как делали иные, о чинах и орденах: все получалось как бы само собой: когда приходило время наказывать невиновных и награждать непричастных, как-то так получалось, что в списке к повышениям и наградам оказывался и Хвостов. Бывает такое с людьми – и патологическое везение, и патологическое невезение.

Графский титул родственнику во время своих Итальянских походов через сардинского короля пробил Суворов – но со стороны Хвостова таких уж особенных настояний не было. Возможно, некую роль сыграл Суворов и в том, что Хвостов стал почетным членом ни много ни мало – итальянской Падуанской академии. Однако вышепомянутые блага посыпались, когда Суворова уже давно не было в живых.

Неведомо какими путями Хвостов стал еще почетным членом Вольного экономического и (почему-то) минералогического обществ, а также Московского, Виленского и Харьковского университетов. Про членство в российском обществе любителей словесности, наук и художеств, быть может, и упоминать бы не стоило – что это на фоне других почетных званий Хвостова?

Стихотворные эпиграммы и пародии на Хвостова исчислению не поддаются. В те времена считалось прямо-таки хорошим тоном для образованного человека из общества уметь сочинить при случае (например, в альбом барышне) более-менее приличное стихотворение, стихотворную импровизацию или эпиграмму. При этом подавляющему большинству таких людей и в голову не приходило гордо именовать себя поэтами – никто не назвал бы звездой балета человека, умеющего хорошо танцевать мазурку…

(Век был такой, что порой тем же занимались и люди необразованные – ставший известным поэтом Алексей Кольцов не обучался даже в гимназии, был сыном прасола, то есть мелкого посредника, поштучно скупавшего скот у крестьян по деревням и перепродававшего его крупным городским скототорговцам. А слова одного из самых известных русских романсов «Однозвучно гремит колокольчик», лет сто пятьдесят остававшегося, говоря современным языком, шлягером, написал простой ямщик Иван Макаров…)

Так что эпиграммы и пародии на Хвостова сыпались как крупа из распоротого мешка. Тон задавали как глыбы – Крылов, Державин, Жуковский, Пушкин, – так и менее маститые поэты – Вяземский, Баратынский, Дельвиг, Рылеев – и наконец, многие десятки тех самых образованных людей, поэтами себя вовсе не считавшие.

Самое интересное, что Хвостов никогда всерьез не обижался, относился к насмешникам крайне благодушно. Он и в самом деле был, по определению Суворова, «доброй души человеком» – душевным, незлобивым, незатейливым, ни с кем в литературном мире не враждовавшим, никому не завидовавшим (а такой характер, поверьте моему опыту, у графоманов попадается крайне редко). В ответ на очередную эпиграмму он добродушно изрекал что-то вроде: ну да, разумеется, современники сплошь и рядом не в состоянии оценить должным образом талант живущего меж ними поэтического гения – а вот потомки как раз и воздадут хвалу бессмертным творениям Хвостова. Он был настолько великодушен, что часто именовал Пушкина «своим преемником». Пушкин, правда, такой чести не оценил по достоинству, писал на графа эпиграммы и отзывался о нем порой крайне нелицеприятно.

Мог ли подобный персонаж не откликнуться на Наводнение Века? Ну он и откликнулся. Щадя нервы читателя (и будучи не в состоянии это печатать долго), я не стану приводить очередное творение Хвостова целиком, ограничусь коротким отрывком:

Свирепствовал Борей

(древнегреческий бог ветра. – А. Б.),

И сколько в этот день погибло лошадей!

И представлялись страшные картины, как:

По стогнам валялось много крав

(коров. – А. Б.),

Кои лежали там, ноги кверху вздрав.

