Юкио Мисима

После банкета

Yukio Mishima

UTAGE NO ATO

Copyright © The Heirs of Yukio Mishima, 1960

All rights reserved

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© Е. В. Стругова, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Иностранка®

* * *

Люблю умных людей. Ненавижу интеллектуалов. Мисима интеллектуалом не был… Мисима был гением и умным человеком.

Генри Миллер

Мисима – необычайный талант, и не просто японский талант, но талант мирового уровня. Такие гении рождаются раз в триста лет.

Ясунари Кавабата

Скрупулезностью психологического анализа Мисима подобен Стендалю, а глубиной исследования людской тяги к саморазрушению – Достоевскому.

The Christian Science Monitor

Изысканная и сдержанная высокая комедия… классическая картина столкновения кипучего сентября с увядшим декабрем.

Kirkus rewiews

Главная героиня «После банкета» – на сегодняшний день самое крупное и мощное достижение в весьма выдающейся картере Мисимы.

The NewYorker

Глава первая

Место действия – «Сэцугоан»

«Сэцугоан» – поистине уединенная обитель – находилась на изрытом природой холме, неподалеку от реки Коисигавы, и счастливо избежала разрушений во время войны. Изукрашенные каменные ворота, перенесенные от какого-то известного храма Киото вместе со знаменитым садом Кобори Энсю[1] площадью три тысячи цубо[2], и парадный вход, и зал для приема, которые переместили сюда в исконном виде из древнего храма в Наре[3], и построенный позже Большой зал – ничего не пострадало.

После войны, в разгар шума вокруг налога на имущество, обитель «Сэцугоан» из рук первоначального владельца, чудаковатого предпринимателя, перешла в руки энергичной, красивой хозяйки и мгновенно превратилась в модный ресторан.

Хозяйку звали Фукудзава Кадзу. Ее пышная, соблазнительная фигура таила в себе прелесть сельской природы, кипучую силу и страсть. Человек со сложными движениями души стеснялся показать Кадзу собственную сложность, человек со слабым темпераментом, глядя на эту женщину, не понимал: вдохновляет она его или же подавляет. Волей небес наделенная мужской решительностью и по-женски нерасчетливым темпераментом, она могла пойти значительно дальше мужчины.

При легком характере Кадзу ее несгибаемое «я» было облечено в простую, красивую форму. С юности она предпочитала любить сама, нежели быть любимой. Прелестная сельская наивность скрывала некие попытки навязать свое мнение, а всякие злостные намерения окружавших ее людей воспитали беспредельно открытую душу.

У Кадзу давно в друзьях ходили мужчины, с которыми она не состояла в любовных отношениях. Закулисный политик Консервативной партии Нагаяма Гэнки был скорее новым другом, он любил Кадзу, которая была моложе его на целых двадцать лет, как младшую сестру.

– Она редкая, потрясающая женщина, – всегда говорил он. – Она способна на великие свершения. Скажите ей: «Встряхни Японию!» – она и это сможет сделать. Черты, которые у мужчин считаются безрассудными, у женщин чаще называют проявлением кипучей деятельности. Если появится мужчина, который вызовет у нее подлинную страсть, – вот тогда эта женщина взорвется.

Кадзу, услышав от кого-то сказанные Гэнки слова, не огорчилась, но, встретившись с ним лицом к лицу, заметила:

– Вы, господин Нагаяма, не можете вызвать у меня страсть. Даже если самоуверенно пойдете в атаку, со мной у вас ничего не получится. Человека вы разглядеть способны, но ухаживать не умеете.

– Я и не собирался за тобой ухаживать. Начни я за тобой ухаживать, мне конец, – язвительно отозвался старый политик.

По мере того как ресторан «Сэцугоан» становился модным заведением, росли и расходы на содержание огромного сада. Прямо на юг от кабинетов банкетного зала находился пруд Тацуми – в застольях, связанных с любованием луной, он становился важным элементом садового пейзажа. Двор окружали старые величественные деревья, какие редко увидишь в Токио. Торжественно возносили свои вершины сосны, каштаны, железное дерево, каштанник, меж ними проглядывало голубое небо, не испорченное ликами городской архитектуры. На широко раскинувшихся ветвях сосен надолго поселилась пара коршунов. Множество разных птиц порой навещало этот сад, и в сезон расставаний и перелетов тут стоял ни с чем не сравнимый, невообразимый гомон пернатых, слетавшихся на обширные газоны клевать букашек и плоды павловнии.

Каждое утро Кадзу обходила сад и делала садовнику замечания по поводу ухода. Одни были нужными, другие – бесполезными. Просто давать эти советы стало частью планов на день и составляющей прекрасного настроения. Потому опытный садовник не противился и не возражал.

Вот Кадзу обходит сад. Это своего рода абсолютное наслаждение полным одиночеством, случай погрузиться в размышления. Целый день она, почти не переставая, разговаривает, поет, не остается одна, и, хотя она и привыкла принимать гостей, это утомляет. А утренняя прогулка свидетельствует о спокойствии души, в которой уже не возникает желания отдаться страсти.

«Любовь больше не нарушит мою жизнь». Кадзу упивалась убежденностью в этом, глядя, как торжествующий солнечный свет струится меж окутанными дымкой деревьями, заставляет чýдно сверкать зеленый мох на дорожке. Прошло немало времени с тех пор, как она рассталась со страстями. И последняя любовь теперь – далекое воспоминание, и сама она обрела твердую уверенность в том, что ей не грозят опасные чувства.

Эти утренние прогулки наполняла поэзия, лиричность. Кадзу разменяла шестой десяток, но, наблюдая картину, где ухоженная женщина, сохранившая прекрасную кожу и сияющий взгляд, бесцельно бродит утром по огромному саду, любой, несомненно, будет поражен в самое сердце и станет ждать некоего повествования. Однако сама Кадзу лучше других знала, что история закончена, поэзия мертва. Конечно, она чувствовала в себе недюжинную силу. И в то же время понимала, что теперь эта сила сгибает, управляет ею и что путы ее не сбросить и не убежать.

Великолепный сад и недвижимость, банковские вклады и ценные бумаги, всесильные и великодушные клиенты из политических и финансовых кругов и их деятельность обеспечивали ее старость. Достигнув такого положения, можно не беспокоиться о том, что тебя ненавидят или о тебе судачат за спиной. Прочно укоренившись в этом обществе, всеми уважаемая, она, полностью посвятив себя утонченным хобби, постепенно подготовит преемника, сможет комфортно провести остаток жизни в путешествиях и отовсюду станет рассылать поздравления и подарки знакомым.

С такими мыслями Кадзу, находившись, села на скамью из тех, что располагались вблизи садовых ворот, и устремила взгляд на зеленый мох в глубине сада, у чайного домика. Она смотрела на поток лучей утреннего солнца и спустившуюся на землю птицу.

Тут совсем не слышно автомобильных клаксонов и грохота электричек. Мир застывает картиной на свитке.

Почему некогда ярко полыхавшие чувства бесследно исчезают? Кадзу не понимала причин. Не понимала, куда уходит то, что наполняло все существо. Общепринятое мнение, что человек достигает зрелости, обретая разнообразный опыт, не находило отклика в ее душе. По ее мнению, человек – подземная сточная канава, куда просто стекает все; он лишь мощенная булыжником мостовая на перекрестке, где машины оставили следы колес. Гниют отбросы в сточных канавах, стираются камни мостовой. Но ведь и тут шумел однажды праздничный перекресток.

Кадзу давно перестала совершать безрассудные поступки. Все в ней, как вид этого утреннего сада, было прозрачно, все имело ясные контуры, в ее мире не существовало неопределенностей. Казалось, она проникает в любые тайные помыслы. И что странно, это не все. Услышав, что человек ради выгоды обманул друга, Кадзу полагала это естественным. Узнав, что кто-то, увлекшись женщиной, потерпел неудачу в делах, считала это вполне обычным. Она была уверена, что подобное ее не коснется.

Если люди обращались к ней за советом по поводу любовной интрижки или отношений, Кадзу сразу давала ценные указания. Психологию человека она аккуратно распределяла по десяткам ячеек, ответ на любой трудный вопрос исходил из совокупности чувств. Ничего сложнее в человеческой жизни не было. Все это – ограниченное число правил, ходов, сохраняющих баланс в начале шахматной партии, и Кадзу, как знаменитый шахматист на покое, могла любому дать дельное доброе наставление. Поэтому, само собой разумеется, она презирала понятие «время». Сколько бы человек ни гнался за модой, разве может он избежать издавна существующих законов чувств?

– Что делают сейчас молодые люди? – часто говорила Кадзу. – Они всего лишь носят другую одежду, но внутренне совсем не изменились по сравнению с прежними поколениями. И по ошибке считают опыт, новый для себя, новым для всех. Каким бы безрассудным такой опыт ни был, он такой же, как прежде. Изменился просто оценивающий взгляд общества, да и безрассудство стало шире и заметнее.

По существу прозаичная и банальная, эта точка зрения в устах Кадзу звучала внушительно.

Сидя на скамье, Кадзу наслаждалась сигаретой, которую достала из кармана в рукаве кимоно. Дымок, плывущий в утреннем воздухе, в безветренный день стелился глянцевыми шелковистыми струями. Вкус подкреплял уверенность в спокойной жизни, совершенно незнакомую женщинам, обремененным семьями. Сколько бы лишнего ни было выпито накануне, здоровый организм Кадзу никогда не воспринимал сигарету как невкусную.

Отсюда сад было не охватить взглядом целиком, но он весь жил в душе Кадзу, каждый его уголок был как на ладони. Центр сада – огромный, в темной зелени каменный дуб, скопление его облитых светом плотных небольших листьев, амурский виноград, обвивший деревья на северном склоне горы. Из кабинетов открывался вид на широкую полосу газона и скромные каменные фонари у фасада, на заросли низкорослого бамбука на островке Наканосима со старой пятиярусной башней. Самое крошечное растение, самый крошечный цветочек в саду жили не случайно.

Пока Кадзу курила, сад со всеми его деталями, казалось, полностью завладел ее воспоминаниями. Сейчас она воспринимала людей и общество как этот сад. И не просто воспринимала. Кадзу ими владела.

Глава вторая

Встреча членов общества «Кагэн»

Сообщение о том, что очередную встречу членов общества «Кагэн»[4] с этого года он хотел бы проводить здесь, Кадзу получила от одного из министров. Общество объединяло тех, кто некогда плюс-минус одновременно служил послами. Встреча проходила раз в год седьмого ноября, но до сих пор не удавалось найти подходящего места, поэтому министр, будучи не в состоянии мириться с этим, изложил свою точку зрения.

– Все участники утонченные, удалившиеся на покой господа, – сказал министр. – Только один все никак не отойдет от дел. Ты, верно, знаешь: старина Ногути прославился тем, что несколько раз занимал пост министра. Он недавно входил в число членов палаты представителей в парламенте почему-то от Партии новаторов, но на следующих выборах не прошел.

Этот разговор с Кадзу состоялся в саду, в разгар приема, который и устраивал министр, поэтому она не могла спокойно уточнить подробности. Сад в «Сэцугоан» заполнила толпа иностранцев, которые, в отличие от всегдашних стаек пичужек, слетелись сюда стаей крупных галдящих красочных птиц.

По мере того как приближалось седьмое ноября, Кадзу все напряженнее размышляла. Таким гостям нужно обязательно выказать уважение. Сейчас преуспевающие люди чаще находят удовольствие в нескромных шутках и излишней фамильярности, но гордость тех, кто прежде блистал в свете, а теперь ведет уединенную жизнь, такие шутки могут уязвить. Ограничить для пожилых персон число слушателей. Развлечь их легкой беседой – это создаст иллюзию, что здесь расцветает их прежнее могущество.

Меню в ресторане «Сэцугоан» в тот день было следующим:

Суп

Трюфели, тофу гомадофу, апельсиновый уксус дайдайдзу, белая паста мисо.

Сасими

Каракатица соломкой, корень лазурника, апельсиновый уксус дайдайдзу.

Горшочек

Речная форель, ракушки анадара, зеленый перец, апельсиновый уксус дайдайдзу, бульон даси.

Поднос с закусками

Дрозды, жаренные под соусом на гриле, лангуст, морской гребешок, маринованная репа сэммайдзукэ, молодые почки-бутоны солодки.

Отварные кушанья

Утка, ростки бамбука, желеобразный тофу со сладкой подливой.

Гриль хатидзакана — рыба – две колюшки, кафельник, жаренный в соли, апельсиновый уксус дайдайдзу.

Пиала

Ростки папоротника, рисовые лепешки с просом авамоти, маринованная слива умэбоси.

Кадзу надела кимоно фиолетово-серого цвета. Ткань пояса оби, с ромбами хризантем на пурпурном фоне, напоминала покров буддийского алтаря, пряжку поддерживающего пояс шнура украшала крупная черная жемчужина. Кадзу выбрала этот наряд, чтобы подчеркнуть достоинства пышной фигуры.

День выдался теплым и солнечным, в сумерках, как раз перед восходом луны, появились прежний министр иностранных дел Ногути Юкэн и бывший посол в Германии Тамаки Хисатомо. Рядом с Тамаки, обладавшим прекрасной фигурой, Ногути выглядел худым и несколько потертым. Однако на фоне подернутых серебром волос прозрачно-ясным казался его взгляд, и по сиянию глаз, выдававшему упрямого идеалиста, Кадзу поняла, что среди постепенно собиравшихся бывших послов в Европе он единственный не ушел на покой.

Гости оживленно общались, но темы беседы касались в основном прошлого. Самым разговорчивым оказался Тамаки.

Банкет проходил в центральном кабинете банкетного зала. Тамаки прислонился к столбу между старинной формы арочным окном в черной лаковой раме и раздвижными стенами, расписанными прекрасными картинами. На них сочными красками были изображены пара павлинов и белые пионы на фоне пейзажа в стиле южной школы китайской живописи; рисунки свидетельствовали о необычном смешении вкусов прежних владельцев-феодалов.

Тамаки был в костюме от лондонского портного, из кармана жилета, что теперь редко увидишь, свисала золотая цепочка карманных часов. Явно подарок его отцу, бывшему послу в Германии, от кайзера Вильгельма II. В Германии даже во времена Гитлера эти часы ценились очень высоко.

Импозантный, красноречивый Тамаки, дипломат из аристократов, гордился тем, что хорошо знает жизнь народа, но сейчас его интересы лежали вне современности. В памяти сохранилось лишь сияние люстр, освещавших приемы, на которые некогда собирали по пятьсот, а то и по тысяче гостей.

– Да, каждый раз, как вспомню, просто мороз по коже. Вот уж поистине занятная история, – вальяжным тоном, будто желая испортить всем настроение, начал Тамаки. – В Берлине, после того как я стал послом, мне сказали, чтобы я не ездил на метро. Советник Мацуяма буквально силой затаскивал меня туда. С конца поезда это был второй… нет, третий вагон. Мы зашли, стоим где-то в гуще народа. Я посмотрел вперед и вижу – Геринг!

Здесь Тамаки, несомненно, ожидал реакции слушателей, но все неоднократно слышали эту историю, и реакции не последовало. Кадзу взяла на себя роль заинтересованного слушателя и высказалась:

– А, в то время это была известная личность. Как Като Киёмаса[5] для Японии. И он ездил на метро?

– Да, Геринг тогда был в зените славы. А тут – в поношенной рабочей одежде едет на метро, приобняв хорошенькую девушку лет шестнадцати или семнадцати. Я решил, что обознался, присмотрелся внимательнее: нет, сам Геринг. Во всяком случае, тот приятель, с которым я каждый день сталкиваюсь на приемах. Я в жуткой растерянности, а он хладнокровен. Женщина с ним, возможно, проститутка, но я, к сожалению, в этом не разбираюсь.

– На вас не похоже.

– Ну, девушка миленькая, но слишком много косметики, помады. Геринг-рабочий касался мочек ее ушек, поглаживал по спине. Вижу, что и у Мацуямы глаза округлились, но Геринг с девушкой сошли на две остановки раньше. Нам осталось только удивляться. Потом этот Геринг в метро не выходил у меня из головы. На следующий вечер он давал прием. Мы с Мацуямой подошли поближе и принялись его рассматривать. Ну точь-в-точь вчерашний тип. В конце концов я не смог сдержать любопытства и, забыв свои обязанности посла, спросил: «Вот мы вчера ехали на метро посмотреть народный праздник. Думаю, это было полезно; вы, верно, поступили так же». Геринг улыбнулся и так многозначительно ответил: «Мы всегда с народом, мы – часть народа. Поэтому в метро меня насильно затаскивать не нужно».

Тамаки произнес сказанное Герингом по-немецки и тут же перевел на японский.

Послы вели себя недипломатично, не слушали других. Не дождавшись завершения рассказа Тамаки, бывший испанский посол заговорил о жизни в Санто-Доминго, прекрасной столице Доминиканской Республики, где он в свое время был посланником. Прогулки по набережной под кокосовыми пальмами, великолепные закаты над Карибским морем, смуглая кожа мулаток, отражавшая эти закаты… Старик живописал все это в полном самозабвении, но болтливый посол Тамаки прервал его и перешел к истории о том, как встречался с молодой Дитрих. Для Тамаки безвестная красавица не представляла особого интереса – чтобы расцветить повествование, необходимы были только знаменитое имя и прославленная репутация.

У Кадзу портилось настроение оттого, что в речи гостей мелькали иностранные фразы. В непристойностях важные заключительные слова всегда произносились на языке-источнике, но ее интересовала атмосфера, которую создавали люди иного круга, редко посещавшие ее ресторан. Все они определенно были «утонченными, удалившимися на покой господами»; как бы ни были они бедны сейчас, им однажды довелось прикоснуться к роскошной жизни. И память об этом, к несчастью, на всю жизнь окрасила их пальцы золотой пылью.

Среди них выделялся только Ногути Юкэн. Мужественное лицо без заносчивости, простая, в отличие от других, одежда – ничего щегольского или напыщенного. Над кристально ясными глазами – густые и удивительно длинные брови вразлет. Великолепные по отдельности, его черты соперничали друг с другом, а худощавое телосложение подчеркивало этот диссонанс. Ногути не забывал вовремя улыбаться, но держался настороже и в разговор вступал редко, обозначал свое участие кивком. Кадзу заметила это, едва впервые его увидела, но вдобавок при первой встрече ей сразу бросилась в глаза легкая тень несвежести на воротнике его рубашки.

«Пусть и бывший, но министр – и в такой рубашке. Наверное, за ним некому ухаживать».

Озаботившись этим, она безотчетно стала присматриваться к рубашкам других гостей. Воротники рубашек элегантных стариков все сияли белизной и жестко обхватывали шеи с увядшей кожей.

Один Ногути не вспоминал прошлое. Он тоже, до того как вернулся в Министерство иностранных дел, был послом в карликовом государстве, но пышная тамошняя жизнь его не интересовала. И это отсутствие рассказов о прошлом подчеркивало, что живой человек здесь лишь он.

Посол Тамаки опять завел речь о былых приемах. На этот раз, как на пышном рауте в королевском дворце, под сияющими люстрами, собрались аристократические сливки Европы. То была выставка европейских орденов и драгоценностей; подобные увядшим розам, морщинистые, в пятнах, щеки старых аристократок, отражая блеск камней, выглядели особенно бледными.

Потом разговор зашел о старой опере. Один твердил, как великолепна была Галли-Курчи в сцене безумия в «Лючии», другой настаивал, что Галли-Курчи уже миновала зенит славы и слышанная им «Лючия» в исполнении Тоти даль Монте[6] куда лучше.

Наконец молчавший до сих пор Ногути произнес:

– Давайте оставим разговоры о прошлом. Мы ведь еще молоды.

Ногути сказал это с улыбкой, но как-то очень убедительно, и компания умолкла.

Его слова потрясли Кадзу. В подобной ситуации добиться молчания могла хозяйка, сказав какую-нибудь глупость. Однако Ногути достиг цели и прекрасно передал то, что хотела сказать она, забыв о своем положении. «Он из тех, кто может замечательно выразить все, что трудно сказать», – подумала она.

От слов Ногути блеск собравшихся гостей померк, обернулся чадящей мокрой золой, словно залили водой пламя. Один из стариков закашлялся. Общее молчание нарушил долгий свистящий хрип. По выражению глаз было понятно, что на мгновение все подумали о будущем, о смерти.

Тут сад озарило яркое сияние лунного света. Кадзу обратила внимание присутствующих на поздний восход луны. Все уже достаточно выпили, поэтому пожилые джентльмены, не боясь вечернего холода, выразили желание обойти сад, который не смогли посмотреть днем. Кадзу распорядилась, чтобы служанки приготовили фонари. Даже кашлявший старик не захотел оставаться один и вышел наружу, надев большую белую маску.

Изящные столбы-колонны в кабинетах и перила выступающей в сад веранды смотрелись утонченным фрагментом старого храма. Служанки зажгли фонари и освещали место для перемены обуви, где гости искали садовые гэта[7]. Луна, висевшая над крышей прямо на востоке, создавала здесь густую тень.

Пока все располагались на просторном газоне, все шло нормально, но, когда Тамаки предложил отправиться на дорожку за прудом, Кадзу пожалела, что привлекла всеобщее внимание к ноябрьской луне. Тени гостей, выстроившихся на газоне, казались зыбкими, размытыми.

– Это опасно, тут обязательно надо внимательно смотреть под ноги.

Чем чаще Кадзу произносила эти слова, тем больше джентльмены, которым не нравилось, что с ними обращаются как со стариками, упрямились и желали непременно пройтись по дорожке в тени рощи. Она чудесно выглядела в лунном свете, пробивавшемся сквозь кроны деревьев, всем хотелось прогуляться вокруг пруда Тацуми, в котором плавало отражение луны.

Служанки, следуя указаниям Кадзу, старательно трудились, освещали фонарями опасные для прохода камни, пни, скользкий мох, заботливо предупреждая об этом гостей.

– Как похолодало вечером, – сказала Кадзу, прижав к груди рукава кимоно. – А ведь день был теплым.

Рядом шел Ногути; его вырывавшееся из-под усов дыхание белым облачком висело в воздухе. Он ничего не ответил.

Кадзу, чтобы указывать дорогу, прошла вперед и невольно ускорила шаг. Фонари следовавших за ней служанок двигались в тени рощи вокруг пруда, в воде причудливо мелькали отражения луны и света фонарей. Сама Кадзу была по-детски возбуждена, даже больше, чем «утонченные, удалившиеся на покой господа». Обернувшись к пруду, она громко позвала:

– Какая красота! Посмотрите на пруд, на пруд!

На губах Ногути заиграла улыбка.

– Вы так громко крикнули. Совсем как девочка.

Прогулка по саду благополучно завершилась, но после того, как все вернулись в кабинет, случилось непредвиденное.

Заботами Кадзу комнату жарко натопили газовой печкой, старики, замерзшие во время ночной прогулки, окружили ее и расслаблялись каждый по-своему. Подали фрукты, японские сладости и зеленый чай. Тамаки говорил меньше, поэтому оживление спало. Настало время расходиться, Тамаки направился в уборную. Когда все принялись подниматься, обратили внимание, что он еще не вернулся, и решили немного подождать. Молчание становилось гнетущим, и четыре старика свернули в русло темы, которой не хотели касаться.

Разговор соскользнул на проблемы со здоровьем. Каждый жаловался на затрудненное дыхание, болезни желудка, низкое давление. Ногути сидел с каменным лицом и к беседе не присоединялся.

– Пойду-ка я посмотрю, в чем дело, – тихо произнес он и встал.

Кадзу, словно эти слова придали ей мужества, встала и отправилась следом. Она почти бежала по хорошо натертому полу в коридоре. Посол Тамаки упал в уборной.

Глава третья

Мнение мадам Тамаки

Кадзу с тех пор, как стала владелицей «Сэцугоан», еще не сталкивалась с подобной ситуацией. Она закричала, позвала на помощь. Прибежали служанки. Кадзу распорядилась собрать всех мужчин в доме. Тут в коридор подошли ценители музыки и другие участники встречи.

Кадзу краем уха слышала, как Ногути спокойно сказал членам общества:

– Наверное, инсульт. Ресторану это, конечно, создаст проблемы, но его нельзя перемещать – думаю, лучше вызвать доктора сюда. Дальнейшее предоставьте мне. Ведь вы все люди семейные, ничем не связан тут я один.

Странно, что среди всего важного, сказанного Ногути, четко и ясно Кадзу уловила именно это. «Ничем не связан тут я один», – вполне определенно заявил Ногути. Смысл этих слов светом пролился ей в душу; казалось, там, внутри, дрожит туго натянутая серебряная струна.

Кадзу всем сердцем отдалась заботам о больном, но в этих хлопотах ярко помнились только слова Ногути. Они бились в голове Кадзу, даже когда она, чувствуя вину перед прибывшей вскоре мадам Тамаки, со слезами и непритворно извинялась за свою небрежность.

– Вы преувеличиваете свою ответственность. Тамаки у вас впервые, и вы ничего не знали о состоянии его здоровья. Ведь и на прогулке в холодном саду больше всех настаивал именно он, – защищал Кадзу стоявший рядом Ногути.

Больной продолжал громко хрипеть.

Мадам Тамаки – красивая женщина средних лет, одетая по европейской моде, – выглядела моложе своего возраста. Она довольно безразлично восприняла тяжелое состояние мужа. Слегка хмурилась, когда из большого зала доносились громкие звуки сямисэна[8]. Предложение доктора «по меньшей мере на один день оставить больного здесь» она в высшей степени хладнокровно отвергла, пояснив свое решение:

– Муж часто говорит: «Не следует доставлять людям беспокойства». Если он причинит такие хлопоты ресторану «Сэцугоан», то, выздоровев, будет очень недоволен и станет меня ругать. К тому же здесь много гостей. Вот если бы мы давно были близко знакомы… А так я больше не могу обременять хозяйку. Нужно как можно скорее отвезти его в больницу.

Мадам любезным тоном неоднократно повторяла одно и то же, несколько раз благодарила стоявшую рядом Кадзу. Та протестовала и настаивала:

– Не стесняйтесь, оставьте больного на несколько дней здесь, как советует доктор.

И эта изысканная церемония бесконечных взаимных уступок происходила у изголовья хрипящего больного. Мадам не теряла хладнокровия, Кадзу была верна себе – оставалась искренне и настойчиво участливой, – и все это утомляло доктора.

Тамаки сразу поместили в практически не используемой отдельной комнате размером восемь дзё[9]. Больной, Ногути, мадам Тамаки, доктор, медсестра, Кадзу – вместе они создавали здесь хаос. Ногути сделал Кадзу знак глазами и покинул комнату. Она последовала за ним в коридор. Ногути шел впереди.

Со спины, по его уверенной походке, ей вдруг показалось, будто здесь дом Ногути, а она – редкий гость.

Он двигался наугад. Миновал крытую галерею, слегка изогнутую наподобие мостика. Затем свернул по коридору налево. Вышел на задний двор, где во множестве цвели белые хризантемы. В палисаднике перед домом ничего не сажали, но на заднем дворе во всякий сезон распускались разные цветы.

В двух смежных комнатках, обращенных в эту часть сада, жила Кадзу. Свет в них не горел. Вне работы, для себя, ей хотелось небольшого, можно сказать, запущенного садика. Такого, где растения высажены свободно и беспорядочно, где не лежат по строгой схеме садовые плиты, нет маленьких чаш для омовения рук, а все выглядит небольшой дачей, с пионами в обрамлении ракушек, и где можно укрыться от летнего зноя. Поэтому и белые хризантемы в этом садике были разные: одни на высоком стебле, другие на совсем коротком. В начале же осени сад зарастал космеями.

Кадзу специально не стала приглашать Ногути в свои комнаты, даже не дала понять, что здесь ее личное жилье. Ей не хотелось выказывать особенную близость. Поэтому она предложила Ногути кресло в коридоре, у стеклянной двери, откуда был виден сад. Устроившись в кресле, Ногути тут же произнес:

– А вы еще и упрямая. Любезность далась вам нелегко.

– Пусть он гость, который у меня в ресторане впервые, но, если он заболел в моем доме, я должна за ним ухаживать.

– Это линия поведения, которой вы хотите следовать. Но вы не ребенок и понимаете, что отговорки жены Тамаки не просто вежливость, – ясно, чтó она хотела этим выразить.

– Понимаю.

Кадзу рассмеялась, под глазами собрались морщинки.

– Раз понимаете, значит дело исключительно в вашем самолюбии.

Кадзу не ответила.

– А мадам, когда вы сообщили ей, что муж упал, задержалась, не пожалела времени на макияж.

– Для жены посла это естественно.

– Ну не всегда же!

Высказавшись, Ногути умолк. Его молчание пришлось Кадзу по душе.

Из дальнего зала едва слышно доносилось пение под аккомпанемент цитры. Кадзу наконец-то справилась с растерянностью и беспокойством из-за происшествия. Ногути, вольготно развалившись в кресле, достал сигарету. Кадзу поднялась, поднесла ему огонь.

– Премного благодарен, – произнес Ногути бесстрастным тоном.

Кадзу уловила в его словах что-то из области иных отношений, не тех, что складываются между хозяйкой ресторана и клиентом. Ее охватило счастье, и она не удержалась, выказала свои чувства:

– Наверное, это нехорошо по отношению к господину Тамаки, но у меня почему-то беззаботное настроение. Может, дело в опьянении от сакэ?

– Да, – согласился Ногути и продолжил невпопад: – Я как раз задумался о женском тщеславии. Позвольте мне говорить откровенно: мадам Тамаки, пусть это и ускорит смерть мужа, хочет дать ему умереть не в кабинете ресторана, а на больничной койке. Я всерьез беспокоюсь за жизнь старого друга. Я хотел бы, чтобы до тех пор, пока допускает положение, он оставался здесь, и прошу вас помочь. Однако тщеславие его жены не позволяет мне навязывать свою дружбу, даже как близкому другу.

– Но это не то, что вы чувствуете. – Произнеся это, Кадзу показала, что может говорить с Ногути без стеснения. – Я, что бы там люди обо мне ни думали, следую своим чувствам. Во всяком случае, делала так до сих пор. И таким путем я многого достигла.

– Сегодня вечером вы ведь тоже следовали своим чувствам, – серьезным тоном произнес Ногути.

Кадзу в его словах почудилась ревность, и она вознеслась на седьмое небо от счастья. Но добрая по натуре, она поспешила с объяснениями, которых от нее не требовали:

– Нет. Я просто растерялась и считала себя ответственной за случившееся, но к господину Тамаки никаких особых чувств никогда не питала.

– Выходит, это просто упрямство. В таком случае больного следует как можно скорее перевезти отсюда в больницу.

Ногути встал. Холод и непоколебимая уверенность в его голосе разрушили мечту Кадзу. Но она превосходно владела собой, и ее ответ, вовсе свободный от эмоций, прозвучал просто и искренне:

– Да, давайте так и поступим. Как говорит супруга господина Тамаки.

Оба в молчании возвращались по коридору. После паузы Ногути заговорил:

– Если сегодня вечером его переведут в больницу, я вернусь домой, а завтра где-нибудь днем поеду навестить. У меня есть свободное время.

Гости из большого зала, похоже, разошлись. Шум веселой вечеринки смолк. «Сэцугоан» заполнила пустая, как пещера, ночь после банкета. Чтобы сократить путь, Кадзу с Ногути двинулись через большой зал. Две служанки, которые наводили там порядок, почтительно склонили головы. Кадзу и Ногути прошли перед золотой ширмой из шести створок, служившей фоном для танцевальной сцены. Золото на ширме после банкета словно потускнело, поглотило собой пламя и при этом казалось странно мрачным.

– Я не вышла во время открытия – что-нибудь об этом говорили? – спросила Кадзу одну из служанок.

Немолодая медлительная женщина в недоумении подняла на них глаза. Подобные вопросы Кадзу никогда не задавала в присутствии гостей, а Ногути, вне всякого сомнения, был гостем.

– Нет. При открытии все были в прекрасном настроении, – ответила служанка.

Они тихонько раздвинули стену в комнату, где лежал больной. Сидевшая рядом с ним мадам Тамаки бросила на них пристальный взгляд из-под тщательно прорисованных тонких бровей. На булавке, приколотой к черной шляпке, ослаб зажим, булавка сдвинулась, и серебро обнажившейся части иглы мерцало, отражая проникший из коридора свет.

Глава четвертая

Свободное время вдвоем

Вскоре посла Тамаки перевезли в университетскую клинику. На следующий день, около полудня, Кадзу приехала его навестить, и ей сообщили, что он по-прежнему в коме. Она отправила в палату больного корзину с фруктами, а сама осталась в коридоре, села на стоявший поодаль от двери стул и стала ждать Ногути. Он никак не приходил, и Кадзу вдруг осознала, что неравнодушна к этому человеку.

Несмотря на ее решительный характер, ей не доводилось любить мужчин моложе себя. Молодые мужчины психологически и физически излишне темпераментны, а также очень самонадеянны в отношениях с женщиной старше их, и неизвестно, насколько они этим могут злоупотребить. К тому же Кадзу не любила все то, что было связано с молодостью чисто физически. Женщина лучше мужчины замечает неприглядное несоответствие между духом и телом, а Кадзу не встречала молодых людей, которые умели преподнести свою молодость. И еще кожа молодого мужчины так неприятно лоснится.

Она размышляла об этом в мрачном, полутемном коридоре больницы. С ее места было хорошо видно, что происходит в палате Тамаки. Корзины с цветами от посетителей уже выпирали за дверь. Кадзу вдруг обратила внимание на собачий лай и выглянула в окно.

Холодное хмурое небо нависало над обнесенным металлической оградой вольером, где держали подопытных бродячих собак. Внутри стояли ряды грубо сколоченных будок самой разной формы. Одни походили на курятники, другие обычные, какие делают для сторожевых собак. Часть хаотично разбросанных собачьих домиков покосилась, часть лежала на боку: их сдвинули посаженные на цепь собаки. Помимо жутко худых животных с облезлой шерстью, там были и весьма упитанные. Все они умоляюще и жалобно скулили.

Сотрудники больницы, похоже, привыкли: никто не останавливался перед решеткой; по другую сторону огороженной площадки смотрели на мир маленькие окошки старого трехэтажного здания исследовательской лаборатории.

Жалобное повизгивание наполнило душу Кадзу небывалым состраданием. Ее потрясло, что сердце вдруг затопили такие чувства. Бедные собачки! Бедные собачки! На глазах выступили слезы. Она принялась всерьез размышлять, есть ли способ спасти собак, – это избавляло от мук ожидания.

Подошел Ногути, увидел Кадзу в слезах и сразу спросил:

– Умер?

Кадзу поспешила его успокоить, но ситуация была неподходящей, и она упустила случай объяснить причину своих слез.

Ногути явно торопился и задал вопрос по-детски несуразно:

– Вы здесь кого-то ждете?

– Нет, – коротко ответила Кадзу, и ее пухлые щеки наконец дрогнули от улыбки.

– Тогда это очень удобно. Я приду сразу после визита к больному, подождите меня здесь. Я свободен, вы днем, наверное, тоже свободны. Можем провести это время вместе. Пойдем в город, поедим.

Когда они медленно спускались по мощенному камнем склону холма за университетской больницей, тучи разошлись и с неба потоком хлынули солнечные лучи.

Кадзу ждала машина, однако Ногути предложил пройтись пешком, поэтому машину отослали. Тон, каким Ногути распорядился отпустить машину и идти пешком, похоже, отражал некие моральные убеждения, поэтому у Кадзу сложилось впечатление, будто ее порицают за расточительство. Потом ей несколько раз предоставлялся случай сгладить это ощущение, но Ногути всегда выражался слишком честно и прямо, посему его незначительное своеволие и даже капризы выглядели тактично.

Они собирались перейти дорогу и отправиться в парк Икэнохата[10]. Проезд в обе стороны был сплошь забит снующими машинами, Кадзу была уверена, что легко перебежит дорогу, однако Ногути осторожничал и все не двигался с места. Кадзу уже готова была кинуться вперед, но он опять со словами «еще нет, нет» удерживал ее. И она упускала момент. Просвет, который позволял проскочить на другую сторону, мгновенно закрывал проезжавший автомобиль, в его окнах горело зимнее солнце. В конце концов Кадзу потеряла терпение.

– Сейчас! Вот сейчас. – С этими словами она крепко схватила Ногути за руку и бросилась через дорогу.

Очутившись на противоположной стороне, Кадзу так и не отпустила его руку. Рука была очень сухой, тонкой, будто слетевший с ветки лист, и потихоньку, украдкой стала высвобождаться из пальцев Кадзу. Она почти бессознательно продолжала сжимать ладонь Ногути, но он своими робкими попытками отнять свою руку привлек к этому ее внимание. Его рука убежала, совсем как капризный ребенок, который, извиваясь, выбирается из объятий взрослых.

Кадзу невольно взглянула Ногути в лицо. Кристально чистые глаза под грозными бровями смотрели спокойно, как ни в чем не бывало.

Они вышли к парку Икэнохата, зашагали по дорожке вдоль пруда, огибая его справа. Веявший над прудом ветерок был довольно холодным, поверхность воды покрылась мелкой рябью. Синева зимнего неба и тучи растворялись в дрожавшей воде. Широко разлился и колыхался у кромки противоположного берега небесно-синий цвет, отмечавший разрывы между облаками. По пруду плавало несколько лодок.

Насыпь у пруда покрывали опавшие мелкие листочки ивы – не только желтые, встречались даже облитые желтизной зеленоватые. По сравнению с пыльным кустарником, усеянным бумажным мусором, опавшие листья выглядели свежими.

По пути встретилась группа школьников, бегавших наперегонки. Все они были в белых тренировочных брюках и, похоже, уже сделали пару кругов. Их вид – сдвинутые тонкие ребяческие брови и тяжелое дыхание – напоминал о статуе Ашуры[11] из храма Кофукудзи. Полностью поглощенные своим делом, они пробежали мимо Кадзу и Ногути, оставив за собой топот легкой спортивной обуви по земле. Розовое полотенце, обвязанное вокруг шеи одного мальчишки, мелькало на аллее под облетевшими деревьями, пока он не исчез вдали.

Ногути не мог умолчать о почти полувековой разнице между ним и этими подростками:

– Сильные люди. Эти мальчики молодцы. У моего друга начальник – бойскаут; я-то думал, зачем тратить время на глупости, но теперь понимаю, почему его это привлекло.

– Дети такие чистые, простодушные, – согласилась Кадзу.

Однако, глядя на эту чистоту со стороны, она ничуть не завидовала. Да и впечатления Ногути казались слишком прямодушными и незатейливыми.

Вдвоем они наблюдали, как подростки бегут вдоль пруда, отбрасывая тени на воду. Уныло тянулись скопления зданий на широких улицах Уэно[12]; два оранжевых рекламных шара висели в подернутом копотью небе.

