Бирмингем Стивен

Наша толпа. Великие еврейские семьи Нью-Йорка

Предисловие

Когда я брался за написание этой книги, я не хотел писать книгу просто «о богатых людях».

Конечно, ни одна из представленных здесь семей не является нуждающейся. Далеко не так. Но, по крайней мере, для меня — их достижения, их вклад в особый дух и настроение, а также в физический облик Нью-Йорка делают факт их богатства второстепенным. Когда я работал над этой книгой, мне казалось, что такие имена, как Леман, Льюисон, Шифф, Лоеб, Варбург, Гуггенхайм, Селигман, Кан, Страус, Голдман и Сакс, известны на национальном, а в большинстве случаев и на международном уровне. Они олицетворяют собой банковскую и промышленную эффективность, государственную службу, филантропию, широкое покровительство искусству, науке и образованию. И все же из-за постоянной сдержанности и нежелания хвастаться, что само по себе является благородным качеством, мужчины и женщины, прославившие эти имена, мало известны как люди. Я догадывался, что за мраморными фасадами скрываются люди с такой же способностью к глупости и величию, как и все остальные. Не стоит удивляться, что так оно и оказалось.

Как романиста, меня всегда интересовала романтика людей, и я полагаю, что меня всегда больше волнует то, каковы люди, чем то, что они делают. И поэтому один вопрос может потребовать ответа: что особенно примечательно в этих немецких еврейских банковских семьях? Как читатель, я привык подглядывать за концовками, и поэтому открою книгу с той же мыслью, с которой ее закрываю: Эти немецко-еврейские семьи — нечто большее, чем коллективная американская история успеха. В тот момент, когда они были сплоченной, сплоченной и узнаваемой частью нью-йоркского общества, они были также самым близким к аристократии — аристократии в лучшем смысле этого слова — явлением, которое видел город, а возможно, и вся страна.

Очевидно, что невозможно рассказать о каждом из сотен людей, составлявших и составляющих «нашу толпу». Я попытался написать лишь о тех мужчинах и женщинах, которые показались мне либо самыми исключительными, либо самыми представительными для своего времени.

Я хочу поблагодарить ряд людей, которые оказали мне особую помощь информацией, советами и предложениями при подготовке этой книги.

Я благодарен Джеффри Т. Хеллману за разрешение цитировать его опубликованные материалы, за предоставление документов, рукописей, писем, фотографий и личных воспоминаний о его семье Селигманов, а также за волшебное открытие неопубликованной автобиографии Адольфа Льюисона, о существовании которой не знали ни дети, ни внуки г-на Льюисона. Я благодарен г-же Джозеф Л. Селигман из Нью-Йорка за дополнительные материалы о семье ее мужа; г-же Кароле Варбург-Ротшильд за столь же любезную и щедрую помощь с воспоминаниями и семейными документами, относящимися к Варбургам, «старым» Лоебам и Шиффам, а также за предоставление мне доступа к мемуарам ее матери, покойной Фриды Шифф Варбург. Я также благодарю миссис Дороти Леман Бернхард и ее сыновей Роберта А. и Уильяма Л. Бернхардов за информацию о клане Леманов; миссис Филлис Гудхарт Гордан за данные о Гудхартах и Уолтерах; г-на Фрэнка Льюисона и миссис Джоан Льюисон Саймон за помощь в работе над воспоминаниями о Льюисонах.

Я глубоко признателен миссис Август Филипс (Эмани Арлинг) за разрешение привести цитаты из ее романа «Красный дамаск» (который она написала под именем Эмани Сакс), за ее пылкие воспоминания о тех днях, когда она сама была частью «толпы», и за ее горячий интерес к моему проекту. Г-ну Уолтеру Э. Саксу я обязан воспоминаниями о семье и бизнесе Саксов и Голдманов, а также доступом к его собственной неопубликованной автобиографии. Я хотел бы поблагодарить господ Ли Клингенштейна из Lehman Brothers, Карла Дж. Уайта из J. & W. Seligman & Co, Бенджамина Зонненберга, Джеймса Ф. Игана, Нормана Ретчина, Дэвида Л. Митчелла из S. G. Warburg & Company, Ltd. и профессора Оскара Хэндлина из Гарварда за их предложения и подсказки на различных этапах работы над книгой, а также Беверли Гаснер, которая особенно придирчиво прочитала первый вариант книги.

Настало время выразить особую благодарность г-же Мирей Жерольд, которая с бодрой энергией взяла на себя труд исследовать финансовые вопросы, связанные с этой книгой, несмотря на то, что ее исследование проходило в те периоды истории банковского дела, когда записи, если и велись, то очень скудно.

Хотя каждый из перечисленных выше людей внес свой вклад в создание книги, ответственность за ее недостатки должна нести только я.

Я хотел бы также поблагодарить моего друга и агента Кэрол Брандт за ее хладнокровное руководство проектом с самого начала, а также сказать особые слова похвалы моей подруге и жене Джанет Тиллсон Бирмингем, чья выносливость при наборе текста просто высочайшая, а редакторские догадки и предложения безошибочно верны. В издательстве Harper & Row за энтузиазм и моральную поддержку я благодарен Кассу Кэнфилду, мисс Женевьеве Янг и Джудит Скляр и, наконец, моему редактору Роджеру Х. Клейну, который первым предложил написать эту книгу, и чей ум и вкус в процессе работы отразились почти на каждой странице.

С. Б.

ЧАСТЬ I. ОТДЕЛЬНОЕ КНЯЖЕСТВО

1. «ЛЮДИ, КОТОРЫХ МЫ ПОСЕЩАЕМ»

К концу 1930-х гг. мир миссис Филипп Дж. Гудхарт превратился в мир четко определенных, фиксированных и неизменных ценностей. Существовало два типа людей. Были «люди, которых мы посещаем» и «люди, которых мы не посещаем». Когда в разговоре появлялось новое имя, миссис Гудхарт интересовалась: «Это тот, кого мы бы навестили? Посетили бы?» У нее была странная привычка повторять фразы. Если одна из ее внучек приводила домой молодого жениха, она спрашивала: «В Балтиморе есть несколько Коэнов. Мы их навещаем. Вы один из них? Одна из них?».

Правила бабушки Гудхарт были просты и немногочисленны. Серебро должно быть самым тяжелым, но при этом оно не должно «выглядеть тяжелым». Одежда должна быть из самых лучших тканей и материалов, но ни в коем случае не должна быть стильной, яркой и новой. Норковые шубы — удел женщин старше сорока. Хорошие драгоценности следует носить редко. На стенах, конечно, висели хорошие картины. Но чтобы их видел кто-то за пределами семьи и «людей, которых мы посещаем», было немыслимо. (В Нью-Йорке еще не вошли в моду благотворительные туры по домам и домам искусства, где коллекция могла быть представлена широкой публике, а если бы и вошли, то миссис Гудхарт сочла бы это опасной тенденцией). Она считала, что маленькие девочки должны носить круглые матросские шапочки и белые перчатки, а мальчики должны сосредоточиться на Гарварде или Колумбийском университете, а не на Принстоне. Принстон окончило слишком много людей, которых она не посещала.

Она считала, что хорошая обивка, как и хороший жемчуг, улучшается от носки. Демократы ей были безразличны, потому что большинство из них, по ее мнению, «не джентльмены». Ей было трудно примириться с тем, что ее родной брат, Герберт Леман, был демократическим губернатором штата Нью-Йорк и общался с «людьми вроде Рузвельта». Она никогда не была в гостях у Рузвельтов, да и не стала бы, если бы ее попросили. Как Леман, она принадлежала к одной из самых почтенных еврейских семей Нью-Йорка (семья ее мужа, Гудхарты, тоже не была обделена вниманием), и она имела право на свои взгляды. А поскольку большинство людей, которых она навещала и которые навещали ее, жили так же, как она, и относились к большинству вопросов так же, как она, она могла прожить свои вдовствующие годы в атмосфере вечной уверенности.

Она беспокоилась о здоровье своих друзей в целом и мужа в частности. Ее беспокоила его склонность к избыточному весу. «Теперь я думаю, Филипп, что ты не будешь есть рыбное суфле», — говорила она ему, когда ему передавали блюдо. (Но ее горничная, Фрэнсис, была на стороне мистера Гудхарта: ей всегда удавалось подсунуть ему на тарелку немного суфле). Ее муж часто использовал Wall Street Journal в качестве экрана за обеденным столом и ел за ним.

В укладе ее жизни не было особых потрясений. Однажды ее кухарка сломала ногу, и бабушка Гудхарт взялась ухаживать за бедной женщиной, которая сама была в годах и жила в семье «вечно». Каждый вечер за столом миссис Гудхарт отчитывалась о том, как продвигается лечение сломанной ноги. Однажды вечером ее муж резко сказал: «Черт возьми, Хэтти! Ты не должна ей сочувствовать, иначе она никогда не научится!». Хэтти Гудхарт, конечно, продолжала сочувствовать, но перестала говорить об этом.

Время от времени случались и другие неприятные события. Она и ее друзья не верили в то, что нужно «подчеркивать» свою еврейскую принадлежность или принадлежность к чему бы то ни было, и иногда это приводило к путанице. Одной из ее невесток Леман, такой же выдающейся еврейке, как и она сама, отказали в гостинице в Адирондакских горах, потому что отель вежливо сказал, что у него есть своя политика и он не принимает неевреев! Затем был визит молодого калифорнийского психолога. Он был связан с Институтом поведенческих наук и проводил тесты Роршаха со студентами колледжей, чтобы определить их реакцию на антиеврейскую политику Адольфа Гитлера в Европе. Бабушка Гудхарт познакомилась с молодым человеком в Нью-Йорке в доме своей дочери, миссис Фрэнк Альтшуль. Все присутствующие обсуждали, чем занимается молодой человек, и после ужина он предложил провести несколько своих тестов на группе. Бабушка прошла тест Роршаха, и, к всеобщему изумлению, оказалось, что бабушка — антисемитка!

Тем не менее, будучи одной из grandes dames немецкого еврейского общества, бабушка вызывала восхищение и была очень любима своими друзьями. Для своих внуков она была маленьким кругленьким человечком, пахнущим шерстью и парижским вечером, который встречал их у дверей с распростертыми руками и мятными конфетами, зажатыми в обеих руках, и зазывал в дом. Может быть, у нее и были свои методы, но, по крайней мере, она была им верна.

И, глядя, как эта маленькая смелая леди медленно идет по комнатам своего дома, можно было — почти можно — поверить в то, что пути бабушки Гудхарт были вечными, а ее мир — миром, который всегда был и всегда будет.

Большинство людей, которых навещала бабушка Гудхарт, жили в четко определенном районе — кварталах первоклассной манхэттенской недвижимости между Восточной Шестидесятой и Восточной Восьмидесятой улицами, граничащих с Пятой авеню и известных в доцифровые времена как New York 21, N.Y.- в домах, обслуживаемых во времена, предшествовавшие всецифровому набору, «большими» манхэттенскими телефонными станциями: TEmpleton 8, REgent 2, RHinelander 4. Это был мир тихо тикающих часов, гудения частных лифтов, шаркающих ног слуг, каминов, разложенных за бумажными веерами, диванов, обитых серебристым атласом. Это был мир честности и долга перед такими учреждениями, как храм Эману-Эль (можно сказать, что это больше долг, чем преданность), оплот реформистского иудаизма, и его раввином, доктором Густавом Готтейлом, и долга перед такими организациями, как больницы Монтефиоре и Маунт Синай, поселение Генри Стрит, Нью-Йоркская ассоциация слепых, ежегодный бал которой является одним из главных событий в жизни еврейского высшего общества. Для детей это был мир дисциплины и ритуалов — как социальных, так и религиозных: мальчики в темно-синих костюмах и свежих белых перчатках, девочки в платьях из атласа цвета фуксии учились кланяться и делать реверансы в танцевальных классах миссис Виолы Вольф, еврейского ответа Вилли Де Рэма. Это был мир инкрустированных визитных карточек и приглашений на чаепития, вечеринки по случаю выхода в свет, свадьбы — но все это было внутри группы, среди людей, которых посещала бабушка Гудхарт, город в городе.

Это был мир любопытных противоречий. В нем царили представления о среднем классе (химчистка на самом деле не чистит платье, что бы ни говорили в рекламе — каждой молодой девушке это внушали), и в то же время это был мир впечатляющего богатства. Жизнь бабушки Гудхарт пришлась на эпоху, начиная со времен Гражданской войны и заканчивая 1940-ми годами, когда богатство было единственным и самым важным продуктом Нью-Йорка. Это была эпоха, когда Пятая авеню все еще оставалась улицей частных домов, а среди огромных особняков, куда периодически приглашали всех желающих, были обширный дворец Отто Кана, замок Якоба Шиффа, сказочный дом с готическими шпилями Феликса Варбурга. Это был мир, где шестьдесят человек на ужин — обычное дело (это было любимое число Отто Кана), а в частном бальном зале без толчеи могли собраться шестьсот человек. Это был мир, который перемещался сезонно в огромные «лагеря» в Адирондаках (а не в Катскиллз), на берег Джерси (а не в Ньюпорт) и в Палм-Бич (а не в Майами) в частных железнодорожных вагонах. Для перевозки Якоба Шиффа и его партии в Калифорнию потребовалось пять таких вагонов. Вместе с хозяевами и хозяйками путешествовали повара, стюарды, дворецкие, камердинеры, горничные, а для каждого ребенка обязательно полагалась няня. Раз в два года совершался ритуальный пароходный переход в Европу и ритуальный тур по курортам.

Однако это был не совсем мир моды. На журнальном столике чаще можно было встретить журналы The Economist, Barron's, Atlantic Monthly, чем Vogue или Town and Country. Можно было ожидать увидеть коллекцию импрессионистских картин или изящных книг, а не изысканные меха и драгоценности. Человек беспокоился о том, чтобы быть «показушным», и не жалел средств на то, чтобы быть незаметным. Невестка бабушки Гудхарт была дочерью Адольфа Льюисона, человека, который тратил 300 долларов в месяц только на бритье. Чтобы его поместье в Вестчестере не бросалось в глаза соседям, он нанял тридцать штатных садовников, которые ухаживали за его участком и четырнадцатью теплицами. Он был настолько заинтересован в том, чтобы его вечеринки проходили на самом высоком уровне — в течение нескольких лет новогодний бал в его доме на Пятой авеню был одним из самых масштабных в городе, — что для обеспечения своих погребов лучшими винами и спиртными напитками ему приходилось ежемесячно оплачивать в среднем 10 000 долларов. И в то же время он стал интересоваться реформой тюрем. Когда он не устраивал званых обедов для своих друзей, его можно было встретить в Синг-Синге, обедающим с тем или иным осужденным в камере смертников. Он подарил стадион, носящий его имя, Городскому колледжу, потому что, как он сказал, «они меня попросили».

У друга и соседа г-на Льюисона, Феликса Варбурга, в городском доме был сквош-корт, в загородном доме — поле для игры в поло, яхта, струнный квартет Страдивари в полном составе и набор черных упряжных лошадей с одинаковыми белыми звездами на лбу. Когда Варбург впадал в депрессию, садовник сооружал для него помост на дереве; оттуда Варбург рассматривал возможность расчистить еще один из своих знаменитых «видов» из окружающего леса. При этом он был настолько домашним человеком, что, заселяясь в гостиничный номер в чужом городе, первым делом переставлял мебель так, чтобы она была максимально уютной и «располагала к беседе». Он любил раздавать по миллиону долларов на пятьдесят семь различных благотворительных организаций, а когда его дети спрашивали отца, сколько у него денег, он большим и указательным пальцами ставил ноль. Иными словами, в этом мире скромности и достоинству придавалось такое же значение, как и помпезности, комфорту и пышности. Джейкоб Шифф, для которого одного частного «Пульмана» редко было достаточно, мог отправить своего сына домой с вечеринки, потому что его костюм был слишком «броским».

Мистер Вилли Уолтер, чья дочь была замужем за сыном бабушки Гудхарт, владел построенным на заказ Pierce-Arrow, который постоянно пополнялся новыми двигателями Packard. Удивительная машина была достаточно высокой, чтобы в ней мог стоять человек. Г-н Уолтер страдал глаукомой и считал, что это результат удара головой о потолок низкого автомобиля. Внушительные размеры автомобиля имели, таким образом, практическое объяснение. Самый высокий автомобиль в Нью-Йорке всегда ездил с опущенными стеклами, а декор как внутри, так и снаружи был сдержанным: каждый кусочек хрома был оксидирован, чтобы не было бликов, из соображений заботы о чувствительных глазах г-на Уолтера. Хотя Pierce-Arrow был виден с нескольких кварталов, его голова была высоко над головами других людей, г-н Уолтер также считал, что уменьшение декоративных элементов автомобиля делает его менее «заметным». (После смерти Вилли Уолтера его наследники продали Pierce-Arrow Джеймсу Мелтону, любителю классических автомобилей; Мелтон покрасил его, отполировал, добавил всевозможные блестящие приспособления и продал Уинтропу Рокфеллеру, который добавил еще больше. Вы бы видели его сейчас).

Для жителей города этот мир казался экзотическим и далеким. Ему завидовали, его не понимали, на него обижались, но чаще всего его просто игнорировали, что как раз и нравилось представителям еврейской верхушки. Оставаясь незамеченной, группа процветала и росла. Она обрела внешнюю оболочку, непрозрачную и непроницаемую для посторонних глаз. Внутри нее существовала территория, замысловатая и запутанная, как камера наутилуса, — особое княжество, запертое в мире очень богатых людей. Для тех, кто там жил, это было все. Это было второе общество Нью-Йорка — цитадель привилегий, власти, филантропии и семейной гордости. Но не так очевидно, что это была еще и цитадель неуверенности и страха. Под кажущейся привлекательностью скрывались горечь, зависть, вражда — не больше и не меньше, чем в любом обществе. Чтобы понять это, нужно было вырасти в замке. Ведь даже убийство, если оно случалось, вежливо оставалось «внутри семьи».

Среди тех, кого навещала бабушка Гудхарт, были Лоебы, Саксы, Гуггенхаймы, Шиффы, Селигманы, Шпейеры, Штраусы, Варбурги, Льюисоны и, конечно, другие Леманы и Гудхарты. Были также Бахи, Альтшули, Бернгеймеры, Халльгартены, Гейдельбахи, Иккельгеймеры, Канны, Куны, Тальманны, Ладенбурги, Вертгеймы, Канны, Бернхарды, Шефтели, Майнцеры, Стралемы, Нойштадты, Баттенвизеры, Йозефтали, Хеллманы, Хаммерслаусы, Лилиентали, Моргентаусы, Розенвальды, Вальтеры и Вольфы. За исключением Гуггенхаймов, приехавших из немецкоязычной Швейцарии, все эти семьи ведут свое происхождение из Германии (многие — из Баварии). Они называют себя «сотней», в отличие от «четырехсот». Их называли «еврейскими великими князьями». Но чаще всего они называли себя просто «нашей толпой».

Люди из нашей толпы сделали свое состояние как коммерсанты, банкиры или, по старинному выражению, «купеческие банкиры». Памятниками их бизнеса являются компании R. H. Macy & Company (Strauses), Abraham & Straus (Abrahams, Strauses, Rothschilds — «бруклинский филиал» европейских Ротшильдов), а также ряд известных инвестиционных и банковских домов на Уолл-стрит, включая Lehman Brothers; Hallgarten & Company; Speyer & Company; Kuhn, Loeb & Company; Goldman, Sachs & Company; J. & W. Seligman & Company; J. S. Bache & Company; Carl M. Loeb, Rhoades & Company. Такие семьи, как Льюисоны и Гуггенхаймы, чье состояние обычно связано с горно-металлургической промышленностью, также содержали банковские дома в центре города. Некоторые семьи, например Вертхеймы, перешли от производства (сигар) к банковскому делу (Wertheim & Company).

Долгое время вы либо принадлежали к «нашей толпе», либо нет. На протяжении нескольких поколений эта толпа была поразительно внутрикорпоративной, когда речь заходила о браке, в результате чего толпа для более многочисленной толпы вне ее казалась настолько сплоченной и тесной, что была непроницаемой. Люди, которых мы посещаем, становились также людьми, на которых мы женились. В первом поколении американцев многие отцы-основатели женились на своих близких родственниках. Джозеф Селигман и его жена были двоюродными братьями и сестрами, а в следующем поколении дочь брата Джозефа вышла замуж за сына сестры Джозефа. Мейер Гуггенхайм женился на своей сводной сестре, а некто Льюисон женился на собственной племяннице, причем для этого ему пришлось уехать в Европу, поскольку в США такой союз в то время был запрещен законом, и в результате этого брака он стал двоюродным дядей своим детям и зятем своему брату. Три брата Селигмана женились на трех сестрах по фамилии Леви; еще несколько Селигманов вышли замуж за Уолтеров, а несколько — за Биров. Селигманы также следовали еврейскому обычаю отдавать вдов в семью следующему неженатому сыну, в результате чего несколько женщин стали двойными Селигманами. Широко распространены случаи двойного двоюродного брака. Селигманы также женились на Хеллманах, Лоебах, Льюисонах, Лилиенталях, Гуггенхаймах и Леманах; Леманы, женившиеся на двоюродных Леманах, дополнительно женились на Льюисонах, Баттенвизерах и Икельхаймерах; Икельхаймеры женились на Стралемах; Стралемы — на Нойстадтах; Нойстадты — на Шиффах; Шиффы — на Лоебах и Варбургах; Варбурги — на Лоебах, которые, разумеется, женились на селигманах.

Сегодня межродственные браки внутри толпы представляют собой конструкцию умопомрачительной сложности. Но представьте себе росистую паутинку на траве ранним утром. Каждая капля росы — это крупный частный банкирский дом, расходящиеся по радиусу сыновья и дочери, внуки и внучки, а кружевные нити, связывающие все воедино, — браки. Kuhn, Loeb & Company изначально состояла из особенно тесной сети любовных связей: Кун и Лоеб (которые были родными братьями) состояли в родстве с Абрахамом Вольфом, другим партнером K-L, чья дочь вышла замуж за другого партнера, Отто Кана. Сын Лоеба женился на дочери Куна, другая дочь Лоеба вышла замуж за другого партнера, Пола Варбурга, а дочь Якоба Шиффа Фрида вышла замуж за брата Пола Варбурга Феликса (тоже партнера). Таким образом, тетя и племянница превратились в невесток, а Пол стал дядей своего брата.

В компании Goldman, Sachs два мальчика Сакса женились на девушках Голдмана, еще одна девушка Голдмана вышла замуж за Людвига Дрейфуса (партнера G-S), который состоял в родстве с вышеупомянутыми Лоебами, дочь Сакса вышла замуж за Штрауса из Macy's, а другая дочь Сакса вышла замуж за Хаммерслафа, сестра которого была замужем за Розенвальдом из Sears, Roebuck & Company. (Неудивительно, что когда Sears выводит на рынок новую эмиссию акций, это делает Goldman, Sachs & Company).

Два основателя J. S. Bache & Company, Леопольд Кан и Семен Баш, были связаны не только бизнесом, но и браком: Леопольд был женат на сестре жены Семена. Сын Семена, Жюль, женился на Флоренс Шефтель, сестре другого партнера Баше. В компании Hallgarten & Company четыре основных партнера — Карл Халлгартен, Бернард Майнцер, Казимир Штралем и Зигмунд Нейштадт — были связаны между собой подобным образом: Халлгартен был женат на сестре Майнцера, а Штралем — на дочери Нейштадта. Компания Heidelbach, Ickelheimer & Company была основана в 1876 году в результате брака, когда Исаак Икельхаймер женился на дочери Филипа Гейдельбаха. Недавно на одной из вечеринок в Вестчестере у Клингенштейна, родственника Леманов, и Кемпнера, родственника Лоебов, спросили, не состоят ли они в родстве друг с другом. Ответ был таков: «Полагаю, что да».

В течение многих лет подобные фирмы Уолл-стрит подчинялись своего рода салическому закону, когда партнерство передавалось только сыновьям и зятьям. Это препятствовало приходу чужаков и поощряло межродственные браки. «В старые времена на улице, — говорит один биржевой маклер, — ваши родственники были единственными людьми, которым вы могли доверять». Была и другая причина. В прежние времена, если вы были еврейским иммигрантом, единственным человеком, к которому вы могли обратиться, если вам нужны были деньги, был родственник. В течение сорока четырех лет после своего основания в 1867 г. компания Kuhn, Loeb & Company не имела партнеров, не связанных кровным или брачным родством с семейным комплексом Лоеб-Кун-Вольф. В течение почти пятидесяти лет после основания Goldman, Sachs все партнеры были членами семейств Голдманов и Саксов, состоящих в браке. Леманы, похоже, вообще не нуждались в межнациональном браке: до 1924 года, т. е. почти через семьдесят пять лет после основания фирмы, все партнеры носили фамилию Леман.