Впечатляет? Проникнуто неподдельным чувством…

Жил тогда А. Е. Измайлов, поэт-баснописец, сатирик, издатель и главный редактор литературного журнала «Московский телеграф». Когда-то современники считали его баснописцем, равным Крылову, но потом Измайлова как-то забыли – возможно, еще и оттого, что по взглядам он нисколько не принадлежал к либералам и в свое время высказывался о тех же декабристах на пределе цензурности. «Неистовый Виссарион», Белинский, гораздо более склонный ругать, чем хвалить, о нем все же писал: «Заслуживает особенного внимания по своей оригинальности: он создал себе особый род басен: отставные квартальные, пьяные мужики и бабы, Ерофеич (водка, настоянная на определенном наборе трав. – А. Б.), сивуха, пиво, паюсная икра, лук, соленая севрюжина; место действия – изба, кабак и харчевня. Хотя многие из его басен возмущают эстетическое чувство своею тривиальностью, зато некоторые отличаются истинным талантом и пленяют какою-то мужиковатостью и оригинальностью».

Иными словами, Измайлов был создателем целого направления в басенном творчестве. Белинский был одним из духовных отцов российской интеллигенции, а тонкие эстетические чувства этой специфической публики вечно оскорбляет какая-нибудь «мужиковатость», так что подобные оценки следует пропускать мимо ушей…

Можно добавить еще, что Пушкин и Измайлов были в натянутых, да что там, скверных отношениях, частенько обмениваясь довольно ядовитыми эпиграммами. Ну что же, в большой литературе это не редкость, бывает и хуже: однажды Лев Толстой и Тургенев, не терпевшие друг друга, из-за чего-то сцепились так, что дело прямым ходом шло к дуэли – с непредсказуемыми последствиями для литературы целого поколения. Их в конце концов помирили и развели, но Тургенев успел даже, как тогда было в обычае, заказать у оружейника пару дуэльных пистолетов.

(С этими пистолетами связан еще один исторический курьез, не такой уж и давний. Лет сорок назад они пропали из квартиры-музея Тургенева. Подозревали самый что ни на есть корыстный умысел – а потому на ноги был поднят весь уголовный розыск, установили бдительный надзор за черным рынком антиквариата, вообще за антикварами и коллекционерами, таможня получила указания бдить особенно. Вскоре оказалось, что пистолеты сперли (сигнализации не было) из застекленной витрины два школьника-подростка, когда класс привели туда на экскурсию. Одно дело – возиться с самодельными пугачами, и совсем другое – заиметь «взаправдашний» пистолет. Самый обычный участковый, обходя днем свою «землю», услышал во дворе бабаханье – и обнаружил мальчишку, палившего в белый свет как в копеечку из тургеневского пистолета. Взятый за шиворот, он тут же выдал сообщника, и оба исторических пистолета вернулись в музей.

Мог ли такой человек, как Измайлов, не откликнуться на очередное творение Хвостова? Эпиграмма последовала очень быстро.

Господь послал на Питер воду,

А граф сейчас скропал и оду.

Пословица недаром говорит:

«Беда беду родит».

Хвостов, по своему всегдашнему обыкновению, отнесся к эпиграмме крайне благодушно, в очередной раз высказавшись насчет недальновидных современников и благодарных потомков. Пожалуй, он навсегда останется самым знаменитым графоманом российской изящной словесности. Никто другой не издавал – и наверняка не издаст – свои уморительные вирши так капитально и качественно. Никому другому не посвящали – и наверняка не посвятят – эпиграммы и пародии столько светил высокой поэзии.

Вот так и получилось, что с Наводнением Века связали свои имена трое русских поэтов – один покрыт неувядающей славой, второй уступает ему по таланту, но забыт, думается, несправедливо, а третий знаменит печально…

Впоследствии произошло еще несколько наводнений, но вновь больше напоминавших регулярные подъемы воды. Описывать их не стоит – ничего примечательного.