Кадзу заметила потертые обшлага на рукавах пальто Ногути; увиденное словно осуждало ее. Во всяком случае, эти печальные открытия лежали в области, ей недоступной, и, казалось, с самого начала отвергали ее назойливость.

И тут Ногути с неожиданной для него чувствительностью пояснил:

– Вот это? Пальто сшито в тысяча девятьсот двадцать восьмом году в Лондоне. Но мне оно кажется новым: вещи, которые носишь, чем они старше, тем лучше, вы так не думаете?

Ногути и Кадзу пересекли остров Бэнтэндзима, окруженный облетевшими лотосами, прошли через территорию храма Годзётэндзиндзя, поднялись на гору в Уэно и, любуясь синевой зимнего неба, за тончайшими силуэтами оголенных деревьев подобного витражу, дошли до старого входа в ресторан «Сэйёкэн». Во время обеда в гриль-зале было свободно.

Ногути взял дежурное блюдо, Кадзу последовала его примеру. От их столика возле окна видна была колокольня старого храма. Искренне радуясь хорошему отоплению, Кадзу заметила:

– Холодно было на прогулке.

Но эта прогулка по холоду была окрашена для нее в тона, которых она никогда не знала в дни, заполненные работой с клиентами. В этой прогулке таилось нечто удивительное. Кадзу привыкла не обдумывать тщательно то, что происходит с ней сейчас, а откладывать размышления на потом. Например, говоришь с человеком, и на глазах неожиданно выступают слезы. В это мгновение ты не понимаешь их причину, чувства вызвали их бессознательно.

Хотя Кадзу сказала, что на прогулке было холодно, Ногути не извинился, что заставил ее пройтись пешком. Поэтому ей пришлось распространяться о том, что да, она замерзла, но какой же приятной была прогулка. В конце концов Ногути, воспользовавшись тем, что подали закуски, сказал:

– Замечательно.

Его бесстрастное лицо выглядело довольным.

До сих пор Кадзу не встречала таких мужчин. Приходили молчаливые гости, в беседах с которыми говорила больше она, однако Ногути своим молчанием будто вызывал на общение. Странно, почему немолодой и во всех отношениях простой человек наделен таким талантом.

Когда разговор прерывался, Кадзу разглядывала чучело райской птицы в стеклянной витрине, шторы мрачного цвета, надпись в рамке «Зал для почетных гостей», изображение старого линкора «Исэ», построенного на верфи в Кавасаки. Это была гравюра на меди в стиле Аодо Дэндзэна, мастера второй половины периода Эдо[13]: линкор «Исэ» мчался, показывая среди тщательно выписанных волн, будто нижнюю юбку, красную черту ватерлинии. Поглощавший обед бывший посол, одетый в старое английское пальто, был очень к месту в этом ресторане стиля эпохи Мэйдзи[14]. Это раздражало Кадзу, предпочитавшую в вещах модную ныне практичность.

Ногути снова заговорил:

– Дипломатия – это умение видеть людей. Я думал, что получил, не имея на то особых способностей, просто глаза, чтобы в течение долгой жизни видеть людей. Моя покойная жена была прекрасной женщиной, я однажды увидел ее этими глазами и сразу понял, что она предназначена для меня. Но я не предсказатель, поэтому не знаю, сколько человек проживет. Жена после войны очень быстро заболела и умерла. Детей у нас не было, и я остался совсем один. А-а, суп, если осталось немного, можно доесть, наклонив тарелку от себя. Вот так.

Кадзу потрясенно последовала его совету. До сих пор она не бывала в ресторане с мужчиной, дававшим советы, как есть европейскую еду.

– Я по поводу будущей весны, – продолжал Ногути, не обращая внимания на выражение лица Кадзу. – Меня приглашают в Нару посмотреть в Нигацудо храма Тодайдзи ритуал извлечения воды – Омидзутори[15]. Собираюсь поехать, я такого еще не видел. А вы?

– Я тоже не видела. Меня несколько раз приглашали, но все не складывалось.

– Вот как… Может быть, отправимся вместе? Вы не заняты?

– Да, – без промедления ответила Кадзу.

До предложенной поездки оставалось еще несколько месяцев, но после согласия на нее сразу нахлынула радость, мечты воспарили ввысь. Лицо, после холодного воздуха раскрасневшееся от тепла в помещении, теперь вспыхнуло от прилива крови, и Кадзу не смогла этого скрыть.

– Да в вас прямо огонь пылает, – заметил Ногути, орудуя рыбным ножом с мелкими зубчиками.

Он казался полностью удовлетворенным, самонадеянно навязывая другим собственные наблюдения.

– Огонь… – Кадзу безумно обрадовалась сказанному, повторила: – Огонь… надо же. Я не чувствую, но многие, заигрывая, говорили, что я женщина с огоньком.

– Я не заигрываю.

Кадзу умолкла, отмахнувшись от слов Ногути, как от назойливой мошки.

Прервавшийся разговор возобновился; теперь речь зашла об орхидеях. Для Кадзу это опять была незнакомая тема, и она в вынужденном молчании слушала, как сидевший напротив немолодой человек, словно мальчишка, гордится, выдавая бесполезные знания. Она представляла себе, как лет двадцать назад Ногути высокопарно изливает все, что знает, понравившейся ему девушке.

– Посмотрите туда. Знаете, как оно называется?

Кадзу повернула голову, пристально посмотрела на растение в горшке, размещенное на подставке, но ей было неинтересно, и она, повернувшись, сказала, что не знает. Ответ последовал незамедлительно.

– Это дендробиум, – недовольно произнес Ногути.

Кадзу вновь пришлось обернуться и очень внимательно рассмотреть цветок.

Это была оранжерейная орхидея, ничем не примечательная, высаженная в ярко-синий горшочек. Над стеблем, как у хвоща, покачивалось несколько цветочков с узкой алой кромкой. Сложная форма, вроде орхидей, сложенных в технике оригами, и отсутствие ветра придавали им искусственный вид. Чем дольше Кадзу вглядывалась в пурпурную сердцевину цветка, тем более дерзким и неприятным он ей казался, совсем не подходящим для этого зимнего послеполуденного времени.

Глава пятая

Толкование любви

Во второй половине дня, расставшись с Ногути, Кадзу вернулась в «Сэцугоан» и теперь боялась, что счастливые часы, проведенные за обедом, естественным образом растворятся в деловых заботах. Ее радовал интерес, который проявил к ней другой человек. И эта радость впервые позволила ей почувствовать давнее одиночество.

Пока они были вместе, Кадзу этого не ощущала, но после расставания внезапно налетел ураган чувств. Она пылко предалась фантазиям: во-первых, следить, чтобы он всегда был в чистой, свежевыстиранной рубашке, носил сшитую на заказ европейскую одежду. Но стоило увлечься этим, как возник вопрос: что о ней думает Ногути? Не узнав этого, нечего и думать о вмешательстве со своей заботой. И здесь не было никакой ясности. Кадзу с удивлением подумала, что опять столкнулась в жизни с ситуацией, когда совсем не понимает побуждений другого человека. Это не просто удивляло – это огорчало.

Почему у Ногути, как бы хороши ни были надетые на нем вещи, такой жалкий вид, – размышляя об этом, Кадзу всерьез разволновалась из-за его доходов. Он явно живет на пенсию; нельзя сказать, что этого достаточно. Для человека, бывшего когда-то министром, нынешнее положение следует назвать тупиковым. Вечером, принимая гостей, Кадзу со странным беспокойством думала о том, нельзя ли как-нибудь узнать реальные цифры.

Случайно оказавшись около чиновников, обсуждавших выход на пенсию, Кадзу равнодушно спросила:

– Вот вы, если стали бы в правительстве управлять ресторанным бизнесом, верно, такую старушку, как я, живо отправили бы на пенсию? Насколько лучше получать пенсию и жить, развлекаясь в свое удовольствие, чем заниматься моим тяжким трудом. Мне какую пенсию дадут?

– Да-а, хозяйка гостиницы – это уровень министра: тогда в месяц где-то около тридцати тысяч.

– Ах, я смогу столько получать? – с невинным видом, рассмешив всех, восхитилась Кадзу.

Тем же вечером в своей комнатке размером в четыре с половиной дзё она долго не могла уснуть и витала в облаках.

Жильем Кадзу служило невзрачное, безвкусное помещение, которое невозможно поставить в один ряд с комнатами для гостей в «Сэцугоан»: у изголовья настольный телефонный аппарат, вокруг в беспорядке громоздятся прочитанные журналы. Ни одной изысканной вещицы, в нише токонома[16] стоят в ряд выдвижные ящички. Кадзу забирается в расстеленную на полу постель с грудой одеял и наконец-то чувствует себя собой.

Теперь понятно, доход у него тридцать тысяч в месяц. «В таком случае сегодняшний обед был приличной тратой», – подумала она, и это тронуло душу. Мечты Кадзу, получившей в свое распоряжение наглядный материал, словно обрели крылья. Прежнее положение мужчины, его нынешняя бедность, решительная позиция – все это привносило в ее работу, где она имела дело только с преуспевающими людьми, частичку романтики.

На следующее утро обычную прогулку пришлось отменить из-за заметки в углу развернутой газеты. Она извещала о смерти Тамаки: накануне вечером, в десять, тот скончался в больнице. Писали, что церемония прощания состоится послезавтра с часа дня в храме Хонгандзи в Цукидзи[17]. Кадзу немедленно стала готовиться к визиту с соболезнованиями, достала траурное кимоно, но передумала, представив, в каком состоянии сейчас жена покойного. Потерпеть, подождать пару дней – эти мысли зажгли огонь в ее пылком сердце.

Ногути, несмотря на газетную заметку, должен был сразу сообщить Кадзу о смерти Тамаки. Его телефонный звонок дал бы надежду на его любовь или хотя бы дружеское расположение. Но от Ногути не было никаких вестей. Каждый раз, когда звонил телефон, Кадзу робела, как юная девушка, дыхание у нее перехватывало. Она боялась, что если звонит Ногути, то, отвечая мужчине, который сообщает о смерти друга, она не сможет скрыть радости в голосе.

Кадзу не так уж ждала церемонии прощания. Она собиралась предварительно сходить в парикмахерскую, но перенесла это на утро того же дня. Прогуливаясь утром накануне похорон, Кадзу удивила садовников. Ни «доброго утра», ни замечаний, – опустив голову, она один раз быстрым шагом обошла сад. Такого еще не было: во время этой прогулки по саду хозяйка выглядела как сумасшедшая.

– Это горная колдунья обходит свои владения, – заявил пожилой садовник, который служил здесь со времен предыдущего хозяина.

Вечером накануне церемонии прощания с Тамаки от Ногути все еще не было звонка; Кадзу охватило уныние. Однако для нее это само по себе было поводом для бурных эмоций. Она не желала думать, что, скорей всего, Ногути очень занят, он руководит подготовкой к похоронам близкого друга и у него просто нет времени. Она не принимала во внимание причины, которые могли бы ее утешить. Ее терзала мысль, что она брошена.

Прошлой ночью она жаждала отомстить то ли Ногути, то ли госпоже Тамаки и придумала собрать сто тысяч иен в качестве подношения семье покойного. Кадзу посчитала, что это в три раза больше пенсии бывшего посла. Ею руководило не чувство долга, не признательность – ее угнетало, что ничем, кроме этой огромной суммы, ей не выразить своего душевного состояния.

День церемонии прощания выдался обычным для начала зимы – теплым и ясным. Дул легкий, мягкий ветерок. Кадзу отказалась от утренней прогулки, много времени потратила на то, чтобы надеть траурное кимоно, на машине отправилась в парикмахерскую в Гиндзе[18].

Через залитое солнцем окно она видела молодых людей, шагавших по городу. Кадзу, выпятив грудь в траурном кимоно с чуть приспущенным сзади воротом, следила за ними внимательным и понимающим взглядом. Ей казалось, что перед нею движутся прозрачные фигуры. Чувства, амбиции, мелкие хитрости, слезы, смех – Кадзу все это отчетливо видела.

На углу встретились четверо студентов: два юноши и две девушки. Совсем не по-японски бурно размахивая руками, один из них, в студенческой форме и фуражке, приобнял девушку за плечи и оставил руку так. На девушке было пушистое полупальто цвета персика. Делая вид, что не замечает мужской руки на плечах, она щурилась на ярком по-весеннему солнце и рассеянно озирала улицу, где ходили трамваи.

Когда светофор переключился на зеленый и машина тронулась с места, Кадзу увидела нечто странное. Девушка в персиковом полупальто вдруг сорвала с юноши фуражку и швырнула ее на проезжую часть. Кадзу невольно взглянула в заднее окно: куда фуражка полетит. Фуражку сбила машина, ехавшая следом; видно было, как студент топчется на тротуаре.

Шофер краем глаза заметил происшествие.

– Современные девушки совсем не понимают, что делают. Зачем она такое творит? Почему? – высказался он с угрюмой усмешкой.

– Глупая шутка, – отозвалась Кадзу, но сердце у нее вдруг учащенно забилось, очарованное вызывающим поступком девушки, сорвавшей мужскую фуражку и бросившей ее под колеса. Это выглядело бессмысленным, но странным образом ошеломляло. Кадзу несколько мгновений рассматривала взлохмаченные волосы потерявшего фуражку студента.

Этот случай занимал мысли Кадзу и в парикмахерской, где ей долго и старательно делали прическу. Всегда оживленная и разговорчивая во время стрижки, сегодня она по большей части молчала. В зеркале отражалось благородное и красивое лицо, но извечные похвалы парикмахера звучали фальшиво. Лицо определенно не было молодым.

Церемония прощания с покойным в храме Хонгандзи в Цукидзи выглядела внушительно. Очередь прощавшихся тянулась вдоль венков. Кадзу на приеме передала конверт с подношением в сто тысяч иен для семьи покойного и присоединилась к очереди. Почтительно поприветствовала знакомых из числа гостей «Сэцугоан». Плывущий в солнечном свете начала зимы свежий аромат благовоний бодрил, большинство прощавшихся составляли старики; один, стоявший прямо перед Кадзу, издавал странные звуки, постоянно двигая вставной челюстью.

Кадзу представила, что по мере движения очереди близится миг, когда она увидит Ногути, и сердце сразу всполошилось, все прочие мысли выветрились из головы. Вскоре показалась вдова Тамаки. Глаза ее были скорее суровы, чем печальны, взгляд, который она поднимала в перерывах между глубокими, почтительными поклонами, словно был привязан нитью к какой-то одной точке в пространстве.

Наконец появился Ногути – затянутый в тесную, сшитую на заказ визитку, с черной повязкой на руке. Подбородок слегка вздернут, лицо бесстрастное.

Кадзу зажгла ароматические палочки и посмотрела Ногути прямо в глаза. Он, не дрогнув, равнодушно воззрился на нее и почтительно склонил голову.

Не произошло ничего неожиданного. Просто по какой-то несуразной причине именно тогда, встретив этот бесстрастный взгляд, Кадзу ясно осознала, что любит Ногути.

Вернувшись в «Сэцугоан», она, не медля ни минуты, написала ему кистью длинное письмо на тонкой бумаге:

Милейший господин Ногути!

Сегодня я была счастлива, пусть и на краткое мгновение, увидеть Вас в добром здравии и расположении духа. Невозможно забыть нашу недавнюю встречу. Вы так порадовали меня любезным приглашением на обед и прогулкой у пруда. Не могу припомнить, когда бы еще я так наслаждалась возможностью быть гостьей. Вероятно, Вы спишете мой восторг на то, что для человека, обычно развлекающего гостей, вполне естественно радоваться, оказавшись для разнообразия в положении, когда развлекают его самого. Но уверяю Вас: Вы осчастливили меня своей заботой.

Однако мне есть в чем Вас упрекнуть. Прочитав в газете о кончине господина Тамаки, я была потрясена. И одновременно в замешательстве. Почему за все это время Вы не сочли возможным хотя бы позвонить мне? Позвольте мне быть с Вами откровенной.

Вряд ли Вы можете представить, с каким нетерпением я ждала возможности услышать Ваш голос. Если бы Вы удостоили меня хотя бы кратким сообщением о случившемся, для меня это стало бы свидетельством Вашего неравнодушия. Не могу передать, как я огорчена Вашим молчанием.

Я не намерена утомлять Вас докучливыми претензиями и надеюсь, что Вы отнесетесь к сему письму как к излиянию моей нетерпеливой души, столь сильно привязанной к Вам. Живу надеждой на скорую встречу с Вами.

Кадзу

На следующий день, во время танцевальной репетиции, которую Кадзу посещала из чувства долга, на словах вступительной части к танцу Ясуны[19] из репертуара театра кабуки: «Любовь! Любовь, в сердце пусто – такая вот любовь» – у нее полились слезы.

А еще через день, около полудня, позвонил Ногути. Он разговаривал как ни в чем не бывало, а о письме и вовсе не упомянул.

Голос по телефону звучал серьезно, даже торжественно, беседа, прерываемая паузами, продолжалась довольно долго. Они договорились о встрече.

В конце разговора Кадзу потеряла терпение и напористо высказала свои претензии:

– Так почему же вы лично не сообщили мне о смерти господина Тамаки?

На другом конце телефонной линии Ногути с неприятным смешком, словно желая выиграть время, неопределенно произнес:

– По правде говоря, особых причин не было, просто лишняя возня.

Смысл ответа от Кадзу ускользнул. «Лишняя возня». Это явно из лексикона стариков.

Глава шестая

В ожидании поездки

После этого звонка они часто встречались. Кадзу побывала у Ногути в гостях. Он жил один в старом доме в районе Сиинамати, заботилась о нем невзрачная служанка средних лет, и это успокоило Кадзу. Она вдруг загорелась желанием окружить его всяческим вниманием; блюда для новогодней трапезы по ее распоряжению доставили из ресторана «Сэцугоан».

Полки в кабинете Ногути заполняли европейские издания; Кадзу прониклась уважением к текстам, к словам, которые не могла прочесть.

– И вы все это читали?

– А-а, почти.

– Среди них, наверное, есть книги о разных тайнах.

– Таких – ни одной.

Это решительное утверждение удивило Кадзу. Мир, созданный интеллектом и состоящий из одних интеллектуальных вещей, лежал вне ее понимания. Разве нет во всем обратной стороны? Глубокое впечатление, которое производил на нее Ногути, похоже, возникло оттого, что лишь у него не было никакой обратной стороны – всегда одно, обращенное к тебе лицо. Конечно, Кадзу принципиально не верила в существование таких людей. Не верила, но почти идеальная личность, которую она старательно искала, постепенно приобрела черты Ногути. Само его чопорное обращение казалось ей чрезвычайно таинственным и привлекательным.

Общаясь с Ногути, она открыла для себя, что общество почти забыло о его существовании, и удивлялась, что его это нисколько не трогает. Ее не интересовали захватившие сейчас Ногути политические идеи, связанные с реформами. Она полагала, что между новизной этих идей и общественным забвением существует некое искажение, которое рано или поздно непременно исчезнет. Почему уживаются мертвое существование и фонтанирующие идеи? Даже после того, как Ногути не переизбрали в палату представителей парламента, его имя сохранилось в списке консультантов Партии новаторов. Однако, приглашая его на заседания, устроители ни разу не прислали машину. Ему приходилось, цепляясь за висячие поручни, ехать электричкой, – узнав об этом, Кадзу справедливо негодовала.

Каждый раз, посещая дом Ногути, она, как прежде, когда ее обеспокоила грязь на его рубашке и заношенные обшлага пальто, с неудовольствием взирала на покосившиеся створки ворот, облупившуюся, в пятнах пыли краску на деревянном доме, лишайник во дворе, сломанный звонок при входе. Пока еще Кадзу не имела возможности привести все в порядок по своему усмотрению, а по виду Ногути было понятно, что вряд ли он воспользуется ее любезностью сверх меры. Он это не выпячивал, что для нее служило стимулом для большего сближения.

В Новый год они по предложению Кадзу пошли на представление в театр кабуки, и на печальных поворотах сюжета она неизменно заливалась слезами. Ногути весь спектакль держался равнодушно.

В коридоре во время антракта он поинтересовался:

– Почему вы плачете, ведь это всего лишь нелепый спектакль?

– Безо всякой причины, слезы льются естественно, сами по себе.

– Меня эта «естественность» очень занимает. Объясните, пожалуйста, как следует.

Ногути строгим тоном поддразнивал Кадзу, словно издевался над девчонкой. Волк не собирался рядиться в овечью шкуру, но Кадзу вдруг поняла, что Ногути всерьез с ней заигрывает, и по-настоящему испугалась.

В театре Ногути где-то уронил зажигалку «Данхилл». Его растерянность от этой потери удивляла: куда исчезли величавость и холодность? Он обнаружил пропажу во время второй интермедии кёгэн[20], обшарил все карманы. На его лице читалось: «Нет, здесь нет», и он совсем не походил на привычного себя.

– В чем дело? – спросила Кадзу, но он не ответил.

В конце концов, согнувшись, Ногути сунул голову под сиденье. И довольно громко произнес:

– Да. В коридоре. Точно в коридоре.

Зрители оборачивались, недовольно хмурились, шикали. Кадзу первой поднялась с места, Ногути последовал за ней. Выйдя в коридор, Кадзу холодно спросила:

– Да что же такое вы потеряли?

– Зажигалку «Данхилл». Сейчас в Японии такую при всем желании не купишь.

– В предыдущем антракте мы ведь разговаривали вон там?

– Да, там.

Ногути почти задыхался, и Кадзу стало жаль его. Они отправились к предполагаемому месту пропажи, но на ярко-красном ковре ничего не лежало. К ним приблизилась женщина средних лет в форменной одежде – у нее, видимо, было свободное время, пока шло действие, – и спросила:

– Вы это ищете? – В руке она держала зажигалку Ногути.

Ногути, узнав свою вещь, просиял от радости, и много позже, вспоминая этот случай, Кадзу дразнила его: «Не только зажигалке, людям тоже стоит показывать такое лицо». Однако случившееся не разочаровало Кадзу. Она умела смотреть на события с разных сторон и увидела лишь наивную детскую любовь Ногути к личным вещам.

Нечто похожее случалось и после. Тогда, во время столь печально закончившегося заседания «Кагэн», Ногути сказал: «Давайте оставим разговоры о прошлом. Мы ведь еще молоды». В том, что касалось историй о блестящем прошлом, так оно и было, но к вещам из прошлого Ногути был необычайно привязан. По мере их сближения Кадзу несколько раз видела, как он приглаживает седые волосы старой расческой, спросила, и оказалось, что Ногути пользуется ею уже тридцать лет. В молодости у него была очень густая шевелюра и зубцы обыкновенных расчесок ломались, поэтому он специально заказал прочный гребень из самшита.

Нельзя сказать, что такое отношение к вещам возникло из скупости или бедности. Сопротивляясь порожденному американской экономикой потребления поверхностному шику, привычке гнаться за всем новым, Ногути твердо придерживался английской традиции любви к старине. Дух конфуцианской бережливости прекрасно сочетался с аристократическим вкусом. Кадзу не понимала стиль отставшей от времени мужской моды, на котором настаивал Ногути.

Даже в зимние холода Кадзу не отложила утренние прогулки по саду. Ступая по иголочкам инея, она порой задумывалась, что ей больше нравится, что больше привлекает в Ногути: послужной список бывшего посла-аристократа или его нынешняя преданность реформам. Первое сверкало обывательски понятным блеском, второе, непонятное, давало почувствовать вектор жизни, направленный в будущее. Для Кадзу эти черты почти слились с внешностью Ногути: все равно что спросить, что ей кажется красивее – его острый нос или оттопыренные уши.

Их любовь развивалась очень медленно; впервые они поцеловались, когда Кадзу пришла в дом Ногути с новогодними поздравлениями. Цвет ее шелкового кимоно походил на зеленовато-голубой фарфор, и на этом фоне закручивались белые струйки, мерцали серебром ящерки, стелились ветви сосны. На широком серебристо-сером поясе оби золотой и алой нитью был вышит символ праздника – большой лангуст. Норковое манто Кадзу оставила в машине.

Дом Ногути с закрытыми даже в Новый год воротами выглядел угнетающе. Но сломанный звонок наконец-то починили – это Кадзу знала. Она еще во время предыдущих визитов заметила, с каким пренебрежением смотрит на нее пожилая служанка, всегда заставлявшая долго ждать, пока откроет. Порой Ногути по-немецки произносил название книги, чтобы эта женщина достала ее с полки. Та без запинки по-немецки повторяла название и, пробежав глазами по корешкам, вынимала нужную книгу. С этих пор Кадзу ее невзлюбила.

Здесь, в отдалении от большой дороги, царила тишина, слышались только сухие удары деревянной ракетки по волану. Кадзу каждый раз охватывал стыд перед шофером, когда, нажав звонок у ворот, она была вынуждена долго ждать, пока ей откроют. Ярким пятном тут смотрелась только сосна из небольшого новогоднего украшения у ворот – туда косо падали прозрачные лучи зимнего солнца.

Кадзу разглядывала безлюдную улицу. Солнце обнажало там и сям причудливые рытвины на дороге с облезшим асфальтом, расчерченной тенями деревьев и фонарных столбов. На черной земле, особенно заметной из-за растаявшего инея, блестели глубокие отпечатки толстых шин.

Снова раздались звуки, сопровождавшие игру в волан. Они доносились откуда-то из ближних дворов, но игравших детей видно не было, и смеха не слышалось. Все смолкло. «А-а, волан упал», – подумала Кадзу. Через какое-то время удары ракетки возобновились. Опять стихли. С нетерпением ожидая, когда снова что-то послышится, Кадзу рисовала в воображении ярко раскрашенный волан, который упал в лужу грязи и талой воды. Вскоре за невидимым забором, будто скрываясь от людских глаз, прерванная игра возобновилась.

У калитки застучали гэта. Кадзу напряглась в предчувствии неизбежной встречи с неприятной служанкой. Калитка отворилась. Встречать ее вышел сам Ногути в парадном кимоно, и Кадзу зарделась от неожиданности.

– Отправил прислугу развлечься. Сегодня я один, – объявил Ногути.

– Поздравляю вас. А вы надели парадное кимоно, просто великолепно.

Прямо у калитки Кадзу кольнула ревность: так аккуратно сидело на Ногути кимоно. Кто помогал ему одеваться? От этой мысли уже по дороге через коридор в гостиную у нее испортилось настроение.

Ногути, как обычно, делал вид, что не замечает ее недовольства. Взяв в руки чайничек, он собирался налить Кадзу традиционное новогоднее сакэ. Она подумала, что ей придется в испорченном настроении взять в руки блистающую золотом и серебром лаковую чашечку, и, как обычно, вспыхнула. Ногути среагировал спокойно:

– Какая глупость. Прислуга помогла одеться. Европейскую одежду я надеваю без чужой помощи, но с кимоно справиться сложно.

– Если вы думаете обо мне, увольте эту прислугу. Служанка должна лучше заботиться о вас. Ее следует уволить. – Выговорив это, Кадзу расплакалась. – Я дома от волнения за вас плохо сплю.

Ногути молчал. Считал лазоревые шарики плодов травы «драконьи усы» под цветущей сливой. Послушав некоторое время всхлипы Кадзу, будто вспомнив, поднял чайничек с сакэ. Кадзу прикрыла руки мокрым от слез платком, взяла деревянную чашечку, но сразу отставила ее на циновку и продолжила плакать, уткнувшись лицом в колени Ногути, обтянутые дорогим шелком. На этот случай она расстелила поверх его кимоно носовой платок сухой стороной вниз: не хотела испачкать ткань.

Ногути осторожно погладил похожий на барабан бант ее пояса. Кадзу была уверена, что теперь его привлечет видная за воротом кимоно гладкая спина с благоухающей упругой белой кожей. В поглаживании руки Ногути, в тишине, витавшей в воздухе, было что-то от музыки, которую Кадзу хорошо знала. И вот тогда они впервые поцеловались.

Глава седьмая

Церемония Омидзутори в храмовом зале Нигацудо

Поездка в Нару на церемонию Омидзутори была, с одной стороны, договоренностью с Кадзу, а с другой – приглашением друга, директора газетного издательства. Подразумевалось, конечно же, что приглашает издательство. Еще к ним должны были присоединиться почтенный старец-журналист восьмидесяти лет, предприниматель и преклонного возраста экономический обозреватель. Кадзу, услышав об этом, не могла взять в толк, почему Ногути позвал ее с собой в такую наполовину официальную поездку.

Ногути весьма щепетильно разделял официальное и личное, поэтому вряд ли он, приглашая Кадзу, просто воспользовался случаем. За свой счет они могли вдвоем поехать и в другое место, – собственно, причин затевать такую поездку на людях не было. Кадзу слышала от людей о церемонии Омидзутори, но решила, что хотя она с Ногути и группа от издательства проведут это время как бы отдельно, вечером все сойдутся в храмовом зале Нигацудо.

Кадзу огорчали большие расходы, которые легли на плечи Ногути. Было неприятно, что ее смущают важные друзья любимого мужчины. Как хозяйка ресторана, Кадзу спокойно общалась с влиятельными людьми, но ей не хотелось, будучи частным лицом, говорить с ними, словно со своими гостями.

Она пыталась расспрашивать Ногути, но тот сердился и не давал объяснений. В конце концов, изрядно поломав голову, Кадзу с конвертом, куда было вложено двадцать тысяч иен, нанесла Ногути визит. Она намеревалась вручить их как расходы на поездку.

Кадзу привыкла, что известные политики спокойно принимают деньги. Нагаяма Гэнки тоже брал у нее на карманные расходы – сто тысяч, двести тысяч, а то и миллион иен.

Однако с Ногути все обстояло иначе, и деньги стали причиной их первой размолвки. По поводу нынешней поездки он мыслил вполне определенно:

– Мне нужно оплатить только ваш билет и номер в гостинице. Меня пригласили раньше, я ни на что не тратился. Когда я сказал, что поеду с владелицей «Сэцугоан», все пришли в восторг и предложили сделать приглашение и вам. Но я настоял, что сам заплачу за вас. Ведь это разумно?

– Мне-то в наше первое путешествие хотелось поехать только вдвоем и в какое-нибудь тихое место.

– Даже так? А я хотел представить вас друзьям.

Последняя фраза Ногути положила конец пререканиям. Она произвела на Кадзу глубокое впечатление, а прямота и честность любимого доставили ей искреннюю радость.

– Хорошо, поступим, как вы говорите. Взамен, в благодарность за то, что меня приняли в ваши ряды, давайте после поездки пригласим всех в «Сэцугоан».

– Хорошая мысль, – прохладно согласился Ногути.

Двенадцатого числа группа встретилась на Токийском вокзале, чтобы сесть на отправлявшийся в девять утра поезд «Цубамэ», и Кадзу поразилась, как молодо выглядит Ногути. Впрочем, это было естественно: троим из пятерых мужчин перевалило за семьдесят.

Кадзу долго обдумывала, в каком кимоно ей отправиться в поездку. Можно сказать, в этом путешествии обществу впервые официально демонстрировались ее отношения с Ногути. Она собиралась как-то выразить в одежде его имя – Ногути Юкэн. В этом столь внушительном имени для изображения подходил только первый иероглиф его фамилии: «но» со значением «поле».

Кадзу немедля приступила к подготовке. После долгих размышлений она сочла, что более чем достаточно, если узор, связанный с именем Ногути, будет понятен ей одной: по подолу, на шелке спокойного темно-коричневого цвета, тянутся вверх окруженные белыми облачками хвощ и одуванчики, оттененные золотом, – они передают идею «весеннего поля». На шнуре полосатого желто-зеленого пояса оби – пряжка с цветочным рисунком. А вот ярко-лиловую подкладку накидки хаори, серой со струящимися полосами расцветки, Кадзу обдумывала долго.

Восьмидесятилетнего седовласого старца можно было назвать основоположником японской журналистики, он пользовался всеобщим уважением. Доктор права, он еще и перевел немало произведений английской литературы, был по-английски ироничен, одобрял прогресс, вот разве что выступал против закона о запрете проституции. К Ногути этот одинокий старик обращался на «ты». Ушедший на покой предприниматель прославился в поэзии хайку[21], экономический обозреватель беспрерывно выдавал сплетни.

Все были в прекрасном настроении, обществом Кадзу не пренебрегали, но и специально не подлаживались. В общем, поездка до Нары прошла приятно. Когда экономист закончил раздавать характеристики политикам и финансистам: «дурак», «бездарность», «прохвост», «оппортунист», «умственно отсталый», «сумасшедший», «притворщик», «ветреник», «самый большой в истории скупердяй», «склеротик», «тупица», «эпилептик» и так далее, – разговор зашел о поэзии.

– О хайку я могу судить только как европеец, – заметил восьмидесятилетний старец. И, подчеркивая свою эрудицию и начитанность, продолжил: – У Тэрады Торахико[22] в эссе «Беседы о поэзии хайку» есть эпизод, где молодой немецкий физик, приехав отдохнуть в Японию, заделался японцем и с гордостью заявил японскому другу: «Я написал хайку!» Оно звучало так: «В Камакуре было много журавлей». Стихотворение по форме – чередование строк с количеством слогов пять-семь-пять – и правда было хайку. У меня после теперешних рассказов нашего приятеля родился такой же по форме стих: «И в политике, и в финансах сборище одних дураков».

Все засмеялись, но прозвучи такая шутка из уст молодого человека, никто и не подумал бы смеяться. Кадзу, когда заговорили о поэзии, озаботилась, как поступить с накидкой: стоит ли снять ее в вагоне, где работало отопление. Вскоре тема разговора вновь сменилась.

Беседа спутников была слишком сложной, требовала хорошей памяти на детали. Слушая такое, сразу вспоминаешь разговоры молодых людей, которые мнят себя знатоками женщин. Ненужные детали, ненужное стремление к подробностям – лишь бы придать сказанному больше правдоподобия. Например, если речь идет о событиях в двенадцатый год Сёва[23], молодой человек ограничится фразой:

– Где-то в десятом или двенадцатом году Сёва.

Здесь же высказывались пространно:

– Так. Это было седьмого июня в двенадцатый год Сёва. Точно, седьмого числа. Кажется, была суббота. Вскоре после того, как я ушел со службы.

Чем оживленнее становилась беседа, тем больше усилий требовалось, чтобы ее поддерживать. Во всяком случае, со стороны это выглядело бодро. Однако Ногути выделялся и здесь. Кадзу не понимала, отчего он любит такое общение, но он один с достоинством сохранял свою «молодость». Неизменно кивком показывал, что слушает, если разговор становился скучным, и, прилежно посчитав дольки очищенного грейпфрута, ровно половину молча предлагал Кадзу. Дольки были разного размера – одно и то же их количество могло составлять меньше половины. Кадзу с затаенным удивлением внимательно разглядывала тонкие, цвета вечерней луны кусочки морщинистой кожуры, прилипшей к мякоти.

В половине седьмого вечера прибыли в Осаку. Компания сразу погрузилась во встречавшую их машину и поехала в гостиницу в Наре. Там, не передохнув, все собрались и отправились в ресторан. В Наре стояло непривычное тепло. В прежние времена церемония Омидзутори всегда сопровождалась жутким холодом, поэтому Кадзу со стариками радовались теплому вечеру.

Церемония Сюниэ в храме Тодайдзи, которую называют практикой Омидзутори, каждый год начинается первого марта. Но вершины это действо достигает вечером двенадцатого числа, когда монахи с огромным, искристым снопом факелов обходят места церемонии, после чего ранним утром тринадцатого числа следует церемония Омидзутори и Даттан. Тогда служители – одни с огромными факелами, другие с полными воды сосудами – следуют тем же путем. Большинство зрителей собирается двенадцатого вечером.

После ужина компания поспешила в зал Нигацудо, перед которым собралась целая толпа. Они казались скорее зеваками, глазеющими на происшествие, нежели людьми, которые пришли посмотреть на религиозную церемонию.

Сгущался вечерний мрак, приближалось время шествия служителей с факелами, поэтому компания в сопровождении монаха направилась сквозь бурлящую толпу к сцене зала Нигацудо. Держа Кадзу за руку, Ногути пробирался вперед, даже не глядя под ноги. Ничего общего с тем случаем в Уэно, когда он не мог перебежать через дорогу: Ногути боялся автомобилей, но совсем не боялся людей. Уверенное достоинство сквозило в том, как он расталкивал грубиянов.

Почетных гостей проводили до ограждения из скрещенных стволов бамбука, установленного, чтобы толпа не хлынула на место проведения церемонии. Прямо перед глазами были каменные ступени коридора. Восьмидесятилетнего старца утомил трудный переход – он тяжело дышал, держась за ограждение. Директор издательства с явным беспокойством поставил для него маленький складной стульчик.

Сандалии Кадзу никуда не годились. Пологие увядшие газоны пропитались грязью. Собираясь сделать шаг, Кадзу ухватилась за бамбуковую ограду и, повернув голову, улыбнулась Ногути, который шел сзади. Его улыбающееся лицо тонуло в темноте. Высоко над его головой тянулись перила сцены зала Нигацудо и выступавший вперед навес крыши. Под навесом разливался таинственный свет, меж верхушками криптомерий, окружавших зал, сверкали капельки звезд.

Сейчас начиналось действо «Ситидо но цукаи» – многократное отправление посланника в преддверии важной церемонии. Монах в подвернутых штанах хакама с заготовкой для факела несколько раз взбегал и сбегал вниз по каменной лестнице. Возвещал: «Воскурение благовоний!», «Подготовка!», «Служба!». Его громкий голос вместе с искрами горящих факелов настраивали на торжественный лад. В глазах людей, ничего не знающих об истории эзотерического буддизма и синтоизма, необычная фигура монаха, его беготня и сосредоточенность выглядели так, будто близится какая-то катастрофа. Возникало ощущение, будто на этой пустынной, еще не освещенной огромным факелом лестнице вскоре должно что-то произойти. Кадзу не была глубоко верующей, ее мало что трогало из мира, недоступного взору. Однако, когда она, схватившись за бамбуковое ограждение, смотрела на каменные ступени, холодным белым пятном плывущие во мраке, ей чудилось, как ее душа однажды поднимется по этой лестнице и будет принята невидимым миром.

Несмотря на присущий ей веселый оптимизм, Кадзу временами размышляла о том, что будет после смерти. В ее сознании это сливалось с мыслями о грехах. Чувствуя спиной тепло, исходившее от пальто Ногути, она вдруг подумала о своих давних романах, которые до сих пор в его присутствии в памяти не возникали. Был молодой человек, который умер из-за Кадзу. Был мужчина, опустившийся на самое дно общества. Был потерявший положение и имущество. Удивительно, но Кадзу не приобрела опыта воспитания лучших мужских качеств, опыта приведения мужчины к успеху. Не то чтобы у нее не возникало таких намерений, но мужчины по большей части успеха не добивались.