Две фирмы, которые, как можно предположить, произошли от одних и тех же предшественников — Kuhn, Loeb и Carl M. Loeb, Rhoades — не произошли. Лоебы из Kuhn, Loeb не являются родственниками Лоебов из Loeb, Rhoades, которые не являются родственниками ни Гарольда Лоеба, ни Джеральда Лоеба, финансового писателя, работающего в E. F. Hutton & Company, ни Леопольда и Лоеба, которые были командой любителей острых ощущений из Чикаго. Эти две нью-йоркские банковские семьи постоянно путают, даже New York Times, которая обычно наиболее осторожна в таких вопросах, но потомки Соломона (Kuhn, Loeb) Лоеба, более раннего иммигранта и основателя более почтенного дома, известны в народе как «настоящие Лоебы». Предположительно, потомки Карла М. (Лоеба, Роадеса) Лоеба — это нереальные Лоебы. Фамилия Rhoades появилась в результате внебрачного слияния. Никто толком не знает, почему это название сохранилось (в фирме нет ни одного Rhoades), разве что за его нотки, связанные со стипендиатами и почти одноименным Колоссом. Но, пройдя извилистым путем через Леманов и Селигманов, можно выйти на родственников этих двух семей Лоеб, причем через брак.

Схема межродственных браков не всегда строго соблюдалась. Каждый раз, когда кто-то женится «не по расчету», кто-нибудь обязательно заметит, что немецкое еврейское общество уже не сплотишь, что структура разваливается. Смешанные браки, антисемитизм и гиюр — три взаимосвязанные темы, которые часто повторяются в фуге жизни немецких евреев в Нью-Йорке. Например, Контенты — это семья голландских евреев, которая появилась в Нью-Йорке задолго до приезда первых немцев. Несколько немецких семей вступили в брак с Контентами, и в результате миссис Джон Д. Гордан[1], научный попечитель Брин-Мора, внучка бабушки Гудхарт, стала наследницей двух прекрасных семейных портретов Контентов. На них изображены Саймон Контент и его жена Анжелина, написанные в 1833 году, и каждый из них содержит загадочную деталь. В руке Саймона лежит еврейский молитвенник, в руке Анжелины — Книга общей молитвы. Вилли Уолтер, дедушка миссис Гордан, хмуро смотрел на фотографии, входя в комнату, и бормотал: «Это был не смешанный брак. Не было!»

По строгим стандартам толпы, чтобы вступить в смешанный брак, не обязательно выходить замуж не по вере. Много лет назад дочь Самуила Сакса, Элла, вышла замуж за поляка Гарри Плотца, и поднялась страшная шумиха. Дело было не в том, что молодой Плотц говорил о социализме, а в том, что он говорил о социализме так громко. Примерно в то же время, когда Альва Бернхаймер, которая точно была в толпе, вышла замуж за покойного Бернарда Гимбеля, который таковым не являлся, это было расценено как неудачная пара. Толпа считала Гимбелов «магазинщиками». Кто-то сказал: «Достаточно одной семьи из универмага», имея в виду Штраусов. Нет нужды говорить, что, поскольку Gimbel's и Macy's — великие соперники на Геральд-сквер, ни один Гимбел никогда не женился на Штраус.

Когда Джеральд Варбург женился на Натике Наст, дочери Конде Наста, публика была поражена не меньше. Долгое время Натику, хотя она и была католичкой, называли «маленькой гугеноткой», а ее свекровь — «девушкой французского происхождения». Через поколение, в 1950 г., публика, похоже, все еще не была готова к браку Фелиции Варбург с Робертом Сарноффом, который, как пояснил один из присутствующих, был «сыном того русского радиста», бригадного генерала Давида Сарноффа, председателя правления RCA. В 1920-х годах люди также зашумели, когда было объявлено, что Джон Л. Лоеб, сын Карла М., помолвлен с младшей дочерью Артура Лемана, Фрэнсис. В лагере Селигманов «Фишрок» в Адирондаках кто-то сказал: «Но эти Лоебы — не Лоебы!».

Но когда Р. Питер Страус женился на Эллен Шульцбергер, публика с удовлетворением отметила, что некоторые люди, по крайней мере, делают традиционную, хотя и все более редкую вещь — женятся «внутри толпы».

Как это бывает в любой социальной группе, немецко-еврейская публика в Нью-Йорке расслоилась, и в ней сложился определенный порядок, основанный на старшинстве. Существует «старая гвардия» — семьи, переехавшие в Америку в период с 1837 по 1860 г. К ней относятся Селигманы, Леманы, Штраусы, Саксы, Гольдманы и, «возможно», Гуггенхаймы. Гуггенхаймы представляют собой проблему, поскольку, хотя они и прибыли в Америку относительно рано (но не так рано, как Селигманы и Леманы), они стали ошеломляюще богатыми лишь относительно поздно и появились на нью-йоркской сцене только в 1888 г., когда другие немецкие еврейские семьи уже объединились в определенную группу. К взрывному присутствию Гуггенхаймов публика привыкла не сразу. Как говорит Пегги Гуггенхайм (мать которой была Селигман) о своих двух дедах, «мистер Гуггенхайм намного превзошел мистера Селигмана в накоплении огромного состояния и скупке большинства медных рудников в мире, но ему так и не удалось достичь социальной известности мистера Селигмана». На самом деле Селигманы были очень расстроены, когда мать Пегги дала согласие на брак с Гуггенхаймом. Они разослали парижским родственникам телеграмму, в которой говорилось: «Флоретта помолвлена с Бенджамином Гуггенхаймом, плавильщиком». Все посмеялись над тем, как забавно запуталось сообщение при перелете через Атлантику. Оно гласило: «Флоретта помолвлена. Бенджамин Гуггенхайм выплавил ее». Также к старой гвардии относятся потомки Соломона Лоеба (из Kuhn, Loeb), хотя он был несколько моложе родоначальников Селигманов и Леманов и переехал из Цинциннати в Нью-Йорк только в 1865 году.

Еще одним представителем первого поколения немецких евреев-иммигрантов — хотя он никогда не был частью «толпы» старой гвардии — был Август Бельмонт. По мере того как жизнь немецких евреев становилась фугульной, его влияние создавало странный и тревожный контрапункт.

Такие имена, как Льюисон, Шифф и Талманн, принадлежат к более молодому поколению, мигрировавшему в Нью-Йорк вскоре после Гражданской войны. Варбурги и Отто Кан принадлежат к третьей, еще более молодой группе, приехавшей в 1890-х годах. Кан, Шифф и братья Варбурги стали внушительно богатыми, и все три фамилии поляризовались вокруг Kuhn, Loeb & Company. Сложилось общее мнение, что этим молодым людям не пришлось так много работать, чтобы заработать деньги, как старой гвардии. В толпе начался раскол между яркой, молодой, очень богатой «новой группой» и оседлой, состоявшейся, не очень богатой «старшей группой». Это была не только разница в возрасте, но и разница в том, как эти две группы «делали дело». Хотя все они виделись и развлекались друг с другом, в эмоциональном плане это были, по крайней мере, две толпы.

Варбурги любят подчеркивать, что семья Варбургов была зажиточными банкирами в Германии задолго до того, как кто-либо из Селигманов или Леманов, которые были бедны, даже не мечтал о приезде в Америку. Представители лагеря Лемана-Селигмана склонны говорить: «Варбурги не были никем, пока не женились на Шиффах, а Шифф не был никем, пока не женился на Лоебах, так что вот так». Уорбурги высокопарно говорят: «Мы приехали в Америку и показали всем остальным, как это делается». На это один из Леманов резко ответил: «Они пытались рассказать всем, как это делается, вот что они имеют в виду. Наша семья никогда не имела ничего общего с этой группой Шифф-Варбурга. Мы считали их ужасно властными. Конечно, были люди, которые пытались играть в их игру. Это называлось «идти в ногу с Шиффами». «Наверное, это ужасно, — сказал лорд Лайонел Ротшильд, — быть евреем и не носить фамилию Ротшильд». Очевидно, он не знал о том, что происходит в Нью-Йорке по другую сторону Атлантики.

Сегодня в Нью-Йорке, когда члены толпы собираются вместе, можно часами спорить о том, какая из великих немецких еврейских семей является самой великой, или самой грандиозной, или добившейся наибольших успехов, или внесшей наибольший вклад. Кто же является самым великим из семейств, которые Кливленд Амори назвал «еврейскими великими князьями»? Одни считают, что пальму первенства должны получить Шиффы и Варбурги, исходя только из их филантропии. Другие отстаивают интересы Штраусов, которые, хотя их деньги были сделаны «в торговле» (некоторые Штраусы занимались банковским делом), тоже не были праздными филантропами, а также внесли заметный вклад в мир американской дипломатии, издательского дела и государственной службы. Другие утверждают, что если уж говорить о государственной службе и правительстве, то на первом месте должны быть Леманы, благодаря которым в Америке появились губернатор Нью-Йорка и сенатор США (Герберт), выдающийся юрист (Ирвинг), крупнейший коллекционер американского искусства (Роберт) и перспективный молодой политик в четвертом поколении (Орин).

Но всегда есть Селигманы. Своим «социальным отличием» они на долгие годы задают тон в обществе немецких евреев в Нью-Йорке. Они занимают якорное положение в толпе. Возможно, без них толпы вообще не было бы.

ЧАСТЬ II. ИЗ ПУСТЫНИ 1837–1865 ГГ

2. «ГОРА СЕЛИГМАН»

В конце лета 1964 года на странице некрологов газеты New York Times появилось небольшое сообщение о том, что «Джеймс Селигман, биржевой маклер» скончался в возрасте семидесяти четырех лет в своей квартире на Парк-авеню от сердечного приступа. Далее приводились краткие сведения. Г-н Селигман родился в Нью-Йорке, окончил Принстон, имел офис в центре города на Брод-стрит, его пережили жена и престарелая сестра. Не было упомянуто ни о том, что его семья когда-то была очень известна в финансовых кругах, ни о том, что Селигманы до сих пор пользуются значительным авторитетом. Не было упомянуто, что дед г-на Селигмана, первый Джеймс Селигман, был одним из восьми замечательных братьев, составлявших компанию J. & W. Seligman & Company, некогда международный банковский дом огромного значения и могущества. Не было отмечено и то, что двоюродный дед г-на Селигмана, Джозеф Селигман, основатель фирмы, был олицетворением американской истории успеха. Чуть более чем за двадцать лет он прошел путь от пешего торговца-иммигранта до финансового советника президента США.

Однако в новостной заметке было одно примечание, которое могло показаться читателям, знакомым с историей Селигмана, ироничным. Когда-то Селигманы были известны как ведущая еврейская семья в Америке. Их называли «американскими Ротшильдами». Дед покойного в течение многих лет был президентом попечительского совета нью-йоркского храма Эману-Эль. (Предполагалось, что эта должность будет ежегодной, но каждый год первый Джеймс Селигман поднимался на ноги и говорил: «Сейчас будут выдвинуты кандидатуры на пост вице-президента»). Однако в некрологе сообщалось, что похоронные службы пройдут в методистской церкви Христа.

Может быть, Селигманы и не начали всего, но они точно что-то начали. Кроме того, они начали рано, что, как известно, является благоприятным временем. Немногие великие американские состояния, более того, и немногие банковские дома начинали с таких бесперспективных стартов. Основание горы Селигман было действительно скромным.

Байерсдорф настолько мал, что его нет на большинстве карт Германии. Он расположен на берегу реки Регниц в двадцати километрах к северу от Нюрнберга, на окраине Богемского леса. Старый Давид Селигман был деревенским ткачом. Формально он не был старым, но в свои двадцать девять лет казался таковым. Невысокий, сутулый, угрюмый человек, он был склонен жаловаться на судьбу.

Селигманы жили в Байерсдорфе уже более ста лет. Их фамилия стала фамилией задолго до того, как Наполеон постановил, что евреи Германии больше не должны называться «сыновьями» своих отцов — Моисей бен Израиль и так далее. Надгробные плиты XVII–XVIII веков на еврейском кладбище Байерсдорфа зафиксировали благородство многих предков Давида, носивших фамилию Селигман («благословенный человек»). Для последующих поколений в Нью-Йорке это стало важным фактом. Такие семьи, как Селигманы, не просто «приехали» из Баварии. Они обосновались там на долгие-долгие годы.

Никто из байерсдорфских Селигманов не был богат, но Давид казался самым бедным, самым удрученным из всех. У него было слабое здоровье, он часто ходил на кладбище и в словах, написанных на надгробиях ушедших селигманов, черпал какое-то одинокое утешение. Особенно ему понравилась надпись 1775 года:

ЗДЕСЬ ПОХОРОНЕН

АВРААМ СЕЛИГМАН

В ЗРЕЛОМ ВОЗРАСТЕ, ПРАВЕДНЫЙ ЧЕЛОВЕК.

ОН ШЕЛ ПУТЕМ ДОБРОДЕТЕЛЕЙ

СПРАВЕДЛИВЫЙ И ПРАВЕДНЫЙ, ОН ПРИЛОЖИЛ СВОЮ ДУШУ К

ПРАВОСЛАВИЕ

И ЗАНИМАЛСЯ УЧЕНИЯМИ

БОЖЬИМ УЧЕНИЕМ И ДЕЛАМИ МИЛОСЕРДИЯ.

ДНЕМ И НОЧЬЮ, ПЕРВЕНСТВУЯ СРЕДИ ЛЮДЕЙ, КОТОРЫЕ

БЛАГОДЕТЕЛЕЙ

К Давиду эти слова не относились. Он был одинок и замкнут. Его друзья детства были женаты и обзавелись семьями, а Давид, казалось, смирился с холостяцкой жизнью. Его маленький домик на Юденгассе (улице евреев) в Байерсдорфе начал проседать и уныло прислонился к соседнему зданию. Дела шли ужасно. Тем не менее, однажды утром 1818 года Давид вернулся из соседней деревни Зульцбах с молодой пухленькой девушкой по имени Фанни Штайнхардт в качестве жены.

На Юденгассе шептались, что Давид Селигман не способен иметь детей. За состоянием Фанни в течение следующих нескольких месяцев наблюдали с большим интересом, чем обычно. Через год после свадьбы Фанни родила Давиду сына Иосифа. В течение последующих двадцати лет Фанни подарила Дэвиду еще семь сыновей и трех дочерей: Уильям, Джеймс, Джесси, Генри, Леопольд, Авраам, Исаак, Бабетта, Розали и Сара.

Вынашивание ребенка принесло свои плоды. Через два года после рождения последнего ребенка, в возрасте сорока двух лет, Фанни умерла. Она выполнила свой долг перед миром. Она создала фундамент международного банковского дома.

Но Фанни подарила Дэвиду не только одиннадцать детей. В качестве приданого она привезла из Зульцбаха запас сухих вещей — кружева, ленты, две перины, два десятка простыней, двадцать наволочек и десять кусков домотканого полотна. Все это, как она догадывалась, могло понравиться женщинам Байерсдорфа. Она открыла магазин на первом этаже дома Давида, и вскоре Давид, ткач, смог называть себя более великим именем «торговец шерстью» и открыл небольшую подсобную торговлю сургучом.

Джозеф, ее первенец, был любимым ребенком Фанни. Как только он научился видеть над прилавком, он стал помощником матери в ее маленьком магазинчике. В 1820-х годах в Германии не существовало национальной денежной системы. В разных регионах чеканились разные монеты, и восьмилетний Йозеф, сидевший за кассовым аппаратом, быстро это заметил. Чтобы облегчить жизнь путешественникам, проезжающим через Байерсдорф, Йозеф стал обменщиком денег: он принимал иногородние монеты в обмен на местную валюту и продавал иногородние деньги людям, планирующим поездки за пределы Баварии. На каждой сделке он получал небольшую прибыль. В возрасте двенадцати лет он управлял миниатюрной компанией American Express. Через его руки проходила иностранная валюта, в том числе иногда и американские доллары. Он учился экономике, арифметике и немного географии, отмечала мать и одобрительно гладила его по голове.

Фанни была честолюбива в отношении всех своих детей, но свои мечты она сосредоточила на Джозефе. По вечерам мать и сын сидели друг напротив друга за деревянным столом при чадящем свете кухонной свечи, она, склонившись над штопкой, говорила, а мальчик слушал. Джозеф запомнил маленькие, пухлые руки матери и ее жест, когда она клала ладонь на стол, чтобы высказать свою точку зрения. Она рассказывала ему о местах получше Байерсдорфа, а Дэвид упрекал ее за то, что она забивает мальчику голову «грандиозными идеями». Он хотел, чтобы Джозеф занялся шерстяным делом.

Но баварский шерстяной бизнес в 1833 году ожидало мрачное будущее. Байерсдорф был маленьким городком и становился все меньше. Шла промышленная революция. Крестьян, клиентов Давида, вытесняли с земли в промышленные города. Рабочих мест и денег в Байерсдорфе становилось все меньше. Перед бедняками стояли два варианта, оба из которых были связаны с дальнейшими трудностями: переехать или продолжать бороться на прежнем месте.

Если молодым немецким беднякам было не на что надеяться, то перспективы молодых евреев были еще более мрачными. Евреи были ограничены с трех сторон — политически, экономически и социально. Вынужденные быть разносчиками, мелкими лавочниками, ростовщиками, которым закон запрещал иметь дело с товарами, которые нельзя было носить с собой, они были заключены в тесные юденгассены и зажаты в тесную смирительную рубашку правил, основанных на их религии. В кварталах, где их заставляли жить немецкие законы, им не разрешалось владеть никакой собственностью, кроме тех квадратов земли, на которых стояли их дома, и даже на эту землю их право было весьма шатким. В Баварии, где отношение к евреям было особенно реакционным, число еврейских браков было ограничено законом, чтобы сохранить постоянную численность еврейских семей. Евреи были окружены тяжелой сетью специальных налогов, были обязаны платить унизительную «еврейскую пошлину» при выезде за пределы гетто, были вынуждены платить специальный сбор за привилегию не служить в армии — хотя в армию их не взяли бы, если бы они попытались пойти добровольцами, потому что они были евреями. Периодически евреям угрожали изгнанием из их домов, и часто изгоняли, если они не платили дополнительный налог за привилегию остаться.

В Европе начались три различных течения еврейской миграции. Из немецких деревень на юге и востоке страны происходила миграция в северные города, где евреи зачастую оказывались в условиях, несколько худших, чем те, с которыми они сталкивались ранее. (В 1816 году в семи крупнейших городах Германии проживало всего 7 % еврейского населения. Сто лет спустя в этих семи городах проживало более 50 % евреев Германии). Происходило общее движение из Германии на восток и запад — в Англию, Голландию и Францию. В то же время в Германию шла миграционная волна с востока — из царской России и Польши. Некоторые из этих иностранных евреев просто проезжали через Германию по пути в другие страны, другие останавливались на время, чтобы отдохнуть. Последние оказывали дополнительное разрушительное воздействие на и без того шаткую структуру еврейских общин. Некоторые из этих семей останавливались на отдых достаточно долго, чтобы усвоить немецкий язык и взять немецкие имена. (В последующих поколениях в Нью-Йорке станет важным вопрос о том, была ли такая-то и такая-то еврейская семья с фамилией, звучащей по-немецки, настоящей коренной немецкой семьей, как Селигманы, или чужаком с востока, проездом). За счет иммигрантов с востока еврейское население Западной Европы в XIX веке увеличилось более чем в три раза.

Последний миграционный шаг также был сделан на запад — через Атлантику в страну свободы и просвещения, а также земли и денег. В 1819 году, в год рождения Джозефа Селигмана, американский винтовой пароход «Саванна» стал первым судном с паровым двигателем, пересекшим океан. Благодаря этому Америка казалась удивительно удобной. Американская лихорадка охватила немецкие деревни, особенно в тяжело переживающей кризис Баварии. Уже из Байерсдорфа несколько групп молодых людей уехали и писали домой о чудесах Нового Света. Фанни Селигман хотела увезти своих детей из Германии, а Джозефа — вооружить образованием. Она решила, что он сделает то, чего никогда не делал ни один Селигман. Он должен был поступить в университет в Эрлангене. Ему было всего четырнадцать лет.

Дэвид Селигман протестовал, что они не могут себе этого позволить. Но Фанни, в лучших традициях еврейского материнства, как говорят, подошла к ящику комода, из которого, тщательно спрятанный за стопкой белья, достала маленький завязанный мешочек с золотыми и серебряными монетами — сбережениями всей ее жизни.

У Джозефа были бледно-голубые, водянистые, с тяжелым веком «глаза Селигмана», которые придавали ему рассеянный, мечтательный вид, что было обманчиво. На его лице часто появлялась сонная полуулыбка, создававшая у незнакомых людей впечатление невинности, легкости и простодушия. С графским акцентом и меняющимся голосом он носился по Эрлангенскому университету с сумкой книг, точно сенокос. На самом деле Иосиф был чрезвычайно подтянутым и трезвомыслящим молодым человеком. Он поступил в Эрланген с одной целью — добиться успеха. Он избегал светской жизни университета, не поддавался соблазну знаменитого эрлангенского пива. Он обладал еще одним качеством, которое пригодится ему в будущем. У него была толстая кожа. Пухленького, торжественного, замкнутого мальчика часто дразнили одноклассники, а иногда и жестоко подкалывали. Если его это и задевало, то он прятал это под оболочкой безразличия.

Он был блестящим учеником. Он изучал литературу и классику, а через два года выступил в университете с прощальной речью на греческом языке. Он также выучил английский и французский языки. Наряду с немецким, идишем и ивритом, которые он уже знал, он владел шестью языками. Ни один из этих талантов не был предназначен для того, чтобы помочь ему продавать шерсть или сургуч. Иосиф вернулся из университета с одной мыслью — уехать в Америку.

В еврейских семьях все еще бытовало мнение, что эмиграция — удел отчаянно бедных. Отъезжающий мальчик становился для всей общины объявлением о том, что отец больше не может позволить себе прокормить сына. Давиду Селигману пришлось бы носить позорный знак отъезда сына в Америку, но был еще один аспект эмиграции, который вызывал еще большую тревогу. Из страны свободы и просвещения доходили слухи о том, что молодые евреи в Америке теряют свою религию.

Фанни потребовался год, чтобы убедить Давида отпустить мальчика. Фанни снова обратилась к своему мешочку с монетами и получила тайный заем от родственников из Зульцбаха на деньги для проезда Иосифа. Последними словами Давида, обращенными к сыну, была слезная просьба соблюдать субботу и диетические законы. Последним жестом Фанни было то, что она зашила сто американских долларов в сиденье брюк Иосифа.

В июле 1837 года семнадцатилетний Джозеф Селигман вместе с восемнадцатью другими байерсдорфскими юношами сел в запряженную лошадьми повозку. Путь до Бремена и моря занял семнадцать дней. Ночью они разбивали лагерь вдоль дорог. В Бремене Йозеф купил билет на шхуну «Телеграф» в числе 142 пассажиров, ехавших на попутных судах. В стоимость билета — 40 долларов — входило одно питание в день, неизменная порция свинины, бобов и чашка воды. Поскольку еврейский закон запрещал свинину, Джозефу Селигману пришлось с самого начала пренебречь указаниями своего отца. Рулевое отделение было тесным, темным и грязным, и спустя годы Джозеф говорил о своем первом переходе: «Чем меньше об этом говорить, тем лучше», а кроватью Джозефа была деревянная доска. Переход через Атлантику занял девять недель.

Джозеф, значительно похудевший, прибыл в Нью-Йорк в сентябре, в разгар Великой паники 1837 года, что вряд ли было радостным предзнаменованием для будущего финансиста. Но он не собирался задерживаться в Нью-Йорке надолго. У Фанни был двоюродный брат в Мауч-Чанке, штат Пенсильвания, и она настоятельно советовала Джозефу отправиться в этот неприветливый форпост. С зашитыми в брюках ста долларами он отправился в пеший поход длиной чуть менее ста миль.

Главным жителем Мауч-Чанка в те времена был выходец из Коннектикута Аса Пакер, который основал верфь, где строил лодки для перевозки угля из местных шахт. Вскоре после приезда Джозеф представился господину Пакеру, и молодой янки из Коннектикута и молодой баварский еврей сразу же нашли общий язык. Джозеф объяснил, что хорошо разбирается в цифрах, и Пакер принял его на работу в качестве кассира-клерка с окладом 400 долл. в год.