А вот в городе, уже восемь месяцев как носившем имя Ленина, в 1924 году вновь грянуло. Сто лет спустя, разве что на сей раз не в начале рокового ноября, а 23 сентября…

Поначалу никто не обеспокоился. Тем более что тут сказала свое веское слово наука: Главная Геофизическая обсерватория авторитетно заверила, что возможно повышение воды на метр с лишним выше ординара, но настоящего наводнения не будет. Ну «точность» предсказаний синоптиков давно стала сюжетом анекдотов, и не только русских. Известен английский: Джентльмен пишет письмо синоптикам: «Господа! Возможно, вам будет небезынтересно узнать, что я сегодня до полудня вычерпывал из подвала вашу «легкую облачность».

Как и сто лет назад, на набережной появились толпы зевак, поглазеть на поднимавшуюся воду. Как и сто лет назад, не знали, что уже затопило побережье Финского залива, Петергоф и Лахту. Как и сто лет назад, ударил резкий ветер и высокие волны рванулись через парапеты набережных. Едва ли не через минуту вода прорвалась в сад Зимнего дворца, залила площадь Урицкого, Адмиралтейский и Невский проспекты (Невский тогда именовался в честь 25 Октября). Тысячами всплыли торцы – шестиугольные деревянные брусья длиной примерно с полметра, которыми мостили улицы.

Порывами штормового ветра людей сбрасывало в воду, валило наземь, ударяло о стены домов. В воздухе, как сто лет назад, кружили листы кровельного железа, сыпались разбитые оконные стекла, меж тротуарных плит били фонтанчики воды. Как сто лет назад, на берег выбросило десятки суденышек: одно ударилось о стену Мраморного дворца так, что вылетели стекла, другое лежало на парапете напротив Летнего сада – который вновь накрыло водой, выворотило немало деревьев, смыло цветники, повредило статуи. Буксирный пароходик, заброшенный волнами на улицу, вернулся в Неву своим ходом по затопленному Среднему проспекту Васькиного острова. Словно во времена Екатерины, верховым лошадям во дворе Смольного вода подступила под брюхо, и их поднимали на второй этаж.

Уже залило подвалы Ленинградского отделения Центрального телеграфа, но связисты держались. Заведующий Семенюк слал в Москву депеши, выдержанные в стиле песни о крейсере «Варяг»: «Положение катастрофическое. Вода все время прибывает, заливая машинное отделение. Борьба со стихией продолжается, но безнадежно. Действие закрываем в последнюю минуту, выключив всю связь».

Никакого машинного отделения в здании, понятно, не имелось, но Семенюку отчего-то пришла в голову именно морская терминология (как и газетному репортеру, в следующем году писавшему о гораздо менее разрушительном наводнении: «Трюм бывшего Мариинского театра залило водой»). Как бы там ни было, связисты держались неплохо – до какого уровня вода поднимется, никто не мог сказать заранее (потом оказалось, что она превысила ординар на 3 м 70 см). Чуть более комичным выглядит поведение работников губернского суда: нижний этаж затопило, телефонная связь оборвалась, но труженики Фемиды продолжали рассматривать «Дело о хищении рельс с Октябрьской железной дороги» – ну крайне актуальное занятие во время очередного Наводнения Века…

Часть жертв пришлась на добровольных самоубийц. Когда разлилась вода, службу в Исаакиевском соборе прервали, и прихожане (в основном старухи) выбежали на возвышение у колоннады. «Красная газета»: «Они истерически кричали о конце света, и некоторые бросались с колоннады в бушующие волны и разбивались о плиты тротуара и фундамент собора. Здесь было много жертв».

Спасательные работы развернулись очень быстро. По тревоге была поднята милиция и красноармейские части, всю ночь катера и лодки снимали людей с крыш, заборов, сараев, извлекали из затопленных домов, откуда выход отрезала вода. К полуночи вода начала отступать, завтрашнее утро выдалось теплым и солнечным.