Глядя на всплывавшую из темноты каменную лестницу, Кадзу вновь задумалась: что там, после смерти? В прошлом все разрушено, за помощью обратиться не к кому. Умри она, вряд ли кто-нибудь придет на ее похороны. Если заботиться о своей смерти, следует найти верного человека, завести семью, жить достойно. Но как представишь, что для этого неизбежно придется испытать превратности любви, не можешь не убояться греха. Еще недавно, до осени прошлого года, на ежедневных утренних прогулках в саду «Сэцугоан» она была уверена, что способна прозревать общество и людские души ясно, как видит этот сад, что ничто уже не изменит ее. Не была ли эта ясность сама по себе знаком предстоящего ей ада? И церемония Сюниэ, историей которой она поинтересовалась у сопровождавшего их монаха, – практика покаяния и уменьшения греха – казалась Кадзу понятной.

По рядам пронесся шепот: ждали, что вот-вот появится главный факел. Готовые двенадцать малых факелов стояли в ряд у бани. Каждый – огромный шест больше тридцати сантиметров окружностью и длиной семь с лишним метров, а на конце крепится сам факел в форме корзины метрового диаметра.

За ограждением выстроились монахи в парчовом облачении с высоким треугольным воротом. Желая рассмотреть за их спинами появление факелов, невысокая Кадзу тихо попросила Ногути:

– Поднимите меня.

Он неопределенно улыбнулся и покачал закутанной в шарф головой. В этот миг раздался треск, и лицо Ногути озарило яркое пламя.

Кадзу поспешно перевела взгляд за ограждение. Это гудел огонь, который высветил все, вплоть до отливавших желтизной трещин на белой стене и повисших в воздухе каллиграфических надписей. Перед глазами вдруг взметнулось огромное пламя, фигуры монахов с высокими воротниками, вскинувших церемониальные веера, чтобы защититься от жара, обернулись театром теней. Стали видны сноп бушующего огня, зеленые листья кипариса, насаженные на факел, и мощные, блестевшие на свету руки учеников – юношей, что несли на плечах огромные бамбуковые шесты. Кадзу, затаив дыхание, провожала глазами огненный столп, который двигался вверх по каменной лестнице.

Ученики, водрузив на плечи бамбуковый шест весом почти восемьдесят килограммов, поднимались по ступеням. Огонь брызгал искрами, по пути там и сям словно раскрывались цветы красного лотоса. То и дело от пламени дымились столбы в проходе. Служки в белой одежде шли следом и обмахивали их мокрыми метлами.

Взгляд Кадзу скользнул по толпе, заполнившей пространство под залом. Ее привлекла фигура в экстравагантной одежде. С гортанным стоном Кадзу влажной ладонью сжала руку Ногути и выдохнула охрипшим голосом:

– Нет, ну ты подумай! Каково! Ради такого стоило приехать в Нару!

В это время большой факел завершил свой путь и остановился в левом конце прохода, окружавшего сцену в зале Нигацудо. Снова затрещал огонь – снизу начал подъем следующий факел.

В тот же миг огненным львом метавшееся у стены пламя обрушило на головы людей мириады искр. Огонь второго факела двигался к правому концу прохода, пространство под широким навесом озарилось красным. И когда факел с уже терявшим силу пламенем поворачивали, летящие искры заставляли сверкать темную зелень кипарисов.

Толпа, окутанная мраком, теперь выплывала из тьмы, громкие призывы к Будде мешались с общими криками. На головы, словно золотой песок, продолжали сыпаться искры, и надо всем нависал величаво черный храм Нигацудо.

– Как чудесно! Чудесно! – повторяла Кадзу.

Когда Ногути обратил на нее внимание, она плакала.

В гостиницу они вернулись почти на рассвете. После церемонии Омидзутори оба были не в силах ждать чтения сутр. Гостиница встретила их криком петуха. Но небо еще не посветлело.

– Примем ванну и будем отдыхать, – сказал Ногути.

Глаза Кадзу возбужденно блестели; она ответила, что устала, но спать не собирается. Когда она сняла накидку и принялась ее складывать, внимание Ногути привлекла подкладка. Он подошел к раскинутой на кровати одежде. Темно-лилового цвета ткань в ярком свете лампы была спокойно прекрасна. На ней умелая рука белым контуром начертала хокку[24].

– Что это? – спросил Ногути, распуская галстук.

– Стихотворение Соги[25]. Я попросила каллиграфа написать его для нашей поездки. Ведь уже весна.

Кадзу начала было читать, но образования ей явно не хватало.

– Знай, как я ждал, не осыпались бы весенние цветы, – прочел Ногути.

Руки, теребившие галстук, застыли: Ногути молча долго вглядывался в строчки. А Кадзу думала, как они красивы, эти сухие, в старчески набухших венах, мужские руки.

– Да, действительно… – наконец вымолвил Ногути. И это была вся его реакция.

На рассвете мужчина за шестьдесят и пятидесятилетняя женщина уснули в одной постели.

Глава восьмая

Свадебные хлопоты

Через неделю после возвращения из Нары, не в силах больше ждать, Кадзу в благодарность пригласила компанию, с которой была в поездке, к себе в ресторан.

Этим вечером меню было следующим:

Закуски

Хвощ с кунжутной пастой, копченый лосось в обертке из кальмара, стебли фуки и морепродукты в обертке из пенок соевого молока, отварной морской угорь, суси из морского окуня, обернутые в листья бамбука.

Суп

Мякоть маринованной сливы, морской гребешок, зеленый лук асацуки, побеги японского перца.

Сасими

из морского окуня, ставриды.

Гриль

Крупные креветки, запеченные с солью, грибы сиитакэ, салат, заправленный пастой из соевых бобов.

Отварные кушанья

Морская капуста из района Наруто, молодые побеги бамбука, побеги японского перца.

Хотя гостей ожидалось не много, для них специально приготовили большой зал. С тем чтобы потом этот вечер долго вспоминался, чтобы сразу стало понятно: его невозможно забыть.

В Наре, после отъезда их очень занятых спутников, Ногути и Кадзу провели два дня. Они обходили храмы и ясным утром снова посетили зал Нигацудо, где не осталось ни следа церемонии, поднялись по каменной лестнице к сцене. На лица учеников, выполнявших во время ритуала такую впечатляющую работу, вернулось повседневное глуповатое выражение деревенских парней: усевшись на ступени, они грелись на солнышке. Склон увядшего газона сверху, со сцены, выглядел будто после пожара: рядом с пробивавшимися молодыми побегами солнце там и сям заливало светом обугленную траву, обнажая остатки пепелища.

Во время спокойных прогулок Ногути говорил очень разумно, разговор естественным образом вращался вокруг темы их брака. Внимательно выслушав Ногути, Кадзу тоже, не давая воли эмоциям, прямо высказала свое мнение. Как бы там ни было, она не собиралась расставаться с рестораном. «Вот как?» – но такой мужчина, как Ногути Юкэн, не может переехать жить в «Сэцугоан». Поэтому жизнь в браке вынужденно пойдет не по правилам. Каждую неделю на выходные Кадзу станет приезжать в дом Ногути, чтобы они провели эти дни вместе. А утром в понедельник она будет возвращаться на работу. Такой выход оба сочли наиболее удачным.

Благодаря безмятежности ранней весны, покою, разлитому над древней столицей, им казалось, что планы, обсуждаемые во время неспешных прогулок, и принятые тогда же решения вполне разумны. Кадзу с удивлением замечала, что нежданное счастье доставляет ей лишь спокойную радость и не приносит бурного возбуждения.

Теперь она станет супругой высокопоставленного лица. Подумать только: в долгой жизни это была вершина, которую Кадзу давно рисовала в своих мечтах. Родилась в Ниигате, потеряла родителей, стала приемной дочерью родственников, державших ресторанчик, с первым своим мужчиной рванула в Токио. После всех мытарств и лишений, ценой огромных усилий достигнув нынешнего положения, Кадзу пребывала в уверенности, что ее мечты однажды непременно сбудутся. Уверенность была ничем не обоснована, но до нынешних пор ее жизнь, пусть и не по прямой, текла согласно этой уверенности.

До осени прошлого года она получила вроде бы все, чего желала, ей даже показалось, что эта уверенность больше не нужна. Но после встречи с Ногути, потрясенная тем, как внезапно воспылало ее сердце, она поняла, насколько ей необходима все еще тлевшая убежденность.

Много позже, даже когда дело доходило до того, что общество неправильно понимало ее, пылкость чувств и уверенность странным образом уживались. Нельзя сказать, что страсть Кадзу к Ногути была прагматична. Нельзя сказать, что Кадзу гналась исключительно за репутацией. Их роман с Ногути развивался так естественно, что Кадзу, поступая сообразно своему характеру, не прилагала особых усилий для осуществления мечты. А потом обнаружила, что мечта осуществилась сама собой. Всего-то и нужно было, не думая ни о чем, подождать, пока вино созреет, попробовать его и убедиться, что оно пришлось по вкусу.

Недоразумение возникло из-за искренней и чрезмерно наивной радости, которую Кадзу выказывала в ожидании брака с Ногути. Пожалуй, ей следовало проявить сдержанность.

К вечеру двадцать второго марта уже потеплело. Ногути пришел рано и теперь обсуждал с Кадзу тонкости приема гостей. Он спокойно сидел в зале и безо всякого интереса выслушивал предложения сидевшей рядом Кадзу.

Она показала Ногути меню:

– Сегодня подадут блюдо, которого нет в этом меню. Оно связано с церемонией Омидзутори, но это тяжелая пища. Боюсь, если подавать блюдо к завершению банкета, гости уже не смогут его есть. Так, наверное, лучше подать после того, как ты объявишь всем о нас с тобой?

– А какая связь между тем, что я объявлю, и этим блюдом? – с легким сомнением в голосе спросил Ногути, машинально проделывая щипцами для углей дырочки в пепле, красивыми складками покоившемся в жаровне.

– Ну… – запнувшись, начала Кадзу, опасаясь обычной реакции Ногути. – Вид блюда порадует всех, и твое сообщение, думаю, будет выглядеть очень остроумно и к месту.

– Так ты предлагаешь мне устроить представление?

– Вовсе нет. Это просто идея. Даже приглашение на чай несет какой-то смысл.

– Разве мы преследуем какие-то важные цели? Я собираюсь сказать о нас с тобой самым надежным друзьям, они очень приятные люди. Я никогда не стремился к помпезности.

Кадзу ощутила, что подвернулся удобный случай.

– В таком случае сделаем, как ты говоришь. Станем думать только о желудке и подадим вслед за закусками.

Тут прислуга сообщила, что прибыли директор газетного издательства и восьмидесятилетний старец.

Кадзу с самой радостной улыбкой поднялась, чтобы встретить важных гостей. В свежести ее лица, которая словно стерла прежнее напряжение, не было ничего, что могло бы обеспокоить потрясенного до глубины души Ногути.

Восьмидесятилетний старец, как всегда, держал в руке традиционную сумку-мешок. Его красивые седые волосы прикрывали уши, и, в парадном кимоно, с идеально прямой спиной входя в зал, он выглядел величественно. Директор издательства вел себя так, словно единственное оправдание его жизни – роль преданного слуги из свиты такого человека.

– А-а, Ногути, прекрасная была поездка!

Старец сразу опустился на почетное место. Кроме него, претендовать на это было некому. Тема беседы сразу же ушла от поездки в Нару: старец принялся рассказывать, что вчера читал по желанию его величества лекцию «История газетного дела в Японии».

– Времени было не много, так что я не мог останавливаться на подробностях. И тем не менее… – говорил старец. – Естественно, интереснее всего оказался разговор о периоде Мэйдзи. Для нас, стариков, это понятно, но вот беда, и для его величества Мэйдзи – это «добрые старые времена».

– Наверное, потому, что вы, учитель, вели разговор в духе «добрых старых времен».

– Во всяком случае, император не рассматривает настоящее время в ряду лучших и надежных времен.

Гости собрались, подали сакэ и закуски. Кадзу через некоторое время покинула зал, но вскоре вернулась в сопровождении двух служанок, которые несли большой поднос, где полыхало синее пламя. Гости были поражены.

– Факел Нигацудо! – провозгласила Кадзу.

На искусном блюде, помещенном на низкий столик, горели факелы по числу гостей, бамбуковое ограждение было сделано из мяса курицы. Вздымалось пламя большого факела – облитое ромом жареное мясо птицы, горные травы, разложенные вокруг него, символизировали горы близ Нары. Изобразили даже таблички, запрещавшие вводить лошадей на территорию Нигацудо.

Гости хором хвалили замысел. Предприниматель сказал, что в этом году смог дважды увидеть ритуал Омидзутори, и тут же сложил по этому поводу хайку. Кадзу мельком взглянула на Ногути.

Тот не выглядел особо счастливым. Лицо напряженно застыло, во взгляде, которым он обменялся с Кадзу, сквозило нечто похожее на гнев. Однако Кадзу выдержала этот взгляд, успокоилась и даже дерзко погрузилась в ощущение счастья. Ведь она знала, что неприязнь Ногути – это попытка сохранить частичку достоинства в тех случаях, когда женщина указывает, что ему делать.

Она спокойно поднялась с места. Сделала вид, что направляется в конец коридора, а сама спряталась в тени следующего сочленения раздвижных стен.

Вскоре из зала раздался голос Ногути. То были слова, которых Кадзу так ждала.

– Сегодня вечером я хочу сообщить вам, дорогие гости, кое-что важное: я и хозяйка этого дома, Фукудзава Кадзу, решили пожениться.

Всеобщее минутное молчание нарушил насмешливый возглас старца:

– Я полагал, что у нашего Ногути талант к жизни равен моему, но он меня переплюнул! Я счастлив, что не был так одарен. Давайте за это выпьем. А где хозяйка? – И он сердито прикрикнул на директора газетного издательства: – А ты чего ворон считаешь? Звони скорее в издательство. Разве это не сенсация?!

– До сих пор этим занимались репортеры.

Все засмеялись, и почувствовалось, что компания разом успокоилась.

– Да где же хозяйка?! – снова воскликнул старец.

Во время их совместного путешествия Кадзу не слышала у него такого тона и уловила в его голосе намеренно выставленные напоказ необузданные чувства, свойственные современнику эпохи Мэйдзи. По пути в зал она столкнулась с директором, который шел звонить в издательство. Послушный директор мимоходом ущипнул Кадзу за полное плечо и поспешил дальше.

На следующее утро в газете появилась заметка. И сразу же раздался звонок от Нагаямы Гэнки. Он весело приветствовал Кадзу:

– Доброе утро. Давно не виделись. Все хорошо? Я тут прочитал в газете, – наверное, ложные слухи, да?

Кадзу помолчала в трубку.

– У меня к тебе разговор. Можешь сейчас приехать ко мне на службу?

Кадзу начала было отговариваться занятостью, но это не подействовало.

– Занят-то больше я. И встречаюсь ради тебя, так что ты должна приехать. Контора в Марубиру[26].

У Гэнки повсюду были так называемые конторы – в основном помещения, принадлежавшие его друзьям. Однако странное дело: даже в такой «конторе» все происходило как в кабинете главы: вызывая подчиненных по одному, можно было обсуждать разные дела, и всякий раз Гэнки был крут. Контору в Марубиру Кадзу знала, заезжала несколько раз. Там находилась приемная большой рыболовной компании – ее владелец был земляком Гэнки.

Стоял дождливый холодный день начала весны. И когда Кадзу шла по плохо освещенной, даром что торговой, улице, проход на первом этаже здания тускло блестел от капель, напáдавших с зонтиков посетителей. От снующих туда-сюда людей в дождевиках веяло угрюмой неприязнью. Кадзу казалось несправедливым, что радость от заметки в утренней газете и это событие, столь важное, что она даже сделала подношение в домашнем святилище, вдруг омрачены из-за мужчины, которому она давала деньги. Деньги, которые он выклянчивал и которые она давала, не требуя ничего взамен.

В лифте Кадзу еще была подавлена, но при виде дурачившей людей улыбки Гэнки повеселела. Сейчас она встречалась с занятым, известным политиком по частному делу, и сознание этого тешило ее самолюбие.

– То, что ты сотворила, для меня не сюрприз. Не спросив родителей, сразу привела мужчину, – неожиданно заявил Гэнки.

– Ах, уж не старшего ли брата надо было спросить? Ни родители, ни старший брат, ни вы не можете меня поучать. Я заранее отказываюсь слушать.

Неожиданный ответ, и прозвучал он излишне легкомысленно, так не похоже на Кадзу. Все с той же улыбкой, будто наклеенной на плотную кожу лица, по привычке пережевывая сигару, Гэнки произнес:

– Именно сейчас вряд ли стоило торопиться. Брачный возраст-то прошел.

– Да я уже опоздала с этим на десятки лет.

Кадзу ждала, что после обмена шутками Гэнки заговорит с ней как прежде: «А ты действительно влюбилась?» И она сразу ответит: «Да». Гэнки проглотит такой ответ, и на этом обсуждение закончится. Однако тот и не думал выдавать козыри.

Гэнки был беспокойным человеком. В отношениях с такими мужчинами Кадзу не знала, когда пора поднести спичку к сигарете. Она держала коробок наготове в руках, и едва собеседник сжимал губами сигарету, огонь, словно вспыхнув сам собой, должен был легко по ней поползти. Но если партнером был Гэнки, ритм никак не совпадал. Гэнки всегда что-то вертел в крепких пальцах с квадратными ногтями. Сигарету, карандаш, газету, документы. Взгляд у него в такие минуты становился рассеянным, наивным, как у ребенка, полные коричневатые губы сжимались и кривились. Казалось, помятая, изломанная сигарета вот-вот окажется в зубах, но ее опять призывали вернуться в прежнее положение.

За большим окном позади стула Гэнки расстилалась дождливая улица, застроенная высокими зданиями. Тяжелые шторы из темно-зеленой камки раздвинуты. Лампы дневного света в окнах дома напротив включены с самого утра и до странности близко сверкают сквозь дождь.

– Выйдя замуж за Ногути Юкэна, как ты намерена поступить с рестораном?

– Рестораном буду заниматься, как и раньше.

– Так не пойдет. Ресторан и Ногути когда-нибудь обязательно столкнутся. «Сэцугоан» – ресторан, который достиг нынешнего положения в основном благодаря протекции Консервативной партии, и моей в первую очередь. Разве не странно, что его хозяйка теперь станет женой приверженца Партии новаторов?

– Я долго думала, как поступить с рестораном. Сейчас мне покровительствует Консервативная партия, муж – сторонник Партии новаторов, и что тут такого? В Конституции сказано, что вполне естественно, если муж и жена отдают свои голоса разным партиям.

– Это совсем другое дело. Ты что, не понимаешь? Я волнуюсь за твое будущее. В глазах всех ты вытащила пустой билет: этот брак не выгоден ни тебе, ни Ногути. Прежде тебе по силам была сколь угодно сложная работа, а теперь ты сама закрываешь для себя этот путь. Ладно. Слушай, Кадзу, выходить замуж – это как покупать акции. Их, как правило, покупают, пока они дешевы. Но как покупать бесперспективные акции? Да, в прежние времена Ногути был важной персоной. Но в сегодняшнем мире, если судить по справедливости, хозяйка ресторана «Сэцугоан» стоит куда больше, чем бывший министр Ногути Юкэн. Ты должна хоть немного знать себе цену. Да, это вполне в твоем духе и дальше заниматься рестораном. Ты не в состоянии, как другие женщины, посвятить себя домашнему очагу. Не тот у тебя тип.

– Я прекрасно знаю.

– Наверное, понимаешь, когда по утрам смотришь в зеркало. А каковы намерения Ногути? Может, он хочет тебя использовать?

К лицу Кадзу прихлынула кровь, и она закричала:

– Он не альфонс! Кто бы говорил!..

Гэнки, ничуть не возмутившись, ухмыльнулся:

– Уела. Правда, я-то очень умелый альфонс: я все получаю даром без всякого секса.

И Гэнки сунул в рот сигарету. Кадзу поднесла ему спичку. Затянувшись, он неожиданно, не меняя темы, начал говорить непристойности, рассуждать о волосках на женском теле.

Пришел секретарь Гэнки с докладом, что ждет следующий посетитель. Кадзу набросила шаль и встала. За время встречи она так и не услышала от него слов, которых ждала.

Однако Гэнки любил последнее слово красиво оставить за собой. Причем так, чтобы создать иллюзию, будто собеседника пробрало до глубины души. Сейчас он перевел безразличный взгляд с дождя за окном на готовую покинуть комнату Кадзу и спросил:

– Эй, на свадьбу-то пригласишь?

Двадцать восьмого мая Ногути и Кадзу поженились.

Глава девятая

Новая жизнь

Шум, который их брак вызвал в обществе, оказался равно неожиданным и для Ногути, и для Кадзу. Кадзу впервые в жизни буквально атаковали фотографы из газет и журналов, Ногути же удивило, что его не забыли в свете. Во время свадебного путешествия они в Гамагори[27] посетили храм Яотоми. Кадзу, как обычно, собиралась сделать очень щедрое денежное пожертвование, однако на сей раз Ногути ей запретил. Сказал, что это неприлично, но от короткого замечания, брошенного холодным аристократическим тоном, у Кадзу сжалось сердце.

После возвращения в Токио началась их «неправильная» супружеская жизнь. Каждое утро Кадзу подолгу разговаривала с Ногути по телефону. Однако эти разговоры не уменьшали ее беспокойства, поэтому она уволила из дома Ногути образованную служанку и наняла двух женщин, а также мальчика-прислужника. Все трое были преданы Кадзу до глубины души. Она решила, что будет периодически вызывать их в «Сэцугоан», чтобы они докладывали, как у Ногути проходит день.

Каждую субботу Кадзу отправлялась «домой» с горой подарков для Ногути. За десять дней, что она провела там, его дом наполнился ненужными запасами спиртного и продуктов. Возвращение Кадзу домой всегда было шумным: она входила, растирая онемевшие плечи, жаловалась на тяжелую неделю, на трудности с клиентами и, окинув взглядом привычную невзрачную комнату, восклицала:

– Ах, как же хорошо дома! Здесь даже дышится легче.

Кадзу потрясло, когда она услышала, что их спутники с церемонии Омидзутори, которые во главе с восьмидесятилетним старцем в «Сэцугоан» желали им счастья, потом отзывались о ней дурно. Распространяли слухи, что, дескать, во время поездки Кадзу, не обращая внимания на посторонних, корчила из себя жену, уделяла внимание лишь Ногути, была невежлива с восьмидесятилетним старцем. А ответное приглашение в «Сэцугоан» стало саморекламой, стремлением использовать ресторан для оглашения брака, жаль Ногути… и так далее. Узнав об этом, Кадзу обнаружила, что легкая боль, показавшаяся странной, но приятной, когда директор издательства после сообщения о предстоящей свадьбе ущипнул ее за плечо, теперь всплыла лиловым синяком. Кадзу поверх кимоно немилосердно массировала это место.

Эти слухи дошли до Ногути. Он рассердился на Кадзу: о том, что она поедет вместе с ними в Нару, он сообщил только проверенным друзьям. Наверное, слухи распространяет сама Кадзу – типично по-женски ведет себя так, чтобы вбить клин между мужем и его друзьями. И Кадзу впервые осознала, что ему не хватает проницательности.

В еженедельной газете поместили издевательскую заметку. Писали, что, когда Ногути после войны внезапно переметнулся в Партию новаторов, это оказался всего лишь неудачный рекламный ход и его женитьба на Кадзу – поступок такого же рода. Кадзу поразила столь изысканная недоброжелательность общества, однако Ногути сказал, что не стоит обращать внимание. Во всяком случае, внешне он сохранял невозмутимость.

После замужества в жизни Кадзу не произошло серьезных перемен. Фотографию из свадебного путешествия она повесила у себя в «Сэцугоан» и в перерывах между приемами гостей забегала на нее посмотреть. На снимке гостиничного фотографа они с Ногути стояли на каменной лестнице в южной части острова Бэнтэндзима.

С тех пор прошел почти месяц, но она помнила, что на фотографиях им следовало принять соответствующие позы. Сначала она хотела казаться кокетливой. Но, осознав всю нелепость своего желания, отбросила его, и воспоминания об этом становились все ярче.

После посещения храма Яотоми они снова углубились в парк, и перед ними в лучах еще нежаркого летнего солнца открылся ранее скрытый деревьями пейзаж. Тогда-то Ногути и сделал Кадзу выговор за попытку внести крупное пожертвование, чем обидел ее. И раскинувшийся перед ней чудесный пейзаж показался спасением:

– Как красиво! Посмотри. Тут так хорошо.

– Сфотографируемся здесь, – сразу откликнулся Ногути.

Фотограф, рискованно устроившись в корнях сосны рядом с лестницей, приготовил камеру. Супруги с каменных ступеней любовались морем. Оно спокойно мерцало перед глазами, омывая островок Микаваосима перед полуостровом Нисиура на западе и гору Мия-Кобосан на востоке. Окутанные прибрежной дымкой, полуостров Ацуми и полуостров Тита будто сливались воедино вдалеке, отчего море здесь походило скорее на озеро, чем на часть океана. Запруды для разведения рыбы усиливали это впечатление. В небе – ни облачка, солнце – повсюду, словно аккуратно вырезанный и помещенный на небеса золотой круг.

Чрезвычайно педантичный фотограф подолгу заставлял супругов стоять в одной и той же позе. Кадзу вдруг заметила, что Ногути застыл, подобно статуе, как человек, который постоянно чувствует на себе взгляд объектива. Он до сих пор сохранил эту жесткость, приобретенную за годы, когда его преследовали репортеры. Чтобы отомстить за выговор насчет пожертвования, Кадзу достала пудреницу, быстро взглянула в зеркальце, а потом, направив его на плечо Ногути, пустила яркий блик скользом по его напрягшейся щеке. В следующий миг солнечный зайчик сбоку попал в глаз. Ослепленный Ногути резко сменил позу, а фотограф, подкараулив момент, спустил затвор.

Сейчас на столике у Кадзу была не та испорченная фотография. Ногути потом взял у фотографа негативы и заставил выбросить все, что ему не понравились. На этом снимке немолодые супруги спокойно стояли у моря в лучах раннего летнего солнца. Кадзу наполовину скрывала тень, которую отбрасывало плечо чуть наклонившегося вбок мужа.

Кадзу, что удивительно для женщины, не знала, в чем для нее заключается счастье.

Замуж она вышла, ничем не жертвуя: ей не нужно было входить невесткой в чужой дом, ее не третировали свекровь и сестры мужа, – но замужняя жизнь тем не менее не принесла искрометного счастья.

Конечно, Кадзу искренне радовалась, когда бывала в компаниях вместе с мужем. Однако эта радость выхода в свет, если проследить ее происхождение, была связана с мрачным удовлетворением, наполнившим сердце Кадзу в самый разгар церемонии троекратного обмена брачными чашечками. В ту минуту она потупилась, сдерживая слезы, но думала об одном: «Ага, так я теперь могу лечь в семейную могилу Ногути! Место для упокоения готово».

Сад «Сэцугоан» растаял, и в мыслях ясно всплыл маленький могильный камень с краткой родословной. Поэтому Кадзу после свадебного путешествия первым делом попросила Ногути сопроводить ее на семейное кладбище. Он не любил посещать могилы и под разными предлогами откладывал этот поход. Но в одно из июньских воскресений Кадзу все-таки потащила его на кладбище Аояма[28].

День выдался хмурый, временами моросил дождь. Вооружившись священными в буддизме ветвями бадьяна, благовонными палочками и деревянным ведерком с водой, супруги под одним зонтом шагали среди молодой свежей зелени за хранителем могил.

– Когда рядом без конца снуют машины, и для Будды нет покоя, – заметила Кадзу.

– Наши могилы, к счастью, вдали от дороги, – отозвался Ногути.

Захоронение оказалось не столь великолепным, как представляла себе Кадзу. Тем не менее пепельного цвета надгробный камень с вырезанным на нем семейным гербом говорил о гордости за долгую историю рода. Такие вещи Кадзу любила всей душой. В них жила родословная безупречной, достойной семьи. Присев на корточки под зонтом, который держал Ногути, она неестественно долго молилась.

Дым от благовонных палочек причудливыми извивами струился под мелким дождем, задевал волосы, путался в них. Его сильный аромат погружал Кадзу в головокружительное счастье.

Поистине выдающаяся семья, такой стоит гордиться. Кадзу не удалось встретиться с живыми членами семьи Ногути во время брачной церемонии, но умершие родственники всегда представляются праведными, передавшими свою кровь без каких-либо темных дел. Нищие, раболепствующие, обманщики, невежи – в этой семье таких людей наверняка не было. Вульгарные вечеринки в деревенских забегаловках, руки пьяных посетителей, тянущиеся к нежной девичьей груди, ночной поезд, куда втискивается убегающая девочка. Задворки большого города, купленные за деньги ласки, мелкие уловки, чтобы защитить тело, надменные поцелуи бессердечных мужчин, смешанное с презрением дружелюбие, упорная, беспричинная мстительность… Всего этого их семья не могла знать. Когда юная Кадзу стирала подобие трусов своей хозяйки, кто-то из них вкушал французские блюда или кормил птиц.

Сейчас Кадзу влилась в эту семью. Как приятно осознавать, что тебя погребут когда-нибудь в этой фамильной могиле, ты растворишься среди предшественников и тебя не смогут отсюда выбросить. Какое честное жульничество! Когда Кадзу положат в эту землю, она окончательно успокоится и обман завершится. До сих пор она, добиваясь успеха, богатея, разбрасываясь деньгами, не обманывала общество. Пробраться туда обманом значило в конечном счете обвести вокруг пальца вечность. Это букет роз, который Кадзу бросает в свет.

Опустив сложенные в молитве ладони, Кадзу перевела взгляд на самую свежую надгробную надпись рядом, сбоку на могильной плите:

– Ногути Садоко, почила в августе двенадцатого года Сёва, – и спросила Ногути, кто это.

– Моя первая жена. Ты должна была бы знать имя, – серьезно ответил он.

Специально заданный вопрос выглядел нарочито. Однако реакция Кадзу на ответ была еще искусственнее:

– Вот как, и твоя жена здесь? Я забыла.

Ее голос звучал бодро. Таким пронзительным, решительным тоном она давала указания служанкам в «Сэцугоан». В нем не чувствовалось ревности, и Ногути волей-неволей горько усмехнулся:

– Ты, собственно говоря, кого пришла сюда навестить? Все эти люди тебе незнакомы.

– Это же твои предки, – с безоблачной улыбкой отозвалась Кадзу.

На обратном пути с кладбища они вышли в городе и сделали покупки. Весь день Кадзу была в прекрасном настроении, и Ногути это казалось странным.

С того дня на Кадзу снизошло умиротворение, она успокоилась и понемногу начала пренебрегать работой в «Сэцугоан». Да и посетителей летом было не много. И еще она вдруг остро почувствовала, что стареет.

Чтобы укрыться от жары, супруги часто отправлялись путешествовать, но в поездках Кадзу разрывали эмоции. И в таком состоянии она пребывала одна. Ее одолевали сомнения, уж не ошиблась ли она, желая зажечь огонь в той размеренной жизни, которую предпочитал Ногути.

В том, что касалось внешнего вида мужа, Кадзу преуспела: он всегда был в белой свежевыстиранной рубашке. Однако он категорически отказывался от пошива нового костюма. Если после женитьбы он вдруг начнет щеголять в новых костюмах, в обществе, зная, что доходы его более чем скромны, сразу примутся судачить и смеяться за спиной. Кадзу никак не могла взять в толк, что плохого в том, чтобы сшить на свои деньги костюм мужу, и он часто разъяснял ей:

– Ты думаешь, что, если подаешь милостыню, человеку это в радость. Большая ошибка. Никак не можешь понять, что чем больше ты по всякому поводу раздаешь деньги, тем больше люди сомневаются в твоей искренности. По характеру моей работы я знаю, что доверие людей нужно завоевывать скромностью. Оставь эти вульгарные замашки.

Мнение мужа Кадзу уважала, но не понимала: раз он имеет отношение к политике, чем эта политика отличается от той, идеи которой она впитывала в «Сэцугоан»? Образ, что проглядывал в членах Консервативной партии, посещавших ее ресторан, запечатлелся в сознании Кадзу как правила некой интересной игры. Это напоминало манеры гейши. Изобразить, что ты направляешься в уборную, изменить направление и обсуждать у жаровни решение сложной шахматной задачи. Делать вид, что смеешься, когда сердишься, негодовать, когда нет причин возмущаться, долго молчать, перебирая бумажки в рукаве кимоно… Этот преувеличенный намек на таинственность напоминал любовные дела. Политика и любовные отношения были похожи как две капли воды. В той же политике, о которой размышлял Ногути, полностью отсутствовала страсть.

Кадзу, хоть и меньше работала в ресторане, от природы не способна была совсем замкнуться в домашних делах – готовить мужу ужин, послушно ждать его возвращения домой, – поэтому легко запуталась в выборе пути. Ей мерещилось, что она понемногу отдаляется от клиентов-консерваторов. Однажды один из них прямо сказал ей:

– Скорее вытащите мужа из Партии новаторов и сделайте так, чтобы он вступил в Консервативную. Мы с радостью примем его как старшего товарища, и сюда, в ресторан, нам будет проще ходить. Если вас это волнует. Вы ведь можете повлиять на мужа.

Это было пренебрежительно по отношению к Ногути. Молча слушая клиента, Кадзу кусала губы и думала: с бывшим министром обходятся теперь просто как с мужем хозяйки ресторана, и в этом есть и ее вина; его позорят – значит унижают ее. Наконец она сказала важному гостю:

– Я не желаю больше слушать подобное. Больше сюда не приходите.

Таких ошибок в профессиональном разговоре – не важно, что их вызвало, любовь или гордость, – у Кадзу прежде не случалось. Чувство собственного достоинства с каждым днем становилось уязвимее. Кадзу казалось, что ее гордость не просто возросла, а стала после встречи с Ногути в два раза больше.

Это произошло в один из дней поздней осени: как обычно, Кадзу проводила конец недели в доме Ногути. Внезапно вскочив, она позвала мужа к окну:

– Смотри, смотри! Журавль летит, журавль!

Ногути не откликнулся. Но Кадзу подняла такой шум, что он нехотя поднялся, взглянул в окно. И ничего не увидел.

– Глупости. Прямо в Токио – и журавль, как такое может быть?

– Но это точно был журавль. Почти что опустился на соседскую крышу и опять улетел вон туда.

– Ты не в своем уме.

Они немного повздорили. Кадзу упустила случай сказать, что пошутила. В этом была ее ошибка: не стоило чересчур бурно преподносить детскую шутку.

Кадзу не могла жить без страстей. То, что ее пылкая натура может обременять других, она обнаружила лишь сейчас. Ногути отказывался от всех перемен, которые она собиралась внести в его быт. Ногути упрямо жил своей жизнью. Несмотря на это, Кадзу по-прежнему любила мужа. По вечерам в субботу он изредка болтал с ней, как всегда, почти не шутил, но рассказывал о зарубежных романах, читал лекции о социализме.

Глава десятая

Важные гости

В любом случае Ногути, как он считал, обрел в этом браке последнее пристанище. Все удачно сложилось и для Кадзу с ее поисками места своего будущего вечного упокоения. Однако в могиле человек жить не может.

Во все дни, что Кадзу проводила в «Сэцугоан», она узнавала от приходившего с докладом верного прислужника, как живет Ногути, и поражалась размеренности его существования. Он, несмотря на возраст, много занимался.

– Вчера с трех часов дня и до отхода ко сну работал в кабинете. И ужинал там же.

– Так он точно заболеет от недостатка движения. В ближайшую субботу я ему об этом скажу.

Кадзу с недоверием относилась к интеллектуальному труду, воспринимала его как опасную лень, к которой склонны некоторые мужчины. С другой стороны, сообщая прислужнику: «Я ему скажу», она радовалась, что муж не следует ее советам.

Тогда же в «Сэцугоан» произошел небольшой инцидент.

Ночь выдалась ясной и лунной, но вор, похоже, с вечера спрятался в тени сада и ждал, пока все уснут. Мощный каменный дуб на склоне горы стал для него удобным укрытием. Той ночью в кабинетах банкеты и вечеринки шли допоздна. Вор прокрался поближе к дому, когда в прихожей было безлюдно, и несколько часов терпеливо выжидал. Курить остерегался: потом обнаружили остатки нескольких жвачек. Из этого сделали вывод, что грабитель еще молод.

Он нацелился сначала на комнату Кадзу, приоткрыл окно, но влезать не стал и не разбудил ее. В стенном шкафу находился сейф, однако вор, судя по всему, решил, что женщина, спящая в заваленной одеялами тесной комнатушке, не может быть хозяйкой.

Затем он проник в комнату, где спали жившие в доме пять служанок, наступил ботинком на что-то мягкое и после сердитого оклика сбежал, ничего не украв.

Жвачку обнаружила Кадзу. Полночи она не спала из-за шума, вызванного приездом полиции, а во время привычной утренней прогулки по саду увидела в корнях каменного дуба, освещенных солнечным лучами, что-то белое, похожее на выпавший зуб.

У Кадзу вертелась мысль, как же грабитель, увидев, что она спит, не полез в ее комнату. Она спала и ничего не знала! Это успокаивало, вызывало трепет и некоторое недовольство. Осенний утренний ветерок пробрался через боковые разрезы кимоно к груди, и Кадзу вдруг пришло в голову: а что, если вор касался ее тела? Впрочем, вряд ли. Было темно, окно лишь чуть приоткрыто. Тут уж не станешь изучать женские прелести.

Прогуливаясь в одиночестве по осенней прохладе, Кадзу внезапно разволновалась из-за своего увядающего тела. Она стойко переносила летнюю жару и завела привычку спасаться от зноя, в присутствии служанок и близких людей подставляя грудь и бедра под струю воздуха от вентилятора. А все потому, что была уверена в привлекательности своей кожи. Когда она подумала о следующем лете, ее охватила тревога. Ей казалось, что после замужества тело немного обрюзгло.

Опущенный в этот миг взгляд и зацепил в корнях дерева несколько предметов, похожих на выпавшие человеческие зубы. Присев на корточки, Кадзу внимательно их рассмотрела. Никто из гостей и служащих ресторана «Сэцугоан» не мог жевать здесь жвачку. А дети из ближайших домов в сад не заходили.

– Да это вора! – догадалась Кадзу.

В этих комочках она уловила не стремление поживиться, а время скрытного мужского одиночества, за что можно и пожалеть. В воображении возникли грубые, мощные, жадно двигающиеся молодые челюсти. Крепкими зубами этот человек перемалывал не грубую резину, а время, общество, которое не принимало его, беспокойство из-за предстоящего дела. И все это под дивным лунным светом, проникавшим сквозь крону каменного дуба.