Быстрая дружба Джозефа с Пакером продемонстрировала то, что должно было стать устойчивой привычкой Селигмана — счастливую привычку знакомиться с нужными людьми и нравиться им. В 1837 г. Пакер был не более чем преуспевающим бизнесменом из небольшого городка. Но этот бородатый, с изрезанным лицом человек стал мультимиллионером, конгрессменом США (с 1853 по 1857 гг.), основателем Университета Лехай (чек на миллион долларов), президентом железной дороги Lehigh Valley Railroad и очень хорошим другом для банкира.

3. «КРАСИВАЯ ГОРА»

Молодого Августа Шёнберга нельзя назвать случайным или «удачливым» в выборе друзей: он выбирал их слишком тщательно не для того, чтобы они могли принести пользу в будущем, а для того, чтобы использовать их в настоящем и конкретном. О предках Шёнберга известно мало по простой причине. В поздние годы он тщательно размывал и в конце концов стер свои предки. Известно, что он родился в 1816 году — за три года до Иосифа Селигмана — в Рейнском Пфальце на западе Германии, недалеко от французской границы, сын небогатого торговца Симона Шёнберга. (Впоследствии он любил создавать впечатление, что его родители были людьми с большим достатком, но все свидетельства говорят об обратном). Он не был, как Иосиф Селигман, послушным сыном. Это был дикий, неуправляемый, часто жестокий, недисциплинированный мальчик с резким языком и жестокими манерами, который неоднократно попирал авторитет отца — главный грех в еврейских домах. При этом он обладал острым умом и язвительным остроумием.

Университет — для получения образования или для полировки — его нисколько не привлекал. Он хотел зарабатывать деньги. В тринадцать лет он отправился во Франкфурт — вполне вероятно, что он сбежал из дома — и поступил неоплачиваемым учеником к Ротшильдам, ведущему еврейскому банковскому дому в Европе. Каким образом ему удалось попасть в дверь Ротшильдов, неясно.

Есть свидетельства, что Ротшильды были потрясены Шёнбергом и в то же время очарованы им. Он всю жизнь оказывал на людей двойное влияние — отвращение и одновременно притяжение. Он мог быть грубым и резким, а мог быть милым и обаятельным. Ротшильды быстро убедились в одном — он был финансовым гением. Первые его обязанности заключались в подметании полов, но вскоре он был допущен к обсуждениям в комнате партнеров.

Однако по мере того, как значение Шенберга росло, он стал чем-то неудобным для франкфуртских Ротшильдов. Он не вписывался в аристократический «образ» Ротшильдов, и поэтому еще в подростковом возрасте его перевели в Неаполь, где он стал очень неаполитанским и вел финансовые переговоры с папским двором. В возрасте двадцати одного года он был переведен в Гавану, где до него дошли новости о нью-йоркской панике 1837 года. Паника, по мнению Шенберга, давала возможность использовать его талант делать деньги. Он быстро завершил свой гаванский бизнес и поспешил в Нью-Йорк, куда прибыл в том же месяце, что и Джозеф Селигман, разумеется, первым классом. С деньгами Ротшильда он начал покупать на великолепном депрессивном рынке.

Но произошла какая-то странная морская перемена. Он стал уже не Августом Шёнбергом, а Августом Бельмоном, французским эквивалентом Шёнберга (что означает «прекрасная гора»). Кроме того, в качестве Августа Бельмона он был уже не евреем, а язычником, и не немцем, а, как стали говорить в Нью-Йорке, «каким-то французом — мы думаем».

Нью-Йорк 1837 года, похоже, во многом ждал появления человека с талантами и вкусами Августа Бельмонта. Безусловно, это был благоприятный момент для появления в городе молодого человека, стремящегося сделать свое состояние в банковском деле, а Бельмонт приехал, имея за спиной огромное влияние и поддержку Дома Ротшильдов. Настроение в городе было приподнятым, начиналась так называемая «золотая эра», когда Нью-Йорк из провинциального порта превращался в гигантский мегаполис. Война 1812 года придала стране уверенность в себе, укрепила ее кредит за рубежом (до этого момента Ротшильды считали Соединенные Штаты слишком невыгодным предприятием, чтобы иметь американского агента), и началась великая эпоха железных дорог. Железные дороги открыли новые земли и перевезли туда людей. По железным дорогам товары доставлялись в портовые города, такие как Нью-Йорк, где, в свою очередь, они продавались для оплаты европейского импорта, в котором так нуждалась открывшаяся страна.

К 1837 г. Нью-Йорк, хотя он все еще напоминал голландскую деревню со шпилями и двускатными крышами, выходящую из Батареи на оконечности острова Манхэттен, стал главным финансовым центром страны и ее основным портом, через который проходили торговые операции, товары для продажи на аукционах и векселя внутренних производителей, выписанные в британских торговых банках, которые для получения наличности необходимо было дисконтировать. До этого момента Нью-Йорк занимал лишь третье место после Бостона и Филадельфии. Он оставался под влиянием голландцев, чьи главные экономические интересы ограничивались мехами с верхнего Гудзона и их собственными обширными поместьями за городом. В Нью-Йорке не сложились тесные торговые и финансовые группы, как в старых восточных городах. Здесь не было, как в Бостоне, таких семейных комплексов, как группа Кэбот-Лоуэлл-Лоуренс, контролировавшая и финансировавшая текстильные компании, или альянс Ли-Хиггинсон-Джексон, доминировавший на денежном рынке. В Нью-Йорке не было жесткости, свойственной Филадельфии, где располагались единственные национальные банки, которые когда-либо знала страна. Иными словами, Нью-Йорк был готов к приходу частного банкира — в Пенсильвании в 1814 году был принят закон, запрещающий частные банки. Это был город для предпринимателя, город, разминающий свои мускулы и чувствующий себя молодым, большим и сильным. Все это Август Бельмонт быстро почувствовал.

Нью-Йорк был городом торговцев. Он стал главным рынком пшеницы и муки в стране, поставляя в Европу более миллиарда мешков муки в год и отправляя основную долю хлопка в страну. Кроме того, это был город азартных игроков, а прибывающие молодые иммигранты — иммиграция сама по себе была одной из самых крупных азартных игр того времени — только усиливали ощущение риска и спекуляций, витавшее в воздухе. В современный век потребительских товаров трудно представить себе Нью-Йорк как место, где, несмотря на наличие большого количества денег, практически нечего было купить. Но это было именно так. В отсутствие товаров и предметов роскоши в магазинах жители Нью-Йорка тратили свои деньги на азартные игры, покупая и продавая закладные, облигации, долговые расписки и векселя. В 1792 г. под знаменитым деревом баттонвуд на углу Уолл-стрит была создана Нью-Йоркская фондовая биржа, еще более древняя, чем лондонская, а в 1817 г. она была официально зарегистрирована с правилами, которые, по сегодняшним меркам, были восхитительно мягкими, но требовали включения в список компаний, акции которых выставлялись на торги. По всей стране люди, желающие поиграть в азартные игры, обращались на Уолл-стрит. К моменту приезда Августа Бельмонта оборот этого случайного базара исчислялся сотнями миллионов долларов в год. Фермеры на новых западных землях продавали закладные, чтобы купить акции и облигации. Мелкие производители как инвестировали, так и выставляли на продажу собственные акции. Банковское дело, хотя в нем никогда не было ни порядка, ни логики, ни даже правил, обладало определенной предсказуемостью. И вдруг — казалось, почти в одночасье — банковское дело стало стремительным, бешеным и спекулятивным.

Началась маятниковая модель бума, сменяющегося крахом, которая будет доминировать в истории финансов на протяжении последующих ста лет. В панике 1837 г., за которой последуют многие другие, обвинили «привычку, которой, похоже, в последние несколько лет обзавелись все классы, спекулировать не по средствам, жить не по средствам, тратить деньги до того, как они были приобретены, и сохранять видимость людей, получивших большие состояния, в то время как они только накапливали их», — писала газета Herald. До начала паники спекулятивная американская публика вложила более ста миллионов долларов только в облигации канала. В этом конкурентном, выигрышном или проигрышном бизнесе требовался новый тип банка и новый тип банкира. Август Бельмонт увидел это. Он заметил, что старые имена, которые доминировали в первых коммерческих банках, занимавшихся выпуском векселей, такие как Гамильтон, Моррис и Виллинг, недостаточно быстро и умело переходят в новую сферу деятельности.

Во время паники 1837 г. Бельмонту удалось оказать услугу, которую он повторил в последующие паники и которая помогла ему стать другом банкиров и правительства Соединенных Штатов. Договорившись с Ротшильдами о крупных займах, он смог поддержать американские банки-должники. Иными словами, благодаря огромному запасу капитала Ротшильдов он смог создать в Америке собственную Федеральную резервную систему.

В социальном плане Нью-Йорк в 1837 году был совсем не таким городом, как Бостон, Филадельфия или Чарльстон, и здесь Август Бельмонт снова нашел нишу, которую нужно было заполнить. Нью-Йоркское общество, по мнению членов семьи Моррисов, состояло только из Моррисов и Моррисании, их огромного поместья к северу от города, где сейчас находится один из самых унылых районов Восточного Бронкса. Полковник Льюис Моррис однажды написал о своем городе: «Как Новая Англия, за исключением некоторых семейств, была отбросами старой, так и большая часть англичан в провинции [Нью-Йорк] — отбросы новой». Моррисы были, по сути, единственной нью-йоркской семьей, не занимавшейся «торговлей». Что касается других процветающих семей города, то все они были вынуждены зарабатывать на жизнь трудом. Рузвельты, Баярды, Ван Кортландты и Рейнлендеры занимались сахаропереработкой. Рейнландцы также торговали посудой, а Шуйлеры занимались импортом. Верпланки были торговцами, Кларксоны, Бикманы и Ван Зандты занимались розничной торговлей сухими товарами. Бревоорты и Гелеты занимались железоделательным производством, а Шермерхорны — судоремонтом.

Небольшие, тоскливые газетные объявления того времени показывают, как скромно отцы-основатели великих старых нью-йоркских семей призывали публику покупать их товары: Питер Гоэлет из своего магазина на Ганновер-стрит умоляет покупателей купить его седла и оловянные ложки и объявляет, что получил «партию игральных карт». Джейкоб Астор — до того, как он стал Джоном Джейкобом, — предлагает «гитары, фифы и фортепиано» из своего магазина на Квин-стрит, а Исаак Рузвельт расхваливает достоинства своего «буханки, кускового и протертого сахара и сахарной патоки».

Светская жизнь этих людей во многом зависела от погоды, и когда было тепло и светло, представители нью-йоркского общества сидели у своих парадных дверей на деревянных скамейках, кивали и болтали с соседями напротив. Популярностью пользовались пикники на лесистых холмах в центре Манхэттена, а также прогулки на лодках в Бруклин. На берегах реки Гарлем устраивались охотничьи и рыболовные вечеринки для состоятельных молодых людей, а зимой на Гудзоне, который в те наивные дни, когда еще не было загрязняющих веществ, часто замерзал от Манхэттена до берегов Нью-Джерси, часто устраивались катания на коньках для представителей обоих полов. Когда общество развлекалось, оно делало это со всей серьезностью. Как с юмором заметил Вашингтон Ирвинг, «на эти модные вечеринки обычно собирались представители высших классов, или знати, то есть те, кто держал собственных коров и ездил на собственных повозках. Компания обычно собиралась в три часа и расходилась около шести, за исключением зимнего времени, когда модные часы наступали немного раньше, чтобы дамы могли добраться до дома до наступления темноты». Общественная жизнь, безусловно, представлялась бесплодной и безрадостной. Как писала Фредерика Бремер, «здесь, где почти каждый человек зарабатывает себе на жизнь трудом, нельзя говорить о рабочем классе, но вполне корректно о людях с небольшими средствами и несколько ограниченной средой и обстоятельствами — классе, который еще не выработал себя».

Для людей, живущих в Нью-Йорке, это было совсем другое. Многие ньюйоркцы действительно считали себя весьма радикальными. В суетливом Бостоне и строгом Чарльстоне, например, общество никогда не обедало на публике. Но в Нью-Йорке общество открыло для себя ресторан, и модные люди собирались в ресторанах Niblo's и Delmonico's на ужины и даже напольные шоу. Смелые пили вино, а менее смелые смешивали немного вина с молоком.

На севере штата Нью-Йорк такие старинные патрицианские семьи, как Ван Ренсселеры — доход Стивена Ван Ренсселера в 1838 г., по некоторым данным, составлял миллион долларов в год, — периодически совершали экскурсии в свои городские дома, накладывая свой отпечаток на светскую жизнь. По словам Джеймса Силка Бекингема, Ван Ренсселаеры «придают большую серьезность и благопристойность общему тону здешнего общества. Меньше показухи в домах, каретах и лошадях, меньше церемоний и этикета при посещении; очень ранние часы приема пищи; семь часов на завтрак, два на ужин и шесть на чай; более простая и незатейливая еда». Однако простота и декорум не привели в восторг английскую гостью того времени Маргарет Хантер, которая после званого ужина у миссис Ван Ренсселаер написала домой, что все гости показались ей «очень банальными», и ее «позабавила пестрая компания, которую мы здесь встречаем: сенаторы, адвокаты, актеры, редакторы газет, один из них — еврей, все без разбора разместились за столом и все одинаково участвуют в разговоре». И все же, как бы то ни было, это было нью-йоркское общество, и Август Бельмонт решил влиться в него и помочь ему «работать над собой».

Хотя в то время в Нью-Йорке не было явного антисемитизма, среди таких семей, как Рузвельты, Ван Ренсселеры, Гелеты и Моррисы, считалось «лучше» не быть евреем. Однако в то же время существовал и отдельный еврейский высший класс, состоявший из семей, проживавших в городе даже дольше, чем некоторые ведущие представители язычества.

Первым зарегистрированным еврейским поселенцем на Манхэттене был человек по имени Яков Барсимсон, прибывший сюда в начале 1654 года. Он был ашкеназским, или немецким, евреем. Никто не знает, что случилось с Барсимсоном, и его значение для истории затмило прибытие несколько позже в том же году двадцати трех еврейских иммигрантов на борту барка «Сент-Чарльз», который часто называют «еврейским «Мэйфлауэром». Корабль «Святой Чарльз» доставил своих пассажиров из бразильского города Ресифи, но на самом деле путешествие маленькой группы началось за тысячи миль и за много лет до этого в Испании и Португалии XV века. Там, после жестокости инквизиции — и, по пророческому совпадению, в тот же год, когда Колумб открыл Новый Свет, — католические монархи приказали всем евреям принять христианство или покинуть Пиренейский полуостров. Те, кто не захотел принять христианство, бежали и разбрелись по Италии, Турции, Гамбургу и различным балтийским портам. Многих привлекала толерантная атмосфера Нидерландов, и когда в 1630 г. голландцы захватили Ресифи и призвали поселенцев отправиться в новые владения и основать колонии, многие евреи перебрались в Южную Америку, где нашли несколько лет спокойствия. Но в 1654 г. Ресифи был вновь завоеван португальцами, и Бразилия перестала быть безопасной для евреев. Они снова бежали. Пассажиры «Сент-Чарльза» находились на последнем этапе исхода древней сефардской культуры из средневековой Испании.

В неписаной иерархии мирового еврейства сефарды считались и считаются самыми благородными из всех евреев, поскольку как культура они имеют самую длинную непрерывную историю единства и страданий. Прибытие двадцати трех сефардов в Новый Амстердам не было благоприятным. Обнаружив, что у них нет ни гроша, губернатор Питер Стайвесант бросил всех в тюрьму. Они могли бы там и остаться, но, к счастью для них, многие акционеры Голландской Вест-Индской компании были евреями, и поэтому Стайвесанта удалось убедить отпустить двадцать три человека на свободу с условием, что «бедняки среди них» не будут обузой и «будут поддерживаться своим народом». Уже через год большинство из них стали купцами, торговали табаком, рыбой и мехами, хотя свободными они стали только в следующем веке. Как группа, сефарды были гордыми, трудолюбивыми, но замкнутыми и несколько огрубевшими людьми, и однажды их назвали «упрямыми и неподвижными евреями».

Среди крупных сефардских семей Нью-Йорка, многие из которых происходят от выходцев из Сент-Чарльза, можно назвать Хендриксов, Кардозо, Барухов, Лазарусов, Натанов, Солисов, Гомесов, Лопесов, Линдосов, Ломброзо и Сейксазов. К началу XIX века некоторые сефарды стали довольно состоятельными. Например, у старого Хармона Хендрикса был медный магазин на Милл-стрит (ныне Саут-Уильям-стрит) и фабрика в Нью-Джерси, ставшая первым медепрокатным заводом в стране. Он умер в 1840-х годах, по одним сведениям, «чрезвычайно разбогатев, оставив после себя более трех миллионов долларов» и множество ценной недвижимости. Его дочь была замужем за Бенджамином Натаном, биржевым маклером с Уолл-стрит, и, по сути, медные акции Хендрикса считались одной из «голубых фишек» той эпохи. В книге «Старые торговцы Нью-Йорка», опубликованной в 1860-х годах, Джозеф А. Сковилл сообщал, что

При всех колебаниях [sic] в торговле кредитоспособность дома [Хендрикса] никогда не подвергалась сомнению ни в этой стране, ни в Европе, и сегодня на Уолл-стрит их обязательства продаются так же охотно, как государственные ценные бумаги с такими же процентными ставками. Ни один человек при жизни не занимал более высокого положения в этой общине, и ни один человек не оставил о себе более почтенной памяти, чем Хармон Хендрикс. Когда он умер, синагога, которую он посещал, потеряла одного из своих лучших друзей, и подрастающее поколение этой многочисленной семьи не могло иметь лучшего примера.

В других местах к евреям относились с таким же восхищением и уважением, а поскольку они были еще сравнительно малочисленны,[2] то и с любопытством. В 1817 г., когда часовщик по имени Джозеф Джонас стал первым евреем, поселившимся в Цинциннати, в одном из отчетов говорится: «Сначала он вызывал любопытство:

Сначала он вызывал любопытство, так как многие в этой части страны никогда не видели евреев. Множество людей приходило из окрестных деревень, чтобы увидеть его, и он рассказывал в старости, как одна старая квакерша сказала ему: «Ты еврей? Ты один из избранного Богом народа. Позволишь ли ты мне осмотреть тебя?» Она покрутила его вокруг да около и наконец воскликнула: «Ну что ж, ты ничем не отличаешься от других людей».

В Нью-Йорке сефардские семьи и их храм «Шеарит Исраэль» имели особый статус. Многие из них сражались на стороне колонистов во время Американской революции, а как торговцы и банкиры они помогали финансировать войну, снабжать и экипировать армии. Хайм Соломон, выходец из Польши, тесно сотрудничал с Уильямом Моррисом и Континентальным конгрессом в качестве посредника и помог собрать особенно крупную сумму на нужды революции. За свои услуги он получил официальный титул «маклера при финансовом ведомстве». Еще раньше еврейские банкиры ссужали деньгами лорда Белламонта, особенно нерадивого губернатора колонии Нью-Йорк в XVIII веке, помогая поставить колонию на ноги, а первая лютеранская церковь в Нью-Йорке была построена на деньги еврейских банкиров, в том числе Исаака Мозеса, который помог основать в 1781 году Банк Северной Америки.

Но к началу XIX века состав еврейской общины Нью-Йорка начал меняться. Начался приток немецких евреев. Поначалу немцы принимались в устоявшуюся сефардскую общину, смешивались с сефардами и перенимали сефардский ритуал, который уже успел стать вполне американизированным. Но по мере роста немецкой миграции сефардам становилось все труднее принимать немцев. По словам Чарльза Бернхаймера, «небольшие сефардские общины, защищая свою индивидуальность, не могли, да и в силу своей идальгоской гордости не хотели, продолжать поглощать новый элемент. С другой стороны, видные, полезные люди из немецкой части чувствовали необходимость посвятить себя нуждам своих соотечественников». Это была часть проблемы. Кроме того, существовал вопрос «коренной американец» и «иностранец» и, в первую очередь, классовый вопрос. Сефарды стали успешными бизнесменами и — в их понимании — утонченными и культурными горожанами. Немцы же, особенно после падения Наполеона в 1815 г. и начала европейской реакции, в большинстве своем были бедными, грязными и недоедающими. Большинство из них, как и Джозеф Селигман, прибывали в купе. Если им вообще удавалось овладеть языком, они говорили по-английски с тяжелым и гортанным акцентом. Большинство из них не получили достаточного образования. Они выглядели некультурными и — в силу своей бедности — агрессивными. Они вызывали чувство неловкости. Сефарды были купцами и банкирами, немцы уходили в пешие торговцы. И вот к 1837 г. двери сефардов и храма Шеарит Исраэль стали закрываться для немцев. Август Бельмонт, урожденный Шенберг, со свойственной ему проницательностью, возможно, тоже понял это. Его быстрое и полное отступничество и стремление попасть в нееврейское общество Моррисов и миссис Ван Ренсселаер можно объяснить тем, что лучшие евреи Нью-Йорка не стали бы приглашать его на свои пикники, охоты и вечеринки.

Первое, что заметило нью-йоркское общество в Августе Бельмонте, — это то, что у него было много денег. Это были, конечно, деньги Ротшильдов, но использовал он их с размахом. Как финансист, имевший под рукой средства крупнейшего в мире частного банка, он сразу стал важен не только для американских компаний, но и для правительства Соединенных Штатов, у которого постоянно не хватало наличности, а кредиты нуждались в постоянных вливаниях со стороны банкиров. Август Бельмонт стал фигурой, как в качестве хозяина, так и в качестве гостя, на нью-йоркских вечеринках. Он говорил на итальянском, испанском, французском и всех трех языках с чудовищным акцентом, но никто в Нью-Йорке не замечал разницы. Было интересно слушать, как он произносит фразы на иностранных языках, и восхищаться его рукопожатной «континентальной манерой». (В нью-йоркском обществе все европейское считалось синонимом элегантности). Август Бельмонт ни в коем случае не мог считаться красавцем. Он был невысокого роста, довольно крепкого телосложения, с усами цвета железа на боку. Черты лица у него были круглые и германские, но глаза привлекали внимание — маленькие, но удивительно черные и яркие. Но это были ускользающие глаза, которые никогда не смотрели прямо на человека и, казалось, всегда были устремлены на какой-то предмет вдалеке[3].

При всем этом в нем было что-то такое, что вызывало у женщин нечистые мысли — трудноопределимая, но смутно возбуждающая пошлость. Встречаясь с женщиной, эти черные глаза упирались в изгиб под ее горлом и, казалось, оскверняли ее, кринолин за кринолином, от этой точки вниз. В то же время его циничная манера поведения, жесткий, горький язык и явное нежелание раскрывать свое прошлое делали его фигурой загадочной и притягательной. Ходили слухи, что он обладал неутолимым сексуальным аппетитом, был жестоким и требовательным любовником. Стали ходить слухи, что Ротшильды «не просто так» хотят выдворить Бельмонта из Европы. В какую страшную тайну Ротшильдов он был посвящен? Что-то должно было быть. Почему, если он был их «представителем», его новый банковский дом не назывался «Н.М. Ротшильд и сыновья», а не «Август Бельмонт и компания»? Начались беспочвенные слухи — и они ходят до сих пор — о том, что Бельмонт на самом деле незаконнорожденный сын Ротшильда.

Мужчинам он не очень нравился, как и дамам. Тем не менее, они понимали, что его стоит слушать, и он ездил везде и со всеми знакомился. Он заявил о себе как об эпикурейце и, пожалуй, первым в Нью-Йорке ввел в моду подачу хорошей еды. Его собственные приглашения на ужин в ресторан Delmonico's имели приоритет перед всеми остальными. На первых порах, правда, никто не знал, где он живет. (Некоторые говорили, что он спит в своем кабинете.) А мужчины, принимавшие его гостеприимство и евшие его блюда, стали потом говорить своим женам: «Ради Бога, не представляйте этого человека Бельмонта нашим дочерям!».

Но все было безрезультатно. Следующие пятьдесят лет нью-йоркское общество плясало под ту дудку, которую выбирал Август Бельмонт.