Приличную денежку заколотили частные торговцы, безбожно задравшие цены на товары первой необходимости, – ими стали питьевая вода и свечи. Когда начали подсчитывать убытки, выяснилось: водой повреждено больше пяти тысяч домов (одно многоэтажное здание на Нарвском проспекте сгорело. Пожар во время наводнения – это что-то сюрреалистическое). Изрядные разрушения вода причинила набережным, повредила трамвайные пути, практически уничтожила торцовые мостовые (благодаря чему немало горожан запаслись дровами на зиму), получили повреждения почти все городские мосты, а девятнадцать малых вообще снесло. Когда подсчитали точнее, оказалось, что примерно 2 000 000 кв. м торцовых мостовых уплыло.

Точное число жертв остается неизвестным. Власти по горячим следам сообщили через газеты о шести погибших, но верить этому не следует: те же газеты потом писали о выброшенных водой утопленниках, а возле Исаакиевского собора погибших, как мы помним, было «много». По предварительным приблизительным подсчетам, речь идет о нескольких десятках погибших, но все же не о нескольких сотнях, как в прежние времена.

Современный петербургский поэт Александр Кушнер напишет:

Два наводненья, с разницей в сто лет,

Не проливают ли какой-то свет

На смысл всего?

Не так ли ночью темной

Стук в дверь не то, что стук двойной,

условный…

Во второй половине XX века в Финском заливе построили дамбу, и угроза наводнений исчезла.

Остается третья «терзающая беда» – «мор и глад». Жуткий Глад случился в блокаду: «…когда навалились на город фугасные бомбы и голод». А вот Мор однажды нагрянул в пушкинские времена…

Летом 1831 года бродившая по России холера достигла Петербурга. Все, кто имел к тому возможность, бросились прочь из столицы в загородные жилища. Тем, кто остался – главным образом жителям бедных кварталов на окраинах и возле Сенной площади, – пришлось несладко. Медицина стояла не на высоте, в лазареты без разбора отправляли всех «подозрительных», среди которых было немало здоровых, заражавшихся от больных и умиравших. Современник писал: «Лазареты устроены так, что они составляют только переходное место из дома в могилу. Присмотр за больными нерадивый. Естественно, что бедные люди считают себя погибшими, лишь только заходит речь о помещении их в больницу. Между тем туда забирают без разбора больных холерою, а иногда и просто пьяных из черни, кладут их вместе с больными». (А. В. Никитенко, писатель, редактор нескольких журналов и газет, цензор, автор интереснейших воспоминаний о времени и людях.)

Среди «простонародья» стали расползаться слухи, что никакой холеры нет вовсе, что все придумали «злонамеренные люди, чтобы губить народ», что в лазаретах «дохтура» каким-то зельем травят людей. Очень скоро от разговоров перешли к действию: на Сенной площади остановили карету, везущую в лазарет очередную порцию «подозреваемых», карету разломали, а людей выпустили на волю. На другой день, 22 июня (ох, нехорошая дата…) толпа разгромила Таировскую больницу, трех врачей убили, весь персонал избили, больных (среди которых, несомненно, были и настоящие) выпустили. Разворачивалось что-то крайне похожее на знаменитый «чумной бунт» в Москве 1774 года, значительно уступавшее по размаху московскому мятежу, но кровь уже пролилась. И могла пролиться вновь: на Сенной площади собралось около шести тысяч человек, звучали самые бунтарские призывы, площадь оцепили поднятые по тревоге войска, все могло кончиться крайне скверно…

Ситуацию разрядил Николай I со свойственными ему смелостью и решительностью. Врезавшись в гущу толпы на легкой коляске, без всякой свиты и охраны, лишь с кучером на облучке, он произнес короткую, но убедительную речь, призывая всех разойтись и не буянить. В заключение велел принести из ближайшего лазарета склянку с лекарством и на глазах у всех его выпил – чтобы убедились, что яда там нет. Толпа разошлась – в смысле, в разные стороны. Больше в Петербурге инцидентов не случалось, хотя эпидемия еще долго свирепствовала, целые обозы везли мертвых на отдаленные кладбища – без гробов и священников, без провожающих. Улицы опустели, люди сидели по домам. Мор отступил только к осени.