Благодаря этим фантазиям, возникшим невесть откуда, вор, который скрылся с пустыми руками, превратился для Кадзу в незнакомого близкого друга. Молодой человек, притаившийся в лунной ночи, приобрел черты пусть и запятнанного, но подобного ангелу существа.

«Почему он меня не разбудил? Если он нуждается, я бы дала ему денег, сколько нужно. Сказал бы хоть слово!»

Отчего-то Кадзу прониклась к молодому грабителю чувствами, какие могла бы испытывать к самым близким. Такие ощущения были поистине внове для супруги Ногути Юкэна.

Она хотела позвать садовника, но передумала. Решила промолчать, никому не сообщать о жвачке, которая могла стать уликой. Содрала мох у корней и тщательно все зарыла.

Кадзу рассудила, что лучше известить Ногути о попытке ограбления, когда тот проснется, поэтому позвонила ему позднее, без спешки. Сообщив о происшествии, она добавила:

– Полицейские вели себя вежливо и учтиво. Я, пожалуй, раньше, когда в ресторане воровали, не сталкивалась с таким отношением. Все это благодаря тебе.

Это было не столько подлинное, сколько желаемое впечатление. Еще вопрос, кому полицейские выказывали учтивость – хозяйке ресторана, которой покровительствовала Консервативная партия, или ее мужу, приверженцу Партии новаторов.

Ногути, узнав о попытке ограбления, заговорил холодно и надменно. Прямо-таки посол, выслушивающий от секретаря доклад об автомобильной аварии.

– Все потому, что двери не запираете как следует, – были его первые слова.

Кадзу это разочаровало: она думала, он обрадуется, что все обошлось. Ногути, видимо, счел этот инцидент, как и многое другое, ее личным делом, и держался бесстрастно.

Кадзу подобное отношение показалось непривычно холодным, и в ее душе всколыхнулись двоякие чувства. Это был и удар по самолюбию – она долгие годы единолично и со знанием дела распоряжалась в ресторане, а к ней придираются из-за каких-то незапертых дверей, – и опасение, не догадался ли Ногути о ее странной вспышке эмоций, вызванной событиями прошлой ночи.

Впрочем, Кадзу быстро связала это раздражение с телефонным звонком.

По телефону Ногути всегда говорил подчеркнуто безличным тоном, даже если при личных встречах был вполне любезен. «Не годится, чтобы супруги беседовали исключительно по телефону. Но ведь такая жизнь с самого начала сложилась из-за меня».

Кадзу, рассеянно слушая мужа, рассматривала ногти. У основания всегда здоровых алых ногтей появилась белая лунка, а на среднем и указательном пальцах – белые волнистые линии. «По примете появится много кимоно». Мысль о пополнении уже и так немалого гардероба вдруг показалась Кадзу пустой. Ей почудилось, будто тело вдруг растаяло, исчезло.

Прижав трубку плечом, она огляделась: утреннее солнце освещало комнаты с раздвинутыми стенами, служанки старательно занимались уборкой. Клеточки-ячейки новых циновок поблескивали в лучах солнца. По ажурной резьбе неокрашенных притолочных рам, пропускавших свет и воздух, мягко плясали метелки для выбивания пыли. И в зале, и в коридорах взгляд привлекали плавные движения крепких гладких спин молодых служанок.

– Ты слушаешь меня? – Голос Ногути стал резким.

– Да.

– У меня к тебе дело. Со мной только что связались, сегодня вечером будут два важных гостя, ты должна их принять.

– Они придут ко мне в ресторан?

– Нет, ко мне домой. Приготовь ужин и приходи сюда сама.

– Но… – Кадзу попыталась возразить, что сегодня вечером у нее договоренность с несколькими важными клиентами и она не может оставить ресторан.

– Если я сказал: «Приходи», значит нужно прийти.

– А кто твои важные гости?

– Этого я сейчас не могу тебе сказать.

У Кадзу такая таинственность вызвала справедливое негодование.

– Вот как? Жене не можешь назвать имена гостей. Ну ладно.

На это Ногути холодно бросил:

– Ладно? К пяти собери ужин и приезжай. Не сделаешь, как я сказал, – не прощу. – И сразу повесил трубку.

Кадзу в гневе закрылась в своей комнатушке, но вскоре сообразила: Ногути впервые нарушил их договоренность, что она будет возвращаться домой только в конце недели. Его гости явно были важными персонами.

Она протянула руку к окну, с которого ночью полицейские сняли отпечатки пальцев, приоткрыла его. Маленькие желтые хризантемы под окном распластались по земле: их растоптал то ли грабитель, то ли полицейские. Некоторые цветы были вдавлены в мягкую почву, словно инкрустация. Они выглядели как вышитые гербы и совсем не запачкались: каждый желтый лепесток просто выпирал из земли.

Кадзу невыносимо клонило в сон. Она прилегла на циновку, перевела сердитый сонный взгляд на открытое окно, за которым ярко сверкало утреннее небо. Увлажнившиеся глаза воспринимали его как морские волны. Еще кимоно к тем, что есть, ей не нужно. «Сейчас я хочу чего-то другого», – подумала Кадзу. И с этой мыслью уснула.

К вечеру она, конечно же, отправилась в «свой дом». Гостей, с которыми договорилась, отправила восвояси, сославшись на повышенную температуру, а сопровождавшую ее служанку нагрузила горой блюд вечернего меню.

Здесь было все. Закуски, в том числе устрицы; плоды гинкго, нанизанные на сосновые иглы; корни лилий в сладком сиропе; креветки, обвитые золотой нитью. Суп мисо из белых соевых бобов с поджаренными рисовыми лепешками моти, украшенный цветами рапса; сасими из мяса акулы. Жаренная на гриле форель, ценнейшие грибы мацутакэ, креветки со сладким омлетом, каштанами, имбирем. Вареный, похожий по форме на креветку батат, салатные хризантемы.

Вернувшись «домой», Кадзу обнаружила, что настроение у Ногути лучше, чем она предполагала: он поделился с ней подробностями, о которых не сказал по телефону. Ногути сообщил, что они ждут в гости генерального секретаря и председателя бюро Партии новаторов. Он примерно понимает, о чем они попросят, но по-любому будет вынужден им отказать, поэтому в виде извинения решил устроить роскошное угощение. Вот, значит, в чем было секретное дело, о котором он не стал говорить по телефону. Такая осторожность сразу убедила Кадзу в деликатности политической позиции мужа.

Вечером гости позвонили в ворота дома Ногути. Лица генерального секретаря Кимуры и главы секретариата Куросавы были знакомы каждому по политическим карикатурам, и Кадзу уже встречалась с ними во время брачной церемонии. Кимура походил на кроткого старого проповедника, а Куросава – на шахтера.

Кадзу привыкла общаться с политиками из Консервативной партии, и ей показалось странным, что политики из Партии новаторов вошли в дом с формальными приветствиями, соблюдая традиционные правила вежливости. Это выглядело фальшиво, словно делалось для отвода глаз. Особенно удивили Кадзу мягкие манеры постоянно улыбавшегося Кимуры. Его внешность и речь напоминали безмятежное старое дерево, под солнцем при легком ветре понемногу роняющее листья.

Оба гостя обращались к Ногути как к старшему товарищу. Кимура наотрез отказался занять почетное место и в конце концов сел спиной к стойке ниши токонома.

Кадзу не оставляло ощущение, что у всех, включая Ногути, слишком сухая кожа – кожа, что долгое время не касается женщины, кожа мужчины, давно не обладающего реальной властью. И вежливые приветствия, и мягкие улыбки омрачала тень вынужденного аскетизма. Обходительные манеры старого профессора, которые демонстрировал Кимура, и нарочитая простота Куросавы произрастали из того же аскетизма, глубоко пустившего корни в их жизнь.

Кимура учтиво хвалил угощение. Кадзу решила, что это глупо. Ногути, как всегда, не нравилось: на его лице читалось недовольство тем, что хвалят блюда, приготовленные не руками жены. Куросава же уплетал ужин молча.

– У меня ведь нет влияния. Это все ваши мечты о том, что я сильный кандидат. Я – забытая личность.

По мере того как чашечки наполнялись сакэ и мужчины пьянели, Ногути все чаще изрекал гордые фразы. И каждый раз это словно становилось для Кимуры и Куросавы поводом принять удрученный вид.

Кадзу, как распорядился муж, ухаживала за гостями, наливая сакэ, и в конце концов ей пришло в голову: уж не для нее ли Ногути каждые пять минут повторяет эти слова. Ее поразила собственная душевная слепота. Она ведь едва не со дня первой встречи ясно видела упрямую старомодную стыдливость мужа. Наверняка он считал, что обнаружить перед женой в присутствии посторонних политические амбиции – все равно что проявить сексуальное влечение.

Кадзу с отрешенным видом поднялась, ушла к себе в комнату, позвала служанку, отдала распоряжения и, когда та удалилась, начала от безделья приводить в порядок вещи. В маленький выдвижной ящик она сложила разные безделушки, принадлежавшие Ногути. Там были и три коробочки со старыми заграничными запонками.

Чтобы убить время, Кадзу стала рассматривать их, рассыпав на столике. Запонки с гербом королевского дома карликового государства, с драгоценными камнями, с хризантемами из чистого золота – подарок от императорской семьи, запонки из слоновой кости с вырезанным богом Шивой. Все вещи подарены, но коллекция – редкая.

Это как старые воспоминания о море, о раковинах, собранных летом на морском берегу. Кожа Ногути, которую они должны украшать, обвисла и увяла, покрылась пятнами, но в раковинах вечно живет отражение давних вечерних закатов. Кадзу, словно играя в камешки, кончиками пальцев перебирала запонки, слушала, как они с холодным стуком сталкиваются, и раздумывала, нельзя ли их использовать как шахматные фигуры. Те, что с единорогом в гербе карликового государства, виделись королями, а с золотой хризантемой – генералами. Нет, это непростительно: конечно же, короли – с гербом-хризантемой.

«Он согласится», – полагаясь на личное политическое чутье, решила Кадзу. И сразу вспыхнуло радостное возбуждение. Скоро прочная интеллектуальная стена, разделяющая их с мужем, рухнет. Обязательно наступит день, который покажет, что жизнь не напрасна.

«Он обязательно согласится!»

Она немедленно уверовала в это. Из другого конца коридора вместе со смехом гостей звучал непривычный смех Ногути. Кадзу раздвинула стену и посмотрела. В свете, падавшем в коридор из гостиной, его смех звучал мрачновато и походил на приступы кашля.

Примерно через час гости собрались уходить. Кадзу предусмотрительно вызвала такси. Ногути попрощался с гостями в передней, Кадзу проводила их за ворота. К вечеру поднялся холодный ветер, на небе между беспорядочно блуждавшими облаками, словно воткнутая в стену кнопка, пристроилась луна.

Лицо генерального секретаря Кимуры в слабом свете фонаря на воротах выглядело маленьким и напоминало крысиную мордочку. Все лицо будто застыло, и только кожа вокруг рта оставалась мягкой и весьма подвижной. Когда он говорил низким голосом, создавалось впечатление, что она вместе с усами плавает вокруг рта.

Кадзу схватила его за рукав пиджака, потеснила к забору и прошептала:

– Я просто управляю рестораном, но ведь вы поверите моим словам?

– Конечно, мадам.

– Муж согласился принять участие в выборах губернатора Токио?

– Вы в курсе! Вот так так. Сразу получить ответ мы не смогли, договорились, что он даст его на днях.

Кадзу жестом юной девушки прижала скрещенные руки к груди. Словно перевязывая слабо затянутый узел фуросики[29], она этим подчеркивала реальность плана, который созрел у нее в голове.

– Пожалуйста, как-нибудь уговорите мужа. Если дело в деньгах, поручите это мне. Я ничем не стану мешать Партии новаторов.

По тому, как собеседник, собираясь что-то сказать, сжал губы, Кадзу поняла, что нашла верный и действенный способ ведения убеждения.

– Но сделать это надо в тайне от мужа. Сохраните все в строжайшей тайне. При условии, что вы меня привлечете.

Это она пробормотала скороговоркой, а затем громко и четко, чтобы было слышно в прихожей, усаживая гостей в такси с подобающими при расставании словами, произнесла:

– Ох, неужели в Партии новаторов некому носить ваш портфель? Ставите себе на колени такую тяжесть! Как можно!

Слова достигли ушей Ногути. Кадзу потом получила выговор, что это уж слишком.

Глава одиннадцатая

Новая жизнь как она есть

В доме Ногути появился новый обычай. Каждый понедельник приходил человек по имени Ямадзаки Соити и почти два часа читал лекцию, главным образом по политическим проблемам Токио. Ногути, словно хороший ученик средней школы, раскрыв блокнот, прилежно слушал и делал записи купленным лет двадцать назад вечным пером «монблан». Целыми неделями он вдохновенно учился, повторял все, что узнал, и не отвлекался ни на что другое.

Ямадзаки Соити нравился председателю комитета Кусакари – он-то и послал его к Ногути. Ямадзаки, знаток выборных кампаний, что внешне никак не проявлялось, прежде был утратившим иллюзии коммунистом, а сейчас плюнул на разные теории и окончательно сделался практиком с дерзким, проницательно умным, нездорово-красным лицом.

С тех пор как он стал приходить к ним в дом, Кадзу по понедельникам не оставалась в ресторане, и таким образом ее пребывание у Ногути на день удлинилось. Увидев Ямадзаки, она сразу угадала в нем тип мужчины, который, не пылая страстью, может поклясться женщине в вечной дружбе. Такого неутомимого добродушного человека, в чем-то похожего на Нагаяму Гэнки, в Партии новаторов Кадзу встретила впервые.

Присущая Ямадзаки человечность проистекала из его политического отчаяния, и казалось странным, что очень похожая черта характера изредка встречалась и у политиков-консерваторов, только у тех она коренилась в нерушимом оптимизме. Кадзу интуитивно распознала эту черту, так необходимую практику. И мгновенно сблизилась с Ямадзаки.

О решении мужа стать кандидатом на пост губернатора Токио она услышала от Нагаямы Гэнки, позвонившего в «Сэцугоан». Тот вдруг со смехом произнес в трубку:

– Безумное решение он принял. Да, твой муж принял глупое решение, правда же?

Кадзу сразу поняла, о чем речь, и ее больно ранило, что новость, которую еще не сообщил муж, уже дошла до ушей старого знакомого, наглого «политического врага». Она разыграла неосведомленность, но специально сделала это неловко. За этим притворством – изобразить, будто она пребывает в неведении, – сквозили радость и гордость. А обиду на мужа, столь деликатного в отношениях с чужими людьми, Кадзу умело перенесла в политику.

– Какое решение? Если вы о шалостях мужа, оставьте это. Я твердо намерена закрывать глаза на такое.

Гэнки пропустил ее замечание мимо ушей; он говорил исключительно по делу. Это было странно, непривычно.

– В любом случае решение неверное. Это погубит его политически. Что ты собираешься делать? Как жена, ты просто обязана упросить мужа передумать. Договорились? Я тебе как давний друг советую.

На этом телефонный разговор прервался.

Примерно тогда же дом Ногути навестил глава комитета Кусакари; снова и снова приходил генеральный секретарь. Кадзу, хоть и пребывала в «Сэцугоан», от верного слуги получала исчерпывающие сведения о ежедневных посетителях дома Ногути. Время посещения, время ухода, дела, которые они обсуждали, настроение хозяина.

Спустя три дня после телефонного разговора с Гэнки новость о том, что Ногути выдвигается на пост губернатора Токио, появилась в газетах.

Это было так похоже на Ногути: вечером того дня, когда газеты уже сообщили новость, он позвал Кадзу из ресторана к себе, и когда они остались вдвоем, сообщил о своем решении, словно открывая важную тайну. Он считал само собой разумеющимся, что жена не читает газеты. У него была склонность без всяких на то причин верить в приписываемые ей черты: например, что Кадзу не любит собак, хотя ничего такого не было, или что ей нравится натто – перебродившие соевые бобы, хотя она такую еду не любила. Обманываясь своими фантазиями, Ногути дошел до того, что считал жену абсолютно равнодушной к политике.

Кадзу, притворившись, будто ничего не знает, выслушала исполненный самурайского духа манифест и поступила наперекор тому, что советовал Гэнки, – дала мужу замечательный ответ:

– Теперь, когда ты принял решение, нужно воплотить все твои намерения в жизнь.

Однако с утра того дня, когда позвонил Гэнки, пленницей грез наяву стала уже Кадзу. В ее душе снова вспыхнуло пламя, тягучая, застывшая жизнь бесследно исчезла, настали дни борьбы и безрассудства. В один из таких дней, зимой, когда было очень тепло, дочь одного предпринимателя, клиента «Сэцугоан», выступала с фортепианным концертом на Гиндзе. Кадзу пошла ее послушать и там с пятого этажа наблюдала закат. Улицы, представшие взгляду неровными крышами домов, казались ей как никогда родными и близкими.

Повсюду зажигался неоновый свет: на металлических конструкциях, на высотных кранах вдалеке, косо протянувших в прозрачно-голубое небо свои стрелы; на стройках высотных зданий во множестве мигали крошечные огоньки, и все представало сумерками в странной бухте, вдруг всплывшей на суше. Вблизи, с крыши старого дома, алые воздушные шары, отдохнув от работы днем, вознесли облитые неоновым светом рекламные флаги, и те опять закачались в вечернем небе.

Кадзу видела, как на фоне сумеречного неба двигаются силуэты людей. Вот по запасной лестнице на задах дома на крышу поднимаются две женщины в одинаковых красных пальто. Вот на площадку для сушки белья, устроенную на крыше за вывеской магазина, вышла женщина, по виду няня, и снимает светящиеся в подступающей темноте белые рубашки. Вот три повара в белых колпаках поднялись на грязную крышу покурить. На четвертом этаже нового здания, выходящего на главную улицу, на стуле у окна никого нет, мелькают только красные носки женщины, ступающей по зеленому ковру в глубине комнаты. Есть в этих движениях что-то невероятно умиротворяющее. И дым с раскиданных на разной высоте крыш – то густой, то едва заметный – струится в безветренном воздухе к небу.

«Я проложу себе путь в сердце каждого из них, – упивалась мечтами Кадзу. – Здорово было бы внушить им, чтобы отдали свой голос за Ногути Юкэна. Хорошо бы охватить их всех сразу! Любовные дела, денежные затруднения, гастрономические удовольствия, договоренность о встрече, обещание пойти вместе в кино… В уголке каждой души, полной такими проблемами, нужно обязательно вырезать имя: Ногути Юкэн! Ради этого я сделаю что угодно. Не важно, что подумает общество, что скажет закон. Уважаемые клиенты моего ресторана все преуспели, не обращая внимания на подобные вещи». От этих фантазий груди у Кадзу набухли под плотным нагойским оби, веки припухли, словно у пьяной. Ей казалось, что разгоряченное тело медленно расползается в темноте, стремясь поглотить огромный город.

В спальне дома Ногути, в комнатке размером десять дзё, после свадьбы появились две новые кровати. Их поставили на старый персидский ковер, и когда Кадзу легла на свою, потолок показался ей странно низким, а раздвижные и капитальные стены непривычно давили.

Ногути засыпал первым. Кадзу при свете лампы у изголовья не читала ни книг, ни газет, лишь пристально глядела на что-нибудь и ждала, пока придет сон. Например, всматривалась в ручку раздвижной стены – в форме полумесяца, с гравировкой, как на гарде кинжала. На каждой ручке выгравированы то орхидеи, то бамбук, то цветы сливы, то хризантемы, и ручка с орхидеями находилась как раз перед глазами. Цветы, тускло поблескивающие золотом в полутьме, связывались у Кадзу с бессонницей.

В спальне газовая печка была уже выключена, и теплый воздух уходил океанским отливом. Привычный конец недели, та же тихая ночь: как случилось, что Ногути решил выставить свою кандидатуру, ей, жене, нипочем не узнать. В нем ничего заметно не менялось – ни до того, как ему предложили стать кандидатом, ни во время размышлений об этом, ни когда он принял предложение. Ногути, скорее всего, метался, мучился, менял решение, возвращался к прежним мыслям. Однако ничего из этого не показывал жене: тот же недолгий кашель перед сном, те же нерешительные ласки и неопределенная близость, та же покорность судьбе, та же поза во сне – свернувшись калачиком, как личинка, – и все. Кровать Ногути казалась открытой всем ветрам станционной платформой. И все-таки он засыпал лучше, чем Кадзу.

По сравнению с этим постель Кадзу напоминала ревущий огонь. Ее тело сжигала не страсть, а мечты, ей было приятно протянуть руку и коснуться прохладного темного металлического цветка орхидеи. Выпуклости на выгравированных цветах вызывали в кончиках пальцев ощущение, будто она гладит жесткое, невыразительное, капризное личико.

«Завтра понедельник. Завтра поговорю с Ямадзаки и начнем действовать», – думала Кадзу.

Во вторник, в три часа дня на втором этаже здания «Сисэйдо» в Гиндзе она тайно встретилась с Ямадзаки.

Позже в своих воспоминаниях об этих выборах Ямадзаки писал так: «До той встречи я несколько раз бывал у них в доме, мне нравился живой и прямой характер госпожи Ногути. Однако, когда мы впервые один на один оказались вне ее дома, на втором этаже здания „Сисэйдо“, она, всегда такая живая и энергичная, выглядела очень одинокой. Голова у нее была полностью занята выборами, в которых предстояло участвовать ее мужу. И было странно, что она производит впечатление очень одинокого человека. Когда мы начали беседовать, исключительно о выборах, она, как обычно, выражалась очень эмоционально и сразу меня этим ошеломила».

Кадзу записала все, о чем хотела спросить Ямадзаки, поэтому посыпались вопросы. До выборов оставалось еще полгода или даже месяцев десять, времени достаточно, но сроки зависели от того, когда подаст в отставку нынешний губернатор. Подготовкой, которую по закону запрещено разворачивать до этого момента, Кадзу намеревалась в тайне от Ногути заняться одна. Деньги так и так есть, и она решила, что, если их будет недостаточно, можно заложить ресторан. Ее интересовало в подробностях, как эффективно вести предвыборную деятельность, используя лазейки в законе. И множество других вопросов.

Ямадзаки регулярно давал ей указания:

– В первую очередь напечатайте визитные карточки. Имя вашего мужа набрать шрифтом нестандартно большого размера.

– Да, напечатаем. На обратном пути зайдете со мной в типографию? – затаив дыхание, спросила Кадзу.

– Выборы губернатора очень крупное мероприятие. Вот решим мы наклеить в Токио на фонарные столбы по два плаката. Столбов сто пятьдесят или сто шестьдесят тысяч, плакатов надо триста тысяч, каждый по три иены, получается девятьсот тысяч иен. Плюс наклеить один плакат – одна иена, итого выходит миллион двести тысяч иен. И это только расходы на небольшую часть предвыборной кампании.

Ямадзаки сразу приводил цифры – это хорошо убеждало собеседника.

Кадзу, не обращая внимания на людей за соседним столом, громко рассуждала о «предвыборной деятельности», о том, как обойти закон, поэтому Ямадзаки то и дело нервно озирался. Чувствуя опасность, он предложил обмен. Он хранит в секрете от Ногути интриги его жены – прежде всего денежные вопросы, – а за это Кадзу по всем, даже самым мелким вопросам будет с ним советоваться. Она согласилась.

– Поговорила с вами откровенно, и настроение стало лучше, – с радостным удовлетворением произнесла Кадзу. – Что поделать, муж ведь не знает, что такое «душа народа». Господин по рождению, читает западные книжки, занимается в кабинете – куда ему понять настроение прислуги? Вы ведь и сам все это понимаете только головой, да? Я без труда могу влезть в душу. Я смогу захватить сердца. А все потому, что в тяжелые времена, случалось, продавала вразнос жареные лепешки из батата. Вам, господин Ямадзаки, наверное, не доводилось продавать вразнос лепешки?

По губам Ямадзаки скользнула улыбка.

– Теоретически подкованный круг избирателей невелик. Чтобы охватить пять миллионов человек, требуется эмоциональное оружие, и вы им обладаете. У нас за это душа спокойна.

– Ах, господин Ямадзаки, оставьте пустую лесть, – кокетливо отмахнувшись рукавом, произнесла Кадзу. Потом быстро продолжила: – Политика второстепенна, она по степени необходимости идет второй. Для выборов важны лишь деньги и чувства. Я женщина необразованная и намерена обращаться исключительно к этим двум вещам. Моя любовь рассчитана на пять миллионов человек, ее еще и останется.

– Я понял. С таким настроем – только вперед!

Кадзу наслаждалась тем, что такой зрелый мужчина выказывает снисходительность к женщине не словами, а порой просто молчанием.

– Используйте меня на полную катушку. Ведь я очень полезная женщина, – словно нанося последний удар, заявила Кадзу.

Ямадзаки выпил кофе, до последней крошки съел большой кекс. Этот поглощавший пирожное мужчина с красным лицом и в аккуратно завязанном галстуке внушал Кадзу спокойствие.

Потом она заявила, что хочет рассказать о себе, и почти час говорила одна, подробно описывая многочисленные лишения, постигшие ее с первых лет жизни. Это был хороший ход: он давал возможность впоследствии еще больше привлечь Ямадзаки на свою сторону.

Честность и прямота Кадзу, особенно в общении с мужчиной, с которым не было любовных отношений, легко доходили до крайности. Она стремилась разрушить иллюзии, хотя человек их и не питал. В красоте этого пышного тела ощущалось вполне обычное тепло, отсутствовали слабости. Какими бы драгоценностями она себя ни украшала, в какие бы роскошные одежды ни одевалась, тело ее хранило запах черной земли – так пахнут поля в родной деревне, после того как сходит снег. Благодаря такой многогранности эта болтовня не казалась надоедливой – она была, скорее, к месту.

Ямадзаки оказался внимательным слушателем. За разговором у Кадзу сложилось впечатление, что ее слова не просачиваются сквозь него, как через сеть, а целиком отражаются в этом полном, с неизменной улыбкой лице.

– Вы можете спокойно и прямо говорить мне все что угодно, – подчеркнула Кадзу. За свою недолгую жизнь в замужестве она уже изголодалась по искренности в отношениях.

Ногути ничего не знал. Тем, чего он лично не видел и не слышал, он толком не интересовался, поэтому и не мог ничего знать. Его надменное безразличие благородного господина или чиновника высокого ранга позволяло Кадзу без особых усилий сохранить свою деятельность в тайне. В довершение всего она пять дней в неделю находилась в «Сэцугоан».

Однако и эти пять дней она уже не посвящала исключительно ресторану. Часто выезжала на машине, часто встречалась с Ямадзаки. Тот нередко будил ее телефонным звонком глубокой ночью, чтобы сообщить пришедшую в голову мысль.

Что до Ногути, тот неизменно два часа в неделю серьезно выслушивал лекцию Ямадзаки и больше ничего не делал. Политика, деньги, кадры для участия в выборах – все переговоры было решено проводить через Ямадзаки. Вдобавок тот занимал положение советника. Ногути, преисполненный уважения к закону, не собирался ничего предпринимать, пока о проведении выборов не объявят официально. О тайных свиданиях Кадзу и Ямадзаки знали руководители Партии новаторов. Они дали Ямадзаки указания по возможности не упустить Кадзу, позволять ей поступать как нравится. У Партии новаторов прежде никогда не было таких сильных сторонников, как эта пылкая, с положением и с деньгами женщина. И Ногути считал, что работа, похожая на подготовку к выборам, о которой до него временами доходили слухи, осуществляется на деньги партии. Полжизни он пользовался деньгами из госбюджета, поэтому общественные деньги воспринимал как бездонный госбюджет.

Визитные карточки изготовили очень быстро. Кадзу раздавала их и в табачной лавке, и официанткам в ресторанах. Ямадзаки как-то ехал с Кадзу в машине и пошел с ней, когда она попросила шофера остановиться, чтобы купить хлеб в большой старой булочной. Она накупила сладких булочек на три тысячи иен и одна не могла их унести. Ямадзаки, с пакетами в обеих руках, застыл в изумлении, увидев, как Кадзу со словами: «Пожалуйста, примите к сведению» – вручила хозяйке визитные карточки с непривычно крупным шрифтом.

– Вы меня удивляете. Там хозяин – член городского совета от Консервативной партии.

– А-а, вот как? Не знала. Но просто напугать врага, пожалуй, тоже будет полезно.

– Что вы будете делать с такой кучей булочек?

– Отвезем в сиротский приют в Кото.

– Но у сирот нет права голоса!

– Вокруг сирот полно чувствительных взрослых.

Ямадзаки молча сопроводил ее в приют, где опять наблюдал раздачу визитных карточек с необычным шрифтом.

Кадзу стала появляться на городских праздниках, на конкурсах красоты и прочих общественных мероприятиях в префектуре. Она делала пожертвования. Раздавала визитные карточки. Если ее просили, пела. На встречи домохозяек приходила в каппоги – платье-фартуке, какие носят женщины, занимаясь готовкой и другими домашними делами, – приобретала популярность у людей, слишком бесчувственных, чтобы распознать притворство.

Она скептически относилась к популярности Партии новаторов, которая опиралась исключительно на интеллигенцию. Узнав про не охваченные агитацией район Кото и деревенский район Сантама, почувствовала: там бьется множество сердец, завоевать которые может только она.

– Нет ли у нас в Сантаме хороших связей? – часто интересовалась она у Ямадзаки.

И вот в один из дней поздней весны тот принес весть:

– В Омэ пройдет церемония закладки башни Тюрэйто[30]. В парке по этому поводу планируется фольклорный фестиваль, постановщик танцев – ваш земляк, хочет вас пригласить.

– Случай – лучше не пожелаешь. Поеду в каппоги.

– Интересно, а такая одежда подходит для фестиваля народной песни? Проверю.

Судя по намерениям Кадзу, любой труд подобного рода, любой способ сорить деньгами строились на холодном расчете; поведение, в котором сквозили человеческие чувства, тоже служило исключительно цели победить на выборах. Она не принимала в расчет эмоции, которые ее пылкость вызывала в людях, и, слушая разговоры тех, кто был искренне тронут, в душе веселилась. С другой стороны, сталкиваясь с критикой, – мол, ее поступки насыщены притворной страстью, практичны, и только, – она сердилась, полагая, что ее «неправильно понимают». С этой точки зрения психология Кадзу оказалась довольно сложна.

Занятие это было для Кадзу новым, однако показное радушие при общении с народом, как ни странно, во многом и вызывало ответную народную приязнь. То, что Кадзу считала трезвым расчетом, было некой искренностью, как ее понимали массы. Каковы бы ни были побуждения, преданность и восторженность – черты характера, которые народ любит. Да и Кадзу не была полностью уверена в своем равнодушии. Откровенные уловки, способы, которыми она всерьез собиралась обмануть людей, бесстыдные назойливые повторения – все это, наоборот, усыпляло бдительность. И чем больше она стремилась использовать народ, тем больше ее любили. Где бы Кадзу ни побывала, по себе она, несмотря на возникавшие порой пересуды, оставляла свою растущую популярность. Приходя в каппоги как простая домохозяйка, на собрания жен лавочников из Кото, она воображала себя аристократкой, надевшей передник, чтобы обманом слиться с простолюдинами. Но в глазах людей все выглядело правильно. Кадзу больше шло именно каппоги.

В разгар ясного дня конца весны Кадзу в сопровождении Ямадзаки отправилась на машине в двухчасовую поездку в город Омэ.

– Пожертвовать на башню Тюрэйто сто тысяч иен будет, наверное, достаточно. – Она показала сверток.

– Не слишком ли много?

– Это не только для Омэ, но и для семей погибших из Сантамы. Маловато – может быть; но не слишком много.

– Деньги ваши, поступайте, как вам угодно.

– Опять вы ничего не хотите понять. Мои деньги – это сейчас деньги партии.

Перед таким чувством морального долга Ямадзаки оставалось только снять шляпу. И все-таки он съязвил:

– Опять как встанете перед камнем в Тюрэйто, так настоящие слезы ручьем?

– Да, настоящие. Только настоящее и трогает человеческую душу.

Они ехали по шоссе Омэ. Местность вдоль дороги все больше наполнялась зеленью, временами попадались рощицы великолепных вязов. Деревья привольно тянули стройные ветви к синему небу, их заросли были точно огромная сеть, заброшенная в небесный океан.

Кадзу наслаждалась редкой дальней поездкой, настойчиво предлагала Ямадзаки бутерброды, ела и сама. Она не скучала без мужа, считала, что причиной тому работа, которую она, вне всякого сомнения, делает ради него, а их духовная связь только укрепилась. Но эта капризная духовная связь в последнее время стала исключительно фантазией Кадзу, приобрела ее собственное толкование.

Старинный тихий городок Омэ счастливо избежал бедствий войны. Кадзу остановила машину перед муниципалитетом и в окружении репортеров местной газеты, с которыми заранее связался Ямадзаки, направилась в кабинет главы города. Встретилась с ним, вручила денежное пожертвование на башню Тюрэйто. Помощник главы и хореограф, земляк Кадзу, тоже сели в машину, и все направились в парк Нагаяма на закладку башни. Дорога шла по городским переулкам, пересекала небольшой мост, тянулась на север и вливалась в пологую, рассекавшую склон горы автомобильную трассу.

Кадзу громко восхищалась красотой молодой листвы, украшавшей их путь. Куда бы ни приехала, Кадзу не забывала похвалить пейзаж. Считала это политически значимым. Политик должен видеть красоту вокруг любого избирательного участка, политик обязан ценить природу. Ведь все это наполнено свежестью и очарованием созревшего плода.

Вид на парк, раскинувшийся на вершине горы, покорил сердце Кадзу. Она всплакнула у закладного камня башни Тюрэйто, одарила улыбкой женщин из клуба народной песни, которые толпились в центре парковой площади. Но вид из небольшой беседки наверху, куда ее проводили, был так великолепен, что она позабыла все дневные заботы.

Взгляду, направленному на юго-восток, открывались спокойное течение и долина реки Тамагавы, которая делала крюк на востоке за чертой города. По другую сторону реки то тут, то там возникала тень густого леса. Величественный пейзаж перечеркивали ветви многочисленных парковых сосен.

Напротив, на южных склонах, огораживающих долину с городом, отливала шафраном ворсистая молодая листва. Несмотря на ясную после полудня погоду, повсюду висела легкая дымка, и пучки молодых листьев, омытых рассеянным светом, напоминали всклокоченные после сна женские волосы. В городе, что покоился внизу, между крыш домов время от времени мелькали яркие автобусы.

– Чудесный пейзаж! Какой прекрасный вид!

– В окрестностях Токио, наверное, нет ничего похожего на парк Нагаяма, – заметил помощник. Потом, оттолкнув зажатой в руке картой фонарь – один из вывешенных в ряд от крыши беседки до ветвей сосны, – добавил: – К востоку на горизонте виден город Татикава. Отсюда, издалека, он очень красив.

Кадзу перевела взгляд туда. Река Тамагава петляла меж рассыпанных в долине рощ и на восточной границе пропадала из виду, а на горизонте сверкал белый, как глыба каменной соли, город. Самолеты, похожие на взлетающие белые осколки, поднимались в воздух и на небольшой высоте пересекали тень холма на юге. Там виднелось что-то ослепительно-белое – Кадзу решила даже, что это кладбище.

Военная база в Татикаве, которую было видно отсюда, ничем не напоминала город и походила на какое-то огромное, холодное, прилипшее к земле скопище камней. Над ним на необъятном небе висели облака самых разных форм. Ближе к земле они казались твердыми, застывшими, но чем выше, тем больше размывался их контур, они словно превращались в дым. У облаков, сгрудившихся в середине, рваный верхний край был обметан светом, а нижний окутан скульптурными тенями. Они выглядели нереальными, напоминали искусную проекцию облаков на небо.

Так мгновенный луч послеполуденного солнца в конце весны с удивительной точностью подделывал реальный вид, который узришь лишь раз. И когда ближняя роща криптомерий, заслоненная тучей, слегка потемнела, пейзаж на горизонте, будто скованный, ничуть не изменился.

В этой картине Кадзу, конечно, не ощутила ничего человеческого. Она чувствовала, что лицом к лицу столкнулась с огромным, прекрасным феноменом неорганического происхождения. То была природа, совсем не похожая на сад в «Сэцугоан», не прелестное, созданное для человека искусное изображение, которое она держала в руках. Тем не менее подобное внимание к увиденному было сродни политическому акту. Наблюдать, обобщать, руководить – политическая работа.

Душа Кадзу не была создана для анализа, но красота пейзажа, которой она мгновенно прониклась, в противоположность ее политическим мечтам, вызывавшим слезы и страсть, казалась насмешливой и будто намекала, что Кадзу не создана для политики.

В это мгновение, словно пробуждая ее ото сна, в уши ударили грохот барабанов за спиной, голоса с пластинок из репродуктора и огромный людской хор народной песни. Сначала взгляд отметил яркий цвет висевших поблизости бумажных фонариков. Их гирлянда цеплялась за клены на аллее, на концах ветвей с нежными зелеными листьями для украшения висели лиловые цветы.

Кадзу вдруг потянула Ямадзаки за руку:

– Вот, пойдемте туда. Пойдемте станцуем со всеми.

– Вы нас просто поражаете! – заметил помощник.

Кадзу уже ничего не замечала. Хореограф вместе с ней вошел в круг. Жены и дочери городских жителей, костяк местного клуба народной песни, все в одинаковых плащах, танцевали под гимн Омэ – «Гора Митакэ». Руки и ноги Кадзу задвигались сами собой, повторяя движения танцующих.

– Неважно у вас получается. Встану перед вами, а вы двигайтесь, как я. – И она хлопнула по плечу официально одетого Ямадзаки, который постоянно ошибался в движениях.

– Вы просто талант! Вас и учить нечему, – заметил хореограф.

Помощник, стоя вне круга, ошеломленно взирал на все это.

Вскоре городского вида новички, присоединившиеся к танцу, привлекли всеобщее внимание. Кадзу словно опьянела. Она растворилась в людях: коснувшись в танце тел женщин, обливавшихся пóтом под лучами солнца, вдохнув их запах, она самозабвенно, всем своим существом погрузилась в движение. Здесь не чувствовалось той стены, что вначале разделяла ее и этих незнакомых ей местных жительниц. Резкий грохот барабанов на башне и пронзительные песни с пластинок объединили Кадзу с танцующими, лицо ее взмокло от пота, она слилась с толпой.

Едва мелодия прервалась, она подбежала к помощнику:

– Я так рада! Спою «Садо Окэса»[31]. На башне, наверное, есть микрофон?

Вокруг Кадзу сгрудились деревенские женщины: большинство старше среднего возраста, все явно очень небольшого достатка. Пот размыл праздничную косметику, и проглядывала кожа – грубая, загоревшая за полжизни работы под солнцем. Искрящиеся любопытством глаза, доброжелательные, с блеском металлических зубов улыбки, выбившиеся завитки волос – таким лицам Кадзу полностью доверяла.