4. НА ДОРОГЕ

В Мауч-Чанке не было общества, которое могло бы отвлечь Джозефа Селигмана, даже если бы он мог позволить себе его удовольствия. Сегодня Мауч-Чанк — не такой уж большой город, а в 1837 г., когда приехал Джозеф, он был и того меньше[4]. Но Джозеф с радостью принял город и работу с Асой Пакером. Пакер, который был на десяток лет старше Джозефа, стал его наставником и защитником.

Привязанность янки Пэкера к Иосифу была вполне объяснима. Еврейские иммигранты в XVII–XVIII веках с особым дружелюбием относились к жителям Новой Англии. Пуританство Новой Англии с его буквальным толкованием Ветхого Завета было своего рода неоиудаизмом — иудаизмом, переложенным на англосаксонскую почву. Пуритане, прибывшие в Америку, отождествляли себя с израильтянами, ищущими Землю Обетованную, а короля Георга III приравнивали к фараону. Они называли новую землю Ханааном и часто ссылались на завет, который они заключили с Богом. В Новой Англии древнееврейский язык стал одним из основных предметов, изучаемых в колледжах и даже средних школах. Назвать своего соотечественника «хорошим евреем» означало сделать ему высший комплимент: это означало, что он набожен и трудолюбив; это не имело никакого отношения к его крови или религии. Родители из Новой Англии давали своим детям ветхозаветные имена — Моисей, Иисус Навин, Авраам и т. д. Протестантизм в Новой Англии считался порождением или продолжением иудаизма, и новоанглийские проповедники постоянно говорили о Сионе и Иерусалиме, о «Боге Израиля» и «Боге Иакова».

Пуритане также были убеждены, что второе пришествие и окончательный суд уже близко, и знали, что обращение евреев будет предшествовать этим катаклизмическим событиям. Традицией Новой Англии стало бережное отношение к людям, которые сыграют столь важную роль в спасении пуритан, и поощрение их обращения. Эта вера в то, что евреи достойны особого уважения и почета, должна была помочь им, когда они начали входить в финансовое сообщество Уолл-стрит, где главными фигурами были люди, чьи корни уходили в пуританскую Новую Англию.

В конце первого года обучения Пакер хотел повысить зарплату Джозефа до 500 долл. в год, но Джозеф, которому удалось накопить 200 долл. С неохотой Пакер отпустил его.

Во время своего пребывания в Мауч-Чанке Джозеф заметил, что мужчины и женщины с соседних ферм время от времени совершают трудоемкие поездки на повозках на рынок в город. Он также обратил внимание на то, что люди покупают. По его мнению, за удобство доставки товаров к дому фермерские семьи готовы были заплатить немного больше, чем в городе, расположенном в нескольких милях от них. На свои сбережения он купил несколько товаров — мелкие ювелирные изделия, часы, кольца, ножи — и, взяв с собой рюкзак, отправился пешком торговать своими товарами по сельской Пенсильвании. За полгода он отложил 500 долларов, которых хватило на проезд двум ближайшим братьям, Уильяму и Джеймсу, которые, вернувшись в Байерсдорф, жаждали присоединиться к нему.

Они были странными на вид — три брата Селигмана и такие же торговцы, как они: бородатые, лохматые, с запыленными от дороги лицами, в длинных плохо сидящих пальто и мешковатых штанах, в грязных ботинках, шаркающей походкой, сгорбившись под рюкзаками, — но для них не имело значения, как они выглядели. Они несли палки, чтобы отгонять собак, и им приходилось терпеть детей, которые выбегали за ними с криками: «Еврей! Шени! Христоубийца!» Мальчишки забрасывали их горстями гравия, палками и зелеными яблоками, прыгали на них, чтобы дернуть за бороду или сбить шапку. Они шли вперед, держа свои мечты в бутылках, движимые неистовой единственной целью — заработать деньги. Ночью они спали в открытом поле, под шубами, с вьюком в качестве комка подушки. В обмен на небольшую работу фермер мог позволить торговцу переночевать в своем амбаре. Настоящая кровать была роскошью, а ванны — редкостью. Соблюдение диетических законов было невозможным. Однако мальчики Селигмана в своих письмах домой всегда заверяли старика Дэвида, что законы соблюдаются неукоснительно.

Теория продаж Джозефа была проста: «Продавать все, что можно купить дешево, продать быстро и с небольшой прибылью, достаточно маленькое, чтобы поместиться в рюкзак, и достаточно легкое, чтобы носить с собой». Мальчики продавали куски шерстяной и хлопчатобумажной ткани, обрезки кружев, бархатные ленты, нитки, мужские носовые платки и нижние рубашки, женские шали, пояса, скатерти, салфетки, булавки, иглы, шпульки, пуговицы, наперстки, сапожные рожки, дешевые очки. Вес их ранцев составлял от одного до двухсот килограммов.

Если в каком-то районе требовался товар, ребята готовы были дойти до города, где он был в наличии, купить его и принести обратно. В одном из местных магазинов закончился табак. Уильям Селигман прошел двенадцать миль до другого города, где обменял немецкое серебряное кольцо, которое он купил меньше чем за доллар, на сто пенни сигар. Затем он прошел двенадцать миль обратно и продал сигары по четыре цента за штуку. 300-процентная прибыль стоила того, чтобы пройтись пешком. Виноградная лоза торговцев, состоящая из таких же людей, как они сами, информировала торговцев о ситуации в близлежащих районах.

Джозеф узнал, что в соседней деревне птичьи стада поражены «болезнью Ньюкасла». Он обменял два ярда хлопчатобумажной ткани на пару здоровых кур-несушек и понес их, кудахтающих и хлопающих, по одной под мышкой. Он продавал их с большой выгодой. По мере того как Джозеф узнавал свою территорию и покупателей, он начал применять практику, которая сделала его популярным торговцем. Он то тут, то там давал небольшие кредиты, и это ценилось.

Но на самом деле селигманам-торговцам было все равно, как к ним относятся (что контрастирует с их отношением в Нью-Йорке несколькими годами позже, когда их это очень заботило). Они охотно принимали упреки и оскорбления в дороге, поскольку торговля была для них лишь средством достижения цели. К 1840 г. три мальчика Селигмана частично реализовали эту цель: они заработали достаточно денег, чтобы арендовать небольшое здание в Ланкастере, которое они использовали в качестве штаб-квартиры для своих торговых предприятий. В передней части здания они открыли магазин для демонстрации своих товаров. В задней части здания стояли кровати, на которых можно было спать. Это был их первый настоящий деловой адрес в Америке. В 1841 году они отправили домой четвертого брата, четырнадцатилетнего Джесси, чтобы он помогал им торговать и обслуживать магазин.

5. М-С ГАЛОШИ РЭНКИНА

Магазин предоставил Селигманам склад для хранения товаров. Они могли расширить свой ассортимент за счет более крупных, тяжелых и универсальных товаров — сапог и калош, метел, сухарей, скобяных изделий, мешков с кормом. Из пеших разносчиков они превращались в купцов небольшого города.

Джозеф был перфекционистом, требовал точности и не терпел ничего, что напоминало бы лишние движения. Он был энергичен как бык, и все, кто был менее энергичен, приводили его в ярость. Но когда он стал бизнесменом, а это важный товар — место работы, в нем произошли изменения. Он стал вести себя с достоинством. Он обрел присутствие. Он гладко выбрил лицо, зачесал назад мелкой волной шелковистые светло-коричневые волосы, обнажив тонкий высокий лоб. От него пахло мылом, помадой и сигарами лучшей марки. Когда он был оборванным разносчиком, сующим свой товар в руки скептически настроенным женам фермеров, он был навязчивым улыбчивым человеком. Теперь он улыбался меньше, а его выражение лица в глазах окружающих стало мудрым, по-отечески терпимым. Его присутствие не вдохновляло на близость, да оно и не предназначалось для этого. Оно должно было внушать доверие и вызывать уважение.

Уильям, следующий по возрасту за Джозефом, был умным, но полноватым и довольно ленивым человеком. Он любил поесть и, к вящему неудовольствию Джозефа, любил вино. Он также проявлял склонность к барышням; Джозеф же по-прежнему считал женщин пустой тратой времени и денег. Уильям считал себя остроумным и постоянно отпускал шуточки, которые не забавляли Джозефа. (Ни одна из известных «шуток» Уильяма не записана, и, возможно, это к лучшему; одна из его проделок заключалась в том, что он подкрадывался к братьям в магазине и игриво давал им пинка под зад). Как бизнесмен Уильям был в некоторой степени дьявольски осторожен. Джозеф проверял счета Уильяма с большим вниманием, чем обычно. В последующие годы это оказалось мудрым решением.

Третий брат, Джеймс, не очень хорошо разбирался в цифрах. В счетах Джеймса обнаруживались небольшие расхождения — не по хитрости, а по недосмотру. Но Джеймс был красив, самый симпатичный из мальчиков, приветлив и прирожденный торговец. Он хвастался, что может продавать зонтики в пустыне Гоби, и, хотя вел плохой бухгалтерский учет, любил чувствовать и звенеть деньги в своих карманах. В результате его доходы от торговли часто превышали доходы других мальчиков, даже самого Джозефа, что ставило Джеймса в один ряд с Джозефом. Хотя Джеймс был еще подростком (по мнению Джозефа, слишком юным для таких интересов), у него были подруги в Ланкастере, с которыми он общался. Джозеф ругал Уильяма за его интерес к женщинам, но прощал его Джеймсу.

В отличие от Джеймса, Джесси хорошо разбирался в цифрах. Джесси, хотя ему не исполнилось и четырнадцати лет, имел наглость указывать на мелкие ошибки в бухгалтерском учете Джозефа. Как бы Иосиф ни старался создать из братьев эффективную рабочую единицу, они все равно проводили определенное время в ссорах и криках друг на друга. Джозеф, любитель поработать и вести бухгалтерию, часто обвинял трех других братьев в том, что они не относятся к бизнесу и к себе так же серьезно, как он.

Вскоре после открытия магазина в Ланкастере молодой Джеймс пришел к Джозефу с идеей продажи. Пенсильвании грозило перенасыщение. Джеймсу нужны были деньги, чтобы купить лошадь и повозку, которые могли бы перевозить больше товаров и везти его дальше на Юг, где, как он слышал по виноградной лозе, дела обстоят гораздо лучше, где люди кричат «Хлопок — король!», а рабовладельческая экономика делает людей богатыми.

Джозеф, который, как правило, автоматически сопротивлялся предложениям младших мальчиков, ответил: «А что я скажу? Я говорю — дерзайте! Лошадь и повозка! Для чего тебе ноги?».

Джеймс продолжал настаивать. Лошадь и повозка, по его словам, дадут селигманам «походный магазин».

Иосиф был непреклонен. Иаков, может быть, и хороший продавец, но ему нужно еще набраться опыта в продажах, прежде чем пускаться в такое предприятие. Пока они с Джозефом спорили, вспоминал позже Джеймс, в магазин зашла некая миссис Ранкин, жена местного бакалейщика. Появление миссис Рэнкин стало поворотным событием в истории бизнеса Селигманов.

Стоял теплый и прекрасный летний день. Джеймс отозвал Джозефа в сторону и шепнул ему: «Если я смогу продать ей пару зимних галош, ты меня отпустишь?».

Джозеф, которому было трудно отказаться от пари, заколебался, потом пожал плечами и кивнул. Джеймс поспешил на улицу, чтобы подождать миссис Рэнкин, которая искала несколько ярдов хлопчатобумажной ткани.

«Надвигается сильная гроза, миссис Рэнкин, — сказал Джеймс. «Вам понадобится пара теплых галош».

«Шторм?» — спросила она. «Правда, Джим? Откуда ты знаешь?»

«Я чувствую это своими костями, миссис Рэнкин. Мои кости никогда не лгут. Сильная буря — снег и снег. Вам понадобятся галоши».

«Снег и мокрый снег? В июне?» She laughed. «О, Джим, ты меня разыгрываешь!»

Он одарил ее своей лучшей улыбкой и сказал: «Но ведь вам понадобятся хорошие галоши, когда наступит зима, не так ли, миссис Рэнкин? Позвольте мне продать вам хорошую пару».

«О, хорошо!» — рассмеялась она. «Джим Селигман, вы — предостережение!»

«В течение недели они будут у вас», — сказал он.

Когда миссис Рэнкин ушла, Джозеф был суров. «Джеймс, — сказал он, — я хочу, чтобы ты запомнил: никогда не вводи в заблуждение, чтобы совершить продажу. То, что ты сделал, было умно и забавно, но не заходи слишком далеко. Мы хотим сохранить репутацию честного партнера».

Однако спустя годы Джеймс Селигман даст такой совет своим сыновьям и внукам: «Продать то, что у тебя есть, тому, кто этого хочет, — это не бизнес. А вот продать то, чего у тебя нет, тому, кто этого не хочет, — это бизнес!».

Как первый мобилизованный Селигман, Джеймс отправился в широкое турне по американскому Югу. Через удивительно короткое время он вернулся и разложил на столе перед удивленными глазами братьев свою прибыль — 1000 долларов, или, как вспоминал Джеймс позже, «больше, чем заработал любой из моих братьев». Однако Джесси, просмотрев цифры, заметил, что Джеймс забыл вычесть стоимость лошади и повозки, в результате чего прибыль составила всего около 800 долларов. Тем не менее, это была внушительная сумма. Как писал позже Джесси: «Мы решили последовать совету этого кошелькового набоба, что, переехав в эту часть страны, мы улучшим свое положение».

Осенью 1841 г. четверо парней остановились в Ланкастере и с товарами на сумму 5000 долларов, на которые ушел почти весь их совместный капитал, отправились в Нью-Йорк, где сели на шхуну, идущую в Мобил. Путешествие заняло шесть недель и едва не стоило им жизни. Во время шторма судно едва не затонуло — несколько дней официально считалось потерянным, но когда ребята добрались до Мобила, они были достаточно здоровы, чтобы установить палатку под открытым небом для демонстрации своих товаров.

Но вскоре они снова начали ссориться. Джеймс, указывая на новую прибыль, занял вполне объяснимую позицию «я тебе говорю». Почувствовав, что он «открыл» Юг, он стал утверждать, что именно он должен руководить южными операциями Селигманов, что не устраивало Джозефа, который жаловался, что прибыль оказалась не такой, как он ожидал. Казалось, что маленькая организация Джозефа находится на грани развала.

Затем пришло письмо из Байерсдорфа. Умерла незабвенная Фанни. Со скорбью старый Дэвид сообщил также, что его шерстяной бизнес находится в таком состоянии, что он больше не может позволить себе содержать семерых оставшихся без матери детей в Германии.

Иосиф быстро взял дело в свои руки. Они должны привезти оставшихся Селигманов в Америку. Ребята объединили свои средства, отправили Байерсдорфу 2000 долларов, и в начале 1842 года небольшая группа селигманцев отправилась через Атлантику. Во главе с двадцатилетней Бабеттой и пятнадцатилетней Розали отправились десятилетний Леопольд, восьмилетний Авраам, семилетний Исаак и малышка Сара, которой было два года. Старый Давид, с ужасом наблюдавший за тем, как один за другим уезжают его старшие сыновья, с покорностью смотрел на отъезд этих шестерых. Он выбрал последнего сына, тринадцатилетнего Генриха, чтобы тот остался его помощником. Джеймс отправился на север, чтобы встретиться с братьями и сестрами в Нью-Йорке, найти для них комнаты на Гранд-стрит и проследить, чтобы младших записали в школу для изучения английского языка — обязательное условие для любого американского предприятия. Когда из Байерсдорфа пришло известие о полном крахе шерстяного бизнеса старого Давида, Джозеф написал ответное письмо, в котором заверил кредиторов отца, что его долги в конце концов будут выплачены. Последними Селигманами, прибывшими на эти берега в 1843 году, были старые Давид и Генри.

Давид Селигман, казалось, был ошеломлен Новым Светом и не понимал, чем занимаются его сыновья. Он пытался проследить за их далекими странствиями по крошечным алабамским городкам со странными названиями — Фриско-Сити, Госпорт, Саггсвилл, Гис-Бенд. Ему казалось очевидным, что они стали бродягами или, что еще хуже, нищими. Хотя ребята регулярно посылали деньги в Нью-Йорк, Дэвид не мог поверить, что они зарабатывают их честным путем. Дэвид умер в Нью-Йорке, едва прошло два года после его приезда, уверенный, что селигменцы Байерсдорф прошли долгий путь в этом мире.

Сегодня кости Давида покоятся в мавзолее Селигманов на кладбище Салем Филдс при храме Эману-Эль в Бруклине. Мавзолей, представляющий собой огромное мраморное сооружение в византийском стиле, сегодня является домом для более чем сорока Селигманов, чьи имена занимают разные места в американской финансовой, филантропической и социальной истории, и которые, несмотря на свои разногласия, сейчас покоятся вместе и, предположительно, в мире. Рядом стоит мавзолей Гуггенхайма, который больше (некоторые говорят «показушнее»), но, как отмечают селигмановцы, мавзолей Селигмана открывает более прекрасный вид. А поскольку эти мавзолеи содержатся трастами, контролирующими значительные средства, Селигманы говорят: «Наш мавзолей обычно продается немного лучше».

6. В ГОРОД

Появление дополнительных селигманцев оказалось провидческим для четырех братьев-торговцев. Лишние рты не только заставили их усерднее заниматься торговлей, но и вынудили уладить разногласия. Теперь они были кормильцами, а в дистанционном режиме — и домохозяевами. Южные мальчики теперь были сильно привязаны к Нью-Йорку. Они стали часто ездить на север — всегда для того, чтобы купить товары, а также для того, чтобы проведать группу на Гранд-стрит. Если бы не дети, братья могли бы и дальше заниматься прибыльным, но скромным бизнесом — скитаться по Алабаме, торговать, устраивать лавки на обочине дорог и идти дальше. Приток детей дал им новое ощущение цели.

В первые годы жизни в Алабаме их лавки располагались в палатках или под открытым небом. В Бирмингеме старое раскидистое дерево в центре города известно как «дерево Селигмана». Сегодня никто не знает, почему, но это одно из многих деревьев, под которыми мальчики раскладывали свои товары. Но вскоре после появления детей мальчики арендовали три постоянных здания в деревнях за пределами Сельмы и открыли магазины сухих товаров — один в Гринсборо, один в Ютау и один в Клинтоне.[5] Теперь это были небольшие сетевые магазины. Они наняли своих первых клерков. Они продолжали торговать, но теперь большая часть их времени уходила на покупки. В Нью-Йорке Бабетта и Розали закупали пары мужских рабочих брюк и закатывали кайму для носовых платков, а всякий раз, когда в город приезжал брат, девушки передавали ему груз ручных работ для магазинов Селигмана.

Как торговец Джозеф был готов терпеть насмешки и поношения, которые были свойственны этой профессии. Но как владелец трех магазинов — нет. Селма в 1840-х годах, очевидно, была не менее свободна от фанатизма, чем сегодня, и когда один из жителей Селмы сделал Джозефу антисемитское замечание, Джозеф ответил ему тем же. Джозеф был невысокого роста, и в последовавшей за этим драке ему досталось больше всех. Но, видимо, он вел себя достаточно корректно, потому что мужчина выдвинул против него обвинения в нападении.

Когда дело дошло до суда, выяснилось, что судья тоже был антисемитом. Он неоднократно называл Иосифа «этим евреем», «этим иностранцем», «этим представителем так называемой избранной расы». Он признал Иосифа виновным и собирался вынести приговор. Это был, пожалуй, самый мрачный момент в жизни Иосифа. Затем в зал суда вошел молодой человек, который был свидетелем драки и знал ее причину, и выступил в защиту Иосифа. Этот молодой человек оказался сыном судьи Верховного суда штата Алабама, и его слова имели вес. Судья отменил свое решение, и Джозеф был освобожден. Сын судьи из Алабамы — один из растущего списка важных людей, на которых Селигманам посчастливилось наткнуться, — должен был войти в жизнь Селигманов в другой решающий момент, более поздний.

В Нью-Йорке и Бабетта, и Розали познакомились с молодыми людьми, которые теперь просили их выйти за них замуж. Оба они были из крепких немецких евреев: Бабетта — Макс Штетгеймер, а Розали — Моррис Лемайер (позже переименованный в Лемера). Девушки с воодушевлением написали Иосифу об этих событиях, но Иосиф поначалу не обрадовался. Ему казалось, что это лишь еще одна проблема в придачу ко всем остальным. А проблем в семье Селигмановых было несколько. Что будет с остальными четырьмя детьми — Леопольдом, Авраамом, Исааком и младенцем Сарой? Иосиф дал свое согласие только тогда, когда девочки согласились разделить между собой четверых меньших детей. Но когда приблизилась свадьба Бабетты, первой из двух детей, Иосиф отправил на север только одного брата, Джеймса, и дал Джеймсу дополнительное задание — открыть магазин в Нью-Йорке. Джеймс нашел угловое помещение в центре Манхэттена и арендовал его. В 1846 г. в доме № 5 по Уильям-стрит открылся магазин «J. [для Джозефа] Seligman & Brothers, Merchants».[6] Наконец-то Селигманы стали горожанами, причем прямо за углом от Уолл-стрит.

В то время Нью-Йорк был городом, который все еще выглядел и звучал как морской порт. То, что сейчас является финансовым районом, было далеко от лабиринта узких, безвоздушных каньонов между башнями из гранита, стекла и стали, каким он является сегодня. Вместо этого на Боулинг Грин дул свежий соленый бриз с залива и Атлантики, на горизонте виднелись мачты парусных судов из иностранных портов, а на улицах шумели лошади, повозки и люди, разгружавшие грузы. Повсюду витал дух океанской торговли. И, что сегодня редкость, можно было увидеть и понюхать товары, которые поступали в порт: тюки со шкурами и шерстью, мешки с пшеницей и мукой с открытого Запада, хлопок с Юга, слитки меди с Великих озер, ящики с домашней птицей из штатов и Новой Англии, мясо, овощи, яйца, рыба, бревна для железнодорожных шпал. Очень скоро на улицы города начнут выгружать слитки золота из Калифорнии. Все было под открытым небом. На углах улиц торговали акциями, бриллиантами и иностранной валютой. Нью-Йорк был торговлей — другого бизнеса практически не было. В этой пикантной атмосфере молодой человек не мог не почувствовать запах денег, которые можно заработать.

Замужество Бабетты подарило Джозефу первого шурина, и Джозеф быстро нашел ему применение. Вместе с Уильямом Макс Штетгеймер был отправлен в Сент-Луис, где на Северной Мэйн-стрит, 166, открылась компания W. Seligman & Company. С магазинами в Нью-Йорке и Сент-Луисе, а также в Гринсборо, Клинтоне и Ютау дела снова пошли в гору. Отец Макса Штетгеймера, Джейкоб, был принят на работу в нью-йоркский магазин, а через некоторое время Абрахам Селигман — ему уже исполнилось пятнадцать лет, и он был готов к работе[7] — был отправлен в Сент-Луис, чтобы помогать Уильяму; Макс Штетгеймер был отправлен в Сент-Луис. Луис, чтобы помогать Уильяму; Макс Штетгеймер был отправлен обратно в Нью-Йорк, чтобы помогать отцу, где название фирмы было изменено на Seligman & Stettheimer, Dry Goods Importers; Джесси и Генри были переведены из Алабамы в северную часть штата Нью-Йорк, где в Уотертауне их новая фирма стала называться J. & H. Seligman, Dry Goods. (Джесси любил говорить, что «J.» означает Джесси, но все, кто знал Джозефа, понимали, что все «J.» на самом деле означают Джозефа). В Уотертауне Селигманы разместили свое первое объявление в газете Watertown Jeffersonian, которое гласило:

SHAWLS! SHAWLS!!!

200 длинных шерстяных шалей богатейших расцветок и новейших фасонов только что прибыли и будут продаваться по ценам, которые не могут не устроить всех покупателей. Платки из броши, кашемира и шелка мы предлагаем теперь по более низким ценам, чем когда-либо!

Было прохладное октябрьское утро, и дамы пришли толпой.

В Уотертауне Селигманы приобрели еще одного ценного друга. Им стал первый лейтенант 4-го пехотного полка Улисс Симпсон Грант, служивший в казармах Мэдисона, расположенных в одиннадцати милях от города, который зашел в магазин Селигманов в поисках «какой-нибудь вещицы» для своей новой невесты. Джесси подождал молодого лейтенанта с грустным лицом, и, как писал Джесси впоследствии, «при нашем знакомстве мы сразу же подружились».