И снова – никаких следов «исконно русского варварства». Холера пришла из Европы. В других странах как-то обошлось без бунтов, но во Франции крестьяне, обсуждая напасть, решили, что никакой холеры нет, народ умышленно травят «парижане», чтобы завладеть землицей. Разговорами дело и там не кончилось – землепашцы стали убивать всех, кто, по их мнению, походил на «парижанина». Это приняло такой размах, что на подавление посылали полки армейской кавалерии…

За всю историю Бастилии не зафиксировано ни одного побега (меж тем как из Тауэра они случались), а те, кого отпускали в город, всегда возвращались, чтобы не опоздать к ужину с вином. Так что зря Дюма приписал своему д’Артаньяну такой уж леденящий страх перед Бастилией – прототип, мушкетер Шарль де Батц д’Артаньян де Кастельмор, его вряд ли испытывал, должен был прекрасно знать, сколь комфортабельно, уютно, сыто и пьяно живется в Бастилии.

Сходство Петропавловки с Бастилией? Извольте.

Среди множества мемуаров, оставленных людьми прошлых столетий, есть и воспоминания попавшего в русский плен во время Семилетней войны прусского офицера Гердта, жившего (у меня рука не поднялась написать «сидевшего») как раз в Петропавловской крепости. Куда его попросту определили именно что на жительство. В день ему на содержание полагался рубль, который каждое утро и выкладывал на стол караульный офицер (на серебряный рубль в те времена можно было купить пожалуй что корову). Гердт: «Мне из этих денег потом носили еду из трактира… я не мог долго употреблять дурную (казенную. – А. Б.) пищу. Я запасся чаем, кофеем, сахаром, а по вечерам мне приносили на ужин рябчиков и икры. Так как я не мог выносить запах сальных свеч, то мне позволено было покупать восковые (гораздо более дорогие. – А. Б.)».

Как вам унылые тюремные будни? С кофеем, рябчиками и икрой каждый вечер? И не надо, я вас умоляю, поминать сказочную дешевизну продуктов, в том числе и деликатесов, в то время. Таковая безусловно имела место быть, но все равно простой народ (т. е. большинство населения империи) рябчиков с икрой в глаза не видел, как и кофея, а сахар потреблял сплошь и рядом исключительно вприглядку (т. е. посреди стола клали кусочек сахара, и пившие жиденький чаек на него лишь поглядывали).

И никаких подземных казематов: «Я поглядывал в окно, но только в праздничные дни толпы народа проходили в церковь, которая находилась против моих окон (обратите внимание на множественное число. – А. Б.)».

Как-то в праздничный день к немцу пришел караульный солдат и предложил прогуляться, Гердт полюбовался «восхитительной картиной» – видом города, потом и фейерверком. Конвоир (скорее уж гид и телохранитель) водил его и в Петропавловский собор, где Гердту более всего запомнились гробницы Петра I и Анны Иоанновны. Там произошел комический эпизод: экскурсанты, входя, так крепко захлопнули за собой дверь, что не смогли ее открыть. Побродив по обширному собору, обнаружили дверь черного хода, при которой стоял часовой, выпустивший обоих на улицу. В благодарность Гердт дал ему не пятак, а русский золотой червонец – надо полагать, не последний (скорее всего, и гид не остался внакладе).

«Мы весело возвратились в наше печальное жилище», – заключает Гердт. Что там было такого уж печального, непонятно. Единственное, на что Гердт всерьез жалуется, – звучавший днем и ночью колокольный звон Петропавловского собора, непривычный для немца-лютеранина шум.

Вообще-то Гердт, обычный офицер, носил еще и графский титул. Но это ни о чем еще не говорит. С пышными титулами и реальными материальными благами обстояло примерно так, как в питерском анекдоте о старушке, которая, еле втиснувшись в переполненный автобус и не обнаружив свободных мест, горестно вопросила:

– Боже, неужели не осталось интеллигентов?