Помощник раздвинул толпу, повел Кадзу в башню. Лестница круто уходила вверх, но небольшая опасность дарила Кадзу счастье.

Сопровождающий объявил в микрофон:

– Сегодня на наш песенный фестиваль из Токио специально приехала супруга известного члена Партии новаторов Ногути Юкэна. Она споет для нас «Садо Окэса».

Кадзу придвинулась к микрофону, произнесла приветствие:

– Я жена Ногути Юкэна. Вот смотрела, как вы все веселитесь, и мне тоже стало весело; решила, как сумею, спеть для вас песню. А вы танцуйте.

Кадзу, хлопая в ладоши, задала ритм группе молодых барабанщиков. Толпа внизу заволновалась, но, как только поплыла мелодия, все стихло, и люди, будто сбросив груз с плеч, затанцевали.

Ах, Садо, Садо, туда тянутся деревья и трава,

Хорошо ли там быть, хорошо ли там жить?

Думаю о прошлом, и слезы застят глаза.

Подернутое лунным светом побережье Коигаура…

До вечера Кадзу спускалась с башни и танцевала, поднималась на башню и снова пела. Несколько человек из клуба народной песни тоже поднялись на башню и пели вместе с ней, обучая ее незнакомой мелодии народной песни Отамы[32].

В сумерках зажглись гирлянды фонариков, протянувшиеся по ветвям в парке. Кадзу настойчиво просили в третий раз спеть «Садо Окэса», и она опять, уже одна, поднялась на башню. Когда загорелись фонарики, темнота окрестных склонов будто придвинулась вплотную. Вновь отзвучала «Окэса», и горы отозвались эхом неслыханных ранее на фестивале аплодисментов. Ямадзаки поспешно взлетел на башню, прошептал Кадзу на ухо:

– Огромный успех! Женщины из клуба народной песни говорят, что не отпустят вас сегодня вечером. Вы разом стали своей в Сантаме.

– Вот как? – Кадзу, промокая носовым платком пот, отвела взгляд от горы напротив.

– Устали, наверное?

– Нет, не так уж.

Пока Кадзу пела, ее внимание привлек склон напротив. На темной поверхности, возникшей с наступлением ночи, то вспыхивал, то пропадал огонь. Для пламени он был слишком слаб и порой напоминал раздуваемые искры. Яркий огонек, который днем иногда мерцал в складках горы, где не было человеческого жилья, слабо освещал окрестности и временами исчезал совсем. Внимательно присмотревшись, можно было заметить, как косо поднимается и стелется до самого гребня горы дым.

– Что там за огонь? – спросила Кадзу у молодого барабанщика, который вытирал пот с обнаженного плеча.

– Там? И правда, что там? – обратился тот к одному из товарищей.

– Там? Труба городского крематория, – беспечно ответил парень с полным дерзким лицом.

Кадзу с нежностью подумала о муже и о семейной могиле дома Ногути.

Глава двенадцатая

Конфликт

Число клиентов «Сэцугоан» день ото дня уменьшалось. Первым перестал показываться Нагаяма Гэнки. Когда он пришел в последний раз, между ним и вышедшей в зал Кадзу разгорелся спор.

– Похоже, развернулись вовсю, – с улыбочкой заметил Гэнки.

– О чем это вы?

– Как говорят в народе, «вот это и есть главная цель!».

– Загадками изъясняетесь.

– Да нет, только из любви к мужу вряд ли можно пойти на такое.

– Вот как? А я-то думала, что любящая женщина может спокойно пойти и на убийство.

– Убийство-то ладно. Но это намного хуже убийства. Ты продала наш ум врагу.

– Когда это я продавала ваши тайны?

– Речь не о тайнах, а о приемах. Сейчас ты учишь этого младенца, Партию новаторов, грязным приемам. Тем самым, на которые всегда имели право только мы.

– Приемы, которым я научилась у тебя, немногого стоят.

– Да, тебя с твоим характером не остановишь. Делай как знаешь. Но на нарушения в подготовке к выборам, которые допускает Партия новаторов, не станут смотреть сквозь пальцы. Действуй осмотрительно. У них не было денег, так что до сих пор они особо и не опасались, что их заметят.

– Спасибо за вашу заботу. Но если меня схватят, мне будет что сообщить в полиции.

Гэнки, изменившись в лице, замолк. Потом вскочил как-то по-детски, рассказал другим гостям парочку скабрезных историй и удалился много раньше обычного. Когда Кадзу вышла в коридор его проводить, Гэнки обвил рукой ее плечи и легонько похлопал по груди. Это унылое выражение фальшивой любви окончательно отвратило сердце Кадзу от бывшего друга.

На следующий день, когда вызванный ею Ямадзаки прибыл в «Сэцугоан», Кадзу как раз делали массаж в ее комнате. Она была в длинном нижнем кимоно изумительного розового цвета, и это поразило Ямадзаки. В свободной позе, может быть, кто-то по ошибке и увидел бы долю кокетства, но Ямадзаки давно понял, что это непринужденность, которую показывают не любовнику, а другу. Когда массажист разминал Кадзу бедра, подол кимоно немного задрался, мелькнула белая кожа. Гладкая, будто светившаяся изнутри женская кожа – и не подумаешь, что ей за пятьдесят. Кадзу безразлично выставляла себя напоказ.

– Что у вас за дело? Говорите скорее, пока я не подумал чего-то такого.

– Дела, собственно, нет. Вызвала, чтобы вы меня успокоили. – Кадзу осторожно приподнялась, будто пыталась встать на ноги в качавшейся лодке. – Я волнуюсь. Что мне делать, меня же не арестуют?

– Почему это арестуют? Председатель комитета тоже больше всего беспокоится из-за этого.

– Меня немного напугали, но сейчас все нормально. – Кадзу, не слушая ответа Ямадзаки, легла на спину, и массажист стал разминать ей руки. – Теперь о банкете для профсоюза, о котором вы меня недавно просили. Можете взять все на себя. Только взнос будет таким, как я скажу.

– Спасибо, но сколько? Ведь люди они бедные.

– Ну, триста иен, верно, подойдет.

– Триста иен?! – Ямадзаки поразила дешевизна.

– Триста иен. По правде говоря, это люди, которые теперь все больше помогают нам. Я хотела пригласить и угостить их бесплатно, но ведь тогда им станет неловко. Конечно, и еда, и напитки будут высшего качества.

Этот разговор принес неожиданные плоды. Ямадзаки, думая, что ей это давным-давно известно, нечаянно заговорил о событии, про которое она слышала впервые. Речь шла о случае, когда Ногути за несколько месяцев до окончания войны представил императору докладную записку по поводу заключения мира. Кадзу очень обрадовалась и упрекнула Ямадзаки за то, что до сих пор об этом молчал.

Она заявила, что этот случай нужно немедленно отразить в брошюре, но сделать это втайне от мужа. Тут Ямадзаки заставил ее ненадолго задуматься: если это раскроется, Ногути воспротивится категорически. Но решимость Кадзу, которая собиралась и дальше действовать, не ставя Ногути в известность, была непоколебима.

– Ну конечно, нам не нужно советоваться с мужем. Не такой уж это важный материал. Использовать его нужно ради мужа. Разве не будет ошибкой упустить такие сведения? – легко сказала Кадзу.

В конце концов Ямадзаки сдался. Кроме этого, Кадзу сообщила ему, о чем думала бессонными ночами: замечательный проект – напечатать пятьсот тысяч экземпляров календарей с фотографией Ногути. Один календарь обойдется примерно в четыре иены, дизайн должен быть современным. Раздать календари по профсоюзам, а через руки членов профсоюза учителей они попадут в дома учеников, где их повесят на стену.

Кадзу подробно, как обычно, забыв о времени, рассказывала Ямадзаки о своих планах. Календари повесят на стены городских заводов, рядом со швейными машинами, даже в школьных классах. Имя Ногути зазвучит в разговорах за домашним ужином:

– Что это за человек?

– Ногути Юкэн, а ты не знала?

На фотографии Ногути должен улыбаться. Ах, так мало фотографий, где он улыбается! Он должен со стены с мудрой улыбкой пристально смотреть на все эти небогатые столы. Должен чувствовать теплый пар от еды. Улыбка Ногути должна проникнуть и витать повсюду: у птичьей клетки, под старыми стенными часами, рядом с телевизором, над досочкой в кухне, где записано, какие овощи и рыбу заказать, рядом с посудным шкафом, где спит кошка. Его достойные седины и улыбка должны слиться у людей с образом доброго дядюшки, который когда-то давно, приходя в гости, гладил их по головке и всегда дарил сладости. Эта улыбка должна разбередить людскую память, возродить пусть и старые, но извечные мечты о торжестве справедливости, а его имя, словно название долго простоявшего на якоре в гавани старого корабля, который вновь отправляется в плавание, станет именем будущего, где рухнут эти жалкие закопченные стены.

– Вот кошка встает, потягивается, – говорила Кадзу. – Трется о стену, где висит календарь. Старик берет ее на руки и видит эту самую улыбку Ногути. Разве не покажется ему в такой миг, что чувства человека на фотографии отражены в этой милой, приветливой улыбке?

Когда Ямадзаки собрался уходить, она снова прошептала:

– Насчет денег не беспокойтесь. Я уже заложила ресторан, завтра получим двадцать пять миллионов иен.

Ямадзаки говорил, что Партия новаторов и профсоюзы набирали на выборах до трехсот тысяч голосов, но понятия не имели, что делать с пятью миллионами избирателей. В общем, они были совсем сбиты с толку. Эти слова придавали Кадзу уверенности; теперь она считала, что выборы – ниспосланная ей небом работа. Игра, на которую уходит вся энергия, действие, постоянно направленное на непонятные вещи. Ей казалось, что, какое бы ни охватывало ее вдохновение, ей недостает пыла, какой бы равнодушной ни притворялась, ей недостает хладнокровия. Но ни в том ни в другом у нее не было навыка. Кадзу удалось избежать только одного – опасения: «Не перестаралась ли я?» Ямадзаки, наоборот, не беспокоился: этот известный ветеран предвыборных кампаний Партии новаторов как-то незаметно проникся уважением к бурной деятельности, которую разворачивала Кадзу, за что бы ни бралась.

Дело было в один из мрачных, неотступно дождливых дней; вернувшись под вечер в «Сэцугоан», Кадзу увидела в прихожей, как изменилась в лице преданная служанка.

– Ваш супруг здесь.

– Где?

– Ждет в вашей комнате.

– Зачем его туда отвели?

– Он только что совсем неожиданно появился и сам сразу же направился в вашу комнату.

Кадзу застыла на месте. Ногути впервые пришел в «Сэцугоан» без предупреждения. Больше всего она испугалась из-за того, что в смежной с ее спальней комнате лежала гора напечатанных календарей и брошюр.

Сердце бешено колотилось; она так и стояла, не снимая намокшего плаща. Под светом лампы в прихожей Кадзу просто физически ощущала, до чего испугана. Старый слуга смотрел на хозяйку, забыв сложить зонтик, который нес над ней от машины.

Мысли Кадзу метались в поисках выхода. Милые уловки были в ее характере: в какой бы угол ее ни загнали, она, будто ласточка, что может пораниться, протиснувшись в узкую щель под стрехой, все равно вылетала на свободу. Но в нынешней ситуации лучшей уловкой, пожалуй, было молчать. В ее благих намерениях усомниться невозможно, в них нет ничего постыдного, просто Кадзу больше всего на свете боялась Ногути.

Медленно снимая плащ, она смотрела на дождь, поливавший тропинку от задних ворот к дому. Капли били по красным цветам граната. В этом году весна выдалась теплая, и кусты зацвели довольно рано. Под дождем в спускавшихся сумерках ярко полыхал алый цвет, и, глядя на это, Кадзу немного успокоилась.

– Я вернулась, – произнесла она, опускаясь на колени у порога.

Одетый в кимоно Ногути поднялся, оттолкнув ногой ее колени, бросил:

– Сейчас же едем домой, – и первым зашагал по коридору.

Кадзу видела, что в правой руке он держит брошюру и сложенный календарь. Когда они пересекали горбатый мостик, фигура идущего впереди Ногути напомнила ей о первой их встрече. Той ночью она так же смотрела на него со спины. На нее нахлынули слившиеся воедино, обостренные печаль и влюбленность, она шла следом, со слезами думая о том, как все, что она любит, кончается грустно.

Когда они вышли в прихожую, служанки, привыкшие к слезам Кадзу, ничего не заподозрили. Ногути шагал, плотно сжав губы. В машине, по пути до станции Сиинамати, Кадзу плакала без остановки, Ногути же не вымолвил ни слова.

Дома он молча провел Кадзу в кабинет, запер дверь изнутри на ключ. Пылающий в нем гнев не проявлялся внешне, но ярость вырастала крутой скалой, и не было способа на нее взобраться.

– Понимаешь, почему я приехал в «Сэцугоан»?

Кадзу со слезами легонько покачала головой. В этом движении, хотя она полагала такое недопустимым, сквозило легкое кокетство. В следующее мгновение Ногути влепил ей пощечину. Кадзу повалилась на ковер и снова разрыдалась.

– Понимаешь? – задыхаясь, проговорил Ногути. – Сегодня позвонили из типографии. Я подошел к телефону. Сказали, что за календари окончательно не рассчитались и типография хотела бы получить деньги. Заказывала супруга. Расспросил их и сразу же понял, что это твои проделки. Отправился в «Сэцугоан» и нашел не только календари. Это что такое?! Все это?! Бесстыжая!

С этими словами Ногути несколько раз ударил Кадзу календарем по лицу. Они не раз ссорились, но с таким она еще не сталкивалась. После удара Кадзу мельком взглянула на мужа: тот задыхался, но лицо не перекосило от гнева. От его холодного безумия ее бросило в дрожь.

– Ты замарала мужа грязью. Что ты творишь?! Запятнала мое имя. Стыдись, стыдись! Рада, что муж станет посмешищем в глазах людей?!

Ногути принялся пинать Кадзу, но она почти не чувствовала его слабых ударов. Она с криком перекатилась, однако на самом деле его ноги почти не наносили вреда ее пышному телу. В конце концов Ногути устроился на стуле за столом; оттуда он отстраненно смотрел на рыдающую Кадзу.

Его брань и выговор звучали старомодно, олицетворяли прежние представления о правосудии и морали. В ярости Ногути было нечто торжественное, душу Кадзу грел такой, отдающий традиционным воспитанием, мужской гнев.

От боли и счастья она была в полузабытьи, в голове медленно ворочались мысли: Ногути, разозлившись, запрещает то, что должен запретить, но он из тех мужчин, которые потом сразу слепнут и глохнут вновь. Подумав так, Кадзу в очередной раз великодушно простила Ногути – более того, снисходительно успокоила себя.

Сначала она выла, как дикий зверь, и всеми известными словами молила о прощении. Потом впала в забытье и притихла, затем опять еще громче умоляла простить ее. Мучения, которым подверг ее Ногути, продолжались долго: он сказал, что Кадзу, несомненно, потратила большие деньги, и пока не признается, откуда их взяла, из этой комнаты не выйдет. Кадзу, словно в бреду, прошептала:

– Деньги, которые я скопила… я использовала для тебя… Все ради тебя…

Ногути равнодушно выслушал ее, затем, показывая, что не принимает никаких оправданий, взял с полки книгу на иностранном языке и, отвернувшись от Кадзу, принялся читать.

Повисло долгое молчание. Круг света от настольной лампы, шум дождя, шелест перелистываемых Ногути страниц, а кроме этого – лишь прерывистое дыхание Кадзу. Тихая ночь в кабинете, просто на полу лежит пышная стареющая женщина с задравшимся подолом. Кадзу знала, что из-под подола видны бедра, и в тени, куда не достает свет лампы, они слегка приподнимаются и опускаются при дыхании. Она понимала, где именно ее тело оголено, – обнаженная плоть стыла на холоде. Она жалела об их бесполезности: этот холод, онемение означали, что едва различимые в полумраке белые бедра никому не нужны. Онемение ощущалось как демонстративный отказ Ногути, вонзавшийся прямо в ее тело.

В конце концов она оправила подол, села как положено и, припав головой к ковру, стала признаваться. Выложила все, начиная с того, что заложила «Сэцугоан».

Ногути вдруг подобрел:

– Что сделано, то сделано. Но с завтрашнего дня ты закрываешь ресторан и будешь жить здесь. Поняла? И ни шагу отсюда.

– Закрыть «Сэцугоан»?

– Да. Если не будешь слушать, что я тебе говорю, нам придется расстаться.

Для Кадзу эти слова были страшнее любых побоев. Перед глазами разверзлась огромная темная пропасть. «Если мы расстанемся… меня ждет одинокая могила». Подумав об этом, она решила, что заплатит любую цену, только бы не остаться одной.

Глава тринадцатая

Препятствия на тропе любви

После ссоры Кадзу решила, что ей остается только выставить «Сэцугоан» на продажу. Ресторан, который служил темой разных слухов и стал удобным материалом для нападок политических противников, сам по себе воспринимался Ногути лишь как основа неправедной деятельности жены. Ногути злился, что Кадзу заложила ресторан и вела на эти деньги предвыборную агитацию до официального выдвижения кандидата, но постепенно пришел к мысли, что нужно вырвать корень зла – продать «Сэцугоан» и теперь уже честные деньги пустить на предвыборные расходы. Ногути впервые узнал, что его партия до сих пор была настолько бедна.

Продажу «Сэцугоан» взял на себя Ногути. Любовь Кадзу к этому месту была безмерна, горечь расставания с ним невозможно было выразить словами, но в итоге она отдала предпочтение не чудесному тамошнему саду, а замшелой могиле на кладбищенском участке семьи Ногути.

Какие-то сложности, связанные с продажей, неожиданно дали Кадзу, запертой в доме Ногути, прекрасный предлог бывать в «Сэцугоан». Однако она не занималась ликвидацией ресторана, не сообщила обеспокоенным работникам, долго ли им еще там оставаться и каково истинное положение вещей, а каждый день, вызвав Ямадзаки, обсуждала с ним всякие хитрости. Если возникал хороший план, Кадзу, не в силах сдержаться, сразу распоряжалась подать машину. Таким образом, несмотря на яростный мужнин разнос, в ее жизни, за исключением закрытия «Сэцугоан», все вернулось на круги своя.

Ногути поручил продажу ресторана знакомому адвокату, и сразу нашелся перспективный покупатель – Фудзикава Гэндзо из концерна «Фудзикава». Адвокаты обеих сторон провели переговоры; казалось, вопрос практически улажен, но покупатель желал непременно снизить цену со ста миллионов иен до восьмидесяти миллионов.

Как-то раз, когда Кадзу была в «Сэцугоан», служанка сообщила, что звонит Нагаяма Гэнки. Кадзу намеревалась окончательно порвать с ним отношения и не хотела подходить к телефону. Но в это время рядом был Ямадзаки, и он посоветовал, что лучше взять трубку.

Кадзу, несмотря на обещание во всем его слушаться, сейчас это вмешательство не понравилось. Она резко вскочила с циновки. Сила леопарда, таившаяся в этом пышном, томном теле, поразила Ямадзаки. Кадзу, не поворачивая головы, смотрела в сад, весь во влажной от дождя зелени.

– Ну вот, вы рассердились, а я же только посоветовал. Просто считаю, что лучше поступить так.

Кадзу молчала. Вспомнились полные темно-коричневые губы Гэнки. И он показался ей кучей грязи, в которой она провела полжизни. Кадзу совсем не хотелось вспоминать этого мужчину, который помог ее роскошному телу наполниться властью. Даже то, что при этом у них никогда не было близких отношений – они общались как брат и сестра, – прежде прочно связывалось у нее с уязвленным самолюбием. Как бы Ногути ни ругался, Кадзу хватало сил полностью отрешиться. Но стоило Гэнки раз усмехнуться, как ей чудилось, будто его взгляд проникает до самой глубины души. Его звонок она восприняла как своего рода спасение, и это чувство было ей неприятно.

Кадзу вышла в коридор. Распорядилась переключить телефон на свою комнату, взяла телефонную трубку, будто поднимая неимоверную тяжесть, и ответила. Голос секретаря вскоре сменился голосом Гэнки:

– Что такое? Все еще сердишься? Какую бы головомойку ты мне ни устроила, я намерен остаться твоим старым близким другом. Кстати, говорят, ты закрыла ресторан. Но может, накормишь чем-нибудь? Ведь мы друзья.

– Если я сделаю исключение для одного, значит ресторан не закрыт.

– Хорошую еду перестали готовить, вернешься к еде для рабочих, каким-нибудь медузам?

– Да! Предпочитаю живых молодых гостей.

– Странно. Муж-то, должно быть, моего возраста.

– Все, довольно язвить. У вас какое-то дело?

– Да нет. Может, просто пообедаем вместе?

Кадзу наотрез отказалась: она сейчас не в состоянии. Гэнки был вынужден все выложить по телефону и равнодушно сообщил кое-что важное:

– Ногути ни в коем случае не говори, что знаешь. Ему через посредника дали понять, что, если после избрания он возьмет на пост вице-губернатора человека из Консервативной партии, мы можем снять своего кандидата. Не ожидала небось, что я тебе расскажу? Ногути, по своему обыкновению, и слышать не захотел. Но это отличный план. Стоит ему принять предложение, и успех на выборах практически обеспечен. Тебе следует дать ему хороший совет. Если нет, предупреждаю: продать «Сэцугоан» будет сложно. Я все это говорю исключительно ради твоего блага.

Кадзу, выслушав, бросила трубку и ринулась по коридору в комнату. По одному звуку шагов Ямадзаки понял, что она в ярости.

Закрыв за собой стенную перегородку, Кадзу, не присев, гневно выкрикнула:

– Господин Ямадзаки, вы ужасный человек! К мужу приходили с таким важным предложением, а вы мне ничего не сказали!

Когда Кадзу сердилась, ее тонкие брови взлетали, рот кривился, завязанный чуть ниже обычного пояс оби и пряжка на шнуре выглядели как щит. Пряжку она носила не набок, а по-деревенски – четко посередине, поэтому и возникало такое впечатление.

– Сядьте, – произнес Ямадзаки.

Он настойчиво объяснял суть дела ей на ухо, а она сидела отвернувшись, с видом упрямого ребенка. По его словам, все это лишь запутало бы ее, а для нее важнее сосредоточиться на кампании. «Ногути не принял во внимание посулы Консервативной партии, и будет гораздо лучше, если совет ему даст не жена, а кто-то из партийных лидеров», – говорил Ямадзаки. В телефонном звонке Нагаямы его очень порадовало, что незаконная предвыборная агитация, которую ведет Кадзу, пугает противников. Те выставили кандидатуру Тобиты Гэна, но подобрать кадры невероятно трудно, и сегодняшний разговор показал, что Консервативная партия в своем кандидате не уверена. Нынешний губернатор никак не уходит со своего поста, скорей всего, из-за сложностей с кандидатом от Консервативной партии, которого всё не могли согласовать с премьер-министром. Жаль, что Ногути по политическим соображениям не воспользовался предложением. Но главное, чтобы его супруга не сомневалась: ее усилия приносят плоды, сейчас это очевидно.

Ямадзаки буквально разжевывал все это Кадзу.

И она вдруг просияла, точно залитый солнцем сад.

Ямадзаки подумал, как прекрасно столь переменчивое лицо. На губах уже проступала улыбка, новое лицо было свежим, как у младенца, в нем не осталось и следа от бушевавших только что чувств.

– В таком случае мы это отметим. Сегодня вечером выпьем с вами.

Кадзу встала, раздвинула стенную перегородку и выбежала в небольшой соседний зал. Стены там были расписаны чудесными картинами Татэбаяси Кагэя[33] в подражание Корину[34] – с деревянными мостиками над серебряным потоком и цветами ириса. Кадзу уже открыла двери в сад, поэтому Ямадзаки увидел зеленый уголок, который уходил дальше в мокрую зелень.

В ранних сумерках под дождем закрытый для посетителей «Сэцугоан» был несравнимо красивее, чем ресторан с шумными гостями. В прохладном полутемном зале обстановка и картины на стенах своим блеском привлекали взгляд. Для Ямадзаки, смотревшего на Кадзу со спины, она выглядела фигурой театра теней, но при этом была так переполнена жизненной силой, что, казалось, вобрала в себя всю прежнюю жизнь этого огромного опустевшего дома.

Стоя на краю крытой галереи и вглядываясь в сад, Кадзу, как попугай на дереве, рискованно цеплялась за дверной порог лишь кончиками пальцев ног в белых носках. Особого смысла в этом не было, но выглядело именно так.

Кадзу посмотрела на свои пальцы. На границе сумрачной комнаты и размытой садовой зелени они напряглись, точно смышленый, чистый, белый зверек. Кадзу распрямила пальцы. Белизна носков пошла сверкающими складочками. От неустойчивой позы напряжение, которое держалось только в пальцах ног, передалось всему телу, и внутри вспыхнул восторг опасности. Стоит слегка расслабиться – тело упадет на мокрую траву и каменные плиты, зароется во влажную от дождя зелень.

Ямадзаки вошел в зал и увидел, что Кадзу странно раскачивается взад и вперед.

– Что с вами?

Он в испуге приблизился.

Кадзу, обернувшись, громко, во все горло расхохоталась:

– Все нормально! Я не в том возрасте, чтобы получить инсульт. Просто так развлекаюсь. Ну, поехали выпивать!

Кадзу в сопровождении Ямадзаки отправилась по барам и кабаре, но, даже пьянея, Ямадзаки краешком глаза видел, как она всем, вплоть до официанток и посыльных, раздает визитки с нестандартно крупно напечатанной фамилией Ногути.

Ногути наотрез отверг проект компромисса с Консервативной партией, которая пыталась разными тайными способами на него повлиять. Через несколько дней юрисконсульт концерна «Фудзикава» заявил адвокату Ногути, что не может заниматься вопросом о покупке «Сэцугоан». Адвокат Ногути поинтересовался, в чем причина, и оказалось, что на него надавили со стороны премьер-министра Саэки. Тот неожиданно позвонил Фудзикаве Гэндзо:

– Ты сейчас не покупай «Сэцугоан». Сделать это перед выборами – значит дать оружие в руки врагу.

Ногути, услышав это, рассвирепел. Ямадзаки невозмутимо заметил, что теперь у них появилась благоприятная возможность сразиться с врагом, и после долгих уговоров организовал встречу с премьер-министром Саэки. Министр был моложе, однако Ногути отправился в его резиденцию и в своей высокомерной и неуклюжей манере осудил его за недостойное закулисное вмешательство в сделку с частной собственностью.

Премьер-министр с улыбкой почтительно возразил, что совершенно не в курсе ситуации.

– Не могу поверить, что вы так остро восприняли этот разговор. Чтобы премьер-министр звонил по телефону, как простой агент по недвижимости… Будьте же благоразумны. Скорей всего, господин Фудзикава использовал мое имя всего лишь в качестве благовидного предлога для отказа.

Он осведомлялся о жизни, обращался с Ногути как со стариком, предлагал помощь. Такое излишне почтительное обхождение уязвляло гордость старого дипломата. Подлинные интриги должны ощущаться кожей, как шелк, а у Саэки шелк был определенно искусственным. «Каков лжец!» – думал Ногути.

Вернувшись домой, он ничего не сказал, но его плохое настроение успокоило Кадзу. Виды на продажу «Сэцугоан» исчезли. Кадзу изо всех сил скрывала, до чего счастлива. Свой обман в области чувств она намеревалась возместить политической верностью.

Глава четырнадцатая

Наконец-то выборы

Губернатор Токио сложил полномочия в последней декаде июля, и сразу же опубликовали сообщение о выборах. С этого момента и до выборов десятого августа, в течение пятнадцати дней, официально разрешалась предвыборная агитация.

Лето выдалось на редкость жарким. Кадзу хлопотала вовсю, вторично заложила «Сэцугоан», добыла тридцать миллионов иен. На втором этаже здания S в деловом районе Юракутё сняли контору для предвыборного штаба.

Утром накануне счастливого дня, когда Ногути должен был впервые выступить публично, между ними опять возник спор. Кадзу для такого события заранее заказала летнюю ткань самого высокого качества от «Джона Купера»[35] и прилагала огромные усилия, чтобы отправить мужа к портному снять мерки. Однако Ногути отказался и собирался выйти на уличное выступление в совсем пожелтевшем от старости английском льняном костюме.

– В выборах принимаю участие я, Ногути Юкэн. А не костюм. Я такое не надену.

В этом по-детски нудном ворчании любой разглядел бы скрытый в глубине души страх. Однако каждый из толпы слушателей, увидев новый пиджак старика, решил бы, что об одежде позаботилась жена.

– У него просто характер капризного ребенка. Это не имеет значения, пусть новый костюм сошьют по меркам старого, и дело с концом, – предложил ей Ямадзаки.

Кадзу не была особо набожной, но в знаменательный день встала в четыре утра, зажгла лампаду на домашнем алтаре. Она взывала к умершей жене Ногути, намереваясь действовать вместе с ней ради его победы. Из предрассветных сумерек сада в комнату влетели комары – они вились вокруг сложенных в молитве ладоней.

Кадзу про себя заговорила совсем не благочестивым тоном: «Ну, женщины, возьмемся за руки и во что бы то ни стало обеспечим ему победу».

Кадзу, которая в своей жизни не знала прекрасной женской дружбы, вдруг ощутила, что та возникла прямо сейчас, и на глаза навернулись слезы.

– Хороший человек. Да, хороший человек. Была бы жива, мы могли бы стать подругами!

Комары кусали ее благоухающее тело. Казалось, потерпеть этот зуд – значит чем-то помочь Ногути в победе. Кадзу долго говорила с покойной Ногути Садоко.

С восходом в сад упали первые жгучие лучи летнего солнца. Все заросло деревьями, поэтому путь лучам преграждала листва, а в центре отпечатался солнечный круг, будто искусно вырезанный из бумаги. Кадзу обернулась к белой садовой дорожке, и этот круг показался ей спустившимся на землю журавлем с раскинутыми крыльями. Когда-то она в шутку сказала Ногути, что в их саду летает журавль, – и это оказалось правдой. Да, это определенно добрый знак, но, боясь, что Ногути станет ее ругать, Кадзу решила не говорить ему.

Вскоре проснулся и Ногути. По своему обыкновению, он завтракал молча. Кадзу в конце концов сама нарушила молчание:

– Может, выпьешь сырое яйцо?

– Это тебе не спортивный праздник в начальной школе! – сухо отказался Ногути.

В нем жило жуткое тщеславие, граничившее с бесчувственностью – не иначе взращенное Англией. Но в отличие от англичан, он не обладал сардоническим, утонченным чувством юмора. Чтобы изобразить хладнокровие, Ногути прикидывался недовольным.

Пришел Ямадзаки, появились члены предвыборного штаба. Кадзу, согласно выработанному плану, в присутствии Ямадзаки достала из ящика новый летний костюм и белую розу. Ногути, едва взглянув, ощетинился:

– Что это? Я такое не ношу!

Кадзу, желая добиться цели, заплакала, уже зная, что вряд ли это поможет. Ногути все больше упрямился, Ямадзаки, сохраняя нейтралитет, пытался успокоить обоих. Наконец Ногути с ворчанием протянул руку к новому костюму, но прикрепить к лацкану розу отказался наотрез.

Настало время выезжать, и все вышли в прихожую. Кадзу протянула руку, чтобы поправить воротничок белой рубашки мужа, хотя в этом не было нужды. Незаметно для окружающих Ногути крепко сжал ее правое запястье. Сторонний наблюдатель наверняка принял бы это за проявление любви. Ногути же прошептал:

– Оставь свои глупости. Это неприлично.

После минутной борьбы костлявые пальцы Ногути извлекли предмет, который Кадзу прятала в правом кулаке. Это было огниво для привлечения удачи. Она знала, что муж терпеть не может подобные обычаи, но не сдержала желания проводить его, благословив таким образом. А Ногути все-таки разглядел, что она прячет в руке.

Когда сели в машину, Ногути отдал огниво Ямадзаки. Тот удивился, догадавшись, что произошло, но не возразил. Весь этот напряженный день его беспокоил камень, перекатывавшийся в кармане.

Ногути прибыл в токийский муниципалитет, уведомил о своем желании баллотироваться на выборах, получил ленту со своим именем и направился к выходу Яэсу на Токийском вокзале, где должно было состояться выступление. В лучах летнего утреннего солнца ослепительно сверкали белые рубашки собравшихся на площади. Многие прикрывали голову веерами. Вышедшего из машины Ногути рядом с грузовиком торжественно встречали члены профсоюза и группа поддержки. Он поднялся в кузов и с безразличным лицом приветствовал слушателей:

– Я – Ногути Юкэн, кандидат от Партии новаторов на выборах губернатора Токио.

Дальше он невероятно монотонно стал перечислять многочисленные пункты своей идеальной политической программы. Вдруг что-то случилось с микрофоном. Ногути, не заметив поломки, продолжал говорить, но тут в противоположном углу началось выступление Тобиты Гэна – кандидата-соперника. Из его микрофона, явно лучшего качества, лился бодрый голос, и в уши первых рядов толпы, собравшейся перед Ногути, била критика Партии новаторов и ее кандидата. Исправить микрофон на месте не было никакой возможности, поэтому решили без промедления вернуться в предвыборный штаб, а потом отправиться в район Кото, но все сочли это несчастливым предзнаменованием.

Молодежь выступление Ногути разочаровало; до Ямадзаки, находившегося среди членов штаба, долетали разговоры:

– Старик что, не может говорить поживее?

– Ладно еще сойти с дистанции на середине пути. Но заявлять об этом с самого начала как-то некрасиво.

Выступления же Кадзу следовало назвать воплощением эмоций, и везде ее награждали – может, отчасти в шутку – аплодисментами. В конце концов она произнесла речь на залитой жгучими лучами послеполуденного солнца привокзальной площади в Сибуе. У ног Кадзу стояло ведро с колотым льдом, и, промокая лицо носовым платком с завернутыми в него льдинками, она говорила около получаса. Громко, слишком близко к микрофону, поэтому порой неразличимо, но ее страстный тон уличной торговки-зазывалы привлек слушателей. Кадзу вытащила на свет случай с докладной запиской императору и использовала его в своей речи:

– Я говорю как жена Ногути Юкэна. Он даже мне ничего об этом не рассказывал. Такой он человек, не кичится своими достижениями. Я же, узнав об этом случае, была поражена. Все мы, и я в том числе, живем сейчас спокойно в чем-то благодаря Ногути. Это-то меня и поразило. Ногути всегда желал мира…

Когда молодые люди с улиц Сибуи прерывали ее криками:

– Нечего тут изливаться о любви к мужу! Хватит! – Кадзу с достоинством парировала:

– Конечно, я изливаюсь. Конечно, хочу убедить вас, чтобы вы его оценили. Отдав свой голос Ногути, вы не пожалеете. Я, его жена, вам это гарантирую.

Продолжая в том же духе, она сорвала бурю оваций. Выступление все не кончалось, Кадзу блестяще излагала суть дела и не обращала внимания на настойчивые знаки устроителей, так что один из молодых организаторов раздраженно отодвинул от нее микрофон. Лед смыл всю косметику с лица Кадзу, открыв здоровую белую кожу уроженки севера, и сейчас перед собравшейся толпой оно выражало неподдельную ярость – такую, кроме Ямадзаки, видели разве что служанки из «Сэцугоан». Кадзу с криком затопала ногами по днищу грузовика:

– Почему вы отбираете микрофон! Хотите убить Ногути?!

Перепуганный организатор вернул микрофон, и Кадзу говорила еще десять с лишним минут.

Взрыв ее возмущения стал для толпы небывалым зрелищем. Лицо, освещенное красным закатным солнцем, со сверкающими капельками растаявшего льда, на глазах преобразилось и мгновенно успокоило людей. Всем почудилось, будто они видят ее обнаженной.

Однако столь длинное выступление Кадзу состоялось лишь в первый день предвыборной кампании. Бессловесный выборный штаб через Ямадзаки предложил ей впредь обходиться одной официальной страницей в четыреста знаков; по времени это составляло одну минуту. Ее также ограничили в открытом выражении чувств. Организаторы опасались, что дальнейшее излияние эмоций легко смоет вопросы о реформах в столичном правительстве и вообще о демократии.

И председатель комитета Кусакари, и генеральный секретарь Кимура, и глава секретариата Куросава согласно решению предвыборного штаба, разработанному Ямадзаки, совершали агитационные поездки по всему городу. У Ногути выступление шло за выступлением: в первой половине дня – в стратегически важных пунктах, во второй – в определенных заранее местах собраний, вечером – в наблюдательном совете и увеселительных кварталах. Он обращался и к поденщикам, и к старостам на рыбном рынке. Позади грузовика, на котором разъезжал по столице Ногути, всегда, прячась, следовала машина-шпион соперничавшей партии. Впрочем, и за грузовиком Тобиты Гэна шпионила машина Партии новаторов.

Кадзу была верна себе: с ведром колотого льда она весь день направляла машину туда, где не успевал побывать Ногути.

Утром третьего дня грузовик остановился на холме в Кагурадзаке. Несколько партийных ораторов выступили с обращениями, потом Кадзу вышла вперед, чтобы произнести минутную речь, и тут ее жутко напугало лицо пожилого мужчины, стоявшего среди трех или четырех десятков слушателей.

Летнее солнце безжалостно палило дорогу, тянувшуюся по крутому склону. Людей, по виду служащих, пришло не много. С дороги перед грузовиком на оратора, стоявшего в кузове, в основном смотрели старики, возвращающиеся из магазинов домохозяйки, дети, студенты. Грузовик остановился в тени, но часть толпы оказалась на солнцепеке. Защищаясь от солнца, многие прикрывали лица носовыми платками. Партия новаторов, как правило, везде встречала искренних, благожелательно настроенных людей. Солнечные лучи, отражаясь от чистых белых летних рубашек, только усиливали это впечатление. Белозубые улыбки под соломенными шляпами, не напудренные, сияющие, с легким пушком щеки студенток, сильные, загорелые от работы на свежем воздухе руки и шеи – вот кто чаще всего собирался у грузовика. И Кадзу любила этих слушателей.

Однако тот пожилой мужчина был в поношенной, измаранной рубашке с распахнутым воротом; в нагрудном кармане сверкали зажимы двух авторучек, в пальцах виднелась сигарета, а к груди он прижимал старый портфель. Подставляя солнцу голову с коротко стриженными седеющими волосами, он, будто в улыбке, морщил лицо. Кадзу не сразу узнала его из-за прически. Когда-то это было необычное, хорошо вылепленное лицо красавца-мужчины, но к старости оно стало изможденным и приобрело неприятный, потасканный вид.

Когда Кадзу начала свое выступление обычной фразой: «Я – жена Ногути Юкэна», она почувствовала, что этот мужчина, глядя на нее, ухмыльнулся.