Вероятно, Грант в тот момент искал нового друга-мужчину своего возраста. Большинство его друзей до этого года завязалось в кабаках, и командир уже начал предупреждать его о пристрастии к алкоголю. Его новая жена делала все возможное, чтобы склонить его к другим формам общения. По ее настоянию он помог создать в Уотертауне отделение «Восходящее солнце» № 210 ложи «Сыны умеренности», стал председателем ложи и часто принимал участие в местных парадах за умеренность. В свободное от службы время Грант стал общаться с приятным, трезвым Джесси Селигманом. Они играли в шашки, вист и покер, жевали табак и курили сигары. Грант терпеть не мог говорить о политике.

Розали была сентиментальной сестрой Селигмана. Она очень любила своего мужа и супружескую жизнь в целом, с удовольствием выполняя такие женские обязанности, как начистка ботинок, расчесывание волос, растирание спины, когда он уставал, и уход за ним, когда он болел. Она быстро забеременела, родила ему дочь, плакала, что это не тот сын, на которого он надеялся, и мечтала о новой беременности. К весне 1848 года Бабетта была беременна, и мир Розали превратился в радужное пятно, состоящее из готовки, уборки, лекарств, материнства и акушерства. Ее стало беспокоить состояние неженатых братьев, особенно Джозефа, которому приближалось тридцать лет. Джозеф тем временем активно строил планы своей первой поездки в Германию, чтобы закупить товары для своих магазинов.

Розали начала тайную переписку с девушкой из Байерсдорфа по имени Бабет Штайнхардт, которая, как решила Розали, была бы идеальной парой для Джозефа. Бабет была троюродной сестрой — она была ребенком брата Фанни Селигман, — что делало эту пару еще более уютной, и Фанни, несомненно, одобрила бы ее. Розали наполнила свои письма к кузине Бабет восторженными рассказами о внешности, мягком характере и деньгах Джозефа. А в письмах к Джозефу Розали стала упоминать о красоте, скромности и умении вести домашнее хозяйство Бабет. Она предложила ему совместить деловую поездку в Германию с поиском невесты и намекнула, что в связи с быстро развивающимся бизнесом наступит время, когда он уже не сможет рассчитывать на помощь братьев и зятьев, ему понадобятся сыновья. Джозеф понял, о чем идет речь. Но он был раздражен тем, что Розали так неустанно твердит о достоинствах Бабета, и обвинил ее в желании получить комиссионные от брачного маклера.

Приехав в Германию, он, однако, отправился в Байерсдорф. Слух о его богатстве уже распространился, и в Байерсдорфе собрался большой приветственный комитет. Он разыскал всех кредиторов отца, расплатился с ними и настоял на добавлении накопленных процентов. Он посетил могилу матери. И познакомился с Бабет Штайнхардт. Ей было всего двадцать лет, и, к своему удивлению, Иосиф нашел ее такой, какой она была в рекламе. Он обвенчался с ней по деревенскому обряду и в ноябре 1848 года отправился с ней на родину — первый Селигман, отправившийся в Америку не на пароходе.

7. ВОПРОСЫ СТАТУСА

Позже, в Нью-Йорке, когда немецко-еврейская толпа выкристаллизовалась вокруг таких семей, как Селигманы, Леманы, Гуггенхаймы, Гольдманы, Саксы и Лоебы, вопрос о том, «начинал ли предок иммигранта с повозки» или шел пешком, стал довольно важным. Это было почти, хотя и не совсем, так же важно, как и то, насколько далеко назад можно было проследить историю своей семьи в Германии.

Вопрос о том, какой из способов «стартового» передвижения был на самом деле «лучше», становится дискуссионным. С одной стороны, пеший путь свидетельствует об определенной физической выносливости. С другой стороны, старт на повозке мог свидетельствовать о высокой деловой хватке. Большинство Леманов уверены, что Леманы начали с повозки. Одно можно сказать с уверенностью. К 1844 году, когда Генри Леман прибыл в Мобил, повозка стала модным средством торговли. Тогда он отправился на север вдоль реки Алабама и уже через год успешно добрался до Монтгомери.

Однако столица Алабамы в те времена была не намного больше баварского городка Римпар, откуда Генри приехал, — четыре тысячи жителей, к которым Монтгомери прибавил две тысячи рабов, — но она была гораздо менее привлекательной. К Монтгомери вели дощатые дороги, которые в центре города распадались на колеи и грунтовые улицы. В дождливую погоду улицы превращались в реки красной грязи, а здания представляли собой наспех возведенные каркасные конструкции, прислоненные друг к другу и к разнообразным конюшням. В воздухе Монтгомери витал запах ливрейных конюшен и рои мух, а между зданиями проходили открытые канализационные трубы, спускавшиеся к реке и ее ряду шатких причалов, которые притягивали еще больше мух. Желтая лихорадка была эндемична. По ночам на улицах хозяйничали крысы размером с небольшую собаку. Единственными значимыми зданиями в Монтгомери были три претенциозных отеля — Exchange Hotel, Madison House и Dexter House, построенные спекулянтами, чья вера в будущее Монтгомери как хлопковой столицы была высочайшей. К моменту приезда Генри Лемана эти мечты еще не сбылись, и гостиницы стояли практически пустыми.

При всей своей неаппетитной внешности и нездоровом климате Монтгомери был процветающим городом. Его расположение на берегу реки Алабама связывало его с портами Мобил и Новый Орлеан и делало его естественным складским и торговым центром, из которого могла распространяться процветающая торговля хлопком. Генри Леман арендовал небольшое здание на Коммерс-стрит и разложил на деревянных полках свой товар — посуду, стеклянные изделия, инструменты, сухие товары, мешковину и семена. С раскрашенной вручную табличкой «H. Lehman» имя Лемана вошло в анналы американского предпринимательства. Генри жил в комнате за магазином, работал до поздней ночи над бухгалтерскими книгами при свете лампы на китовом масле и делал то же, что и Джозеф Селигман: копил деньги, чтобы отправить их домой за новыми братьями. Это было одинокое, безбрачное существование — в Монтгомери Генри стали называть «наш маленький монах», — и в тихие часы он начал опасаться за свое здоровье. «Здесь можно заработать деньги, — писал он в Германию, — если лихорадка не доберется до меня первой». Через два года он смог отправить к себе младшего брата Эмануэля, а к 1850 г. к нему присоединился и младший Майер. Офисы фирмы, которая теперь называлась Lehman Brothers, располагались на площади Корт-Сквер в самом центре города, прямо напротив главного квартала Монтгомери по продаже рабов. В городском справочнике Леманы значились как «бакалейщики», но рекламировали себя как «агенты по продаже ведущих южных особняков», из чего не следует делать вывод, что Леманы продавали рабов (хотя в конечном итоге они были достаточно процветающими, чтобы купить несколько). Под «домашней утварью» в хлопковом бизнесе понимались «оснабурги, простыни, рубашки, пряжа, хлопчатобумажные веревки и клубки ниток». Другими словами, это были хлопковые брокеры.

Гуггенхаймы с гордостью говорят, что они начали свой путь пешком и, таким образом, сколотили, возможно, самое большое состояние в Америке. Единственное состояние, которое может превзойти состояние Гуггенхаймов, — это состояние Джона Д. Рокфеллера. Спорить с этим бессмысленно. Гуггенхаймы разбогатели безмерно. Но одна из главных «проблем» Гуггенхаймов в Нью-Йорке в социальном плане была связана не столько с их происхождением и богатством, сколько с их любопытной склонностью окружать себя скандалами. Несколько Гуггенхаймов имели несчастье умереть на пороге дома незнакомых дам или стать участниками эффектных судебных процессов о нарушении обещаний.

В Ленгнау (кантон Ааргау, немецкоязычная Северная Швейцария) Гуггенхаймы появились уже в 1696 г. — в документе того года упоминается «der Jud' Maran Guggenheimb von Lengnau», — а в Ленгнау семья, вероятно, приехала из немецкого города Гуггенхайм (ныне Югенхайм), расположенного недалеко от Гейдельберга. Послужили ли причиной переезда семьи из Германии в Швейцарию какие-то противоречия, неизвестно, но к 1740-м годам Гуггенхаймы из Ленгнау оказались вовлечены в скандал, потрясший основы еврейских общин двух стран.

Все началось с визита в Ленгнау молодого швейцарского священника по имени Иоганн Каспер Ульрих, пастора собора Пресвятой Богородицы в Цюрихе, протестантского, несмотря на свое название. Искренний, ученый человек, Ульрих заинтересовался раввинистикой и еврейской культурой еще во время учебы в семинарии. Он приехал в Ленгнау (этот город и соседняя деревня Эндинген были гетто Швейцарии), потому что был наслышан о некоем Якобе Гуггенхайме, парнасе, старейшине синагоги, и ламдене, или ученом. Пастор Ульрих был большим поклонником евреев. (Впоследствии он опубликовал «Сборник еврейских рассказов» — одну из первых книг, написанных христианином той эпохи, в которой с симпатией описывалась жизнь евреев). Пастор познакомился с парнасом, и они очень хорошо поладили. Якоб Гуггенхайм принял пастора у себя дома, и они проводили долгие вечера, обсуждая еврейскую историю и споря о религиозной теории. Но вскоре выяснилось, что главный интерес пастора Ульриха к евреям заключался в их обращении.

С Якобом Гуггенхаймом у Ульриха ничего не вышло, тот отнесся к прозелитизму пастора с юмором, но Ульрих заметил, что у него появился более заинтересованный слушатель в лице маленького сына Якоба, Иосифа.

Иосиф был умным, чувствительным и очень нервным. Он получил образование в талмудической академии и любил богословские диспуты. Ульрих понимал, что для работы с Иосифом ему необходимо оторвать его от отца, и поэтому он уговорил Якоба и швейцарские власти разрешить Иосифу переехать к нему в Цюрих, город, который был открыт для евреев только в определенные часы дня. Почему парнас отпустил сына? Возможно, ему польстил интерес пастора. Но, конечно, он не думал, что его сын подвержен обращению.

В Цюрихе Ульрих завалил мальчика брошюрами из Галле (Германия), центра протестантских миссий по обращению евреев, и подарил ему экземпляр Нового Завета, напечатанный на идише. Когда юноша начал колебаться, Ульрих стал оказывать на него все более сильное давление. Когда юноша разражался слезами, пастор бросал его на колени и пытался довести до молитвенного экстаза. Атмосфера в доме Ульриха стала истеричной, когда Джозеф Гуггенхайм внезапно пережил полный душевный крах. Он пришел в себя, но затем пережил еще один.

Усилия по обращению Ульриха и Гуггенхайма переросли в одну из самых продолжительных в истории. Она продолжалась шестнадцать лет. Наконец Джозеф объявил о своем решении — возможно, лучше сказать, согласии — принять крещение, и после долгих молитв и рыданий пастора и новообращенного обряд был совершен. Христианская вера обрела душу, но печально сломленного человека.

Обращение Иосифа было решено держать в тайне от еврейской общины Ленгнау, и так продолжалось два года. Затем об этом стало известно, и евреи Ленгнау отреагировали на это яростно. Они обвинили своего бывшего друга-пастора в заговоре и нарушении гостеприимства, что, собственно, он и сделал. Ульрих в ответ выдвинул свои обвинения, утверждая, что психическое расстройство Иосифа было вызвано евреями, чтобы помешать ему принять христианство, и обвиняя, что теперь евреи «сговорились убить» Иосифа, предпочитая мертвого христианина живому. Борьба за душу Иосифа Гуггенхайма разгорелась во всех еврейских и христианских журналах того времени, перекинулась через швейцарскую границу в Германию, где по меньшей мере шесть раввинов выступили с резкими заявлениями против Ульриха. В полемику были втянуты два сменявших друг друга губернатора Бадена и почти все высшие чиновники Цюриха. В конце концов пастор был признан победителем, и вскоре после этого душа спорящего отправилась на небеса по своему выбору. Видимо, это был христианский рай. Имя Джозефа Гуггенхайма было исключено из семейного древа Гуггенхаймов.

Брат Иосифа, Исаак Гуггенхайм, тем временем проявлял себя как более солидный и менее эмоциональный человек. Исаак был ростовщиком из Ленгнау и стал довольно богатым. В преклонном возрасте он представлял собой патриархальную фигуру — могильный, бородатый, в кафтане и тюбетейке, в окружении витающей и внимательной семьи, величественно двигающийся по улицам или величественно восседающий в своем доме, где он принимал просителей о ссуде. О его суровом и холодном характере говорит тот факт, что старика Исаака стали называть «Старый ичикл». От него происходят все американские Гуггенхаймы. Когда в 1807 году «старый Айсикл» умер, его наследство состояло из огромного сундука. Когда его торжественно открыли, то обнаружили, что в нем находится 830 золотых и серебряных монет, а также все предметы, которые Исаак принимал в течение многих лет в качестве залога по кредитам: 72 тарелки, ступка, сковорода, две сковороды для растопки, субботний светильник, «сосуд с раковиной для омовения рук», медный кофейник, 4 перины, 19 простыней, 15 полотенец, 8 ночных рубашек, детский горшок. Стоимость этого имущества оценивалась в 25 000 флоринов, что было весьма неплохой суммой.

У «старого Ицикла» Гуггенхайма было много детей; его старшего сына звали Мейер, он женился и имел восемь детей, четырех мальчиков и четырех девочек, и вскоре один из этих сыновей, Самуэль, стал известным человеком. В настоящее время в комнате партнеров компании Guggenheim Brothers в Нью-Йорке висит машинописный перевод следующей новости с неровным написанием и смешением времен:

Сэмюэл Гуггенхайм

25 июля 1818 г. в Вайле, кантоне Цюрих, вспыхнул пожар. Вскоре весь дом охватило пламя, заставив вздрогнуть спешно прибывших людей. Но в доме оставались двое мирно спящих детей. Истошные крики собравшихся жителей города и треск пламени и дыма пробудили малышей от сладкого сна, видимо, только для того, чтобы усыпить их. Кто может справиться с пламенем? Кто может спасти малышей? Еврей Самуэль Гуггенхайм из Ларгана (Ленгнау), кантон Аарган (Ааргау), Швейцария, человек, обладающий умом и честным мужеством, бросается в пылающий дом, хватает [хватает? хватает?] обоих детей и с триумфом несет их сквозь страшный жар и дым в безопасное место.

Но! Еще более захватывающие подвиги совершили Гуггенхаймы. В равной степени с умением разжигать споры они любят драматизировать.

Старшим братом Самуэля был Саймон. К поколению Сэмюэля и Саймона значительное состояние, которое оставил после себя старый Айсикл, было растрачено и исчезло, и Гуггенхаймы снова стали бедными. Симон был деревенским портным, и едва ли в его лавку из недели в неделю поступал хоть один флорин. Жизнь еврея в гетто в Швейцарии с ее лабиринтом ограничений и особых налогов и так была обременительной, но для бедняка она была просто ужасной. В 1776 г. указом 1776 г. число домовладений в волостях Ленгнау-Эндинген было ограничено существовавшей на тот момент цифрой 108, и евреям не разрешалось увеличивать или изменять внешний облик своих домов. Чтобы скрыться от сборщика налогов, семьи прятались у других семей. Домовладельцы часто получали приказы о выселении, и единственным способом избежать выселения было возобновление за определенную плату «письма о безопасном поведении и покровительстве». Еще в 1840 г. Симон Гуггенхайм, маленький, худой, напряженный человек с изможденным лицом и задумчивыми глазами, начал мечтать о побеге в Америку. Но у него была жена и пятеро детей — сын, Мейер и, к сожалению, четыре девочки, и он просто не мог себе этого позволить. Потом умерла жена.

Тут-то и вмешалась удача. В 1846 г., когда Симону было уже за пятьдесят, в Ленгнау умерла еще одна сорокаоднолетняя вдова, Рахель Мейер. У Рахели было семеро детей — три сына и четыре дочери, а также немного денег. Симон женился на ней, и в конце 1847 г. объединенные семьи — всего четырнадцать человек — отправились в Америку. Корабль пересек Атлантику за два месяца, вошел в устье реки Делавэр в 1848 году и высадил всех в Филадельфии. Симону было тогда пятьдесят шесть лет, его сыну Мейеру — двадцать. Отец и сын отправились торговать в антрацитовую страну, как это сделали братья Селигманы десятилетием раньше.

Мейер Гуггенхайм был невысоким и стройным, но хорошо сложенным и красивым. Странно, что корабельный роман мог расцвести в условиях грязи, удушья и темноты, но это произошло. Пересекая океан, Мейер влюбился в пятнадцатилетнюю дочь своей мачехи, Барбару. В семье ее описывали как красавицу с «необыкновенно светлой кожей», «карими глазами при одном освещении и мягкими теплыми серыми при другом» и «русыми волосами, которые горели на солнце». Волосы Барбары горели в памяти молодого Мейера, когда он колесил по унылым шахтерским городкам северо-восточной Пенсильвании. В 1852 году он женился на своей сводной сестре в Филадельфии.

Но, работая разносчиком, Мейер Гуггенхайм сделал открытие, которое вначале ускользнуло от таких людей, как Селигманы и Леманы, и которое повернуло его карьеру в другое русло. Он понял, что на каждый проданный доллар он возвращает производителю шестьдесят-семьдесят центов. Другими словами, две трети рабочего дня он работал на производителей и только одну треть — на себя. Мейер начал думать о том, как можно изменить эту ситуацию. «Очевидно, — говорит Милтон Ломаск, биограф Гуггенхайма, — что он должен вложить что-то от себя в один из своих товаров. Но что именно?»

Проявив немалую мудрость, он решил сосредоточиться на том продукте, на который поступало больше всего жалоб. Это была определенная марка полироли для плит. Домохозяйки говорили ему, что полироль прекрасно справляется с их плитами, но при этом пачкает и жжет руки. Мейер отнес полироль знакомому химику, попросил его провести анализ и, если возможно, выделить из чистящего и полирующего средства пачкающий и обжигающий ингредиент. Химик проанализировал полироль, предложил новую формулу, и вот уже нержавеющая полироль Гуггенхайма без жала была предложена дамам на маршруте Мейера. Это был успех. Отцу Мейера, Саймону, было уже за шестьдесят, и он становился слишком стар, чтобы торговать, поэтому Мейер снял его с маршрута и поручил ему варить в доме чаны с полиролью для печей. Деловую этику, когда берешь уже существующий товар, немного изменяешь его и продаешь под другой маркой, лучше доверить патентному поверенному. В те времена еще не было Бюро по улучшению бизнеса. Аналогичным образом Мейер вскоре добавил к своей линейке бытовых товаров синьку Гуггенхайма и щелочь Гуггенхайма.

Две семьи, составившие компанию Goldman, Sachs, начинали не только пешком, но и, что весьма романтично, как беглецы. Юный Джозеф Сакс был ученым сыном бедного баварского шорника, выросшего в деревне под Вюрцбургом. В подростковом возрасте он был нанят в качестве репетитора в дом богатого вюрцбургского ювелира по фамилии Баер для обучения юной красавицы дочери Баеров, Софии. Как в сказке, бедный молодой репетитор и прекрасная юная купеческая принцесса полюбили друг друга. Естественно, ее родители не одобряли этого. Тогда супруги сбежали в Роттердам, поженились там в 1848 году и в том же году отправились на корабле в Америку, где высадились в Балтиморе. Откуда взялись деньги на побег и переезд на шхуне, неясно. Скорее всего, София, будучи девушкой практичной, перед отъездом припрятала часть отцовского золота.

В тот же переломный год в Нью-Йорк прибыл двадцатисемилетний Маркус Голдман, человек более приземленный. Он тоже был баварцем, родился в маленькой деревушке Бургпреппах, недалеко от Швайнфурта, и быстро отправился в район, который, справедливо или нет, молодые немецкие евреи-иммигранты считали раем для торговцев — угольные холмы Пенсильвании. В 1848 г. другая девушка из Баварии, Берта Гольдман из другой семьи Гольдманов, приехала в Америку, чтобы присоединиться к своим уже переехавшим родственникам в Филадельфии. Ей было девятнадцать лет. В Филадельфии мисс Голдман и мистер Голдман встретились, полюбили друг друга и поженились. Союз Голдман-Голдман стал примечательным в нью-йоркской немецко-еврейской среде тем, что Берта и Маркус Голдман, как ни старались, так и не смогли обнаружить хотя бы отдаленного родства.

До того как Маркус женился на ней, Берта Гольдман занималась — что было необычно для 1840-х годов — карьерой. Она неплохо зарабатывала, занимаясь вышивкой и тонким рукоделием для светских женщин Филадельфии. Шляпки Берты Голдман носила не кто иная, как миссис Вистар Моррис. Вскоре с помощью Берты Маркус Голдман смог превратиться из торговца сухими товарами и товарами для дома в респектабельного владельца магазина. Он открыл собственный магазин одежды на Маркет-стрит и снял комфортабельный дом на Грин-стрит. Но Берта ненавидела Филадельфию. Она убеждала мужа сделать еще один шаг вперед — в Нью-Йорк, где у нее были друзья.

В 1849 году, если бы кто-нибудь, просматривая прибывающих на пароход пассажиров, попытался определить, кто из них имеет меньше всего шансов на успех, то им легко мог бы стать Соломон Лоеб. Это был худой, худой, непоседа с напряженным, испуганным взглядом голубых глаз. Его волосы преждевременно отступили ото лба, оставив по обеим сторонам головы пушистую копну вьющихся черных волос, что создавало эффект мохнатых рогов. Он был болезненным ребенком в еще более болезненной семье, из пятнадцати детей Лоебов до зрелого возраста дожили только шестеро, и у него развилась навязчивая идея о своем здоровье и патологическая боязнь микробов, которую мало успокаивали условия плавания. Его мучила сильная морская болезнь, во время которой, как он позже клялся, он не проглотил ни одного кусочка пищи. На полпути через Атлантику, когда к спине была пристегнута единственная пара ботинок, он решил, что умрет, и попросил одного из пассажиров выбросить его за борт. Пассажир отказался и поинтересовался: «Почему бы тебе самому не выброситься? Зачем заставлять меня это делать?» Плача, Соломон сказал, что он слишком слаб, чтобы поднять себя на поручни. «Просто положите меня на перила, и я смогу перевернуться», — сказал он.

Лоеб был родом из рейнского города Вормс, где его отец был бедным виноторговцем, как и несколько поколений Лоебов до него. Тем не менее, мать Соломона, Розина, претендовала на определенное положение в обществе. Она была современницей кайзера Вильгельма I и любила говорить «Ich und der Kaiser», подразумевая, что они с кайзером действительно были друзьями. Она вспоминала Наполеона и время, когда была освобождена Рейнская область и евреям впервые разрешили иметь собственные фамилии. У Розины часто создавалось впечатление, что она сама имела к этому отношение. Как и мать Джозефа Селигмана, Розину Лоеб обвиняли в том, что она внушает сыну «грандиозные идеи», и она выбрала Соломона в качестве первого мальчика для эмиграции. Местом назначения Соломона она выбрала Цинциннати. Сын ее двоюродных братьев по фамилии Кун уехал туда несколькими годами ранее и, по слухам, преуспевал.

В 1830-40-х гг. в Филадельфии и ее окрестностях поселилось множество немцев — евреев и неевреев. (Ранее их привлекала либеральная политика Уильяма Пенна. Позже немцы ехали в Пенсильванию, чтобы быть с другими немцами). Теперь немцы двинулись дальше на запад, в оживленный порт на реке Огайо, который в то время был третьим по величине городом в США. В 1849 г. основными отраслями промышленности Цинциннати были судостроение, судоходство и мясопереработка. В день в порт заходило до трехсот речных судов, здесь же упаковывалось более четверти всей свинины в стране. В городе было так много немецкоговорящего населения, что он был практически двуязычным, а немецкий язык преподавался во всех государственных и церковно-приходских школах. Часть города, расположенная к северу от канала, где проживало большинство немцев, была известна как «За Рейном». Евреев, разумеется, не привлекала свиноводческая промышленность, и они устремились в текстильную отрасль, которая также переживала бум, и в производство плащей и костюмов. Авраам Кун, начинавший как торговец, открыл магазин сухих товаров, а теперь управлял небольшой фабрикой, где шил мужские и мальчиковые брюки. Он заработал достаточно денег, чтобы отправить домой в Германию своих братьев и сестер. Ему нужен был еще один помощник, и он взял Соломона.