Один из сидящих жизнерадостно отозвался:

– Интеллигентов, бабуля, до хрена, местов мало…

Примерно так обстояло и в бесчисленных германских государствах: благородных титулованных господ имелось немало, а пряников сладких всегда не хватало на всех. Что там графья… Когда императрица Елизавета решила женить наследника-цесаревича на германской принцессе (из бедненьких, чтобы в рот смотрела и с ладони ела), ее дипломаты остановили пытливый взор на принцессе Ангальт-Цербстского герцогства (можно именовать его и княжеством, будет примерно то же самое) Софии-Фредерике-Августе. Будущая Екатерина Великая появилась на свет не на родине, а в прусском Штетине – именно там, в глухомани, служил полковником в прусской армии ее батюшка, младший брат и наследник правящего герцога. Означенная де-факто суверенная держава была длиной километров в пятнадцать, а шириной в десять (а то и меньше). Да уж, хоромы не царские. Даже герцогскому брату и наследнику там было не прокормиться. У множества захудалых русских помещиков именьица были и поболее…

Так что вряд ли у Гердта, кроме этих мемуаров, ничем себя в истории не проявившего, дома остались земли и дворцы. К тому же другой прусский пленный, пастор Теге, живший в Петропавловке в одно время с графом, воспоминания оставил схожие – ни кандалов, ни сухой корочки…

Схожие бастильские традиции сохранялись и позже. При Екатерине Великой в Петропавловскую крепость угодил издатель и графоманствовавший литератор Новиков. Либеральные интеллигенты еще в XIX веке объявили его вольнодумцем и диссидентом своего времени, страдавшим за решеткой исключительно за убеждения. На деле Новиков на нары угодил за вполне конкретные грехи, в том числе и за чистой воды уголовщину.

Неизвестно, как там обстояло с рябчиками и икрой, но когда в крепость заявился крепостной слуга Новикова и попросил запереть его вместе с барином, чтобы он мог тому и за решеткой служить верой и правдой, просьбу тут же удовлетворили – как в Бастилии. Все время заключения барину старательно прислуживал слуга – а потому содержание и в данном случае вряд ли состояло из хлеба и воды (правда, выйдя из крепости и нуждаясь в деньгах, Новиков эту верную душу преспокойно продал, но это уже другая история).

Еще позже один из попавших в Петропавловскую крепость декабристов учинил страшный скандал по поводу скудного тюремного пайка – ему подали на ужин тушеную телятину, а к столь простой пище народный печальник был не приучен. К слову, один из его подельников, просидевший под арестом, правда, не в Петропавловке, с полудня до вечера, жаловался потом, что во рту у него крошки не было. Злобные николаевские «мундиры голубые» за все время дали ему только ломоть хлеба с икрой – ну что нашлось. Причем хлеб наверняка был не черный мужицкий, а белый, учитывая размеры тогдашних хлебных ковриг, ломоть наверняка оказался большой, а икру на бутерброд намазывали отнюдь не поштучно…

Ну что же… Пора прощаться, книга не безразмерна, в одну просто нереально уместить все интересное, что можно рассказать о Петербурге, – грустное и веселое, таинственное и будничное, славное и неприглядное. Однако я не теряю надежды когда-нибудь написать и вторую.

Самое главное – эту книгу вызвало к жизни чуточку холодное очарование Петербурга. Как говорили то ли древние римляне, то ли средневековые книжники – я сделал что мог. Кто может, пусть сделает лучше.

Content

Бушков, Александр Александрович.
Загадочный Петербург. Призраки великого города

Глава 1. Предварительные размышления по поводу

Глава 2. Тени Петербурга

Без зеркала

Тени и призраки

Глава 3. Мосты и монументы

Глава 4. В попытках открыть грядущее

Глава 5. …Их отблески плясали в два прихлопа, три притопа

Глава 6. …И всплыл Петрополь, как тритон…

Глава 7. Отступление о трех поэтах