Она завершила минутное выступление, поблагодарила поддерживающих ее студентов за внимание, и толпа стала расходиться. Когда грузовик уже готов был тронуться к следующему пункту, Кадзу увидела этого мужчину снова: он постучал о борт грузовика.

– Мадам, мадам! – позвал он, обнажив в улыбке пожелтевшие от никотина зубы.

Она тут же спустилась и подошла к нему. Сердце странно забилось где-то там, под полотенцем, которое было вложено в кимоно под грудью, чтобы впитывать пот. Кадзу нарочно повысила голос:

– Сколько лет прошло! Надо же, как тесен мир. Какая неожиданная встреча.

Она хорошо помнила имя – Тоцука, и тем не менее умышленно его не назвала. Чтобы скрыть тревогу, Кадзу прищурилась, якобы не в силах вытерпеть слепящее солнце, вгляделась в поезд, мчавшийся по подвесной дороге у подножия холма. В небе таяли под солнцем редкие зыбкие облака.

– В чем дело? – тихо спросила Кадзу.

– Есть разговор.

Кадзу бодрым тоном обратилась к стоявшим в грузовике организаторам:

– Я встретила знакомого, нам надо поговорить, а вы пока передохните.

Тоцука потащил ее в торговавшее льдом кафе на другой стороне улицы. Бело-голубые занавески у входа выглядели мило, но внутри, в заставленном стульями зале, царил тягостный полумрак. Войдя в кафе, Кадзу громко распорядилась:

– Отнесите людям в грузовике двадцать порций сладкой фасоли со льдом, да поскорее. А сюда – две порции, можно потом. Готовьте и быстро несите к грузовику.

Кадзу и Тоцука сели за столик в мрачном углу под календарем. Предыдущие посетители пролили воду, и столешница осталась мокрой. Кадзу показалось, хотя этого никак не могло быть, что на календаре фотография Ногути, и она пригляделась. Там оказались отпечатаны только желтый купальник киноактрисы и спасательный круг в капельках воды.

– Так в чем дело? – снова, торопясь избавиться от тревоги, спросила Кадзу.

– Ну, не спеши. Еще жарче станет. Выступление твое вполне… Я давно понял, что ты далеко пойдешь.

– Если по делу, говори скорей. Деньги?

С мужчиной, которого она не видела лет тридцать, Кадзу говорила небрежно, и лишь ее глаза, поблескивая, неотрывно следили за каждым его движением. В глубине кафе скрипело – набирали лед.

– Нет, я в последнее время заделался писателем. – Тоцука прошелся растопыренными пальцами по старому портфелю и поспешно, словно на ощупь, его открыл.

Внутри лежала куча каких-то мятых бумаг. Тоцука уткнулся в портфель и невыносимо долго что-то там искал. Солнечный свет, отразившись от кафельной плитки у входа, упал на его опущенные, невероятно длинные ресницы. Кадзу помнила, что в молодости Тоцука гордился своими ресницами. Сейчас они стали пепельными, но по-прежнему изящно прикрывали его окруженные морщинками глаза.

– А-а, вот она. – И Тоцука небрежно выложил на стол тоненькую брошюрку с надписью «Биография супруги Ногути Юкэна, составил Отвязный Рыболов»[36].

Пальцы Кадзу, когда она листала страницы, дрожали. У каждой главы было эротическое название, и содержали они описание их совместной жизни с Тоцукой, через несколько лет после того, как Кадзу девчонкой приехала в столицу. Он выступал под своим именем и изображался искренне влюбленным мужчиной, а Кадзу – распутницей. Буквально в следующих выражениях: «Из двух путей – любовь или тщеславие – она решительно, отбросив любовь, выбирала дорогу, на которой могла удовлетворить свои амбиции». В рассказах о ее последующих скитаниях, вплоть до брака, все выставлялось так, будто она достигла своего нынешнего положения, торгуя любовью, принося в жертву множество мужчин. Читая последние страницы, Кадзу поняла цель этой книжонки. Представить Ногути божественно-добрым, а Кадзу – бессовестной женщиной, обманувшей его с целью стать женой губернатора.

– Это все какой-то бред, – пробормотала Кадзу, сдерживая слезы.

– Бред или нет, это только мы с тобой знаем. – В словах Тоцуки, снова показавшего в улыбке прокуренные зубы, сквозил расчет шантажиста, отдававший нафталинным духом мелодрамы.

Складывалось впечатление, что с этим человеком можно не считаться. Теперь Кадзу впервые смогла посмотреть на него прямо. Под этим взглядом в упор Тоцука опустил длинные ресницы. Кадзу решила, что он тоже напуган.

Принесли фасоль со льдом.

– Ешь! – властно бросила Кадзу.

Тоцука прикрыл горку льда одной рукой, тщательно размял ее ложкой и, чтобы не разлить жидкость, ел, почти уткнувшись лицом в миску. Под его длинными ногтями скопилась черная грязь.

– И за сколько собираешься продать? – резко спросила Кадзу.

– Что? – Тоцука вскинул голову, но взгляд был наивный, как у щенка.

Потом он достал клочок бумаги и сделал подробный расчет. Три тысячи экземпляров, каждый по триста иен, это будет девятьсот тысяч. Немного накинуть – в общем, он хочет миллион.

– Ладно, приходи завтра в десять утра. Если хоть одного экземпляра из трех тысяч недосчитаюсь, денег не получишь. Принесешь три тысячи экземпляров, произведем обмен. Заплачу наличными.

На следующее утро Кадзу взяла в банке деньги и, дождавшись Тоцуку, как и договаривались, передала ему наличные. Полученные три тысячи экземпляров она, успокоившись, решила сжечь, тщательно упаковала и сложила в кладовке. В первой половине дня, сказавшись нездоровой, отменила свои выступления и Ямадзаки про брошюры ничего не сказала.

Через несколько дней скандальный документ, несмотря на все заверения Тоцуки, был бесплатно разослан известным лицам в Токио. Можно предположить, что число напечатанных пасквилей достигло нескольких сотен тысяч. Когда Ямадзаки со словами: «Ну, началась совсем уж беспорядочная бомбардировка» – показал брошюру Кадзу, та, едва взглянув на обложку, переменилась в лице, и стало понятно, что ей об этом известно. Пришлось все честно рассказать.

– Что за расточительство! Миллион иен сейчас большие деньги. Почему не посоветовались со мной? Подобные типы – не важно, получат они деньги или нет, – свое дело сделают. И конечно, зачинщик тут Консервативная партия.

Перед Кадзу живо всплыло лицо Нагаямы Гэнки, но она промолчала. Ямадзаки продолжал:

– Плохо, что эти скандальные документы попали в руки многим жительницам Яманотэ[37]. Пасквиль взывает к предрассудкам мелкобуржуазной морали, цель тут ясна. Да, вопрос о голосах жителей Яманотэ внушает беспокойство. Но в целом унывать не стоит.

Позиция Ногути по скандальному инциденту была поистине великолепна. Он, конечно же, прочел брошюрку, но не сказал ни слова. Глубоко оскорбленной, подавленной Кадзу мужественное молчание Ногути представлялось большим буем, неподвижно застывшим в мрачных морских водах.

У Ямадзаки уже не было свободного времени, чтобы встречаться с Ногути и с Кадзу. Все его многочисленные уроки Ногути, приходя в возбуждение, легко забывал и что-то мямлил на сцене, словно актер, пропустивший указания режиссера. Его учили: «Никак не реагируй на выкрики слушателей», – однако он часто терял хладнокровие. В районе Китидзёдзи враги и их сторонники выставили группу из двадцати с лишним человек, криком прерывавших речь. В ответ на назойливое улюлюканье Ногути в конце концов гневно вспыхнул, и его обозвали «стариканом», когда он попытался парировать крики словами: «Вы, молодежь, не понимаете…»

Ближайшее окружение Ногути беспокоилось, когда кандидат от Партии новаторов в разгар выступления серьезно оговаривался и сам того не замечал. Он целых три раза сказал, например: «Изначально нынешняя императорская Конституция…» Как ни странно, на подобные ошибки слушатели просто не обратили внимания, а само невероятно скучное выступление оценили честные пожилые граждане. Ямадзаки, узнав об этом, понял, что характерную черту японцев, а именно особое доверие к плохим ораторам, никуда не деть.

Во всех районах, где были избирательные округа, почти каждую минуту случались какие-то крупные или мелкие происшествия. Ямадзаки охрип, по каждому поводу давая указания по телефону.

– На участке А в районе Сугинами обнаружились признаки подкупа избирателей. Похоже, текут большие деньги.

– Группе наблюдателей за честными выборами быстро собрать доказательства и известить полицию.

– В части района Бункё срывают листовки с Ногути и на их место наклеивают листовки с Тобитой.

– Так! Наклейте поверх этих снова Ногути. Я распоряжусь, чтобы листовки тотчас же доставили.

– В районе Сантама от города А до города Б вечером наклеили загадочные листовки. Около трех тысяч, на картинке мерзкая уродина и деньги. Похоже, сатира на жену Ногути.

– Сейчас же свяжитесь с полицией.

Ямадзаки, вообще-то, не доверял полиции, защищавшей интересы Консервативной партии, да и молодежной группе Партии новаторов не так уж хотелось каждый день посещать участок. Но человека, который приносил известия о нарушениях, в полиции обязаны были поблагодарить, и сейчас казалось, что партия новаторов стала их любимыми посетителями.

Ногути беспокоили напрягаемые каждый день голосовые связки, так что у него вошло в привычку утром перед выходом и вечером перед сном долго полоскать горло слабым раствором борной кислоты.

Вечером он принимает ванну. Ему делают массаж. Массажист уходит, и наконец-то вокруг нет чужих людей. Ногути садится на кровать, закрывает пижаму на груди полотенцем, Кадзу подносит ему медную полоскательницу, и он начинает процедуру.

Это было почти радостное действо, непохожее на дневные баталии. Кадзу, держа полоскательницу, чувствовала себя счастливой: еще один день закончился. Ей не нравилась плотно накрывающая постель европейская москитная сетка, поэтому часть комнаты отгораживал большой белый полотняный занавес от комаров, и в безветренную погоду его основание не колыхалось.

Обращенная в сад стеклянная дверь распахнута. Свет настольной лампы у изголовья проникает сквозь занавес, собирает на нем белые тканевые волны, и ты как будто в белом храме. Кадзу в ночном кимоно, став коленями на циновку, высоко держит полоскательницу.

В череду звуков, которые издает, полоща горло, Ногути, иногда пробивается путающийся в ветках сада стрекот цикад. Точно игла, свободно прошивающая ночной воздух: кончик непременно застревает, и ночная тишина поглощает звук. Вокруг совсем тихо. Порой слышно, как где-то далеко останавливается машина, звучат пьяные голоса, но и это пропадает вместе с сигналом отъезжающего автомобиля.

Кадзу нравилась собственная поза в такие минуты. Она уставала не меньше мужа, но, думая, что несет ради него службу, точно жрица в храме, забывала об усталости. Именно в этом истинное служение и самопожертвование – и не важно, что капли выплевываемой воды летят в лицо.

У Кадзу затекали плечи, однако в присутствии мужа она не делала массаж. К счастью, ее голосовые связки были сильными, и, сколько бы она ни выступала, голос не садился.

Посмотришь вверх – Ногути, одетый в пижаму, в правой руке держит стакан, левой опирается на кровать и, откидываясь назад, старательно полощет горло. Время от времени он наклоняет голову набок, равномерно перекатывая воду во рту. В свете лампы безжалостно обнажается морщинистая, с потемневшей кожей шея. Бульканье нарастает, потом пропадает – и так повторяется несколько раз.

Кадзу очаровывало созерцание этой беспомощности. Наблюдая, она чувствовала, будто сама прилагает такие же, как и старый муж, бесполезные, неразумные усилия. Бульканье, сопровождаемое пеной и брызгами, – именно оно указывало, что муж, который сейчас у нее перед глазами, жив. Значит, и Кадзу жива, и в жизни нет места ни скуке, ни праздности.

Наконец процесс полоскания завершился. Ногути приблизил наполненный водой рот к полоскательнице, с мрачным видом выплюнул воду. Медный сосуд в руках Кадзу чуть потяжелел. Ногути вздохнул. Его лицо слегка покраснело.

И в этот момент он сказал Кадзу то, чего ни разу не говорил за пять дней процедуры. Протянул зажатый в руке стакан и предложил:

– Может, и ты пополощешь?

Кадзу не поверила своим ушам. Если она не занимается выборами, то и горло у нее не болит, а значит, в полоскании нет необходимости. Предложение мужа означало не просто внимание, но молчаливое признание ее ежедневной работы.

От этой мысли в душе вспыхнула радость. Она внимательно посмотрела в глаза серьезного мужа и почтительно приняла из его руки стакан.

В течение первой недели телевидение, газеты и радио указывали на достигнутый Ногути возможный перевес в голосах. Однако со второй недели показатели в районе Яманотэ стали падать. Сам по себе этот район должен был оставаться площадкой Партии новаторов. Конечно, скандальные материалы заметно повлияли на настроение избирателей, но с самого начала Партия новаторов была спокойна за это направление и работала там несколько небрежно.

Кадзу в силу своего непреклонного характера считала, что еще не поздно переломить ситуацию. Она останавливала грузовик на разных улицах в Яманотэ. В кварталах богачей, уехавших из города по причине жары, царило затишье, но не они служили опорой Партии новаторов. Целью агитаторов были район Сэтагая и участки вдоль железнодорожной линии Тоёкосэн: там проживало много рядовых служащих.

Однажды команда поставила грузовик в густой тени у входа в небольшой парк. В парке был бассейн для детей, и оттуда постоянно долетали шум воды и детские возгласы. На свободном пространстве между входом в парк и железнодорожным переездом разом собрались люди – ждали выступления Кадзу. Она заметила в толпе молодых людей, видимо посыльных: они сидели на велосипедах, поставив одну ногу на землю. Однако, в отличие от юношей из районов нижнего города или деревенских жителей, на их лицах витала тень далеко не наивных, насмешливых улыбок. Более того, слушатели постоянно переговаривались и, поглядывая на Кадзу, похоже, судачили о ней.

Собираясь начать выступление, Кадзу растерянно обратилась к стоявшему рядом организатору:

– Что делать? Все тут меня обсуждают.

Средних лет организатор знал, что Кадзу одолевают призраки скандала, но безучастно ободрил:

– Что-о? Да это вам кажется! Не стесняйтесь. Одно то, что они собрались, уже успех.

Кадзу вышла вперед и, как обычно, поклонилась перед микрофоном:

– Я жена Ногути Юкэна, кандидата в губернаторы от Партии новаторов.

Тут до нее долетели смешки. Кадзу, собрав все силы, выступала как во сне. Превысила минутный регламент, но сегодня организатор ничего не сказал. Однако чем дольше она говорила, тем больше ее слова напоминали песок, что впустую сыпался на головы собравшихся.

Такое впечатление сложилось отчасти из-за охватившей Кадзу паники. Она старалась сдержать эмоции, но где-то в уголке сознания билась мысль: как ее фигура выглядит в глазах толпы? Она рисовала себе портрет, изображенный в мерзком пасквиле: бедная деревенская девчонка, которая, не пренебрегая ничем, внезапно разбогатела. Какой-то немолодой мужчина, казалось, пристально разглядывал подол ее кимоно.

«Хм, при чем тут социализм? Эта женщина, верно, бесстыдно обольщала мужчин. Точно, как бы ни пылало ее тело, она ни на секунду не забывала о собственных амбициях, была абсолютно холодна. Так где же пряталось хладнокровие? В мерзнущей заднице?»

Несколько студенток смотрели на нее снизу глазами, полными ужаса, как на чудовище.

Кадзу говорила, а щеки горели от стыда; слух, казалось, постоянно ловил шепотки в толпе. «Спальня». «Тайные делишки». «Ласки». «Умеет расположить к себе». «Провоцирует». «Разврат». Фальшивые драгоценности, которыми была расцвечена та брошюра, сейчас словно сияли на губах слушателей. Слова «реформы в столичном правительстве», «активная политика против безработицы», которые произносила Кадзу, будто крылатые, но обессилевшие муравьи, падали на землю, а слова цвета сырого мяса, которые вылетали из уст толпы, переливались красными каплями в лучах солнца. И пожилые люди с палками, совершавшие прогулку, и притворно добропорядочные жены, и девушки в платьях с открытыми плечами, и молодые курьеры – все они пережевывали жизнь Кадзу и с любопытством таращились на нее.

Хотя грузовик стоял в тени, от жары все плавилось. Кадзу говорила, не вытирая, как обычно, лицо платком с кусочками льда: его заменил пробивающий тело холодный пот. Ей казалось, что люди раздевают ее глазами, срывают одежду, обнажают тело. Их взгляды проникали за ворот кимоно, хватали за грудь, добирались до живота. Невидимые ногти повсюду скребли взмокшую кожу.

Кадзу в одиночестве стояла в кузове грузовика, и невыносимые страдания повергли ее, как случается с большинством женщин, в полное душевное смятение. На железнодорожном переезде прозвучал сигнал, со слепящего неба опустился шлагбаум в черно-белую полоску, состав из нескольких вагонов с грохотом прошел мимо. И в его окнах – тоже людские лица, бесчисленные глаза, которые с интересом вглядывались в нее.

Кадзу, как приговоренная к сожжению, подняла глаза к небу. Над низкими крышами загородных домов топорщились плотные облака, их облитая светом громада тянулась к зениту.

Выступление закончилось. Кадзу, в состоянии, близком к беспамятству, грузовик повез к следующему пункту.

Как раз в это время начались выборы депутатов в районные советы. По такому случаю Консервативная партия приобрела три тысячи громкоговорителей, которые использовала в Токио на каждом углу для постоянных нападок на Ногути. Партия новаторов смогла выставить на выборы не больше четырехсот кандидатов. И четыреста мегафонов.

Одновременно в Консервативную партию рекой потекли средства, таким потоком, будто прорвало плотину. Деньги же Кадзу почти закончились, и добыть еще было неоткуда. К восьмому августа стало понятно, что все с грохотом катится к провалу. Ни одна газета уже не предсказывала Ногути победу.

Девятого августа, накануне дня голосования, было сыро и мрачно, словно вернулся сезон дождей. Зарядил бесконечный ливень, нависла влажная духота. Ямадзаки использовал как последнее средство телефонные книги, составленные по роду занятий, и накануне вечером приготовил список в пятьдесят тысяч человек. Он решил отправить телеграммы: «Ногути опасности прошу поддержки» – за подписью председателя комитета Кусакари и утром девятого числа принес в Профсоюз почтовых работников текст. Ямадзаки просил обратить на телеграммы особое внимание – не важно, дойдут они все до адресатов или нет. Председатель Профсоюза почтовых работников с радостью откликнулся на просьбу.

Однако во второй половине того же дня пронюхавшая об этом Консервативная партия, которая намеревалась собственными телеграммами парировать удар, получила на Центральном почтамте отказ. Сторонники Тобиты сразу задействовали министра связи. Сверху спустили административный приказ, и вечером от имени Консервативной партии разослали сто тысяч – в два раза больше – телеграмм.

В четыре часа дня, в доме Ногути, Ямадзаки позвали к телефону. Раздвигая толпу набившихся в дом репортеров из газет, с телевидения и радио, он подошел. Голос помощника из штаба подготовки к выборам звучал возбужденно:

– Страшное дело! Сейчас поступили телефонные звонки из шести районов: Фукагава, Сибуя, Синдзюку, Икэбукуро, Сугинами, Китидзёдзи. Там везде разбрасывают листовки. «Ногути Юкэн в тяжелом состоянии», «Ногути Юкэн при смерти». Говорят, разносчики экстренных выпусков газет звонят в колокольчики и раздают эти листовки бесплатно!

Ямадзаки сообщил собравшимся в доме журналистом о безобразном инциденте. Кадзу, услышав новость, с криком бросилась в свою комнату. Ямадзаки поспешил следом.

Кадзу рыдала, рухнув на пол посреди комнаты. Из-за дождя здесь было невыразимо мрачно.

Ямадзаки, успокаивая, погладил ее по спине. Кадзу вскинулась, лицо ее заливали слезы и гнев. Она схватила Ямадзаки за отвороты пиджака и принялась трясти:

– Поймайте этого преступника! Прямо сейчас, поймайте. Какая грязь! Какая низость, использовать такие грязные методы… Если мы проиграем, мне останется только умереть. Я потеряла все, что у меня было. Если мы проиграем… Этот негодяй убил меня. Ну же, быстрее, идите и схватите его… Ну же!

Она несколько раз повторила «Ну же!», голос ее постепенно терял силу. Распростершись на полу, Кадзу умолкла. Ямадзаки поручил ее заботам понимающей служанки и, продравшись сквозь шумную толпу в коридоре, вернулся к телефону.

Вечером около девяти часов все утихомирились. Группы с телевидения и радио на тот случай, если Ногути завтра победит на выборах, записали интервью и отсняли сюжеты с новым губернатором и его супругой.

В этой чудовищной, насквозь фальшивой записи присутствовало что-то до омерзения нереальное. Ногути равнодушно отвечал на вопросы, добросовестно, без всякого интереса излагал планы будущего столичного правительства. Правда, сухость человека, получившего такой пост, никого не смущала.

– А ваша супруга?

Когда ведущий задал этот вопрос, Кадзу как раз появилась в гостиной. Она переоделась в кимоно для выходов, припудрилась, была спокойна и улыбалась, в целом – безупречна.

Когда всех репортеров проводили, Кадзу сказала в спину Ямадзаки – тот впервые слышал, чтобы ее голос звучал так слабо:

– Знаете, мы столько пережили, а теперь я почему-то чувствую, что мы проиграем… Ведь я могу так сказать?

Ямадзаки обернулся, но не нашелся, что ответить. Впрочем, она и не ждала ответа: душной влажной ночью в темном коридоре ее лицо, вдруг озарившееся внутренним светом, сияло. Будто во сне, Кадзу проговорила:

– Но все будет хорошо. Да? Мы победим, верно?

Глава пятнадцатая

Этот день

Изводивший всех накануне дождь прекратился, десятого августа прояснилось – хорошая погода для голосования. Кадзу встала рано, поставила в эркере гостиной цветы. В низкую широкую вазу с водой, от которой веяло прохладой, она поместила пять кувшинок, создав композицию в стиле Адати[38], которому когда-то давно обучалась. И уже от этого занятия вся покрылась пóтом.

Прозрачность воды, успокоившейся после погружения цветов, привела Кадзу в душевное равновесие. Рассветный розовый оттенок жестких, скульптурного вида кувшинок отражался в воде, лилово-алая обратная сторона глянцевых листьев бросала дивную тень. Кадзу гадала, рассматривая цветы со всех сторон. Может быть, в их расположении, которое соответствовало правилам композиции, она увидит намек на свою судьбу.

Она пожертвовала сегодняшнему дню все свое имущество, всю душу. Трудилась на пределе человеческих сил, каких только унижений и мук не вынесла. Все знают, что она доблестно сражалась. Никогда прежде ее страстный дух не находил себе столь длительного, столь удачного применения. Изо дня в день ее поддерживала абсурдная уверенность, будто стоит ей что-то задумать – и она непременно воплотит это в жизнь. Обычно такое ее убеждение смутно витало в воздухе, но за последние месяцы постепенно прочно утвердилось на земле, и она больше не могла без него существовать.

Кадзу не отрываясь смотрела на кувшинки, покоившиеся в плоской вазе.

Вода символизировала для нее ту массу неизвестного народа, которая сегодня придет на избирательные участки. Раскрывшиеся цветы – самого Ногути. В воде тонуло отражение цветов, вокруг каждой иголочки, на которые накалывали стебли, кружились пузырьки пены. Вода, казалось, предназначалась исключительно для этих цветов, существовала лишь для их отражения.

В распахнутом окне эркера мелькнул силуэт птицы, с протянувшейся перед окном веточки сорвался пожухлый листик, скользнул по воздуху, словно санки по снегу, и упал в середину композиции. Вода не шелохнулась, сморщенный желтовато-коричневый листочек тихо лег на поверхность. Он напоминал безобразного свернувшегося червяка.

Если бы Кадзу не настроилась гадать всерьез, она без раздумий выбросила бы увядший лист, но сейчас его зловещий вид омрачил душу, и она горько пожалела, что затеяла никчемное гадание, вызвавшее такое смятение чувств.

Она опустилась на стул и некоторое время играла веером, глядя на телевизор. На его синеватом экране вскоре должны появиться сообщения о том, как идут выборы, но пока ничего не было, и туда только косо падали солнечные лучи.

Кадзу приняла утреннюю ванну после Ногути, старательно наложила косметику, переоделась в заказанное специально к этому дню праздничное кимоно. После дней, проведенных за работой в предвыборной кампании, когда она намеренно, даже больше обычного не обращала внимания на свой внешний вид, праздничное кимоно подтянуло тело. Вытканный на тяжелом серебристо-сером шелке пейзаж запечатлел рыбную ловлю с бакланами – лаково-черных птиц освещал густо-красный огонь. Узорчатый шелковый пояс оби с вышитыми серебром на желтом фоне узким серпом луны и прозрачными облачками; на шнуре – пряжка с бриллиантами.

Столь пышный наряд вполне мог испортить настроение Ногути, но Кадзу желала отправиться в участок для голосования во всей красе, пусть и такой ценой. Не говоря уже о том, что завершились дни, когда она, обливаясь потом, задыхаясь от пыли, вела борьбу. Сегодня, при всей неопределенности, Кадзу чувствовала потребность отблагодарить свое тело роскошью, которой жаждала душа.

Она отправилась в комнату, чтобы помочь одеться Ногути, и его вид переполнил ее сердце радостью. Ногути уже сам выбрал один из тщательно отглаженных по распоряжению Кадзу костюмов, который он впервые надел в тот день, когда объявил, что баллотируется на пост губернатора.

Ногути, по обыкновению, даже не улыбнулся, но Кадзу глубоко тронуло его внимание и то, что он ни слова не сказал про ее внешний вид. По пути к месту голосования, молча сидя рядом с мужем в машине, она смотрела на торговые улицы, освещенные безжалостно жарким утренним солнцем, и думала, что, получив подобные впечатления, можно и проиграть.

Наверное, то был момент наивысшего слияния душ этих очень самостоятельных супругов, но ощущение безоблачного счастья не покидало Кадзу и в начальной школе, где был устроен избирательный пункт. Там она под вспышками фотоаппаратов газетных репортеров и камер корреспондентов новостных программ, следуя за мужем, опустила бюллетень в ящик.

Голоса подсчитывали на следующий день. Утренние газеты давали прогнозы, которые справедливо распределились между кандидатами. Один политический комментатор предсказывал победу Тобите, другой – Ногути, а кто-то, не упоминая о победе, говорил, что решение, видимо, примут по фотографии, по лицу кандидатов. Кадзу с утра обуревали эмоции. Прогноз обязательной победы возбуждал, а возможное поражение виделось крушением мира. Подсчет голосов начался с восьми утра, в одиннадцать часов появилась первая информация. Супруги сидели в гостиной у телевизора. В первую очередь сообщили о голосах, поданных в столичных участках Сантамы.

Кадзу, не в силах унять дрожь, словно в бреду, шептала:

– Сантама! Сантама!

Перед глазами всплыла ночная цепочка бумажных фонариков на фольклорном фестивале. Надвинувшаяся после того, как их зажгли, чернота гор. Аплодисменты, эхом отразившиеся от склонов. Загорелые лица деревенских женщин, их полные осторожного любопытства глаза, доброжелательные, сверкающие блеском металлических зубов улыбки. Кадзу впилась ногтями в подлокотники кресла; от напряжения ее бросало то в жар, то в холод. Какое-то время она была не в состоянии говорить, потом выдохнула:

– Сантама в самом начале – счастливое предзнаменование. Там мы победим.

Ногути не отозвался.

На экране появилась надпись «Срочные новости», раздался голос диктора.

Ногути Юкэн – 257 802 голоса

Тобита Гэн – 277 081 голос

Кадзу почувствовала, как от лица отхлынула кровь и безумное желание не допустить крушения надежд тяжелой железной плитой придавило сердце.

В два часа дня окончательно подтвердили победу Тобиты Гэна. Число поданных за него голосов превысило миллион шестьсот тысяч, почти на двести тысяч больше, чем у соперника. Даже в Осаке победила Консервативная партия. Диктор сообщил: «Только что консервативные силы убедительно показали, что сохранили ключевые позиции на востоке и западе».

Кадзу недоумевала, почему равнодушно восприняла столь несправедливый результат. Победили деньги и интриги политического противника. Она вспомнила, как за несколько дней до голосования, когда ее средства почти иссякли, на счета Консервативной партии рекой потекли огромные суммы. Деньги, словно в безумном танце, текли по улицам и брали в плен жадных до них или очень бедных людей. Деньги сияли выглянувшим из-за туч солнцем. То было злое, дурное солнце. Под его лучами в мгновение ока началось буйство ядовитых растений, повсюду змеями поползли лианы, их жуткие руки тянулись там и сям из города к летнему небу.

Кадзу, не пролив ни слезинки, выслушала мужа, заявившего, что им нужно нанести визит в штаб Партии новаторов.

В этот день Ямадзаки все никак не мог встретиться с супругами. Когда он пришел в штаб, они уже ушли.

Ямадзаки педантично улаживал дела в штабе предвыборной кампании, постепенно проникаясь оглушительной реальностью поражения. Это не значило, что прежде он не допускал мысли о проигрыше Ногути; по меньшей мере, за несколько дней до голосования он это предчувствовал. Однако есть такой способ – довериться случаю. Голоса капризно колеблющихся избирателей, что типично для большого города, бывает, меняются непредсказуемо. В Ямадзаки боролись два чувства: надежда на удачу и профессионально обоснованное примирение с провалом. Сейчас же душу его заволок мрачный, тяжелый туман.

Так получилось, что он с юности привык к разочарованию, которое постигало в его стране силы, стремившиеся к переменам. Другими словами, Ямадзаки всегда ставил на утрату иллюзий, он словно заключал пари со своими юношескими надеждами. Этого по-настоящему закаленного в битвах, несгибаемого ветерана избирательных кампаний одолевала страсть к жертвенности. Неправедная, добытая властью денег победа на выборах ничуть его не удивила. Ведь это естественно – видеть на дороге гравий и конский навоз.

По правде говоря, у Ямадзаки стыла душа, поэтому он любил и тянулся к топке под названием «выборы», куда без разбора закидывали и ценнейшие породы дерева, и грязный мусор. Он любил мощные, замешенные на интересах эмоции вращавшихся в политике людей. Любил ту непомерную силу, которая обязательно приводила человека в бурное неистовство. Любил, какие бы трюки за тем ни стояли, безумный накал выборов, их особый политический жар. Он собирал все эти богатства в пустую сокровищницу своего сердца, заполнял вакуум чувствами, которые возбуждали многих, кто пережил такую же катастрофу и испытал те же чувства.

Поэтому в движениях его души, окутанной тяжелым туманом после поражения Ногути на выборах, было что-то нарочитое. Этого гедониста разочарований в определенной степени влекло трагическое зрелище и то душевное состояние, которое возникает у человека в случае проигрыша.

Вечером в такси, направлявшемся к дому Ногути в Сиинамати, Ямадзаки думал о роли персонажа, которому следует проявить участие, – о роли, которую он должен теперь сыграть. Оставалось только это, и ничего больше.

Войдя в ворота, он всем телом ощутил людную атмосферу дома, где произошло несчастье. Перед воротами стояли машины репортеров, повсюду безостановочно сновали люди: было заметно, что они сдерживают проявление чувств и поэтому выражением лиц напоминают присутствующих на похоронах. Любой, кто уходил отсюда, наверное, сделав несколько шагов за ворота, с облегчением смеялся, будто сбросил с плеч тяжкую ношу и вернулся к жизни.

Весь дом, в том числе и коридор, был заполнен людьми. Ямадзаки заглянул в гостиную, взглядом поприветствовал Ногути – тот, окруженный журналистами, сидел в глубине комнаты. В коридор проникли сдавленные рыдания; постепенно они становились громче. Присмотревшись, Ямадзаки понял, что плакала Кадзу, обнимаясь с женщинами из группы поддержки.

Ее позвали, и она, поспешно вытерев слезы, отправилась в гостиную, вскоре вышла оттуда, опять заплакала, и снова ее позвали. В пудренице уже не хватало пудры, чтобы привести в порядок лицо. Желая защитить Кадзу, Ямадзаки отвел ее в кабинет Ногути и сказал:

– Прошу вас, запритесь здесь.

Кадзу, сгорбившись, села на ковер. Одной рукой она упиралась в пол, другой медленно поглаживала горло. Лицо ее застыло; так она обычно смотрела на Ногути. Из распахнутых глаз, словно вода из треснувшей цветочной вазы, безостановочно лились слезы.

После десяти вечера все, кто имел отношение к средствам массовой информации, покинули дом; воцарилось абсолютное одиночество. Столкнувшись с ним, Ямадзаки впервые осознал, что ненавидит и боится именно этой заброшенности в доме.

Аромат курений против москитов вызывал ассоциации с ночью бдения у тела покойного. Супругов Ногути сейчас окружали только самые близкие люди; те мало говорили и пили пиво с простой закуской. По одному незаметно уходили. Ямадзаки собрался покинуть дом последним, но его задержали.

Супруги вместе с ним уединились в маленькой комнате Кадзу. Ногути, ни к кому конкретно не обращаясь, произнес:

– Спасибо за ваш труд. Я, пожалуй, переоденусь.

Он привычно хлопнул в ладоши, чтобы позвать горничную, но Кадзу остановила его, достала из ящика приготовленное кимоно и сама переодела мужа. Принимая из рук жены мягкий пояс, Ногути сказал:

– Для тебя это тоже стало тяжким испытанием. Теперь тебе нужно успокоиться.

И тут он заплакал. Ямадзаки впервые видел его слезы.

Ямадзаки встал на колени, оперся руками на циновку, глубоко поклонился:

– Прошу простить меня за то, что мы не достигли цели.

Увидев слезы мужа, Кадзу, уже не сдерживаясь, зарыдала в голос.

Ямадзаки не понимал, почему его пригласили именно сюда. Вряд ли они нуждались в присутствии чужого человека, чтобы обнажить друг перед другом свои истинные чувства. Видимо, оба считали Ямадзаки самым близким даже среди близких людей. Как бы они ни вознаграждали его за труды, сколь бы большое доверие ни выказывали, теперь у них остался только этот глубоко личный способ выразить свою признательность. Или, быть может, они считали, что Ямадзаки сумеет спасти их от жуткого одиночества, с которым они столкнулись, безусловно полагаясь на него, надеясь на него, доверяя ему во всем.

Слова, которые Ногути, расслабившись после переодевания, сказал жене, отдавали европейской театральной сценой. Ногути был далек от сентиментальности, во всяком случае в официальной сфере жизни, но когда он выплескивал чувства в домашней обстановке, в нем пробуждалось нечто старомодное и глубоко героическое. Именно этим жила его душа, то были его подлинные устремления. И тогда на него нисходил дух древней китайской поэзии. У сидевшего рядом Ямадзаки, когда он услышал реплику Ногути, в памяти сами собой всплыли строки то ли из «Возвращения домой» Тао Юань-мина[39], то ли из «Сорока пяти» Бо Цзюй-и[40]: «Может статься, будущей весной сложу я у подножия Лушань[41] хижину под соломенной кровлей».

На деле Ногути выразился куда прозаичнее. Он жестким, приказным тоном сказал, глядя мимо Кадзу:

– Все, больше я политикой не занимаюсь. Дважды в жизни бросал это дело. У меня были идеи, они важнее победы. Ты приложила много сил. Действительно приложила много сил, но теперь мы станем жить в уголке, потихоньку, только на пенсию. Как дед с бабкой.

Кадзу, опустив голову, кротко ответила:

– Да.

Глядя на застывшую фигуру этой женщины, Ямадзаки испытывал странные чувства. В ее пылких излияниях всегда было нечто жуткое. Не знавшая покоя энергия металась туда-сюда, скорбь распрямлялась пружиной непредвиденного восторга, а радость была, в свою очередь, предвестником отчаяния. Сидящую на корточках Кадзу переполняла печаль, подрагивали от рыданий вышитые на банте пояса нежные колокольчики, но тело, которое должно было послушно соглашаться, словно бы горело напрасно подавляемым мрачным пылом.

Ямадзаки собрался уходить. Ногути вежливо поблагодарил его и сказал, что устал, поэтому попрощается с ним здесь. Кадзу, утирая слезы, вышла проводить.

Они свернули в коридор, впереди уже виднелась прихожая. Кадзу потянула Ямадзаки за рукав пиджака, остановила. В полумраке ее заплаканные глаза вдруг ярко заблестели. Следы небрежно, без заботы о внешности, вытертых слез, глубокие при слабом свете тени под глазами и носом, потеки пудры – все смешалось и выглядело причудливым гримом. Лицо Кадзу оставалось закаменевшим, но сверкавшие между приоткрытыми губами зубы и блеск глаз придавали ей сходство с хищником, преследующим добычу. С нажимом, очень тихо, она произнесла:

– Они сволочи, мы проиграли деньгам и лживой пропаганде премьера Саэки и Нагаямы Гэнки. Да еще этот подонок Тобита! Убила бы! Всех убила бы! Послушайте, нет ли какого-нибудь способа сейчас скинуть Тобиту? Какого-нибудь хорошего компромата? Нарушений, наверное, было полно. Как бы надрать ему задницу? Вы-то наверняка можете. И вы просто обязаны.

Глава шестнадцатая

Орхидея, апельсины, кровать

Ногути, как и все немногословные люди, придавал большое значение каждому слову. Это касалось не только его собственных обещаний; он не сомневался, что исполнят и отданный им приказ. Все, о чем он говорил, полагая важным, естественно, должно было стать таковым. Поэтому вечером, после поражения на выборах, сказав, что дальше они будут на пенсию вести скромную жизнь «деда с бабкой», Ногути решил, что Кадзу с ним полностью согласна.

Кадзу тогда ответила «да», но в круговерти дел после неудавшихся выборов, в том числе во время благодарственных визитов, заметила, какая невероятная тяжесть сокрыта в этом коротком слове. Она подтвердила готовность лечь в одну могилу, о чем всегда мечтала. Однако ее «да» означало именно согласие вместе пройти по заросшей мхом тропинке прямо к могиле.

Разные дела отвлекали ее от забот. Начались выборы в палату представителей парламента, и к Ногути, и к Кадзу обращались с просьбой выступать в поддержку кандидатов. Оба с радостью, щедро и открыто помогали людям, в выступлениях Ногути замелькал юмор, у Кадзу пропала стеснительность. Теперь агитация получалась лучше, чем когда они делали это ради победы Ногути. Во время предвыборной кампании такого не случалось, теперь же супруги за ужином часто хвалились друг перед другом реакцией слушателей.