По темпераменту эти два человека уравновешивали друг друга. Эйб Кун был флегматиком. Соломон был возбудим. Эйб был влюблен в ткани, их цвета и фактуры. Соломон был дальтоником и не отличал бакрам от бомбазина. Но он понимал деньги и умел продавать. Эйб Кун задумал открыть еще одну торговую точку для своих товаров в Нью-Йорке, и первым делом Соломон занялся ее организацией. Вскоре он уже был в Нью-Йорке и открыл магазин мягких товаров на Нассау-стрит, 31, за углом от «Селигманов». В течение нескольких лет, пока Кун управлял магазином и фабрикой в Цинциннати, Лоеб ездил между двумя городами, перевозя брюки с фабрики в магазин по каналу Эри. Вскоре он смог отправить в Германию своих братьев и сестер, а также мать и отца и поселить их в Цинциннати. Все Куны и Лоебы, а также еще несколько двоюродных братьев по фамилиям Неттер и Вольф работали в бизнесе Цинциннати, и вскоре они начали жениться друг на друге. Соломон женился на сестре Эйба Фанни, а Эйб — на сестре Соломона. После этого сводные братья переименовали свое предприятие в Kuhn, Loeb & Company, и все они, девять Лоебов и четыре Куна, переехали в один большой дом «За Рейном». В этом доме Фанни родила Соломону первого ребенка — дочь, которую супруги назвали Терезой. Этот большой, счастливый и процветающий клан мог бы никогда не покинуть Цинциннати, если бы Фанни снова не забеременела и вместе со вторым ребенком не умерла при родах.

Чтобы решить, что делать в этой несчастливой ситуации, было созвано семейное собрание. Маленькой Терезе, говорили двоюродные братья, нужна была мать. Незамужних девушек в семье Соломона не осталось. Очевидно, что Соломону, подверженному морской болезни или нет, следовало вернуться в Германию и найти себе новую невесту. У двоюродных братьев уже была кандидатура — мангеймская девушка по имени Бетти Галленберг. То, что ни одна девушка из числа немецких евреев, проживавших в Цинциннати, не рассматривалась, может показаться странным. Дело в том, что такие кланы, как Лоебы и Куны, для которых семья была бизнесом, а бизнес — семьей, практически никого не знали в Америке за пределами семейной группы. По соседству могла жить вполне вероятная немецкая еврейка, но они не могли с ней познакомиться.

Поэтому, стиснув зубы, Соломон отправился в свой Браутшау. В Мангейме он обратился к Бетти Галленберг. Она была простая, как пудинг, пухленькая, материнская, здоровая, хорошо готовила и вела хозяйство, и, поскольку Соломон больше рассматривал ее как няньку для ребенка, чем как жену, он сделал ей свое предложение. Она приняла его, они без лишних слов поженились, и он отвез ее обратно в Цинциннати.

Теперь стало очевидно, что ни Соломон Лоеб, ни Эйб Кун не обладали амбициями масштаба Селигмана. Оба они преуспевали и были довольны своими небольшими состояниями. Кун всегда тосковал по Германии и планировал забрать на родину жену и семью. Лоеб согласился, что тоже готов уйти на пенсию, но ему очень нравился Цинциннати, и он собирался там остаться. Он объяснил это своей молодой жене, которая в тот момент взяла будущее Kuhn, Loeb & Company в свои руки.

Несколькими годами ранее Чарльз Диккенс посетил Цинциннати; это был один из немногих американских городов, который ему понравился. Но не Бетти Галленберг-Лоеб. Она возненавидела «Свинополис», как его прозвали, с первого взгляда. Она считала его грубым, скучным, нецивилизованным форпостом. К тому же она оказалась не готова к многочисленным родственникам Лоебов, которые ждали ее в гости, и была раздражена их склонностью опекать ее и обращаться с ней как с горничной. «Они обращаются со мной так, как будто купили меня», — гневно писала она домой в Германию. Цинциннати она называла «городом свиней, чудовищным свинарником», и, вероятно, к этой категории она относила некоторых родственников своего мужа. Своих братьев и невестку она считала шумными и хамоватыми, и, хотя ее собственное происхождение было не более благородным, чем их, она считала их простоватыми. Одна невестка, как она с отвращением отметила, подарила ей на свадьбу дюжину банок домашней консервации. Что касается мужчин, то, по ее мнению, «все говорят только о бизнесе и о том, как быстро разбогатеть». В связи с этим она решила выяснить, насколько богат ее новый муж. Она просмотрела его счета и выяснила, что его состояние составляет около полумиллиона долларов. Этого, сказала она ему, вполне достаточно, чтобы перевезти ее «из свинарника» в Нью-Йорк.

8. ВОПРОСЫ СТИЛЯ

Нью-Йорк в 1840-х гг. превращался из живописного морского порта, «города мачт и шпилей», в шумную и конкурентную торговую столицу — пожалуй, быстрее, чем когда-либо менялся любой город мира. Общество тоже становилось все более конкурентным, поскольку все больше богатых новичков стремились попасть в него, и внезапно книжные магазины и газетные киоски запестрели книгами и статьями о том, как быть принятым, что является «хорошей формой», а что — нет. Тем не менее, несмотря на то, что в обществе и вне его постоянно говорили о том, что такое «правильное поведение в обществе», об «этикете» и «comme il faut», судя по некоторым социальным «до» и «дон-три», опубликованным в тот период, ситуация, похоже, оставалась в несколько примитивном состоянии.

Так, один из авторов этикета с упреком говорит: «Какая вещь — плевательница в качестве дополнения к красиво обставленной гостиной!», другой советует гостям на званом обеде не «трясти ногами стул соседа» и предлагает «дамам никогда не ужинать в перчатках, если только их руки не стоят на виду». Если во время обеда дама издаст «неприличный звук, связанный с пищеварением», или «поднесет ко рту неуправляемую порцию», следует «прекратить с ней всякий разговор и устремить неподвижный взгляд в противоположную часть комнаты». За столом, — пишет один из авторов, — «все упоминания о диспепсии, несварении желудка или других расстройствах желудка являются вульгарными и отвратительными. Слово «желудок» никогда не должно произноситься за столом», и тот же автор предупреждает, что «мода носить черные шелковые рукавицы за завтраком уже устарела». Путешествуя в одиночку, дамы должны «избегать говорить что-либо с женщинами в показушных нарядах, с раскрашенными лицами и в белых лайковых перчатках… Вы не получите никакого удовольствия от знакомства с женщинами, которые явно грубы и вульгарны, даже если вы знаете, что они богаты».

Мужчины той эпохи, похоже, еще медленнее учились правилам деликатности. В одном из руководств 1840-х годов говорится: «Подрастающее поколение молодых элегантных американцев просим обратить особое внимание на то, что в изысканном обществе джентльменам не совсем подобает сморкаться пальцами, особенно на улице». Особые проблемы создавала привычка джентльменов жевать табак. «Одна дама, сидевшая на втором месте ложи в театре, — пишет светский критик того времени, — возвращаясь домой, обнаружила, что задняя часть ее пелиссе полностью испорчена из-за того, что какой-то мужчина сзади не сумел сплюнуть мимо нее». А один английский посетитель с удивлением увидел, как Джон Джейкоб Астор вынул изо рта жевательный табак и рассеянно начал выводить им водянистый рисунок на оконном стекле. Другие европейские гости были поражены тем, что, похоже, было исключительно нью-йоркским общественным обычаем. В конных омнибусах, курсирующих по Пятой авеню, при переполненном транспорте считалось уместным, чтобы сидящие джентльмены позволяли дамам садиться к ним на колени.

Хотя критика нью-йоркских дурных манер исходила в основном от европейцев, она, как представляется, была в значительной степени оправдана. В 1848 г. газета New York Herald осуждала нью-йоркское общество за «громкие разговоры за столом, дерзкие взгляды на незнакомцев, грубость манер среди дам, смехотворные попытки учтивой непринужденности и самообладания среди мужчин — секрет всей этой вульгарности в обществе заключается в том, что богатство или репутация богатства является открытым кунжутом в его восхитительные пределы».

Август Бельмонт был в значительной степени лидером этого района. Его страстный интерес к высшему обществу, возможно, был свойственен мужчинам его времени (редакторы и карикатуристы XIX века обычно изображали социальное восхождение как женское занятие), но, по крайней мере, он был последовательным. Может быть, видение величия Ротшильдов и вызвало у него стойкое желание стать светским льстецом. Во всяком случае, через три года после приезда в Америку мы находим его лихим в Элктоне, штат Мэриленд, и, «по слишком банальному поводу, чтобы его упоминать», дерущимся на дуэли.

Дуэли были устоявшимся приемом социального восхождения, и Август Бельмонт, похоже, выбрал себе противника скорее из-за его публичности, чем из-за чего-либо еще. Им стал Эдвард Хейворд, «один из изысканных сыновей мистера Вма. Хейварда», представителя древней и известной семьи Хейвардов из Чарльстона. В результате дуэли никто не погиб, но оба мужчины были ранены, и Бельмонт, получивший ранение в бедро, заявил, что его честь удовлетворена. А выбрав в качестве партнера по дуэли Хейварда, он зарекомендовал себя в прессе и обществе как джентльмен, принадлежащий к роду Хейвардов. Эта дуэль, по сути, сделала больше, чем что-либо другое, для того чтобы имя Бельмонта вошло в анналы американского общества.

Из-за чего произошла эта ссора в нью-йоркском ресторане Niblo, сейчас точно не известно. Бельмонту, естественно, всегда хотелось оставить впечатление, что Хейворд сделал некий нелицеприятный намек на одну из дам в компании Бельмонта. Но есть и версия, что Хейворд завуалированно намекнул на еврейство Бельмонта — особенно щекотливая тема.

Бельмонту всегда было жаль, что его шрам от дуэли оказался в таком позорном месте, а рана дала ему выраженную хромоту, которая стала постоянным недугом. Рана и хромота, казалось, усиливали его ожесточение. Шатающаяся походка усиливала его угрожающий вид, когда он входил в двери салонов. Дуэль и шрам придавали ему зловещую привлекательность, и по нью-йоркским гостиным поползли слухи о некоторых светских дамах, которым по тем или иным причинам было позволено увидеть этот шрам.

За годы, прошедшие с момента приезда, Бельмонту удалось настолько успешно направить средства Ротшильдов в казначейство США в обмен на государственные ценные бумаги, что в 1844 г. он был назначен генеральным консулом США в Австрии, что должно было не только обеспечить престиж Бельмонта, но и приблизить его к венскому дому Ротшильдов, где он мог бы быть полезен в дальнейшем. Конечно, не всегда все шло гладко. Когда штат Пенсильвания допустил дефолт по государственным облигациям на сумму 35 млн. долл., принадлежавшим британским инвесторам, в том числе Ротшильдам, Бельмонт, пытавшийся в Париже разместить очередной заем федерального правительства США, получил ледяной ответ от барона де Ротшильда: «Скажите им, что вы видели человека, возглавляющего финансы Европы, и что он сказал вам, что они не могут занять ни доллара. Ни одного доллара». Тем не менее, Соединенные Штаты были слишком хорошим клиентом Европы, покупая такие товары, как железнодорожные шпалы, которые из-за отсутствия американского ноу-хау все еще трудно было производить здесь, в обмен на американский хлопок и пшеницу, чтобы Ротшильды могли долго сердиться. Кроме того, Бельмонт был слишком хитрым торговцем, чтобы позволить подобным потрясениям испортить его дружеские отношения по обе стороны Атлантики.

В Нью-Йорке он был очень востребованным человеком. Он сделал себя, по примеру Ротшильдов, знатоком лошадиного мяса и вместе со своим другом Леонардом Джеромом основал ипподром Jerome Park. Но его никогда не приглашали вступить в Union Club, считавшийся лучшим мужским клубом в городе. Похоже, что он также изобрел социальную позицию, которая вскоре была широко скопирована, — позицию безразличия. Приглашенный на ужин в восемь часов, Август Бельмонт редко появлялся раньше десяти или одиннадцати. Пунктуальность, как он говорил, была вежливостью крестьян. Приходить на ужин с чашками на пальцах казалось очень шикарным и «очень европейским», и в этом жеманстве, которое до сих пор встречается в Нью-Йорке, к недоумению европейцев, можно обвинить Августа Бельмонта.

Бельмонту не удалось добиться особых успехов в культивировании таких старых патрицианских семейств, как Ван Ренсселеры, и он не был в восторге от Асторов, семьи торговцев пушниной, которая в 1840-х гг. была, вероятно, самой богатой семьей Нью-Йорка. Зато он прекрасно ладил с такими старогвардейскими семьями, как Костеры и Моррисы, а также дружил с бывшим капитаном парохода, а ныне миллионером, по имени «коммодор» Корнелиус Вандербильт. Нью-йоркское общество отказывалось от пикников и катаний на коньках и переходило к большим официальным балам по подписке — всегда в отелях или ресторанах, поскольку частных домов, достаточно больших для их проведения, все еще не было, и Августа Бельмонта раздражало, что его приглашают не на каждый из них. Так, например, в январе 1841 года состоялся большой городской бал, названный так потому, что проходил он в старом отеле City Hotel. Восемьсот гостей танцевали в бальном зале, освещенном двумя тысячами ламп, но Августа Бельмонта среди них не было. Вскоре была организована серия балов Ассамблеи, которые должны были проходить в ресторане Delmonico's, и, чтобы убедиться, что его пригласили, Бельмонт предпринял решительные действия.

Как рассказывают Ван Ренсселеры, Бельмонт пришел в комитет по приглашениям и сказал: «Я изучил счета вас, джентльмены с улицы. Могу вас заверить, что либо я получу приглашение на Ассамблею в этом году, либо на следующий день после Ассамблеи каждый из вас будет разоренным человеком». Это был один из самых показательных примеров того, какой властью мог обладать один человек («банкир с Уолл-стрит, даже не коренной американец») в Нью-Йорке XIX века. Бельмонт получил приглашение, но — согласно истории, которая больше похожа на выдачу желаемого за действительное, чем на правду, — прибыв на Ассамблею, он оказался там единственным человеком.

С другой стороны, Бельмонт, хотя до сих пор неясно, где именно он живет (кажется, что в нескольких отелях), мог давать и давал свои балы. Маскарадные балы были его любимыми, и он любил надеть напудренный парик и взъерошенный воротник и предстать в образе Людовика XV или, в трикороновой шляпе и со шпагой, в образе Наполеона. (Однажды, узнав, что другой гость собирается прийти в образе Людовика XV, Бельмонт появился в полном стальном доспехе, инкрустированном золотом, который обошелся ему в 10 000 долларов, что заставило недоумевающего репортера из лондонской газеты «Кроникл» спросить: «А все ли костюмы были пробиты по цене?») В некоторых отношениях Бельмонт, похоже, сознательно пытался превзойти Асторов. В 1846 году Джон Джейкоб Астор-младший женился на дочери Томаса Л. Гиббса, аристократа из Южной Каролины, и этот брак стал поводом для большого приема. Просторный особняк Асторов на Лафайет-плейс был открыт от подвала до чердака и сиял тысячей огней», но Август Бельмонт снова не был приглашен. Тогда, в 1847 году, он сделал шаг, который навсегда избавил его от сомнений в своем социальном положении. Он сделал предложение Кэролайн Слайделл Перри и был принят ею.

Он выбирал ее так же тщательно и цинично, как выбирал вина, противников на дуэлях, акции для своего портфеля, свое имя и религию. Семья Перри не была впечатляюще богатой, но она обладала всем тем социальным престижем, который был нужен Бельмонту больше, чем деньги. Кэролайн была дочерью коммодора Мэтью Кэлбрейта Перри, героя Мексиканской войны и офицера, которому впоследствии приписывали «открытие Японии для Запада», а ее дядей был другой флотоводец, Оливер Хазард Перри, герой войны 1812 года и битвы при озере Эри. Кроме того, Каролина была худой, бледной и мечтательно красивой, утонченное создание, которое горько плакало, когда ей говорили, что к югу от Канал-стрит живут семьи «жалких бедняков», и поэтому кучер не стал ее туда везти. В 1848 году умер старший Джон Джейкоб Астор, оставив после себя состояние в двадцать миллионов долларов, и был удостоен пышных похорон, которые проводили «шесть епископальных священнослужителей». На свадьбе Бельмонт-Перри, состоявшейся в том же году, присутствовал только один священнослужитель, но, разумеется, епископальный. Свадьба проходила в церкви Грейс, и это было еще более яркое светское событие, чем похороны Астор. На приеме, помимо Моррисов, Вандербильтов, Костеров, Гоэлетов, присутствовали и другие. (без Ван Ренсселаеров), Веббов и Уинтропов — даже несколько Асторов, вышедших из траура. Еще более важным, с точки зрения Августа Бельмонта, было то, что за несколько недель до свадьбы его пригласили вступить в Union Club.

На Нижней Пятой авеню и Вашингтон-сквер уже вырастали дворцы из коричневого камня и мрамора. Несмотря на то, что на большей части Пятой авеню еще не было Центрального парка, из окон которого открывался бы вид на сад, эта широкая магистраль, проходящая по позвоночнику Манхэттена, уже становилась лучшим жилым адресом города. Вскоре после свадьбы молодые Бельмонты поселились в доме в нижней части Пятой авеню, который превосходил все существовавшие в Нью-Йорке дома. Среди прочего, это был первый частный дом в городе, имевший собственный бальный зал — помещение, предназначенное только для ежегодных балов Бельмонтов, которое, по словам Эдит Уортон, «триста шестьдесят четыре дня в году оставалось закрытым, с золочеными стульями, сложенными в углу, и люстрой в мешке». Бельмонты также стали первыми, кто приобрел собственную красную ковровую дорожку, которую спускали по мраморным ступеням и тротуару для проведения вечеринок, вместо того чтобы арендовать ее вместе со стульями у поставщика провизии.

Дом Бельмонт поражал воображение нью-йоркского общества. Он был намного роскошнее старого дома Асторов на Лафайет Плейс, и это заставляло всех чувствовать, что они все делали очень провинциально, пока Август Бельмонт не приехал из… ну, откуда он, собственно, приехал? Особняк Бельмонта был одним из тех, на которые ньюйоркцы обращали внимание приезжих друзей из других городов. Когда гости выражали любопытство по поводу того, что в нем находится, ньюйоркцы говорили: «Мы посмотрим, сможем ли мы получить для вас приглашение». Так Август Бельмонт, архетип социального альпиниста, сделал свой дом целью мечтаний каждого альпиниста. Отношения Бельмонта с нью-йоркским обществом стали, по словам одного из наблюдателей, «похожи на человека, сидящего на спине осла и протягивающего ему морковку на палке, чтобы заставить его двигаться. Ему удается вести осла вперед, но в то же время животное вынуждено выдерживать его вес».

Конечно, он допускал некоторые странные промахи, например, писал свой портрет в шляпе. Да и положение его тестя в семье Бельмонта не вызывало сомнений. Бельмонт использовал Коммодора в качестве дворецкого. «Вот молодец, — говорил он старому джентльмену, — сбегай в погреб и посмотри, нет ли там еще шести бутылок мадеры «Рапид». А когда коммодор убегал, Бельмонт кричал ему вслед: «И постарайся не растрясти их на лестнице!». Но Бельмонты были первым домом в Нью-Йорке, где картинная галерея освещалась через световой люк в крыше, а сама коллекция произведений искусства была замечательной: Мадразо, Мейер, Роза Бонёр, Мейсонье, Мункачи, Виберт и, к вящему удивлению нью-йоркского общества, несколько сладострастных обнаженных натур Уильяма Бугеро. Одним из самых скандальных был сосед Бельмонта, Джеймс Ленокс, живший прямо напротив него на Пятой авеню. Ленокс не одобрял практически все, что касалось Бельмонта, но обнаженную натуру Бугеро он считал откровенно аморальной. Узнав об этом, Бельмонт повесил самую большую и самую обнаженную картину Бугро в фойе своего дома, где она представала перед Леноксом всякий раз, когда открывалась дверь Бельмонта, что, учитывая график развлечений Бельмонта, случалось часто. Скупой Ленокс стал навязчиво интересоваться экстравагантностью Бельмонта, и, по словам Люциуса Биби, когда Леноксу сообщили, что Август Бельмонт тратит 20 000 долларов в месяц только на вино, у него случился сердечный приступ, и он умер.

Именно репутация Августа Бельмонта как хозяина обеспечивала его вечеринкам приоритет перед практически любыми другими в Нью-Йорке. Его шеф-повар прошел обучение у легендарного Карема и регулярно получал уроки повышения квалификации у таких рестораторов, как Лоренцо Дельмонико. В одиночку Бельмонт ввел изысканную кухню в нью-йоркский частный дом, который до этого времени был очень привязан к солонине и картофелю. Двести гостей могли сесть за стол, сервированный золотым сервизом Belmont. Их обслуживало столько же лакеев, которые преподносили им такие деликатесы, как аспик де канвасбек и мороженое с трюфелями. Конечно, ходили слухи, что он не только руководил проектированием и внутренней отделкой дворца в Браунстоуне, подбирал все картины, фарфор, статуэтки и предметы искусства, но и проводил собеседования и обучение всей прислуги, делал заказы, указывал садовникам, какие тепличные цветы выращивать для обеденного стола, следил за цветочными композициями, выбирал гостей, составлял меню, проверял карточки, учил шеф-повара новым блюдам. Однажды его подслушали, когда он сказал, что секрет паштета из фуа-гра с тулузской говядиной заключается в следующем: «Никогда не поднимайте крышку запеканки, пока она кипит».

Говорили также, что он диктовал жене записки, лично выбирал все ее платья и украшения, а иногда его можно было застать за вытиранием пыли с мраморных столешниц. Эти детали казались странными, немного несовременными и не совсем «как надо». Но тогда все должны были признать, что Кэролайн Перри Бельмонт была не совсем умна. И, по крайней мере, он был галантен. Он всегда отдавал ей должное. Когда гости входили в гостиную, чтобы принять его стройную, бледную жену, он бормотал: «Разве моя жена не чудо? Кому, как не ей, хватило бы смелости надеть розовое в этом сезоне?»

Для иммигрантов, которые были его современниками, таких как братья Селигманы, Август Бельмонт стал своего рода символом того, что может сделать бедный немецкий еврей, если ему повезет, в Новом Свете.

9. НА ЗОЛОТЫЕ ПРИИСКИ

В 1850 г. предприятия Селигманов были разбросаны по всему Востоку, а сами братья все еще в определенной степени оставались кочевниками. Несмотря на процветание, братья жили скудно и экономно. Иосиф настаивал на этом. Джозеф хотел, чтобы его братья могли в любой момент собрать вещи и переехать, если представится новая возможность для бизнеса. Мальчики жили в комнатах в своих городах, а Джозеф — единственный женатый брат — занимал столь же непритязательное жилье — двухкомнатную квартиру в центре Манхэттена, недалеко от Бродвея. Он в значительной степени руководил разбросанными по всему миру делами семьи и часто ездил в Уотертаун и Сент-Луис, чтобы проверить, как идут дела. Уильям, брат, которому Джозеф доверял меньше всего, требовал наибольшего внимания, и есть свидетельства того, что вхождение всех Штетгеймеров в семью — у Макса был не только отец, но и несколько братьев, которым требовалась работа, — становилось проблемой.

В то же время общее расстройство, охватившее Америку, было правильно диагностировано как «золотая лихорадка», и первым Селигманом, поддавшимся новой болезни, стал двадцатитрехлетний Джесси в Уотертауне. Поначалу Джесси размышлял о том, чтобы купить себе кирку и лопату и отправиться копать золото прямо на калифорнийские холмы. Однако Джозеф воспротивился этому. Селигманец, по его мнению, ничего не знал о земледелии. А вот в чем они разбираются, так это в магазинах. Он предложил Джесси подумать об открытии селигманского магазина где-нибудь поблизости от мест, где добывают золото. Джесси согласился и попросил разрешения уехать.

Джозеф не хотел, чтобы Джесси оставлял прибыльный бизнес в Уотертауне, но его также беспокоил «артистичный» Леопольд, мечтательный брат, который достиг преклонного возраста девятнадцати лет, не внеся в состояние Селигмана ничего, кроме карандашных набросков. Джозеф решил, что Джесси должен взять Леопольда с собой в Сан-Франциско и обучить его ведению складского хозяйства. Генри останется за Уотертауном и, кроме того, сможет выполнять прежние обязанности Джесси — играть в карты и шашки с трезвым лейтенантом Грантом.

Джесси и Леопольд первоначально планировали отправиться в Сан-Франциско по суше, но жена Джозефа, Бабет, подняла такой шум: «Но индейцы! Ужасные индейцы!», что планы были изменены, и мальчики заказали проезд на пароходе. Это был путь через Карибский бассейн в Колон (Панама), через перешеек на мулах, а затем вверх вдоль мексиканского и калифорнийского побережья. На борт корабля они погрузили ошеломляющее количество мелких товаров — на 20 000 долларов, что потребовало почти всего капитала, которым располагали братья Селигманы на тот момент. Но, как решили ребята, цены в Калифорнии, подстегиваемые золотой лихорадкой, должны быть завышены.