Ногути нравилось думать, что, лишившись всего, что ему предстояло потерять как материально, так и социально, он взамен обретет спокойное, тихое счастье в размышлениях, которым так любил предаваться. То было совсем простое, лирическое спокойствие души, столь естественное для возраста Ногути, но не слишком естественное для возраста Кадзу.

Тем не менее даже Ногути явно преувеличивал это спокойствие. Как-то на обратном пути из штаба партии новаторов он купил горшок с орхидеей дендробиум.

Кадзу, встречая его дома, заметила:

– Ну что же ты сам несешь горшок? Если из магазина не могут доставить, позвонил бы, и я бы послала прислугу.

Кадзу не рассмотрела как следует цветок, в ее словах слышалась не столько забота, сколько ворчание, поэтому Ногути закапризничал. Взяв горшок, она вдруг поняла, что за растение принес муж. Это был тот самый дендробиум, о котором он когда-то рассказывал ей за обедом в ресторане «Сэйёкэн» в Уэно.

Цветок привел Кадзу в смятение. Внимание, которое проявил Ногути, надев в день голосования приготовленный ею пиджак, ее глубоко тронуло, но принесенная сегодня орхидея подобного чувства не вызвала. Это был жульнический прием, каким высохшая старческая рука собиралась завладеть Кадзу, – в нем сквозило желание прочно связать ту выцветшую, потускневшую в памяти орхидею с алой кромкой по краю лепестков и свежую нынешнюю. Это самодовольное старческое кокетство с легкостью переносило воспоминание в будущее, ставило в один ряд засохший, хранившийся в воспоминаниях цветок с живым растением и, казалось, стремилось заключить Кадзу в тщательно сплетенный, мрачный венок.

На всякий случай она несколько часов делала вид, что ничего не понимает, но уже в спальне спросила:

– А как называется этот цветок? Там, в «Сэйёкэн», ты мне говорил.

Откашлявшись перед сном, Ногути повернулся спиной к Кадзу – виден был лишь седой затылок. Он шумно заворочался под легким летним одеялом, из-под которого ворчливо донеслось:

– Дендробиум.

Наступил сентябрь.

Впервые после окончания выборов Кадзу пригласила Ямадзаки встретиться вне дома. Для этого она предпочла фруктовый зал магазина «Сэмбикия» в Гиндзе.

В легком летнем кимоно с узором из точек, напоминавшим акулью кожу, Кадзу после долгого перерыва снова шла одна сквозь толчею в Гиндзе. Вокруг сновали группы загорелых молодых людей, только вернувшихся после отдыха в местах, где они скрывались от городской жары. Кадзу вспомнила, как когда-то, наблюдая за здешними обитателями из окна пятого этажа концертного зала, испытала необычайный душевный подъем. Но теперь это была просто толпа, которая не имела к ней никакого отношения. Несмотря на многочисленные агитационные предвыборные выступления, никто не узнавал ее в лицо.

«Эти люди, пока кто-то в предвыборной гонке обливался потом, отдыхали там, где царила прохлада».

Несмотря на подобные мысли, Кадзу не могла отделаться от ощущения, что между нею и толпой нет никакой связи и все попытки установить таковую тщетны. Под жаркими лучами спешили по своим делам прекрасно одетые люди. Между ними вообще отсутствовали какие-либо связи.

Она наконец-то добралась до магазина, где в витрине красовались сверкавшие глянцевитыми листьями растения и экзотические фрукты. Вдруг на нее посмотрела немолодая женщина в белом костюме и белой шляпке. Кадзу вгляделась и вспомнила эти прочерченные ниточкой брови. Мадам Тамаки. После взаимных приветствий, наполненных сокрушениями по поводу долгого перерыва в общении, мадам произнесла:

– Я вам доставила тогда массу хлопот…

Кадзу услышала в этом якобы извинении упрек. Они стояли перед полками с соками и апельсинами, поставляемыми компанией «Санкист»[42]. Мадам Тамаки за разговором разворачивала красные обертки с английским текстом и трогала кожуру плодов, выбирая, какие купить.

– Куда-нибудь ездили летом?

– Нет, – отрезала Кадзу.

– А я вчера вернулась из Каруидзавы[43], но в Токио по-прежнему жарко.

– Действительно, жара еще держится.

Мадам Тамаки, похоже, уловила возмущение в ответах Кадзу.

– Ах, во время выборов меня не было в Токио. Жаль; я, конечно же, голосовала бы за господина Ногути. Очень сожалею.

– Благодарю вас, – отозвалась Кадзу на эту откровенную ложь.

Мадам Тамаки в конце концов выбрала три апельсина.

– В этом сезоне они такие дорогие. В Америке-то это просто мусор.

С этими словами она, несомненно из тщеславия, на глазах у Кадзу велела стоявшей здесь же продавщице упаковать фрукты. Кадзу, желая проверить, не появился ли Ямадзаки, оглядела малолюдный зал. Над пустыми столами вращались лопасти вентиляторов.

– Муж любил апельсины. Поставлю ему дома на алтарь. Да, муж так и не узнал, что вас и господина Ногути связал бог любви.

– Я тоже должна преподнести на алтарь вашему мужу апельсины.

– Да я не это имела в виду…

Кадзу сама не понимала, что на нее нашло и почему она повела себя столь неподобающе. Сандаловым веером, которым обмахивалась, она поманила к себе продавщицу и попросила подготовить подарочную коробку с двумя дюжинами апельсинов. Мадам Тамаки чуть изменилась в лице и застывшим взглядом со злостью смотрела на Кадзу, промокая пот на щеках сложенным кружевным платочком.

Продавщица упаковала в большую коробку две дюжины апельсинов; пока она заворачивала коробку в красивую бумагу и перевязывала нежно-персикового цвета лентой, обе женщины хранили молчание. Кадзу, помахивая веером, вдыхала яркий запах фруктов, заглушавший аромат сандала, и наслаждалась этим молчанием. Она всем сердцем ненавидела эту женщину. Чудовищно ненавидела. Повисло молчание; Кадзу оно поистине развлекало.

Мадам Тамаки выглядела как преследуемый шпион. Кадзу прекрасно понимала, о чем та думает, и это ее радовало. Мадам стыдилась показать разочарование в случае, если подарок приготовлен кому-то другому, но считала, что больше должна стыдиться, если апельсины предназначены для возложения на их собственный домашний алтарь в память посла Тамаки. Поэтому не могла спокойно наблюдать, как продавщица тщательно перевязывает лентой коробку.

И вот женские взгляды скрестились. «Выскочка», – сказали глаза мадам. «Лгунья, – читалось во взгляде Кадзу. – Вернется домой и наверняка сама слопает эти три заморских фрукта».

– Я прощаюсь с вами. Была очень рада повидаться. Будет свободное время – приходите с мужем в гости.

– Всего вам доброго. Коробка тяжелая, я закажу доставку. Возложите, пожалуйста, дома апельсины на алтарь. – Кадзу веером указала на упакованную коробку.

– Ах, зачем вы, так неудобно! Ах…

Невнятно бормоча извинения, мадам Тамаки подхватила свой маленький пакет и поспешила на улицу, под палящие лучи послеобеденного солнца. Взгляд Кадзу зацепился за острые кончики каблуков на белых туфлях удаляющейся женщины, что привело ее в прекрасное расположение духа: «Прямо удирающая белая лиса».

На смену этой лисе в магазин вошел Ямадзаки, чья фигура еще хранила напряжение предвыборной борьбы.

– Опаздываете, – довольным тоном произнесла Кадзу, направляясь вглубь фруктового зала.

Они заняли места в кафе магазина, заказали прохладительные напитки. Продавщица подошла уточнить, куда доставить апельсины. Кадзу назвала имя Тамаки, велела принести телефонную книгу, отыскала там адрес.

– Я думал, делать такие экстравагантные подарки теперь неприлично, – сказал Ямадзаки.

– Не говорите так. Мне нужно отвлечься от постоянных призывов: «Пожалуйста, поддержите меня!»

Ямадзаки не уловил смысла сказанного, поэтому просто прикрыл лицо влажной салфеткой.

– Что там с «Сэцугоан»? – безучастно спросила Кадзу.

– Что именно вас интересует?

– Как и предполагали, будут его дробить?

– Скорее всего, это неизбежно. Разница получается в четыреста или пятьсот тысяч. Я много советовался с продавцами недвижимости – результат один и тот же. Если продавать как есть, получим максимум сто миллионов, и даже эту сумму покупатель сразу не выплатит. Там еще ведь сад и чудесные постройки.

– Это включая и движимое имущество?

– Конечно. Однако если продавать отдельными участками, разделив на сто и двести цубо, то, поскольку место очень удобное, точно получим сто сорок или сто пятьдесят миллионов.

– Так вы считаете, стоит продавать отдельными земельными участками?

– Жаль, но другого способа нет.

– Жаль не жаль, что уж тут говорить.

– Парк и здания – национальные сокровища. – Ямадзаки вопросительно взглянул на Кадзу. – В таком случае вы вряд ли снова откроете там ресторан.

– Говорить об этом бесполезно. Здание и земля трижды заложены за восемьдесят пять миллионов, все движимое имущество – за семь миллионов. Ресторан был модным, но это не та сумма, которую можно вернуть. Со дня закрытия прошло больше четырех месяцев, в последнее время общество стало забывчивым. Да еще… я вам не говорила, но в мое отсутствие растрачено почти три миллиона иен из средств ресторана. Как говорится, пришла беда – отворяй ворота. В любом случае вновь открыть ресторан невозможно. Я и Ногути тоже твердо обещала продать «Сэцугоан», потому и прошу вас помочь.

Возразить на столь замечательную речь Ямадзаки было нечего.

– Сегодня у вас ко мне какое-то дело? – спросил он, осушив одним глотком стакан виноградного сока.

– Да нет, ничего особенного. Хотела спросить о распродаже земельных участков и предложить, чтобы отвлечься, сходить вместе хотя бы в кино.

– Господин Ногути остался один дома?

– Нет. Вроде бы отправился на встречу школьных выпускников. Ему будет неприятно, если подумают, будто он не пришел, потому что стыдится поражения на выборах. Ну а я, как обычно, сказала, что иду к старой подруге на заседание клуба народной песни и танца, и получила разрешение выйти из дома. На всякий случай отправила в актерскую уборную всякие закуски.

– Те самые апельсины?

– Да, вроде того.

– Вы всегда найдете выход из положения.

Они переглянулись и рассмеялись, а потом вернулись к деловым разговорам. Все свелось к обсуждению того, что произошло с Ногути, когда у него прямо-таки разбилось сердце. Он решил, что продаст все имущество, заплатит долги и переедет в арендованный домик, который нашелся в захолустной части района Коганэи в Токио. Мебель из дома Ногути вместе с самим домом можно было продать не меньше чем за пятнадцать-шестнадцать миллионов. Для проведения аукциона по продаже домашнего имущества решили использовать закрытый для посетителей «Сэцугоан». Туда уже привезли коллекцию картин, антиквариата и редких европейских книг.

– Продажа ведь послезавтра?

– Да. Хорошо бы дождя не было.

– А что такое?

– Сад ведь тоже нужно будет использовать, вы же понимаете.

Они попросили вечернюю газету и стали выбирать фильм. Искали что-то легкое, забавное, ведь в кино собирались, чтобы отвлечься. Увы, Кадзу не любила комедий.

Ямадзаки с гнетущим чувством наблюдал, как Кадзу, почти касаясь щекой развернутой перед ними газеты, старательно водит по шрифту белым пальцем с обручальным кольцом, и спрашивал себя, кто же он для этой женщины. Только с мужчиной, которого не любила, Кадзу вела себя как настоящая возлюбленная, покладистая любовница – капризная, наивная, даже немного эгоистичная и с налетом деревенщины. Но стоило ей оказаться перед мужем, которого она любила бесконечно, ее «естественность» исчезала. Ямадзаки, несомненно, видел Кадзу такой, какой Ногути ее совсем не знал. Однако у него не было причин считать это привилегией, за которую следует благодарить судьбу.

Оба уже устали выбирать кинотеатр.

– Мне расхотелось в кино.

– И не надо, раз не хочется. Нам сейчас незачем специально искать развлечения. Пока еще вы заняты, но постепенно вами овладеет пустота, с которой ничего не поделать. Пустота, когда нет желания и пальцем шевельнуть, – заключил специалист по выборам.

Через день в «Сэцугоан» с утра началась распродажа имущества из дома Ногути. На аукцион выставили все подчистую.

Крупную мебель расположили на ковре, постеленном на газоне. Солнце припекало особенно сильно; казалось, вернулось лето. Внимание посетителей привлекла одна из парных кроватей. На этих кроватях еще накануне спали супруги Ногути. Ложа были застелены покрывалами из камки, но на покупателей они производили странно жалкое, щемящее впечатление.

Одна кровать стояла в некотором отдалении от расположенной в центре газона мебели. Залитый безжалостным солнцем начала осени узорчатый шелк тускло-зеленого с голубоватым оттенком покрывала неприятно резал глаз. Сквозь кроны высоких сосен, каштана и железного дерева пробивалась небесная синева, кровать как-то нелепо смотрелась в центре сада, где от запущенного газона пахло сеном.

– Вот это удобно. Для нее там самое место, – заметил невоспитанный гость.

Спустились сумерки, на кровать упали тени ветвей, и ее укутал стрекот вечерних цикад.

Глава семнадцатая

Призрак могилы в вечерних облаках

Предсказание Ямадзаки, что наступит пустота, когда не захочется даже шевельнуть пальцем, пугало Кадзу, как ничто другое. Когда же такое произойдет? Через десять дней? Может, завтра? Или все уже случилось, а она и не заметила?

Такие мысли вызывали у Кадзу невыразимую усталость. Она не была уверена, что справится с этой пустотой, но за половину прожитой жизни несколько раз испытывала подобное и на сей раз предчувствовала нереально огромный вакуум.

Кадзу пыталась представить, как будет выглядеть такое чудовище, но в фантазиях не могла постичь облик того, чего раньше не видела. Каким бы ужасным ни был лик монстра, если у него есть лицо, все не так плохо. Но вдруг у него вовсе нет образа?

Участие в предвыборной кампании открыло Кадзу глаза на собственный характер. То, как она до сих пор туманно представляла себе себя, было разложено по полочкам, обнаружились разные особенности: в чем-то она сильна, в чем-то слаба, в одних ситуациях проявляла стойкость, в других шла на компромисс. Из этого проистекало, что Кадзу уже не совладать с любой пустотой. Ей она предпочитала полную драмы жизнь. Безвоздушному пространству предпочитала хлещущий тело северный ветер.

Среди всех треволнений Кадзу неотступно преследовала мысль, где взять деньги на открытие ресторана. Безнадежная, нереальная затея, но она не могла не думать об этом. И прекрасно все осознавала. Знала и тем не менее тянулась к этой идее, как взгляд тянется к солнцу, сияющему серебром на краю хмурого неба. Невозможность – основа его блеска, она сверкает и искрится. Чудеснейше устроилась в небе. Сколько ни отводи глаза, они снова обращаются к блеску; это-то и есть невозможное. Мельком взглянув, все остальное потом станешь воспринимать как покрытое мраком.

Несколько дней Кадзу внутренне металась, размышляя, как найти баланс между неизбежно грядущей пустотой и невозможностью вновь открыть ресторан. Она, славившаяся тем, что быстро принимает решения, колебалась между туманными, бесформенными образами. В такие мгновения сомневаешься, получится ли вытянуть счастливый жребий.

Тщательно обдумывая события нескольких месяцев предвыборной кампании, Кадзу поняла, что победу Консервативной партии принесли не политические взгляды. Консерваторы победили, опираясь не на логику. Не на чувства. Не на личность. Ногути определенно был выдающейся личностью, силен в логике, действовал чрезвычайно искренне. Консервативная партия победила просто деньгами.

Это следовало бы назвать тяжелым уроком, но Кадзу не для того вкладывала силы в кампанию, чтобы обучаться подобному. Вера в то, что деньги могут все, не стала для нее откровением. Сама Кадзу использовала деньги с душой, с желанием помочь. Деньги врага надвинулись как крушащая все на своем пути машина. Поэтому вывод, к которому неизбежно подвели Кадзу минувшие события, заключался в следующем: сожалеть надо не из-за того, что не хватило средств, а из-за того, что и ее чувства, и логика Ногути не принесли результатов. Безумно жаль, что во время предвыборной кампании вся ее вера в человеческие слезы, смех, добрые улыбки, пот, горячее прикосновение кожи не принесла пользы.

Кадзу ощущала это почти физически: ее слезы, красивая улыбка были бессильны. Прежде в том обществе, где она росла, было принято считать кокетство сильным оружием, оно могло одержать верх над властью и деньгами, но прошедшая сквозь горнило выборов Кадзу воспринимала теперь такую точку зрения как древний миф. Грубая критическая оценка выборов сводилась к этому. Другими словами, «деньги» одержали победу над «женщиной». Это совсем не то, что явная победа женщины, отвергнувшей бедного возлюбленного и отдавшейся нелюбимому богачу.

И из этого естественным образом вытекало, что и поражение Ногути в глазах Кадзу выглядело так же. «Деньги» одержали победу над ним как «мужчиной».

Силу, столь бесстыдно доказавшую, что ни логика, ни чувства, ни привлекательная внешность – ничто ее не одолеет, Кадзу яростно ненавидела, но вскоре заметила, что чувство безвыходности неразрывно связано у нее с осознанием невозможности возрождения «Сэцугоан». До последних дней эпопеи с выборами сердце ее жило надеждой на чудо, которое сделает возможным невозможное. Теперь эта надежда умерла. Ожидание чуда сливалось с верой в политику, но политика на эту веру не ответила, и Кадзу окончательно утратила свои тайные чаяния.

Однако, если считать, что Кадзу лишь поэтому разочаровалась в политике, получалось, что она, как и Ногути, полагала, будто политику вершат логика, чувства и красота человека. Ведь именно эти три вещи оказались бесполезны. С другой стороны, в то время на Кадзу со всех сторон давила информация о безнадежности ее дела, а политика придавала ей мужества. До самого конца выборов она надеялась на чудо, способное сотворить невозможное. Но теперь эта надежда умерла. Она верила в политику наравне с верой в чудо, но политика не отозвалась на ее уверенность, и Кадзу, в свою очередь, полностью разочаровалась в мистической силе политики.

Размышляя так, Кадзу неожиданно открыла для себя новый смысл понятия «политика».

Ее усилия оказались тщетны; тем не менее, если отбросить неудачные финансовые вложения и сосредоточиться только на чуде, вполне вероятно, невозможное станет возможным и политика вновь придет ей на помощь. Тогда и надежда на чудо, и все усилия ради него, наверное, все та же политика.

А вдруг «Сэцугоан» все-таки можно возродить?

Кадзу сделала замечательное открытие: «Консервативная партия победила при помощи денег. Я из-за этого потеряла свой ресторан, поэтому Консервативная партия обязана компенсировать мне потраченные деньги».

Открытие было поистине великолепным.

Кадзу, рассчитав, когда мужа не будет дома, позвонила в Камакуру, где жил Савамура Ин. Его неоднократно избирали главой партии и премьер-министром и хорошо знали в среде консервативных сил Японии. Кадзу в прошлом как-то встречалась с гражданской женой Савамуры.

С бешено бьющимся сердцем Кадзу набирала номер. Она, сама того не зная, впервые постигала суть политики. А именно – предательство.

Семья Савамура из поколения в поколение поклонялась богине Бэндзайтэн[44]. Поэтому Ин, почитая эту ревнивую богиню-деву, официально никогда не был женат. Он сделал гражданской женой гейшу из Янагибаси[45]; в глазах общества она сохраняла статус прислуги. Ни разу не появлялась на публике, при гостях всегда молчала. И до сих пор своего на самом деле супруга называла вроде как «его превосходительство».

На просьбу Кадзу об аудиенции она спокойно ответила:

– Думаю, его превосходительство с радостью вас примет. Я выясню, когда это удобно.

В результате встречу назначили на одиннадцать утра пятнадцатого сентября. Перенести ее было никак нельзя.

На следующий день Кадзу узнала, что переезд Ногути в арендованный в Коганэи дом намечен тоже на пятнадцатое сентября. Ее поразили превратности судьбы. Если она упустит эту возможность, то, скорей всего, во второй раз договориться о встрече с Савамурой Ином не получится.

Кадзу понимала, что хозяйка обязана присутствовать при переезде в новое жилище, и ломала голову, как бы этого избежать. Однако вопрос с датой решил Ногути – он, по обыкновению, не считал нужным советоваться по такому поводу с женой. Кадзу уже не могла сдвинуть эту дату.

Решение опять пришло нежданно. В день накануне переезда Кадзу вернулась в «Сэцугоан» под предлогом незавершенных дел, вызвала жившего поблизости домашнего врача и, пожаловавшись на сильнейшую головную боль, велела ему позвонить Ногути и сказать, что сегодня ей придется переночевать здесь. На следующее утро врача спешно вызвали снова, попросили еще раз позвонить по телефону и сообщить: «Сегодня мадам не в состоянии помогать при переезде, дайте ей до вечера восстановить силы».

Выпроводив врача, Кадзу отправила двух молодых девушек помогать Ногути, оставив при себе одну верную служанку. Невероятная сила подняла ее с постели. Преданная служанка, все понимая, приготовила одежду. Летнее кимоно из жатого шелка насыщенного нежно-коричневого цвета, украшенное по подолу желтыми цветами патринии, пояс оби, где на белом фоне сине-зелеными и серебряными нитями были вышиты мошки. Кадзу, обнаженная по пояс, наносила макияж перед зеркалом, куда падали лучи утреннего солнца начала осени. Служанка, затаив дыхание, стояла рядом и, когда Кадзу просто поводила взглядом, подавала ей нужную вещь. Служанка знала, что важное дело, которое предстоит хозяйке, решит их будущее.

Несмотря на испытания, выпавшие на ее долю летом, пышные плечи и грудь не утратили великолепия. Однако шея, светло-коричневая, как увядший цветок, выделялась на фоне белоснежной кожи – загар появился во время предвыборной кампании. В солнечном свете, падавшем на зеркало, все еще жил летний зной, но белые плечи и грудь Кадзу напоминали ледник. Плотная белизна нежной кожи словно отталкивала свет, скрываясь в темной прохладе летней комнаты.

Поистине оставалось только удивляться, что кожа Кадзу неподвластна возрасту, словно избежала тяжких оков прожитых лет. Упругая, ровная, гладкая и безмятежная, будто молоко, от души налитое в широкую низкую миску, она таила в себе некую настороженность и коварство. Очень мелкие поры как будто раскрывались на солнце, и казалось, что кожа мягко сияет, даже больше обычного.

– Какая прелестная кожа! Хоть я и женщина, но так бы и набросилась! – воскликнула служанка.

– Нет сейчас времени говорить об этом.

Кадзу с удовольствием выслушала похвалу, но решительный взгляд был устремлен в зеркало. Она смочила кожу туалетной водой, велела служанке брызнуть на волосы сзади, припудрилась, и четкая граница белизны и загара стала почти незаметна. Кадзу еще не доводилось так быстро и так сосредоточенно, напряженно наносить косметику.

– Машина готова выехать?

– Да.

Кадзу, одеваясь, приказала служанке позвать шофера. Молодой водитель пришел, опустился в коридоре на колено. Кадзу, завязывая шнур на поясе, строго посмотрела на него сверху:

– Так. О том, куда сегодня поедем, никому ни слова. Дело очень серьезное. Кто бы тебя ни спросил, ты пожалеешь, если проболтаешься.

Вечером Кадзу вернулась в превосходном настроении и сразу рассказала преданной служанке, что задержалась, обедая с привередливым стариком из Камакуры. Чтобы тщательно смыть косметику, она быстро приняла ванну. Когда Кадзу переоделась в скромное кимоно, румянец после ванны выглядел как остаточный жар из-за головной боли, и она поспешила к новому дому в Коганэи.

Ногути ничего не сказал. Коротко спросил о самочувствии, ответ толком не выслушал.

Кадзу, оглядывая новое жилище, в который раз поражалась равнодушию людей. От Партии новаторов пришли только два секретаря, а молодые люди, которые толпились рядом во время выборов, не появились. Ямадзаки неловко тащил буфет для чайной посуды. Кроме него, здесь находились лишь посланные с самого начала из «Сэцугоан» прислужник и служанки.

Дом был обращен к плотине, расположенной неподалеку от станции Ханакоганэи железнодорожной линии Сэйбудэнтэцу. Бетонная дорога на противоположном берегу вела в город Ицукаити. Дорога на их берегу была без покрытия: и траву на дамбе, и живую изгородь у дома припорошила белая пыль. Дом состоял из семи комнат, его окружал довольно большой сад, но здание выстроили из дешевых материалов, и оно сотрясалось, когда мимо проезжал грузовик. Столбами ворот служили живые деревья, а в саду росли криптомерии, кедры и веерные пальмы.

Немного обустроившись, на следующий день после обеда супруги Ногути впервые отправились на прогулку по новым местам. Какое-то время они шли по густо заросшей тропинке на дамбе в сторону устья реки.

Кадзу помнила деревенскую жизнь лишь по своим детским годам. По шоссе в Ицукаити сплошным потоком двигались машины, а на этом берегу изредка проезжали только грузовики и велосипедисты. К тому же на тропинке, стелющейся по дамбе, они никого не встретили. Кадзу впервые за долгое время услышала здесь средь бела дня заливистый собачий лай.

Воздух над тропинкой гудел от жужжания и стрекота мошкары. Вокруг все заросло мискантом, и его созревшие метелочки – гибкие, грациозные, серебряно-пепельные – сверкали на солнце. Низкорослый бамбук и высокие сорняки на стороне, обращенной к проезжей части, покрывала пыль, они напоминали изящные гипсовые статуэтки, а растения в верхней части дамбы выглядели живыми и свежими.

Трава вокруг дорожки, спускавшейся к аллее сакуры, росла обильно и привольно; можно было представить, какая благоухающая духота стояла тут летом. Заросли скрывали от взора водную гладь. Каштаны и акации свободно раскинули ветви над водой, кое-где деревья с обоих берегов сплетались, их обвивали лианы, слышался легкий плеск. Чтобы полюбоваться на реку, нужно было осторожно спуститься по травянистому склону.

Тропинка была слишком узкой, чтобы идти рядом, поэтому Ногути шел впереди. Дорогую трость из змеиного дерева продали на аукционе, поэтому он раздвигал траву грубой палкой из древесины сакуры.

Глядя на Ногути со спины, Кадзу отметила, что волосы у него на затылке совсем поседели. Плечи поникли, утратили гордую осанку, спина в серой рубашке выдавала джентльмена, ушедшего на покой.

Однако Кадзу знала, что Ногути нарочно напускает на себя такой вид. Он просто решил играть роль человека, отошедшего от дел. Вчера даже не пытался выяснить, почему она пропустила переезд. Обычно раздражительный из-за возникающих по такому случаю хлопот, сейчас он сохранял спокойствие зеркальной водной глади. Ногути представал в новом свете. Стремясь обрести удовольствие после всех потерь, он намеревался искать крупицы радости в различных занятиях. Но так просто их не найти. Поэтому в нынешней бодрости Ногути сквозило нечто высокоморальное, отражение его прежнего кодекса поведения.

И теперь, на прогулке, вдыхая чистый загородный воздух, он неоднократно на разные лады выразил свои чувства словами:

– Ах, как хорошо!

Ногути, поставив себе цель, не мог успокоиться, пока не объединял ее со множеством других задач и вещей. Он верил, что это поддержит его высокую нравственность и придаст сил. По крайней мере, он мечтал об этом. У человека, занявшегося политикой, есть враги, но у человека, устремившегося к поэзии, врагов быть не должно. Пока еще все это не нашло баланса, осталось много нерешенных вопросов. Но скоро все очистится, придет в гармонию и, как у Гёте в «Ночной песне странника», обретет «на вершине горной покой»[46].

Кадзу шла с опущенной головой и разглядывала втоптанные в землю синие осколки бутылок из-под лимонада и пива. Омываемые дождем, обдуваемые ветром, они казались старинной инкрустацией.

– Во время любования сакурой здесь, должно быть, очень шумно, – заметила Кадзу.

Ее слова прервали размышления Ногути. Но он как раз приготовил ответ:

– Нет. По слухам, такого не бывает. Сакура здесь совсем старая, за ней плохо ухаживают, так что цветов, на которые стоит полюбоваться, здесь нет. Ямадзаки говорил, что шумные толпы собираются под деревьями в парке Коганэи.

– Это хорошо.

Ее слова прозвучали неуверенно, и Кадзу смутно ощущала причину. Она-то мечтала о толпах.

Ногути остановился под сакурой и, постукивая палкой по мокрому дуплистому стволу, позвал:

– Вот, смотри. Она скоро засохнет.

Быстрые движения его взбодрили. У Кадзу сжалось сердце, когда она увидела, как похожие на старую метлу брови нависли над смягчившимися в улыбке глазами. Нарочито оживленный голос Ногути колол душу осколками прозрачного стекла. Хотя Кадзу не попрекали за вчерашнее, настроение испортилось.

Вчера она отправилась к Савамуре Ину, взяв с собой подписной лист. Кадзу, по обыкновению, позаботилась о запасном варианте. Прежде всего она попросила Савамуру как-то повлиять на нынешнего министра финансов, а также на министра торговли, чтобы те оказали ей финансовое содействие. Савамура ненадолго задумался, однако сказал, что ему это сделать трудно и подобное давление скорее всего не принесет Кадзу пользы в ее нынешнем положении.

Тогда Кадзу достала подписной лист и убедила его, что если первым будет стоять имя Савамуры Ина, то остальные внесут пожертвования не задумываясь. Тот печально усмехнулся, извинился, что может сделать это только как частное лицо, велел своей гейше растереть тушь и замечательным почерком вывел кистью: «10 000 иен Савамура Ин».

Пока никто не должен был знать, что дальше Кадзу обратится с подписным листом к разным лицам, на которых намекнул Савамура Ин: премьер-министру Саэки, Нагаяме Гэнки и другим финансовым воротилам. Эта информация никак не могла достичь ушей Ногути.

С той минуты, как она получила подпись Савамуры Ина, в сердце Кадзу зародилось предчувствие нежданного успеха. Опять воспрянула душа, и Кадзу охватило ни с чем несравнимое ликование. Теперь требовалось прятать эту наполнявшую сердце радость. В конце концов Кадзу сгорбилась, как кошка, которая, свернувшись, скрывает избыток своей силы, и решила, что следует отзываться лишь на радость мужа, а в другое время сохранять хмурый вид. Столь противоестественные усилия раздражали. Кадзу полагала, что ее угнетает и вызывавшее тревогу великодушие Ногути.

Но когда она подумала, что муж ничего не знает, его фигура в серой рубашке и с поднятой над головой палкой показалась ей невыразимо одинокой и печальной. Кадзу пришло в голову, что, если бы он знал, было бы легче. Она не считала, что совершила плохой проступок, и надеялась, что в будущем он ее поймет.

– Смотри-ка. – Ногути снова остановился и указал палкой на противоположный берег. – Все еще есть такие чайные. Прямо как в театре.

На том берегу, около дороги, расположилась видавшая виды чайная лавка, совмещенная с дешевой закусочной, где подавали одэн[47]. Под покосившейся крышей через пыльную деревянную дверь с застекленной верхней половиной можно было разглядеть, чем торгуют. Со стеклянной части двери свисали разноцветные полоски бумаги, а деревянную часть прикрывал красный ковер. На подвешенных табличках было крупно написано «одэн», «данго»[48] и прочее.

– Ах, как живописно! – с преувеличенным восторгом вздохнула Кадзу.

Она ступила в траву, и Ногути смел концом палки густую плотную паутину. Зацепившиеся за палку нити колыхались в воздухе, и когда закатное солнце освещало их, нежно мерцали.

Не в силах больше выносить молчание, Кадзу бестолково предложила:

– Послушай, дом всем хорош, только ванну стоит переделать, согласен? Пусть и съемное жилье, а нам там жить и жить.

– Я тоже так думаю, – довольно отозвался Ногути. – Вернешься после гольфа – самое оно принять ванну.

– Гольф? Раньше за границей играл… А как же клюшки и прочее?

– Я подумываю снова начать играть. Когда все уладится, можно дешево собрать снаряжение по лавкам старьевщиков. Я подумал об этом, потому что здесь, рядом, в Коганэи, поле для гольфа. Сюда я когда-то приглашал друзей, иногда и приятелей из иностранцев.

– Прекрасная мысль! И для здоровья полезно, займись обязательно. Если после всей этой жуткой нагрузки ты сразу перестанешь чем-нибудь заниматься, для здоровья это будет хуже всего.

На этот раз Кадзу радовалась искренне. Нужно, чтобы муж двигался.

Они подошли к первому мостику. Оперлись на грубые перила из металлических трубок, посмотрели вниз и наконец-то увидели, как течет вода под переплетенными ветвями деревьев. Быстрый поток бежал, испещренный пятнами света, который пробивался сквозь листву каштанов.

– Напоминает оби из ткани с металлической нитью, – сказала Кадзу. – Не люблю этот стиль.

– А мы тут впервые увидели воду, – заметил Ногути.

Вскоре супруги снова поднялись на дамбу и двинулись дальше, в сторону заходящего солнца, туда, откуда текла река.

Кадзу разговаривала с мужем, и ей вдруг почудилось, будто она вознеслась куда-то вверх и смотрит на все с высоты птичьего полета. Видит фигурки старых супругов, ранней осенью идущих по дамбе. Сверкают белые волосы Ногути, искрятся коралловые камешки в шпильках Кадзу, поблескивает порой палка, которой размахивает Ногути. Их чувства как на ладони: печаль, одиночество. Ни с чем не спутаешь.

Такой взгляд, конечно же, служил еще одной уловкой для самооправдания. Кадзу знала, что иначе жизнь будет чревата последствиями, которые, как острый нож, могут ранить и ее саму, и мужа. Казалось, очаровательная, пока смотришь с вышины, картина печальной прогулки старой супружеской четы мгновенно станет слишком безобразной.

Ногути явно наслаждался каждой минутой прогулки на свежем воздухе. На это указывало все: осанка, взгляд, обращенный порой к небу, походка, то, как он размахивал палкой. Однако в его удовольствии Кадзу чувствовала отстраненность, сопротивление, будто ее присутствие для него вовсе не обязательно. Ей следовало идти позади и быть внимательной, как человеку, глядящему через плечо художника на картину, которую тот рисует на холсте. Сейчас она не мешает, поэтому не стоит и дальше отвлекать наблюдением за творческим процессом.

Видение Кадзу было мгновением, озаренным заходящим солнцем начала осени. Она знала, что Ногути больше не придет в такое благостное, спокойное расположение духа, чувствовала, что бесполезно пытаться сохранить эту благостность. Сейчас у Кадзу не было оснований нарушать спокойствие мужа. Никаких причин вот так сразу отказаться от создания, пусть и поддельной, картины своего рода счастья.

Ногути и Кадзу видели, как солнечные лучи, косо падавшие между стволами высоких криптомерий слева от дороги, повисли таинственной золотой дымкой. Рядом проехал, подняв облако пыли, грузовик. Пыль запуталась в дымке, которая сразу успокоилась и заискрилась.

Они опять смотрели, как красиво клонится к закату солнце там, куда они направляются. Краснеющие вечерние облака окрашивали разбросанные повсюду купы деревьев в цвет, напоминавший о свежих овощах. Некоторые облака горели пламенем, а в самом центре этого буйства вдруг возникало пятно сумеречного оттенка. В этом неопределенно-серого цвета сгустке облаков Кадзу привиделись очертания могилы. Семейной могилы Ногути.

Странное дело: фантом могилы, всегда вызывавший у Кадзу возбуждение, сегодня не разжег никакого интереса. Она рассеянно подумала, что вот – ее могила. Подумала, но предоставила все далекому, неопределенному будущему. Могила покосилась. Разрушилась. Начала таять в вышине. И окружавшие ее яркие вечерние облака в один миг приняли щелочно-серый оттенок.

Глава восемнадцатая

После банкета

Настал октябрь. Ногути от старых друзей, с которыми ездил в Нару на церемонию Омидзутори, получил приглашение провести вместе вечер. Кадзу не позвали.

Расходы, видимо, несло издательство: место выбрали в ресторане в Янагибаси, неизменная компания собралась в просторной гостиной с видом на реку. Восьмидесятилетний старец сидел, прислонившись спиной к косяку ниши токонома. Ногути, директор издательства и экономический обозреватель расположились вокруг.

Полненькая веселая хозяйка, конечно же, была очень любезна и внимательна. Эта чрезвычайно мудрая женщина, используя свою внешность, намеренно создавала впечатление беспечной, недалекой, забавной особы. Если заходила речь о Голливуде, она говорила:

– Голливуд – это ведь рядом с Парижем?

Пожилая гейша спросила:

– А вы знаете историю про хлеб?

Хозяйка ответила невозмутимо: мол, что там говорить о такой ерунде? Гейша продолжала:

– Наша хозяйка хотела похудеть и решила посоветоваться с доктором. Доктор сказал, что нужно три раза в день есть хлеб. Она подумала и спрашивает: «А хлеб есть перед едой или после?»

Все посмеялись над этим известным анекдотом. Сегодняшнюю встречу устроили ради Ногути, и старец всячески старался его подбодрить.

Где-то в середине застолья Ногути встал, чтобы выйти в туалет, старец тоже поднялся. Гейша протянула руку, чтобы ему помочь, но он решительно отказался. В углу коридора, запинаясь, начал разговор:

– Слушай, Ногути, ты, наверное, знаешь… Но если нет, то все наши говорят, нужно довести до твоего сведения. Я тут самый старый, вот взял на себя эту неприятную роль. Трудно говорить об этом… Твоя жена в последнее время с подписным листом собирает деньги, чтобы опять открыть ресторан в «Сэцугоан». Ездит к людям из кабинета министров, из финансовых кругов. Начала с Савамуры Ина, и деньги, похоже, набираются. Ты…

– Я впервые слышу, – резко прервал его Ногути.

Переживания вернувшегося в зал Ногути были заметны. Другие гости, взглянув ему в лицо, сразу поняли, чтó сказал ему старец, и догадались, что Ногути пребывал в неведении, поэтому на него полились сочувствие и безмерная доброжелательность. Все они достаточно поднаторели в непростом умении деликатно выражать дружеские чувства, однако Ногути это угнетало еще больше. Он рано откланялся. Кадзу сообщила, что сегодня на ночь останется в «Сэцугоан», и домой в Коганэи не приехала.