Высадившись в Колоне, они погрузили свой товар на мулов и отправились через перешеек. Вскоре другие люди с корабля заболели и умерли от панамской лихорадки, но двое парней со своим важным грузом пробирались сквозь джунгли. На середине пути, в Горгоне, запасы мулов закончились, их не хватало для перевозки селигманского груза, и мальчики были вынуждены остановиться. Здесь юный Леопольд слег с лихорадкой. Через две недели мулы прибыли, и Леопольда пришлось пристегнуть к спине мула Джесси. Когда они добрались до Панама-Сити и Тихого океана, то опоздали на пароход до Сан-Франциско. Леопольда, бредившего, на носилках перенесли на борт деревянного бокового парохода Northerner. Только когда судно достигло Акапулько, он оказался вне опасности.

Глядя на Сан-Франциско в 1850 г., Джесси записал в своем бухгалтерском журнале: «Временами дуют сильные ветры, воды не хватает… Дома каркасные, несколько железных». И он видел «большую опасность пожара». Пожар был серьезной угрозой для торговца сухими товарами, и Джесси знал это на собственном опыте. За год до этого пожар в его здании в Уотертауне уничтожил товары на сумму 6 500 долларов, из которых только 4 500 долларов были застрахованы. Благоразумно отказавшись от нескольких «каркасных строений», Джесси сумел арендовать одно из немногих кирпичных зданий в Сан-Франциско, которое стояло рядом с «модным домом Техама, содержащимся капитаном Джонсом» на углу улиц Калифорния и Сансом.

Джесси был прав, говоря о безумных ценах на золото. Сапожники в Сан-Франциско зарабатывали по двадцать долларов в день. Стирка дюжины рубашек обходилась в десять долларов. Монеты меньше полудоллара считались ничего не стоящими и не принимались торговцами. Наценка в новом магазине Джесси определялась рынком, и вскоре выяснилось, что он может предложить довольно много. Оловянные чашки и кастрюли, за которые на Востоке он платил гроши, продавались по пять и десять долларов за штуку. Пятидолларовые одеяла он продавал по сорок долларов, а вино и виски — по двадцать-тридцать долларов за кварту (хотя сегодня селигминцы не любят вспоминать о том, что когда-то они занимались алкогольным бизнесом). При этом он пытался научить Леопольда основам ведения хозяйства. Но Леопольд, оправившись от панамской лихорадки, теперь поддавался мукам тоски по дому и учился медленно.

Сан-Франциско был открытым, полным азартных игр городом. Людей на улицах застреливали при малейшей провокации — однажды шальная пуля из ниоткуда пробила шляпу Джесси, и охрана правопорядка носила в лучшем случае случайный характер. Джесси старался избегать соблазнов Сан-Франциско и еще больше следил за тем, чтобы их избегал Леопольд. Это было не всегда просто, поскольку некоторые из самых заманчивых развлечений происходили по соседству, в гостинице капитана Джонса «Техама Хаус». В письме домой Джесси заметил, что одна из самых высокооплачиваемых профессий в Сан-Франциско — «вероятно, самая древняя в мире», а дамы в Tehama House берут по три-четыре сотни долларов за вечернее развлечение. В менее фешенебельных районах города улицы кишели американками, немками, мексиканками, китаянками и канаками с Сандвичевых островов, которые были готовы оказать услугу за меньшую плату. «Мы, — заверил Джесси обеспокоенного Джозефа, — стараемся избегать подобных удовольствий, можете быть уверены». (Но однажды юный Леопольд с тоской составил небольшой список самых популярных дамских имен: «Мадам Сент-Арманд, Элен, Анжель, Эмилия….»). Чтобы скоротать вечера в Сан-Франциско, Джесси играл на флейте, а Леопольд работал над блокнотом, стараясь не обращать внимания на визг, хихиканье и периодические выстрелы из дома Техамы. Учитывая цены в прачечных и сапожных мастерских, мальчики сами стирали и гладили рубашки и чистили ботинки. Еще один благоразумный поступок — Джесси вступил в инженерную роту № 3 пожарной службы Сан-Франциско.

Утром 3 мая 1851 года начался пожар. Через несколько часов вся деловая часть города была охвачена пламенем. Пустые воздушные пространства под дощатыми улицами превратились в отличные воздуходувные трубы, по которым огонь распространялся из квартала в квартал. Джесси помогал бороться с огнем в центре города до тех пор, пока пожар не был признан неуправляемым, а затем поспешил вернуться в свой магазин. По соседству он обнаружил капитана Джонса и его персонал — официантов, посыльных, крупье и «актрис» — на крыше Tehama House, растянувших по фронтонам пропитанные водой одеяла и стоявших рядом с ведрами и метлами.

«У вас каркасное здание!» обратился Джесси к капитану. «Как ты думаешь, какой толк от этих мокрых одеял?»

«Я позабочусь о своем здании, а вы позаботьтесь о своем», — сказал капитан.

«Но разве вы не видите?» — сказал Джесси. «Огонь сначала доберется до моего здания. Если мы сможем спасти мое кирпичное здание, то сможем спасти и ваше».

Капитан воскликнул: «Боже, Селигман, я думаю, ты прав!». Он тут же отправил всех посыльных, официантов, крупье и актрис с их одеялами и ведрами на крышу магазина Джесси. Затем Джесси направил в свой квартал пожарную машину № 3 компании Howard Engine Company. Редко когда работа Селигмана оказывалась столь выгодной. Из всех зданий в этом районе только два были полностью спасены — магазин Джесси и дом Техама. После пожара Джесси оказался владельцем единственного оставшегося в Сан-Франциско универсального магазина. В бешенстве он писал домой Джозефу, чтобы тот прислал еще товаров.

Впоследствии Джесси с гордостью говорил, что, хотя он, конечно, был в состоянии это сделать, он ни разу не воспользовался бедствием, не подняв ни одной цены на пенни в течение нескольких месяцев после пожара. Но он и не снижал их. В конце концов, цены Джесси, по меркам других стран, и так были запредельными. Будучи единственным послепожарным торговцем в Сан-Франциско, он заработал то, что можно охарактеризовать только как кучу денег. Вскоре прибыль из Сан-Франциско стала составлять настолько большую часть доходов Селигманов, что магазин в Уотертауне был закрыт, а Генри поспешил в Сан-Франциско, чтобы помочь Джесси, который получал от Леопольда очень мало помощи. (По совпадению, в том же году 4-я пехота Гранта была выведена из Мэдисонских казарм и направлена на Тихоокеанское побережье).

Дни Селигманов, занимавшихся импортом и розничной торговлей, были почти закончены. В Нью-Йорке самым выгодным импортом стало золото из Калифорнии. Из Нью-Йорка золото, которое не продавалось на рынке, отправлялось в Европу для закупки новых товаров для магазинов Селигмана. Селигманы по-прежнему торговали сухими товарами, хлопком, шкурами, сапогами, туфлями, кастрюлями, сковородками, сигарами, нижними рубашками и виски, но как покупатели и продавцы слитков они оказались в банковском бизнесе, почти не понимая, что с ними произошло. К 1857 г. с калифорнийских холмов на восток ушло более 500 млн. долл. золота, значительная часть которого прошла через руки селигманов.

В те наивные времена стать банкиром было почти так же просто, как сказать: «Я — банкир». Национальный закон о банковской деятельности появился только после Гражданской войны, и банки, особенно частные, были организованы с поразительной неформальностью. Казалось, что каждый житель Нью-Йорка так или иначе связан с торговлей деньгами, и, по сути, говорили, что для того чтобы стать банкиром, нужно лишь одеваться как банкир. Джозеф Селигман и его братья уже изучили многие основы банковского дела. Магазины Селигмана продавали товары в кредит, давали деньги в долг, покупали и продавали долговые расписки и даже вели депозитные счета. «Оставайтесь ликвидными», — писал Иосиф своим братьям. «Никогда не вкладывайте деньги в недвижимость и не давайте ипотечных кредитов». Иосиф сделал важное открытие. Существовала существенная разница между покупкой и продажей нижних рубашек и покупкой и продажей фондов и кредитов. Нижние рубашки могли приносить прибыль торговцу только в те часы, когда его магазин был открыт; в остальное время он простаивал, являясь обузой. Деньги же оставались активными круглосуточно. Кредиты не зависели от времени работы. Когда деньги работали, они работали двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, триста шестьдесят пять дней в году и не останавливались ни на какие праздники, ни еврейские, ни языческие. «Деньги, — торжественно сказал Джозеф своим братьям, — зарабатывают деньги, даже когда вы спите».

К 1852 году Джозеф Селигман, торговавший на рынке золотом из Калифорнии, был уже известной фигурой в нью-йоркском финансовом сообществе. Его имя и его кредиты были известны крупным коммерческим банкам. Он совершал логичный, почти неизбежный переход от торговца к банкиру. Этот путь вскоре проделают и другие купцы-иммигранты, но первыми его совершили Селигманы, принадлежавшие к группе немецких евреев. (Позже в еврейском обществе возникнет социальное различие между такими семьями, как Селигманы, которые перешли от торговли к банковскому делу, и такими семьями, как Штраусы из Macy's, которые «остались» в розничной торговле).

В начале 1850-х годов американская экономика раскручивалась по головокружительной спирали. Благодаря потоку золота из Калифорнии акции на Нью-Йоркской фондовой бирже поднимались все выше и выше. Начался бум на западных землях и железных дорогах, акции этих компаний использовались в качестве залога под кредиты, которые использовались для покупки еще большего количества акций, которые использовались в качестве залога под кредиты, и так далее, и так далее. Банк Англии расширялся, тарифы росли, а нью-йоркские коммерческие банки продолжали выдавать кредиты, а потом еще и еще. Фондовый рынок, казалось, не знал вершин. Никогда еще нью-йоркские женщины не были так экстравагантно одеты. Азартные игры на больших частных вечеринках внезапно стали фактором общественной жизни Нью-Йорка, и все сплетничали о том или ином большом состоянии, проигранном или выигранном в вист, покер или рулетку. Особняки поднимались вверх по склону Мюррей-Хилл, а газеты с тревогой писали о вечеринках новых богачей, которые превращались в «оргии помпейского разгула». Тем временем акции железнодорожной компании, которая не существовала нигде, кроме как в воображении промоутера, поднялись с двадцати пяти центов за акцию в понедельник до $4 000 за акцию в пятницу. Это были напряженные дни для Селигманов.

Однако в одно прекрасное утро 1857 года Джозеф, совершая обход торговых точек, услышал, как кассир одного из коммерческих банков Нью-Йорка говорит о катастрофической нехватке наличных денег. Банк собирался начать привлекать кредиты. Иосиф быстро принял меры. Он приказал своим братьям «ликвидировать все ценные бумаги, кроме первоклассных». Когда «пузырь» лопнул, серебро и золото Селигманов были упакованы в ящики и убраны на хранение под кровать Джозефа и Бабет. Во время паники 1857 года в Нью-Йорке закрылись все коммерческие банки, кроме одного. Братья Селигманы пережили ее без потерь, и тот почетный эпитет с Уолл-стрит — «прикосновение Мидаса», который, справедливо или нет, применялся к многим финансовым деятелям в последующие годы, теперь был применен к ним. Восстановление после паники 1857 года было столь же впечатляющим, как и сама паника. Пузырь не успел лопнуть, как он начал надуваться вновь. В Нью-Йорк из Калифорнии хлынуло столько золота, что стоимость золота в нью-йоркских банках выросла с восьми миллионов долларов в октябре до двадцати восьми миллионов двумя месяцами позже, а десятимиллионный кредит, предоставленный Ротшильдами через Августа Бельмонта для укрепления кредита американских банков, был погашен в тот же день. Но в этом новом подъеме селигмовцы снова имели преимущество.

В 1857 г. Джозеф поселился в своем первом манхэттенском доме, разумеется, арендованном, поскольку он не хотел связывать себя недвижимостью, на Мюррей-Хилл, лучшем в городе адресе, а через год он арендовал на лето у богатого торговца А.А. Лоу дом на фешенебельном в то время Статен-Айленде. Таким образом, в обществе немецких евреев прочно утвердилась модель многократного проживания. Каждый год после свадьбы Бабет рожала ему по ребенку — уже пять, и таким образом многодетность селигманов сохранялась. Иосиф, успешный кормилец, муж и отец, начал верить в свой собственный миф. Он начал подумывать о том, что ему пора написать свой портрет. (Из торговца Джозеф Селигман превращался в личность.

Он стал внимательно присматриваться к поведению Августа Бельмонта. «Он еврей, — комментировал Джозеф, — но ходит везде, со всеми встречается, и «общество» крутится вокруг него». Джозефу было немного неприятно «крутиться» в обществе, но он был бы не прочь иметь с ним дело. Однако он не был мелочным человеком и не стал бы ластиться и льстить, чтобы попасть в гостиные язычников. Если он был нужен кому-то в обществе, он должен был сам прийти к нему.

Пока же он с удовлетворением подозревал, что только Август Бельмонт стоит на пути его амбиций стать самым важным еврейским банкиром в Нью-Йорке.

А что касается светской жизни, то у него были братья и сестры, которые сами по себе становились довольно многочисленной компанией. К этому времени еще четыре брата Джозефа были крепко женаты на крепких еврейских девушках — любящий партию Уильям на Регине Веделес, красавец Джеймс (его брак считался самым удачным из всех) на Розе Контент из дореволюционной семьи, Джесси — на девушке из Германии по имени Генриетта Хеллман (Генриетта утверждала, что ведет свою родословную от царя Соломона и царицы Савской), Генри — на Регине Леви, у которой было две младшие сестры, на которых вскоре женятся еще два мальчика Селигмана, Леопольд и Авраам, что еще больше скрепляет семейный и денежный комплекс. Появились семейные воскресные обеды в доме Джозефа. «Воскресные вечера у Селигманов», по сути, оставались институтом, почти классическим элементом общественной жизни немецких евреев в Нью-Йорке на протяжении почти восьмидесяти лет.

В этот период Леманы из Монтгомери, штат Алабама, стали очень южными — рабовладельцами, с южным акцентом, приверженцами южной кухни, даже свинины. Хлопок, оставаясь королем, приносил Леманам примерно то же, что золото — селигманам, и жить было легко. Три брата по-прежнему были хлопковыми брокерами, а их клиентами были покупатели и производители на американском Севере и в Англии. Платежи за хлопок осуществлялись в форме четырехмесячных тратт в нью-йоркских банках и шестидесятидневных стерлинговых векселей в лондонских банках, причем эти векселя — простые векселя, представляющие товары, находящиеся в пути, — были оборотными. На Юге они были одной из самых популярных форм валюты, а в Нью-Йорке эти хлопковые векселя можно было продать за наличные со скидкой. Нью-Йорк был настоящим центром хлопковой экономики Юга, поэтому приходилось часто ездить в Нью-Йорк. Эмануэль Леман, как правило, занимался денежными операциями в Нью-Йорке, а Генри и Майер работали в Монтгомери.

Осенью 1855 г. в Монтгомери разразилась очередная эпидемия желтой лихорадки. Генри Леман всегда боялся этой болезни, и новая эпидемия была жестокой. По настоянию братьев Генри отправился в Новый Орлеан, который считался более безопасным. Там основатель Lehman Brothers заболел желтой лихорадкой и умер в возрасте тридцати трех лет. Оставшиеся в живых братья, двадцати девяти и двадцати шести лет соответственно, остались продолжать дело.

К 1858 году стало обязательным наличие у Леманов постоянного нью-йоркского офиса, и Эмануэль, имевший опыт работы на денежном рынке, отправился на север и обосновался на Либерти-стрит, 119, рядом с Селигманами. Пока Джозеф Селигман наблюдал за повадками Августа Бельмонта, Эмануэль Леман начал наблюдать за повадками Джозефа Селигмана. В том же году Эмануэль женился на нью-йоркской девушке по имени Полина Сондхайм, и Леманы сняли дом на Мюррей-Хилл — тоже рядом с Селигманами. Майер, хорошо ладивший с плантаторами и фермерами, остался в Монтгомери и женился на девушке из Нового Орлеана, иммигрантке из Вюрцбурга, по имени Бабетта Ньюгасс[8].

С тактической точки зрения такая дислокация торгующих хлопком Леманов была блестящей. Но когда они оказались по разные стороны линии Мейсон-Диксон, Гражданская война — война, о которой говорил весь Юг, но в которую Леманы не верили, что она может произойти, — нашла их и разобщила. В апреле 1861 г. президент Линкольн ввел блокаду. Майер в Монтгомери оказался отрезанным от своих северных производителей и северных денег. Эмануэль на Севере был отрезан от южных поставок хлопка. Это был ошеломляющий удар. «Alles is beendet!» с отчаянием писал Эмануэль на блокноте в своем нью-йоркском офисе.

Если бы здания в финансовом районе были достаточно высокими, чтобы сделать самоубийственный прыжок продуктивным, Эмануэль мог бы прыгнуть, тем самым лишив Нью-Йорк крупнейшего инвестиционно-банковского дома на Уолл-стрит.

10. «ЭТОТ НЕЧЕСТИВЫЙ БУНТ»

Уильям Селигман любил говорить, что он предсказал Гражданскую войну, и подразумевал, что то хорошее положение, в котором оказались Селигманы в результате войны, во многом его заслуга. Вильям преувеличивал. С другой стороны, Уильям, уже увеличившийся в размерах от ужинов из семи блюд с девятью винами (два хереса к супу, не меньше!), перед самым началом войны все же сделал деловой шаг. Он оказался настолько удачным, что Джозеф наградил Уильяма своим собственным инициалом — рядом с инициалом Джозефа — в окончательном названии фирмы, J. & W. Seligman & Company. Уильям расстался со своим шурином Максом Штетгеймером в Сент-Луисе (союз Штетгеймера и Селигмана становился все более непростым) и приехал в Нью-Йорк, чтобы присоединиться к Джозефу. Там, в 1860 г., Уильям решил, поскольку в магазинах Селигманов продавались такие товары, как нижние рубашки и брюки, купить фабрику по производству нижних рубашек и брюк. Это был не столь изобретательный шаг, как полировка печей Гуггенхайма, но он оказался очень удачным.

Пушка, взорвавшаяся над фортом Самтер, еще не успела отзвучать, когда Уильям и Джозеф придумали стратегию, с помощью которой можно было бы выбить из Вашингтона правительственные заказы на пошив униформы для новой фабрики, которая, как выяснилось, занимала четырнадцатое место в списке крупнейших швейных предприятий тех Соединенных Штатов, которые не отделились от США.

Стратегия Селигманов заключалась в следующем. Во-первых, братья сделали несколько щедрых личных «вкладов» в дело Союза. Эти денежные подарки были с благодарностью приняты. Затем они связались с одним из немногих своих друзей в столице — иммигрантом из Германии Генри Гиттерманом. Должность Гиттермана в Вашингтоне была не слишком высокой, но для целей Селигманов она была крайне важна. Он был армейским сатлером, или агентом по снабжению. В красиво написанном, начищенном яблоками письме к Гиттерману, полном патриотического рвения и предложений о совместной беде, Джозеф предложил объединить усилия с Гиттерманом и помочь ему «всем, чем возможно, во время великого кризиса, стоящего перед нашей нацией». Далее Джозеф вызвался отправить в Вашингтон трудоспособного Селигмана — молодого Исаака, чтобы тот помог Гиттерману с его «многочисленными, обременительными и жизненно важными» делами (например, помог Гиттерману купить обмундирование). Гиттерман в столь же цветистом ответе был потрясен бескорыстием, преданностью и высоким чувством долга Иосифа и принял Исаака.

Исаак был заводным Селигманом, с индивидуалистическим подходом к бизнесу. Он не стал присоединяться к братьям в их предприятиях в Нью-Йорке и Сан-Франциско. Он предпочел открыть свой собственный кружевной и вышивальный магазин на Сидар-стрит, вдали от других. Братья несколько раз предлагали ему перейти к ним, но Айзек отказывался. Исаак был темпераментным Селигманом, с острым языком и вспыльчивым характером, и имел репутацию колючего ругателя, когда дела шли не так, как ему хотелось бы. Но при этом он был вспыльчивым, с большим запасом смелости и наглости. Вашингтонское задание пришлось ему по душе. В конце концов, он не ожидал, что бизнес по вышивке и отделке будет особенно прибыльным в военное время. Так Исаак стал тем, кого Джозеф в первые дни войны многозначительно называл «наш человек в Вашингтоне».

Первое открытие Айзека заключалось в том, что, будь то стратегия или нет, селигманам не составит труда получить государственные заказы на армейское обмундирование. Причина была удручающе проста. Более крупные и старые северные производители одежды не хотели иметь ничего общего с государственными заказами. К началу войны казначейство Соединенных Штатов было в большем беспорядке, чем форт Самтер. Банки Юга потихоньку выводили крупные суммы средств, размещенных на депозитах Севера. Когда Линкольн вступил в должность, он обнаружил, что его казна практически пуста. Федеральный долг рос, а американские кредиты за рубежом исчезали. Консервативные бизнесмены не хотели иметь никаких дел с правительством. Они считали, что это слишком рискованно.

Но риск был стимулом для Айзека. Став помощником Гиттермана, он вскоре помогал Гиттерману помогать селигманам. Пришел первый армейский заказ — 200 шевронов сержантов-майоров и 200 шевронов сержантов-квартермейстеров по тридцать центов за штуку, всего на 120 долларов. Это было не так много, но это был прорыв, и вскоре Селигманам предложили снарядить 7-й полк Нью-Йорка для действительной службы — за гораздо большую сумму.

Айзек старательно заводил знакомства с как можно большим количеством влиятельных людей в Вашингтоне. Г-н Гиттерман пригласил Айзека на большой прием в Белый дом, где Айзека познакомили с особо важным человеком — президентом Линкольном. Айзек был удивлен неформальностью приемов в Белом доме и потрясен тем, что «мужчины появились в рукавах рубашек! Что бы подумали о таком на придворном приеме в Лондоне?». Гиттерман был не менее поражен, услышав, как молодой Айзек высказал президенту это замечание о стиле одежды. Селигманы, пояснил Линкольну Айзек, занимаются пошивом одежды и, конечно же, могут одеть этих неправильно одетых джентльменов в хорошо сидящие костюмы и пиджаки. «Мы также делаем очень красивую униформу, сэр, — сказал Айзек. «Гордость любой армии!» Линкольн на мгновение растерялся, затем улыбнулся и пообещал записать это.

Конечно, размер и количество заказов на униформу для селигманцев быстро увеличились. Их швейные фабрики были переведены на семидневную рабочую неделю. Но вскоре опасность, связанная с принятием этих заказов, стала болезненно очевидной. В письме Гиттерману в Вашингтон, спустя восемь месяцев после заключения первого контракта с «Селигманами», Джозеф писал

Только что полученная Вами записка, в которой Вы сообщаете мне, что ассигнования на обмундирование армии исчерпаны, является для меня поразительным и тревожным сообщением, поскольку Соединенные Штаты задолжали моей фирме миллион долларов! Под тяжестью этого бремени мы уполномочили Вас договориться о выплате 400 000 из этой суммы трехлетними казначейскими облигациями по 7,30…. Я привез в Вашингтон ваучеры на эту сумму…. Я заложил в банках Нью-Йорка 150 000, на которые мы выдали чеки, подлежащие оплате на следующей неделе. Если я не смогу реализовать эту сумму очень быстро, я не вижу другого выхода, кроме как приостановить работу нашего дома, что повлечет за собой падение 20 других домов и лишит работы 400 рабочих.

Дорогой сэр, ради Бога, посмотрите, нельзя ли договориться с секретарем, чтобы избежать этой ужасной катастрофы.

Для меня это действительно вопрос жизни и смерти, и я прошу Вас обратить на него самое серьезное и быстрое внимание».

Судя по всему, Джозеф получил свои деньги, поскольку, согласно документам, за двенадцать месяцев после 1 августа 1861 г. правительство выплатило селигманам 1 437 483,61 долл. При этом очевидно, что Джозефу пришлось работать за каждую копейку. В качестве части выплаты ему пришлось, вопреки здравому смыслу, принять «трехлетние казначейские облигации по 7,30» на сотни тысяч долларов. Джозеф, страстно веря в ликвидность, а в тот момент и нуждаясь в ней, был вынужден попытаться продать эти облигации. Но армии Союза несли серьезные потери, и вера населения в способность Севера выиграть войну падала. В Нью-Йорке проходили демонстрации сторонников Юга и антидрафта, поступали сообщения о том, что «богатые дамы на Севере носят кокарды мятежников». Облигации Союза были непригодны для продажи. В отчаянии Джозеф сел на корабль, идущий в Европу.