Примерно тогда же, когда Ногути был в Янагибаси, Кадзу в Акасаке[49] встречалась с Нагаямой Гэнки. Когда она попросила его о встрече, всезнайка Гэнки сразу сказал: «А-а, наверное, подписной лист». И хотя Кадзу хотела встретиться у него в конторе, выбрал ресторан «Сиракава» в Акасаке. Ей было неприятно видеться с Гэнки в ресторане, с владелицей которого она знакома. Но в результате Кадзу все-таки отправилась туда к намеченному времени. Ей пришлось ждать больше получаса.

Все это время с ней неотлучно сидела хозяйка, и это причиняло страдания. До пожилой владелицы уже дошли слухи о возобновлении работы «Сэцугоан», она была полностью на стороне Кадзу и хотела помочь советом:

– Прекрасно, что вы получили подпись господина Савамуры. Это нужно. Вы настрадались, но результат налицо.

Хозяйка настойчиво предлагала в качестве помощи в делах познакомить с хорошим гадателем, но Кадзу восприняла это без особого энтузиазма. Она боялась плохих предсказаний и сейчас верила только в собственные силы.

Заслышав в дальнем конце коридора шум, хозяйка вскочила и тут же громко воскликнула:

– Мы вас заждались! Негоже заставлять леди ждать.

Послышался уверенный голос Гэнки:

– Это не леди! Просто моя старая подруга зашла выпить чаю.

– Что за глупости вы говорите!

Кадзу сидела выпрямившись и вздрогнула от какого-то дурного предчувствия. Она опять ощущала себя опутанной своеобразными шутками, излишней фамильярностью, снисходительной грубостью старого приятеля. Как бы она ни отвергала их, но вот сидит здесь. Гэнки никогда не вел себя с ней почтительно, как с супругой бывшего министра.

И все же сейчас Кадзу, пройдя через водоворот жестокой предвыборной борьбы, стала куда лучше разбираться в политике. Ей казалось, что она чувствует политику кожей; политика, взывая ко всем пяти чувствам, окружала ее во всем: в шутках, разговорах, женском смехе, аромате дорогих благовоний, зажженных в курильнице в токонома. Политика, разом явив свое лицо, заставляла вершить чудо.

Нагаяма Гэнки, одетый в кимоно, вошел в комнату.

– Здравствуй. – Он небрежно кивнул, сел за стол напротив Кадзу.

Она пристально вглядывалась в уродливое старческое лицо, беспорядочно покрытое странными пятнами, словно ошметками глины. Его покрасневшая кожа выдавала прямо-таки непристойную живучесть и производила впечатление соперничающих друг с другом кусков плоти. Глаза, окруженные складками морщин, выглядели какими-то оголенными. За крупными толстыми губами постукивала белоснежная вставная челюсть.

– Дьявол, – не отводя глаз от этого лица, вымолвила Кадзу.

– Это все, что ты можешь сказать? – с усмешкой отозвался Гэнки.

– Подлец, чудовище! Ты самый грязный из всех грязных мерзавцев! Зря прятался. Думаешь, я не поняла, что этот отвратительный пасквиль, «Биографию супруги Ногути Юкэна», склепали на твои деньги? У тебя ни капли совести. Вонючее дерьмо навозной мухи, человеческие отбросы! Роешься в мусорной куче, куда честные люди выбрасывают грязные ненужные вещи. Как тебя до сих пор не убили, не понимаю. Да разорвать тебя на части и то мало будет!

Кадзу все больше распалялась, собственные слова словно подогревали ее, подталкивали. Лицо ее раскраснелось, во рту пересохло, глаза наполнились слезами, ругань прерывалась всхлипами. Она с такой силой ударила рукой по столу, что разбила бирюзу в кольце. Но ей было все равно, что кольцо сломалось. Когда Кадзу ходила с подписным листом, она специально не надевала бриллиантовое.

– Все так, все так, – послушно кивал Гэнки. Невероятно, но на его глазах выступили слезы, покатились по толстым складчатым щекам. – Я понимаю. Говори, говори дальше, – со слезами просил он.

Он сжал заросшие рыжими волосами кулаки, вытер глаза. Из уст этого безобразного старика полились убаюкивающие, умиротворяющие слова, словно у няни, качающей младенца:

– Я понимаю. Ты очень измучилась. Ты ужасно настрадалась.

Кадзу содрогалась от рыданий, и Гэнки осторожно протянул руку через стол, коснулся ее плеча. Она, обеими руками прижимая к лицу носовой платок, дернула плечом и сбросила его ладонь.

– Ну хватит, хватит. – Голос Гэнки звучал глухо – согнувшись, он сунул голову под низкий столик и потянулся к свертку в шелковом платке благородного лилового цвета, который лежал у Кадзу на коленях. Взял его, развернул на коленях у себя. Достал подписной лист, медленно пролистал сшитые старинным способом страницы. Пока просматривал, несколько раз вытирал ладонью глаза.

Вскоре Кадзу заметила, что Гэнки собирается нажать звонок для вызова прислуги. Стесняясь служанки, которая должна была явиться, Кадзу повернулась спиной к выходу, села прямо и отняла от лица прикрывавший его платок.

– Письменный прибор! – приказал Гэнки появившейся служанке.

Та все принесла и принялась растирать тушь, а Кадзу пришлось прятать следы слез. Она открыла пудреницу, привела лицо в порядок. Страшась странных слез и молчания клиентов, служанка, закончив растирать тушь, мгновенно исчезла. Гэнки кистью написал: «300 000 иен Нагаяма Гэнки» и, вручая Кадзу подписной лист и помятую марку, которую достал из-за пазухи, сообщил:

– Мой скромный дар. Чтобы как-то загладить вину, я завтра утром вытрясу деньги из Яманаси, который в банке «Гоигинко». Ты ведь не всегда меня ненавидела. Завтра я поговорю с Яманаси и позвоню тебе. Но домой-то, верно, неудобно?

– Звони в «Сэцугоан».

– После звонка нужно будет сразу же выйти.

– Поняла.

После разговора Кадзу решила, что ей придется на эту ночь остаться в «Сэцугоан».

На следующий день, встретившись с теми, с кем нужно было встретиться, закончив дела, которые нужно было сделать, она уже в сумерках возвращалась домой в Коганэи. Представляла, как ее будет отчитывать Ногути, но пока на душе было спокойно. Вопрос с возобновлением работы ресторана наконец решился, «чудо свершилось».

На дамбе Коганэи в вечерних сумерках белели метелки мисканта, в еще светлом небе мелькали перелетные птицы. Сегодня утром Кадзу от возбуждения встала очень рано, прошлась по запущенному саду и вспомнила, как там, на густо заросшем сорняками вперемешку с газонной травой склоне когда-то садились стайки птичек и над головой шумели их крылья. Прозрачный, как стекло, утренний воздух, казалось, разбивался на тысячи осколков.

Кадзу приказала шоферу остановить машину, не доезжая до дома, на берегу у мостика. Она стеснялась подъезжать прямо к воротам. Шофер открыл дверь, Кадзу выставила ногу в ярко сверкнувшем в сумерках белом носке и тут заметила человека, который вышел из ворот и направлялся в ее сторону.

Фигура с портфелем в руке приближалась неуверенной походкой. Заходящее солнце было у человека за спиной, поэтому лицо скрывала тень. Пожилой, крепкого телосложения, он брел, опустив голову, – в нем совсем не чувствовалось силы. Олицетворение идеального конца жизни в сиянии закатного солнца, сейчас похожего на огромный садовый фонарь, в котором зажгли тысячи свечей. При таком освещении человек со спины выглядел картинкой, наклеенной на фонарный шелк. Его словно вырезали из листа черной бумаги, и теперь он отбрасывал на шелк пляшущую тень. Это мог быть только Ямадзаки.

Кадзу опять устроилась на сиденье, закрыла дверь, опустила оконное стекло. В лицо ударил холодный ночной ветер. Когда Ямадзаки подошел достаточно близко, чтобы не повышать голос, она позвала его по имени. Тот в изумлении поднял голову:

– Как, вы здесь?

– Садитесь в машину, поговорим.

Ямадзаки по-медвежьи неуклюже забрался в машину, сел рядом.

– Вы ведь сейчас в Токио возвращаетесь?

– Да.

– Тогда возьмите эту машину. Я здесь выйду, а машина по-любому поедет в сторону «Сэцугоан».

– Вот спасибо. Так и сделаю.

На некоторое время в темноте салона воцарилось молчание.

– О чем вы говорили с Ногути? – глядя прямо перед собой, спросила Кадзу.

– Сегодня… ваш муж просил прощения, что не извинился, как подобает. Таким я его видел впервые. Тронул меня прямо до слез.

Кадзу кольнуло нехорошее предчувствие.

– И за что же Ногути просил прощения?

– Знаете, сказал буквально так: «Тебе здорово досталось во всей этой истории с поражением на выборах, а тут еще и Кадзу мне изменила. Я делаю ошибку, наблюдая за всем со стороны. Ладно, забудь об этом разговоре».

– О каком разговоре?

– А, вы тоже не в курсе? О продаже «Сэцугоан» по частям.

– А о какой моей измене идет речь?

– Ваш муж знает про подписной лист.

– Вот как.

Кадзу всматривалась в темень за лобовым стеклом. На дорогу падал слабый свет фонаря у ворот дома. На небе оставалась бледная желтоватая полоса, заросли сакуры на дамбе уже превратились в черные тени.

– И вам от меня одни неприятности, – бросила Кадзу.

– Что за ерунду вы говорите. Я так не думаю. Хотел бы и дальше по-прежнему общаться с вами.

– Рада слышать. Все это от моего своеволия.

– Я это понимал с самого начала.

Кадзу пришло на ум, что в ответ на длившуюся целый год дружбу Ямадзаки следовало бы открыть ему свой план с подписным листом. Но это была тайна, принадлежавшая совсем другому миру, отличному от того, в каком жил он. Да, Кадзу не стоило ее раскрывать.

– Я пойду.

Кадзу собралась с духом, чтобы встать, и в темноте коснулась рукой лежащей на сиденье руки Ямадзаки. Холодной, неподвижной, неловко сжавшейся руки.

Кадзу было совестно оставлять Ямадзаки в одиночестве, хотелось как-то приободрить его. Она знала, что действия могут сказать больше, чем слова, и сделала то, чего никогда не делала за все время их знакомства: накрыла его руку своей и сжала.

В глазах Ямадзаки, с удивлением взглянувшего на нее, отразился далекий свет уличного фонаря.

Однако Ямадзаки правильно расценил этот внезапный порыв. Не было ничего неожиданного в том, что их общение с Кадзу с того дня, как он год назад впервые встретил ее в доме Ногути, приняло сегодня такой оборот. Если это была не дружба, то уж точно не любовь. Просто отношения между двумя необычными людьми, потакающими своим желаниям. И поскольку Ямадзаки сохранял объективность и проявлял безграничное терпение, нельзя сказать, что своим желаниям потакала одна Кадзу. И этим внезапным неуместным рукопожатием она разрушила сложившийся порядок, как художник, который последним взмахом кисти уничтожает созданную им картину. Но Ямадзаки легко простил такое проявление чувств, ничего не значащее для любовника и непристойное для друга.

В мягкой, словно пух, теплой руке Кадзу заключалась необычайная сила. Эта затаенная невиданная теплота охватывала все вокруг, и в ней крылась огромная разрушительная мощь. Она делала тело Кадзу настоящим, и эта плоть хранила невероятные запасы силы, тепла и темноты.

Наконец Кадзу убрала руку:

– Что ж, до свидания. Понимаю, что после всех этих мук вы сейчас не в лучшем настроении. И я, и Ногути в похожем состоянии, как-то барахтаемся. Что станем делать дальше…

– Я прохожу мимо телеграфных столбов и вспоминаю листовки, которые мы на них клеили.

– Да-да. К сожалению, телеграфные столбы есть повсюду, даже в этой глуши.

На этот раз Ямадзаки легонько похлопал Кадзу по руке:

– С этим ничего не поделаешь. Как-то придем в себя. Любой после банкета какое-то время живет в таком состоянии.

Кадзу вспомнила большой зал «Сэцугоан» после банкета – мертвое, безжизненное отражение, которое бросают золотые ширмы.

Удалились задние красные огни машины, увозящей Ямадзаки, и Кадзу одна пошла по совсем уже темной дороге к дому. Не решилась сразу войти в ворота, немного побродила рядом. После направилась в дом.

Нарочито громко спросила служанку:

– Мой муж уже поел?

– Нет, только что закончили готовить. Вы тоже будете кушать?

– Я не очень голодна, – пробормотала Кадзу. Она не могла представить себе совместный ужин сегодня. – Захочу – тогда скажу.

Ногути уединился в маленькой комнате рядом с верандой. Кадзу окликнула из-за двери:

– Я дома.

Ответа не последовало. Кадзу вошла, села на циновку. Ногути читал книгу и не обращал на нее внимания. Бросалась в глаза его полностью поседевшая после выборов голова и шов на спине обтянувшего худые плечи кимоно: он не умел толком надевать кимоно, и шов сполз влево. Но Кадзу понимала, как далека от нее эта спина, и ей, чтобы поправить шов, уже не дотянуться туда рукой.

Наконец Ногути, не поворачиваясь, произнес:

– До меня дошло все, что ты сотворила. Может, ты была вынуждена так поступить, но простить это мне трудно. Ты мне изменила.

– О чем это вы?

Ее слова прозвучали надменно, и Ногути потрясла их сила, но он решил, что был слишком краток. Он впервые за вечер обернулся лицом к жене и заговорил. Он не повышал голос, объяснял спокойно, но в голосе сквозила сильная усталость, и все это составляло резкий контраст с возвышенным содержанием его речи.

Ногути считал, что поступки человека не должны расходиться ни с политическими взглядами, ни с привязанностями. Все его дела должны опираться на один и тот же принцип: и политика, и любовь, и мораль обязаны, как созвездия, существовать согласно установленному для них закону. Поэтому не важно, случилась одна или несколько измен, – это всегда измена принципам. И политическая честность неверной жены, и политическая измена верной жены одинаково аморальны. А самое страшное, что раз совершенное предательство влечет за собой все новые и новые, толкает к разрушению принципов в целом. Если следовать этому древнекитайскому взгляду на политику, Кадзу, обходившая с подписным листом политических противников, совершила прелюбодеяние – она «спала» с этими мужчинами.

Кадзу слушала речь Ногути рассеянно. По правде говоря, она не понимала этих идей. Но считала себя абсолютно правой, и с этой точки зрения ее самоуверенность нисколько не уступала самоуверенности Ногути.

Из-за случившегося он полностью разочаровался в Кадзу, примирился с тем, что исправить ее поведение невозможно, но обнаружил все слишком поздно – что указывало на оптимизм этого бескорыстного человека. Ногути, ослепленный сознанием своей правоты, не видел истинной природы вещей. Почему он женился на Кадзу? Чем глубже Ногути верил в принципы, тем сильнее втайне желал эту женщину – разве это не осквернение принципов?

Ногути злился еще и потому, что на его чувства и попытки чему-то ее научить Кадзу отвечала только внешне, без подлинной искренности. Она совершенно не признавала мужских чувств, проистекавших из принципов, и не считала их проявлением любви. Зрелого человека невозможно перевоспитать: можно принять, что любовь – это когда глаза мужчины сверкают, не в силах от тебя оторваться. Остается лишь кротко и честно ответить на чувства и пристойно общаться в пределах невозможной, заданной логикой страсти.

Нельзя сказать, что Ногути с самого начала не разглядел горячего интереса Кадзу ко всему происходящему, ее страсти к активной жизни, прирожденной жажды всему отдаваться полностью, без остатка. В этом, вне всякого сомнения, состояла ее привлекательность. Именно эти качества пробудили пыл такого правильного и честного мужчины, как Ногути.

Он требовал, чтобы Кадзу разделяла его принципы, она же не проявляла желания привить ему свои. То было некое жизненное одиночество: она полагала, что лишь сама способна осуществить то, чего хочет. У нее напрочь отсутствовали логически выверенные чувства. Логика ее лишь остужала. И Кадзу, осознавая свое жизненное одиночество, всегда страшилась одиночества после смерти.

И Ногути стремился подогреть этот страх, когда спокойно произнес:

– Вот что я скажу. Это мое последнее слово. Если теперь ты откажешься от возобновления работы и продашь «Сэцугоан», я стерплю то, что стерпеть трудно. Придется начинать сначала. Если сейчас скажешь «да», мы с трудом, но успеем. Но если скажешь «нет»… Думаю, ты в полной мере осознаешь, что между нами все кончено.

Перед глазами Кадзу промелькнула безвестная могила на каком-то заброшенном кладбище. Покосившийся надгробный камень, заросшая сорняками одинокая могила человек, к которому никогда не придут родственники, – как итог жизненного одиночества. Ее мечты рушились. Бездонный, темный ужас пронзил сердце. Если Кадзу не останется в семье Ногути, другого пути у нее нет, и этот призрак будущего выглядел чудовищно убедительным.

Но что-то звало Кадзу издалека. Насыщенная событиями жизнь, заполненные работой дни, люди, во множестве посещающие дом, – все это притягивало ее, как вечно пылающий огонь. В этом мире не было смирения перед судьбой, разбитых надежд, сложных принципов. Он был фальшивым, в нем жили непостоянные люди, но взамен там звучал смех и бурлило опьянение. Отсюда виделось, как в этом мире факелы танцоров ярким светом опаляют ночное небо на вершине холма за темными полями.

Весь жизненный пыл Кадзу призывал ее броситься туда. Никто, даже она сама, не могла сопротивляться этому зову. И все-таки сила Кадзу в конце концов наверняка приведет ее к одинокой, полуразрушенной, неприкаянной могиле.

Она закрыла глаза.

Фигура жены с закрытыми глазами, сидевшей, как полагается, с прямой спиной, раздражала Ногути. Он считал, будто хорошо знает эту непостижимую женщину, что и мешало ему: ее нынешняя непостижимость была иной, совсем не такой, как раньше. Он и не заметил, что Кадзу становится другим человеком.

«Опять думает, как поступить по-своему. Наверное, снова заплачет. В любом случае я устал от этой женщины. Пусть это признак старости, но ничего, кроме усталости, я сейчас не чувствую», – размышлял Ногути.

И все-таки его обуревали волнение и ожидание, как ребенка, который ждет, когда перед ним взлетит в небо фейерверк.

Ногути боялся одного: нового непостоянства Кадзу и треволнений, связанных с переменами. Он с детским нетерпением горячо желал, чтобы его жизнь, которой оставалось так немного, поскорее устоялась, пришла в равновесие. Ремонт или перестройка дома, перепечатка синих цианотипных[50] фотографий, изменение планов – нет уж, увольте. Ни душа, ни тело не могли больше выносить неопределенность. Они, словно дрожащие кусочки фруктов в желе, ждали, когда застынет желатин. Когда наступит это желанное состояние и можно будет спокойно смотреть на синее небо, вдоволь наслаждаться восходами и закатами или легким покачиванием древесных ветвей.

Ногути, как и многие отошедшие от дел политики, для поздней поры жизни приберег «поэзию». До сих пор у него не было времени попробовать эту высохшую пищу. Он не думал, что это вкусно, но подобных людей привлекает не поэзия сама по себе, а то, что скрывается в неистовой тяге к ней, олицетворяет непоколебимость и устойчивость мира. Поэзия должна явиться, когда исчезнет страх перед очередной переменой в жизни, когда станет понятно, что тебя уже не охватят беспокойство, желание, тщеславие.

И тогда все жизненные невзгоды, все логические построения должны раствориться в поэзии и потянуться струйкой белого дыма к осеннему небу. Тем не менее о надежности поэзии, а равно о ее бесплодности Кадзу знала куда больше.

Ногути и не подозревал, что он скорее всего ничуть не любит природу. Люби он природу, он, без сомнения, по-настоящему любил бы Кадзу. Ногути представлял себе красоту природы по тем остаткам зарослей в Мусасино[51], сохранившимся в Коганэи, которые видел во время прогулок. Но эти старые сакуры, эти огромные вязы, эти облака, это вечернее небо были не более чем идеальным автопортретом, нарисованным его искренней неуклюжестью.

Кадзу все не открывала глаз.

В это мгновение от перспективы вечно беспокойной семейной жизни Ногути совсем растерялся. Кадзу, даже если потрясти ее сейчас за плечо, и бровью не поведет – так и будет сидеть как каменная. На все последующие годы до самой его смерти мир застынет в невероятной, невообразимой форме.

Кадзу медленно открыла глаза.

За это время ее разум решительно преодолел препятствие, и она пришла к единственно возможному для себя ответу. В плотной темноте за опущенными веками она всем телом ощутила обволакивающее, постоянное влияние мужа и ответила с безупречной логикой, как никогда прежде:

– Мне жаль, но другого выхода нет. Я вновь открою «Сэцугоан». Буду работать как проклятая и обязательно верну всем долги.

Сейчас Ногути ее ненавидел. Вчера весь вечер он был в ярости, сегодня, после того как увидел Ямадзаки, а затем Кадзу, его гнев улегся. Ногути решил все уладить с женой, выказав ей небрежную холодность. Поэтому, когда Кадзу с достоинством выбрала один из двух навязанных им вариантов, Ногути не ожидал, что в нем вспыхнет такая отчаянная ненависть.

Какой ответ он хотел услышать? Пропала бы ненависть, выбери Кадзу другой ответ?

Когда Ногути ударил ее за своеволие во время предвыборной кампании, он не был так расстроен, как сейчас, когда Кадзу во всей полноте овладела его же логическим оружием и стала достойным противником.

На сей раз она не пролила ни слезинки. Ее белое лицо было ясным, она сидела прямо, пышная фигура дышала спокойствием искусно вырезанной деревянной куклы.

Взглянув Ногути в глаза, Кадзу тут же прочла ненависть, пылавшую в его худом благородном старческом лице. То был не взгляд учителя и не порицающий взгляд привередливого, излишне терпеливого отца. Поняв его смысл, Кадзу вздрогнула от радости.

Снаружи, из-за плотно закрытых раздвижных стен не доносилось ни звука. Свет лампы в комнате неожиданно сделался ярче, скромные книжные полки, стол, ножницы на столе, блеклая мебель – все, казалось, сверкало и проступало четче обычного. Пахли травой новые циновки.

Супруги долго смотрели друг на друга. Кадзу впервые выдержала взгляд мужа. Ногути гневно дернул плечами; он ненавидел жену всем своим существом. Кадзу даже боялась, что он упадет в обморок.

Всерьез испугавшись, она задумалась, как ему помочь. Но теперь она уже не могла до него дотянуться; силой, которая могла бы успокоить Ногути, владела только Кадзу, но ему она больше не принадлежала.

С Ногути творилось похожее: ярость понемногу стихала, но он знал, что остались только временные меры. С той секунды, как Кадзу дала ответ, он уже ничего не мог добиться от нее кулаками, и, как бы нелепо это ни выглядело, сейчас его руку удерживали правила приличия. От этой любезности Кадзу чувствовала себя так, словно ее завернули в мокрый саван.

Прошло довольно много времени, прежде чем Ногути заговорил:

– Вот как? Тогда начнем бракоразводный процесс. Я так понимаю, ты не возражаешь.

Глава девятнадцатая

Перед банкетом

По обоюдному согласию Ногути вычеркнул Кадзу из семейного списка. Она собрала свои вещи и вернулась в «Сэцугоан». Как только слухи об этом распространились в обществе, работники, которые разошлись после закрытия ресторана, один за другим стали возвращаться с просьбой снова их принять, чем растрогали Кадзу до слез.

Дом пришел в запустение, но больше всего заброшенность ощущалась в саду. Появился старый садовник с молодыми помощниками, объявил, что они подготовят сад к празднику открытия «Сэцугоан». Договорились, что к работе приступят незамедлительно, чтобы сад выглядел как прежде.

Каждую свободную минуту Кадзу выходила в сад, наблюдала, как весь день стригут газоны, подрезают деревья, и радовалась. Ночью ухала сова, днем Кадзу заметила силуэт коршуна, гнездившегося на сосне. Когда срезали сорную траву, в глубину сада бросились, спасаясь бегством, куропатки. Беспорядочно раскинутые ветки индийского боярышника усеивали лиловые плоды, но кое-где виднелись увядшие белые летние цветы – они сохранили слабый, изысканный аромат. Живая изгородь, в которой красовались алые листья азалий, бросала изящную тень на старые въездные ворота.

Кадзу день за днем смотрела, как чудесным образом преображается сад, и ей казалось, что облик его, проявляющийся постепенно, словно при нагревании симпатических чернил, не похож на прежний. Конечно, он был все тот же, но отличался от сада, который она раньше держала в ладонях и в мельчайших подробностях запечатленного в памяти. Прозрачный, знакомый до последнего уголка сад исчез. Каждое дерево, каждый камень размещались там, где должны были находиться изначально, эта картина прекрасно сочеталась с привычным, прочно укоренившимся в душе ощущением, но сейчас связь между внешним видом и внутренним образом исчезла.

Газонную траву коротко подстригли. В хаотично разросшихся кронах деревьев появились просветы и завиднелось ясное небо. Медленно проступавшая сущность сада была прекрасна, как женщина, которая неспешно пробуждается, освобождается от туманных грез. Да, внешне его черты удивительно походили на те, что Кадзу знала и любила, но все-таки это был не тот мир, где ей знаком любой штрих.

В один из дней шел дождь, и садовник взял выходной. К вечеру прояснилось, и островок Наканосима, заросли бамбука на нем, вода в пруду засверкали под лучами солнца. Беспокойный, рассеянный свет повис в окрестностях пруда, и сад вызвал у Кадзу незнакомую зловещую радость. А утром сосна, окутанная туманом и тянувшая оттуда свои ветви, всколыхнула какие-то неприятные воспоминания.

Ямадзаки прислал ответ на длинное письмо, которое написала ему Кадзу.

Она вышла в сад, собираясь теплым и ясным осенним днем прочитать его послание там.

Пруд Тацуми сиял на солнце, спокойная темная зелень гигантского каменного дуба, окруженного старыми могучими соснами, каштанами, железным деревом, буками, горой вздымалась на фоне рощи. И только украшавший широкое поле газона каменный фонарь, пока ресторан не работал, покрылся патиной времени – теперь, когда вокруг тщательно подстригли траву, он особенно бросался в глаза. Небо было чистым, меж ветвями деревьев мелькали изящные перистые облака.

Сад, который прежде выглядел тесноватым, на глазах распускался, будто поставленный в воду цветок, превращался в огромный мир, полный непостижимых загадок. Растения и птицы жили на воле, но вели себя тихо, во множестве находились вещи, неизвестные Кадзу. Может, с сегодняшнего дня она станет понемногу приносить их домой, раздробит в ступке. Ладонями, пальцами ощутит их, как растертые лекарства, и когда-нибудь свежий незнакомый материал, из которого они сделаны, безмерно ее обогатит.

Кадзу, ступая по полоскам солнечного света, пробивающегося сквозь кроны деревьев, прошла к садовой скамье, села и развернула письмо.

Сердечно благодарю Вас за письмо и приглашение на праздничное торжество по случаю возобновления работы «Сэцугоан». Может быть, с моей стороны это прозвучит нелепо, но позвольте мне принести Вам свои искренние поздравления.

В своем письме Вы совсем не касаетесь недавних печальных событий, пишете все больше о саде, который приводят в порядок к открытию ресторана, и мне понятен Ваш душевный настрой.

Последние несколько лет Вашу веру в людей основательно подорвали, волнения и тревоги сменили душевное спокойствие. Вместо счастья Вы обрели новые, мучительные для Вас знания, и едва осознали, что любите, все закончилось, не успев начаться. Новое же пришло тогда, когда Вы ждали конца. Вы многим пожертвовали, и, видя Ваше непростое нынешнее состояние, в котором Вы ведете себя с таким самообладанием, я испытываю к Вам больше чем сочувствие – я испытываю к Вам глубокое уважение.

Если подумать, может показаться, что, не случись эти выборы, Вы, наверное, могли быть счастливы и господин Ногути, вероятно, тоже. Но сейчас я полагаю, что выборы разбили много фальшивых представлений о счастье, дали и господину Ногути, и Вам возможность столкнуться с неприкрытой человеческой сущностью, и с этой точки зрения, пожалуй, нельзя сказать, что это был полностью печальный опыт. Я долго барахтался в грязном болоте политики и полюбил его.

Я долго увязал в трясине политики и понял, что она мне нравится. Нравится, когда в водовороте событий происходит неожиданное: коррупция очищает человека, лицемерие раскрывает характер лучше, нежели уклончивая честность, а порок может хотя бы на миг возродить утраченное доверие. Если положить мокрую одежду выжимать в центрифугу, при стремительном вращении не удастся разглядеть, где рубашки, а где нижнее белье. Вот так же то, что мы называем человеческой природой, исчезает в водовороте политики. Это не всегда очищает, но заставляет забыть о том, что следует забыть, и закрыть глаза на то, чего не стоит видеть. Можно сказать, это опьянение без алкоголя. Поэтому, сколько бы поражений я ни потерпел, с какими бы ужасными ситуациями ни столкнулся, я до конца своих дней не уйду из политики.

Вы правы, что вернулись к полнокровной жизни, и господин Ногути тоже прав, вернувшись к высоким идеалам и справедливым принципам. Возможно, с моей стороны жестоко так говорить, но я вижу, что все встало на свои места, все птицы вернулись в свои гнезда.

Зима в этом году очень теплая, но, пожалуйста, будьте внимательны к своему здоровью. После тяжелого умственного и физического истощения, которое Вы испытали, Вам предстоит много работать. Работа, несомненно, будет отвлекать Вас, но я надеюсь, что Вы будете давать себе отдых.

С радостью принимаю Ваше любезное приглашение на торжество по случаю возобновления работы «Сэцугоан».

Примечания

1

Кобори Энсю (1579–1647) – мастер чайной церемонии, создавший собственный стиль чайного действа. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Цубо – традиционная мера площади, равная 3,3 кв. м.

3

Нара – древняя столица Японии (VIII век).

4

Кагэн – традиционный музыкальный струнный инструмент типа японского кото; здесь в значении собственного имени.

5

Като Киёмаса (1562–1611) – полководец, государственный деятель, приемный сын объединителя Японии Тоётоми Хидэёси.

6

Амелита Галли-Курчи (1882–1963), Тоти даль Монте (1893–1975) – итальянские оперные певицы.

7

Гэта – традиционная деревянная японская обувь с ремешками и зубцами на подошве; деревянная доска, на которую ставится ступня, имеет внизу выступы, и в ней просверлены три отверстия, через которые продевается ремешок таким же образом, как у пляжных вьетнамок.

8

Сямисэн – трехструнный щипковый музыкальный инструмент.

9

Дзё – единица площади, чуть больше 1,5 кв. м. Служит для измерения помещений, застланных соломенными матами татами.

10

Икэнохата – коммерческий квартал Токио, на востоке граничит с районом Уэно.

11

Ашура – одна из самых известных буддийских статуй в Японии, национальное достояние, датируется 734 годом (период Нара). Ашура дэва – бог войны в индуизме. В буддизме почитается как спутник и один из восьми телохранителей Будды. Обычно его изображают с кровожадной гримасой, но японская статуя отличается от этих изображений тонкими, изящными чертами и сложенными в молитвенном жесте руками.

12

Уэно – крупный район Токио с парком, историческими и культурными достопримечательностями, музеями, зоопарком, большим открытым рынком.

13

Эдо – по японскому летосчислению, основанному на годах правления, период 1603–1868 годов, исторически время правления клана Токугава, известен как период самоизоляции Японии.

14

Мэйдзи – по японскому летосчислению, период 1868–1912 годов после Буржуазной революции 1867–1868-го, когда было прекращено правление сёгуна и формально восстановлена власть императора; известен также как период вестернизации Японии.

15

Омидзутори – ритуал, проводимый в храме Нигацудо, который является частью храма Тодайдзи в городе Нара, заключительная часть двухнедельной буддийской церемонии Сюниэ.

16

Токонома – ниша в стене в углу гостевой комнаты японского дома высокого класса; состоит из опорных деревянных колонн, рамы. Там обычно вешают свиток – картину или образец каллиграфии, ставят цветочную композицию.

17

Цукидзи – район в Токио. Известен тем, что с 1935 по 2018 год здесь располагался один из крупнейших в мире оптовых рынков рыбы и морепродуктов.

18

Гиндза – один из центральных кварталов и фешенебельный торговый район Токио.

19

Ясуна – Абэ-но Ясуна, персонаж пьесы театра кабуки. По легенде, влюбился в кицунэ Кудзуноху и женился на ней. Впоследствии они стали родителями великого заклинателя Абэ-но Сэймэя.

20

Кёгэн – средневековый фарс, юмористические сценки из жизни простолюдинов, которые в Средние века чередовались на одной сцене с пьесами классического театра но.

21

Хайку – стихотворная форма жанра классической японской поэзии, трехстишие из строк 5-7-5 слогов.

22

Тэрада Торахико (1878–1935) – японский физик, занимался в том числе исследованием землетрясений.

23

Сёва – по японскому летосчислению, основанному на годах правления, период 1925–1989.

24

Хокку – стихотворная форма из строк в 5-7-5 слогов, изначально вступительный стих совместной цепочки стихов рэнга, затем самостоятельное стихотворение, типа хайку.

25

Соги (1421–1502) – дзэнский монах эпохи Сэнгоку Дзидай, один из величайших поэтов жанра рэнга. Путешествовал по всей Японии, что отражено в его сочинениях, какое-то время жил в отшельнической хижине в Киото, но потом вновь отправился странствовать.

26

Марубиру – небоскреб Маруноути в районе Тиёда в Токио, простоял с 1923 по 1999 год.

27

Гамагори – город и район на берегу тихоокеанской бухты Микава в префектуре Айти.

28

Кладбище Аояма в одноименном районе Токио известно также насаждениями сакуры, которая в период цветения привлекает множество посетителей.

29

Фуросики – большой цветной платок, который служит для завязывания в него вещей, и получившийся сверток.

30

Пагоды или башни Тюрэйто, построенные в современной Японии, – символ почитания сражавшихся и погибших на войне.

31

«Садо Окэса» – народная песня из префектуры Ниигата (по другой версии из города Амакуса в префектуре Кумамото), в 1920-е годы стала общенациональной. Традиционно такие песни изображают диалог между влюбленными.

32

Отама – крупный район, куда входит и город Омэ.

33

Татэбаяси Кагэй – художник середины периода Эдо, принадлежал к школе Огаты Корина.

34

Огата Корин (1658–1716) – знаменитый японский художник эпохи Хэйан-кё, один из величайших мастеров живописи средневековой Японии. Основал художественный стиль римпа (школа Корина). Многие его работы входят в число национальных сокровищ Японии.

35

Джон Купер – лондонский торговец одеждой, чей сын в 1847 году превратил семейный магазин в лондонскую коммерческую компанию, бренд престижной мужской одежды.

36

Псевдоним, с помощью которого автор, используя иероглифическое написание имени издателя, оно же название издательства, хочет, по-видимому, вызвать у читателя ассоциации со скандально известным эротико-порнографическим журналом «Редкий улов». Журнал всего в четырех номерах вышел в 1929 году и был запрещен даже в достаточно лояльной к подобной тематике Японии.

37

Яманотэ – район в Токио, в ранний период Эдо заселявшийся с западной стороны замка Эдо вассалами сёгунов. В дальнейшем, претерпевая изменения, с размытыми границами охватывал значительную часть западного Токио. Исторически всегда соотносился с «верхним городом» в противопоставлении «нижнему» Ситамати, где жили простолюдины.

38

Адати – один из стилей искусства икэбана, созданный Адати Тёка (1887–1969) в 1910–1920-е годы на основе стиля другой школы; отличается обязательным наличием трех определенных элементов и особыми параметрами ваз и требует максимального приближения вида цветов в композиции к их состоянию в природной среде.

39

Тао Юань-мин (365–427) – китайский поэт времен династии Восточная Цзинь, в сорок лет разочаровался в мире, оставил службу и удалился в глухую деревню; сквозной мотив большинства его произведений – уход от мира. «Возвращение домой» («Домой, к себе») – одно из самых известных его сочинений в стихах и прозе.

40

Бо Цзюй-и (772–846) – выдающийся китайский поэт эпохи Тан из знатной обедневшей семьи, государственный чиновник высокого ранга, в молодости реформатор; оставил после себя большое поэтическое наследие.

41

Лушань – горный массив в Китае.

42

«Санкист» – бренд Sunkist Growers, основанного в 1893 году американского кооператива производителя цитрусовых.

43

Каруидзава – город в префектуре Нагано, расположенный у юго-восточного подножия горы Асама. Один из ведущих и старейших высокогорных курортных городов, излюбленное место для летнего отдыха в Японии.

44

Бэндзайтэн (на санскрите Сарасвати) – в индийской мифологии богиня-дева воды. В буддизме и индуизме почитается как богиня риторики, музыки, мудрости и богатства. В Японии изображается также среди семи богов счастья.

45

Янагибаси – район Токио, где с начала XIX века и до 1999 года находился квартал гейш.

46

Перев. Д. Смирнова-Садовского.

47

Одэн – дешевое горячее блюдо, которое традиционно едят в холодное время года. В рыбном бульоне на медленном огне долго томят предварительно обжаренные во фритюре заготовки из рыбной массы, рыбные клецки, продукты из соевого творога тофу, овощи, вареные яйца, дайкон и пр. Виды одэн и соуса к нему варьируются в зависимости от региона.

48

Данго – колобки или своего рода клецки из клейких сортов риса.

49

Акасака – элитный район Токио, известный синтоистскими храмами, а также деловым и торговым центрами, музеем, магазинами дизайнерской одежды и пр.

50

Цианотипия – старый способ монохромной фотопечати без использования соединений серебра, вместо них берут другие реактивы. Дает изображение голубого оттенка.

51

Мусасино (букв. бескрайняя пустошь) – большой площади плато на равнине Канто, где богатые природные и топографические особенности отражают древние особенности рельефа. Издавна служит источником вдохновения в литературе и при создании произведений искусства.

Content

Юкио Мисима
После банкета

Глава первая Место действия – «Сэцугоан»

Глава вторая Встреча членов общества «Кагэн»

Глава третья Мнение мадам Тамаки

Глава четвертая Свободное время вдвоем

Глава пятая Толкование любви

Глава шестая В ожидании поездки

Глава седьмая Церемония Омидзутори в храмовом зале Нигацудо

Глава восьмая Свадебные хлопоты

Глава девятая Новая жизнь

Глава десятая Важные гости

Глава одиннадцатая Новая жизнь как она есть

Глава двенадцатая Конфликт

Глава тринадцатая Препятствия на тропе любви

Глава четырнадцатая Наконец-то выборы

Глава пятнадцатая Этот день

Глава шестнадцатая Орхидея, апельсины, кровать

Глава семнадцатая Призрак могилы в вечерних облаках

Глава восемнадцатая После банкета

Глава девятнадцатая Перед банкетом

Примечания