Там он обнаружил, что новости о финансовом положении Союза опередили его. Облигации «7,30» были рассчитаны на получение 7,3 % годовых, выплачиваемых раз в полгода. В Европе такая высокая процентная ставка была воспринята как признак паники в Вашингтоне, что, собственно, и произошло. Джозеф смог реализовать часть своих облигаций, но это был медленный и нелегкий процесс. Тем временем, чтобы оплатить обмундирование, Казначейство сбрасывало все больше и больше своих облигаций в безвольные руки Джозефа. Джозеф оказался в мучительном положении, когда ему пришлось продавать акции Союза, чтобы Союз мог получать деньги, чтобы Союз мог оплачивать свои собственные счета еще большим количеством акций, и т. д. и т. п., попадая, должно быть, в водоворот ничем не подкрепленного кредита.

Впоследствии деятельность Джозефа Селигмана по продаже облигаций в Европе в этот период стала одним из наиболее обсуждаемых моментов в карьере Селигманов. По словам Линтона Уэллса, «в марте 1862 г. Джозеф отправился в Вашингтон и проконсультировался с президентом Линкольном и министром финансов Чейзом по поводу размещения облигаций [Союза] во Франкфурте и Амстердаме».[9] Затем, пишет г-н Уэллс, Джозеф отправился в Европу с кладом облигаций Союза и «добился успеха, о котором даже не мечтал. Он не только распорядился значительным количеством государственных облигаций и казначейских билетов, но и сумел вызвать значительное сочувствие к делу Союза… и сделал больше, чем кто-либо другой из известных людей, для создания и поддержания его кредита за рубежом…. Он… разместил огромное количество облигаций во Франкфурте, Мюнхене, Берлине и Амстердаме… небольшое количество в Париже… нашел для них справедливый рынок в Англии». В итоге Уэллс утверждает, что из 510 млн. долл. облигаций, размещенных в период с февраля 1862 г. по июнь 1864 г., «более 250 000 000 долл. было размещено за границей, и Селигманы реализовали более половины этой суммы, способствуя продаже значительной части другой половины своей непрерывной пропагандой в пользу дела Союза». Этот рассказ был еще более раздут другим историком, У. Э. Доддом, который назвал продажу облигаций Джозефом «равной, возможно, службе генерала, остановившего Ли при Геттисберге».

Линтон Уэллс также написал, что Джозеф Селигман во время встречи с президентом Линкольном «убедил» Линкольна поставить Гранта во главе союзных войск, что Линкольн, конечно, и сделал.

Это весьма серьезные заявления, и последующие поколения Селигманов сотрудничали с господами Уэллсом и Доддом в распространении легенды о том, что Джозеф Селигман выиграл Гражданскую войну, заплатив за нее. К сожалению, не существует документов, которые бы полностью подтверждали эти утверждения. Казначейские отчеты за период Гражданской войны неполны, а документы Селигмана на этот счет утрачены. Джозеф действительно посетил Линкольна и Чейза в 1862 г., но тема и результаты их беседы не зафиксированы. (Вполне возможно, что Джозеф хотел попросить их прекратить расплачиваться с ним облигациями Союза). В последующие месяцы Джозеф находился в Европе, но если он и добился успеха, о котором «не мог и мечтать», то в его письмах домой этого не видно. Он вообще почти не упоминает об облигациях Союза. Его гораздо больше интересует идея, которая росла в его голове, — создать международный банкирский дом Селигмана, созданный по образцу дома Ротшильдов, стиль которого в Америке представлял только Август Бельмонт. Но сначала Джозеф должен был переждать войну. В январе 1864 г. он писал: «Если мы решим заняться банковским делом, мое присутствие в Европе в течение лета и зимы может оказаться необходимым для того, чтобы подготовить все необходимое для банковского дела. Тот факт, что до сих пор я почти ничего не сделал, не является доказательством моей неспособности что-то сделать, а объясняется нашей осторожностью, чтобы не вступать ни во что в военное время». («До этого времени», конечно, включает в себя время, когда Джозеф якобы продавал облигации Союза на сотни миллионов, но Джозеф, похоже, извиняется, почти защищается, что он сделал «мало или ничего»).

Для великого пропагандиста дела Союза письма Джозефа в первые годы войны странно мрачны и пессимистичны в отношении шансов Союза на победу. В 1863 г. он признался своему другу Вольфу Гудхарту, что ему безразлично, какая сторона выиграет войну; он просто хочет, чтобы она закончилась, и он смог открыть свой банкирский дом. Будучи сторонником американского кредита за рубежом, он так высказался в письме к своему брату Уильяму: «Как я уже не раз говорил, богатство страны сокращается, и люди богаты только в воображении. Калифорния — единственное исключение до сих пор. Вопрос в том, как долго это будет продолжаться даже там?» (Чтобы поддержать свой падающий боевой дух, Уильям Селигман поспешно написал в ответ: «Кал. капитал вырос до 900 000 долл.»).

В один из оптимистических моментов Джозеф купил несколько облигаций Союза для собственного портфеля, но затем быстро разочаровался в их перспективах и написал: «Я почти склонен перепродать акции США, которые я купил, и держать руки подальше от нынешней деградирующей американской расы». Его брат Джеймс был настроен более оптимистично и написал письмо, в котором предложил братьям купить ценные бумаги Union на 100 тыс. долл. для собственных нужд. Джозеф отказал ему. «Не бойся, — ответил он, — что после 1 июня правительству больше не понадобятся деньги — даже если Юг будет так сильно избит, что предложит заключить мир, правительству еще понадобятся сотни, если не тысячи миллионов, чтобы оплатить всевозможные претензии и эмансипировать негров».

От денег письма Джозефа времен Гражданской войны переходят к домашним семейным делам: «Надеюсь, Ида брата Вма полностью оправилась от своего недомогания. Абрм благополучно добрался до Нью-Йорка и, если он не найдет подходящей пары, я поеду с ним в Браутшау в Германию. До сих пор я еще не нашел подходящей статьи».

О Гранте он почти не упоминает. Правда, Грант был больше другом Джесси и Генри, чем Джозефа. И Джозеф существенно умолчал об одной новости, которая, должно быть, дошла до него из Америки — о знаменитом приказе Гранта № 11, изгнавшем евреев из тыла Союза, — действии, которое так и не получило удовлетворительного объяснения. Однако в 1863 г., когда некоторые республиканцы выступали против переизбрания Линкольна и предлагали Гранта в качестве замены, Джозеф гневно заметил: «Я вижу, что «Д-Д Геральд» выдвигает кандидатуру Гранта. Вероятно, это делается для того, чтобы вызвать раскол между Линкольном и Грантом».

Однако о том, что Джозеф продавал облигации Союза, известно не так много. В начале второй администрации Линкольна, в 1865 г., Уильям Фессенден, сменивший Чейза на посту министра финансов, объявил о выпуске новых государственных облигаций на сумму 400 млн. долл. Джозеф Селигман возглавил группу немецких банкиров в Нью-Йорке, которые хотели выступить гарантами выпуска этих облигаций на сумму 50 млн. долларов, но министр не принял условия синдиката. После этого братья Селигманы приняли активное участие в продаже этих федеральных ценных бумаг и, по имеющимся данным, реализовали их на сумму более 60 млн. долл.

Но это, конечно, было уже в другой части леса Гражданской войны: ход войны уже повернулся против Юга, финансовый климат Союза улучшился как на Севере, так и в Европе, и это был уже другой выпуск облигаций.

Для Майера, Лемана из Монтгомери, война означала, что его хлопковый бизнес должен быть изменен, чтобы выжить. Часть хлопка все еще можно было поставлять на север. Периодически появлялись бреши в блокаде, и через них можно было протащить небольшие партии. Хлопок также можно было отправлять в Нью-Йорк, но дорого, через Англию. Но главная потребность заключалась в складах, где южный хлопок мог бы храниться в течение всей войны. Майер обратился к торговцу Джону Уэсли Дюрру, партнеру фирмы, владевшей складом в Алабаме. Майер и Дюрр образовали партнерство под названием Lehman, Durr & Company и купили склад в Алабаме.

Среди близких друзей Майера Лемана были такие знаменитости Конфедерации, как Томас Хилл Уоттс, губернатор Алабамы военного времени и некоторое время генеральный прокурор при президенте Джефферсоне Дэвисе (Уоттс называл Майера Лемана «одним из лучших патриотов Юга»). Другим другом был политический лидер Конфедерации Хилари А. Герберт (в честь которого Майер назовет своего младшего сына Гербертом Х. Леманом). Как и Джозеф Селигман на Севере, Майер предложил свои услуги Конфедерации «для оказания всяческой помощи».

В 1864 г. Юг был взбудоражен сообщениями о том, что пленных солдат морили голодом и подвергали жестокому обращению в тюрьмах Союза (аналогичные слухи о варварстве конфедератов будоражили Север), и законодательное собрание Алабамы уполномочило губернатора Уоттса потратить полмиллиона долларов на помощь пленным алабамцам. Был разработан план. Партия хлопка должна была быть отправлена через вражеские границы в Нью-Йорк в сопровождении агента. В Нью-Йорке хлопок будет продан, а агент, вычтя свои комиссионные, на вырученные деньги купит и раздаст пленным одеяла, медикаменты и провизию. Майер Леман, которому не терпелось узнать, как обстоят дела у его брата на Севере, предложил стать этим агентом, несмотря на «чрезвычайную опасность» операции. Уоттс согласился и написал президенту Дэвису, сказав о Майере следующее: «Он иностранец, но находится здесь уже пятнадцать лет и полностью идентифицирован с нами. Ему необходимо будет пройти через линии фронта. Я прошу выдать ему соответствующие паспорта и заверить их у Вас как у представителя штата Алабама». Джефферсон Дэвис выполнил просьбу, оформил необходимые документы, и около 15 сотен тюков хлопка были отправлены в Мобил, где ожидали разрешения Союза на их провоз через границу вместе с Майером.

То, что этот план, который сегодня кажется задуманным с удивительной невинностью, потерпел неудачу, неудивительно. Тем не менее, в январе 1865 г. Майер Леман пишет вежливое письмо командующему армиями Союза генералу Гранту с просьбой обеспечить безопасный проход через линию фронта и заявляет: «Мы хорошо знаем, что должен чувствовать доблестный солдат к тем храбрецам, которые по воле судьбы оказались в плену, подвергаясь суровым климатическим условиям, к которым они не привыкли, и суровость которых усугубляется лишениями, неизбежно сопутствующими их положению». Это письмо не могло быть более дипломатичным. Но Грант, должно быть, считал всю эту затею совершенно пунктирной — или, возможно, «рыбной». Почему Майера Лемана, одного из ведущих торговцев хлопком на Юге, должны волновать дрожащие заключенные и северная погода? Насколько мог судить Грант, все, что хотел сделать Леман, — это продать свой хлопок на северном рынке. Как бы то ни было, Грант не ответил на письмо Майера. Через две недели Майер написал еще раз, приложив копию первоначального сообщения. На него также не было получено ответа.

Тем временем Вашингтон, о чем Майер никак не мог знать, начал проводить жесткую политику истощения Юга, призванную измотать мятежников и быстро закончить войну. В апреле последовала капитуляция Ли, и перед вступлением федеральных войск в Монтгомери было сожжено более 88 тыс. тюков хлопка, включая все запасы Алабамской складской компании.

Эмануэль Леман на Севере, пережив первый удар блокады Линкольна, смог продолжать свой бизнес в течение всей войны, но в ограниченных масштабах. Он продавал тот хлопок, который удалось провезти через блокаду из Майера, и занимался посредничеством в поставках из Англии, которую он посетил несколько раз. В Лондоне он нашел атмосферу, более благоприятную для его южных симпатий, чем в Нью-Йорке. Майер написал ему туда, предложив, чтобы Эмануэль, благодаря связям с такими людьми, как Уоттс и Герберт, стал агентом по продаже облигаций Конфедерации. Эмануэль обнаружил, что европейский рынок для ценных бумаг южан — по крайней мере, на ранних этапах войны — был значительно лучше, чем для северян.

В Лондоне Эмануэль Леман и Джозеф Селигман встретились друг с другом, каждый со своим запасом облигаций, два продавца для двух враждующих держав. Их отношение друг к другу было прохладным, сдержанным. Несмотря на то, что оба они были верны своему делу в «нечестивом мятеже», как его называли, они не занимались ведением войны. Они занимались тем, что делали деньги.

До начала войны Август Бельмонт был финансовым советником президента США. В первые месяцы войны Линкольн опирался на Бельмонта в поисках денег Ротшильдов так же сильно, как Гиттерман и Квартермейстерский корпус опирались на Селигманов в поставках обмундирования. Это поставило Бельмона в неловкое положение. Отражая общее настроение в Европе, Ротшильды сильно сомневались в шансах Севера на победу и оказывали Бельмону и Казначейству США лишь вялую и нерешительную поддержку. Собиратели средств Линкольна были вынуждены искать новые источники снабжения и нашли их в продаже облигаций таких людей, как Джозеф Селигман. По мере того как война продолжалась, влияние Бельмонта в Вашингтоне падало, а уважение к Селигману росло. К концу войны, хотя он, возможно, и не выиграл войну, Джозеф Селигман был очень дорог сердцу Вашингтона.

Очевидно, настал момент, когда Джозеф смог воплотить в жизнь свой великий план. Уже через несколько часов после капитуляции Ли Джозеф созвал своих братьев для организации международного банкирского дома Селигмана. Дом должен был охватить весь американский континент и охватить всю Европу. Каждому брату будет поручено задание, соответствующее его темпераменту и талантам. Уильям Селигман, купивший громадную швейную фабрику и любивший хорошую еду и вино, должен был отвечать за Париж. Генрих, который дольше всех из братьев оставался в Германии, получил Франкфурт. Исаак, первый Селигман, встретившийся с президентом, был назначен в Лондон и получил указание сделать все возможное для встречи с Ротшильдами. Джозеф, Джеймс и Джесси, чей старый друг Грант был американским героем того времени, должны были остаться в Нью-Йорке. Авраам и Леопольд, которого Джозеф, как он уже знал, считал наименее компетентным из своих братьев, были направлены в Сан-Франциско — город, который теперь, когда великая золотая волна пошла на убыль, приобрел меньшее значение. Дом Селигмана был откровенной копией дома Ротшильдов, и Джозеф это признавал. В конце концов, какие еще были модели?

Компания J. & W. Seligman & Company, World Bankers, официально появилась на свет. Но еще более значимый момент произошел несколько дней спустя, когда Джозеф шел по Нассау-стрит. С противоположной стороны, прихрамывая от старой дуэльной раны, ставшей его визитной карточкой, шел сам великий человек — Август Бельмонт. Приблизившись, Бельмонт посмотрел на Джозефа, слегка улыбнулся, прикоснулся к своей шелковой шляпе, сказал: «Привет, Селигман» и, прихрамывая, пошел дальше. Джозеф понял, что он приехал.

Вечером Джозеф купил жене подарок. Следует помнить, что 1860-е годы не были периодом высокого вкуса. Это была эпоха всяких штучек, статуэток, антимакассаров, каучуковых фабрик и рояля, знойно поблескивающего под испанской шалью. Подарок Иосифа Бабету считался одним из декоративных «must have» того времени — позолоченная скалка, призванная показать, что ее обладательница «уже не печет хлеб сама, а может выдержать финансовую нагрузку, покупая готовые буханки в бакалее».

Война закончилась. Начался бум. На Юге оживился рынок хлопка, и вскоре Селигманы открыли еще один офис в Новом Орлеане. Именно там Джозеф Селигман совершил выдающийся подвиг послевоенной дипломатии. Он пригласил на ужин генерала Улисса С. Гранта, бывшего командующего Северными войсками, и бригадного генерала Пьера Густава Борегара, бывшего командующего Потомакской армией Юга, человека, руководившего обстрелом форта Самтер.

Безусловно, одной из величайших трагедий в истории Гражданской войны является то, что беседа за столом Селигмана не была записана. Но известно, что ужин начался с «восхитительных маленьких креветок из залива» и что два генерала «дружелюбно беседовали». Грант выпил довольно много эльзасского вина и в какой-то момент захотел спеть. После ужина генералы сыграли в бильярдную в снукер. Грант проиграл, после чего оба старых врага отправились на короткую прогулку, рука об руку, по усыпанному звездами саду, а Джозеф Селигман благосклонно улыбался им вслед.

ЧАСТЬ III. В ОСНОВНОЙ МАССЕ 1866–1899 ГГ

11. ТОРГАШИ В ШЛЯПАХ

Джеймс Труслов Адамс называет годы после Гражданской войны «эпохой динозавров». В это время в Америке скапливались состояния в невиданных ранее масштабах. Двадцатью годами ранее в США не было и пяти человек с состоянием в пять миллионов долларов, а с состоянием в один миллион — менее двадцати. Вскоре нью-йоркская газета сообщила, что в одном только городе Нью-Йорке насчитывается несколько сотен человек, состояние которых составляет не менее миллиона, а некоторых — более двадцати миллионов. Кроме того, состояния делались невиданными ранее способами — на сталелитейных заводах, паровых машинах и нефти с холмов Пенсильвании. Через всю страну тянулись телеграфные линии, на Западе открывалось скотоводческое царство, железные дороги строились яростно и безрассудно — параллельно друг другу и наперекор друг другу, чтобы связать источники богатства воедино, а предприниматели со всей Америки съезжались в Нью-Йорк, чтобы воспользоваться денежным рынком.

Для старой гвардии Нью-Йорка ситуация была тревожной. Джордж Темплтон Стронг, дневниковый писатель того времени, сетовал на «богатых нефтью никудышников» из других городов, которые вторглись в город[10], и писал

Как упал Нью-Йорк за последние сорок лет! Его интеллект и культура были размыты и захлестнуты огромным потоком материального богатства… Мужчины, чьи банковские счета — это все, на что они опираются в вопросах социального положения и влияния. Что касается их дам, то не многие из тех, кто ехал в самых роскошных экипажах, с ливрейными слугами, выглядели так, как будто несколько лет назад они могли быть поварами или горничными.

Дамы в шикарных костюмах и мужчины с растущими банковскими счетами, казалось, не заботились о том, что важно для таких людей, как г-н Стронг. Они, похоже, считали «фон» ненужным. Как сказала героиня пьесы «Мода» миссис Тиффани, бывшая мельничиха, чей муж добывал нефть: «Забудьте, кем мы были, достаточно помнить, что мы из верхних десяти тысяч».

Центральный парк был вырублен в центре Манхэттена в 1856 г.; если бы этот шаг задержался хотя бы на десять лет, парка, возможно, вообще не было бы — земля стала бы слишком ценной. Теперь извилистые дороги парка превратились в аллеи, по которым каждый день после обеда проходили ритуальные шествия дам на зависть и восхищение всего мира. По уздечным дорожкам парка стало модно ездить верхом, хотя одна мисс Кинг жаловалась, что на нее «неодобрительно смотрят» из окон Union Club, когда она проезжает мимо на своем маленьком пони-фаэтоне. Такие мужчины, как Теодор Рузвельт и ДеЛанси Кейн, использовали парк для демонстрации своих щегольских карет с четырьмя ручками.

Общество по-прежнему жило гораздо ниже парка, в нижней части Пятой авеню, и Уорд Макалистер заявил, что он не может «управлять обществом» севернее Пятидесятой улицы (парк начинался от Пятьдесят девятой). Однако вдоль нижней Пятой улицы особняки Асторов, Вандербильтов, Веббов, Джеев, Рузвельтов, Морганов, Моррисов, Ньюболдов и Рейнландцев представляли собой удивительную сказочную страну шпилей, башен, двускатных и минаретных замков в стилях, заимствованных из всех мест и эпох, которые только можно себе представить. Все это складывалось в «нью-йоркскую эстетику», и улица ослепляла посетителей. В нью-йоркских гостиных мебель Eastlake с вырезанными золочеными узорами сменялась венецианской готикой. Стильными декоративными элементами стали замысловатые вазы, наполненные кошачьими хвостами, японские веера, средневековые доспехи. В моде была вышивка, и тяжелые вышитые «броски» томно драпировались на бархатных креслах и диванах. В богатых пригородах — округ Вестчестер лидировал по шику — наступила эпоха чугунных газонных животных: оленей, лосей и собак породы сенбернар, которым отдавалось наибольшее предпочтение.

Это была эпоха, когда демонстрация богатства считалась вполне уместной. Модной нотой стала женская сорочка-рубашка «peek-a-boo», которая позволяла состоятельной даме вместе с дорогой одеждой демонстрировать немного себя. Формальность, даже чопорность, была характерна для всех светских приемов. Светские семьи одевались к обеду даже в одиночку. Еда была тяжелой, обильной, но не отличалась фантазией — блюда Августа Бельмонта были исключением, а семейные обеды из восьми блюд не вызывали удивления. Это была настолько ухоженная эпоха, что гостей, пришедших к Фрэнку Вандерлипу на ужин не в тот вечер, не предупреждали об их ошибке, а просто приглашали к привычному восьмиблюдному ужину. Ритуал визитной карточки стал настолько сложным, что лишь немногие могли запомнить все его правила, а большинству женщин приходилось держать в ридикюле маленькую инструкцию, чтобы знать, какой угол карточки следует повернуть вниз по тому или иному случаю и т. д. Символично, что на балу в честь принца Уэльского в 1860 году пол зала начал проваливаться под тяжестью собравшихся, и его пришлось спешно укреплять снизу.

Это было общество, которое также стремилось классифицировать себя, решать, кто есть кто, кто «важен», а кто нет. Личность Уорда Макалистера как нельзя лучше соответствовала этому новому отношению — возможно, он даже изобрел его. Макалистер решил, что в Нью-Йорке есть два важных элемента: «нобы», как он их называл, или старые семьи, у которых было больше положения, чем денег, и «мехи», новая богатая группа, которая «должна была развлекаться и быть умной», чтобы удержаться на плаву. Моррис или Ван Ренсселаер, другими словами, были дворянами. Вандербильт — дворянин. Макалистер решил, что из этих двух групп необходимо создать коалиционное общество, чтобы сформировать «неподвижный высший класс», который будет противостоять вторжению «спекулянтов, хамов, людей, у которых есть только деньги». Макалистер не уточнил, что к ним относятся люди, подобные селигманам, но подтекст был очевиден.

Формула Макалистера была не хуже других, и, поскольку обществу нужны формулы, чтобы убедить себя в своей значимости, она была принята. В объединенной группе Макалистера не было ни одного еврея[11], и стало ощущаться невысказанное чувство, что, хотя еврейских банкиров будут терпеть в финансовом сообществе Уолл-стрит, на Пятой авеню им не будут рады. Патрицианские сефардские семьи Нью-Йорка быстро заметили, что их имена также не были включены в коллекцию МакАлистера. Некоторые сефарды выразили облегчение по этому поводу. Но другие возмутились. Они обвиняли в новой исключительности поведение «громких, агрессивных, новых богатых немцев». Для сефардов немцы стали высокомерными и надменными «миссис Тиффани».

Общество еще могло не замечать немецких евреев, но деловые круги уже не могли. Селигманы были фактом жизни Уолл-стрит, а теперь появились Леманы. Несмотря на неудачи войны, Леманы быстро возродили свой хлопковый бизнес. Эмануэль вновь обосновался на Фултон-стрит, а Майер вместе со своим южным партнером, г-ном Дюрром, собрал компанию Lehman, Durr & Company в Монтгомери и одновременно открыл Lehman, Newgass & Company в Новом Орлеане (вместе со своим шурином, Бенджамином Ньюгассом), опять же за углом от Селигманов. Монтгомери был центром торговли хлопком между Алабамой, Джорджией и Пьемонтом, а Новый Орлеан обслуживал богатый регион Миссисипи и Луизианы. В 1866 году почти треть хлопка, отправляемого из американских портов, проходила через порт Нового Орлеана, а в инфляционный послевоенный период хлопок взлетел до небывалой цены в пятьдесят центов за фунт. Но Нью-Йорк по-прежнему оставался денежной столицей хлопка, и в 1868 г. Майер Леман решил присоединиться к своему брату, оставив Ньюгасса и Дюрра заниматься делами на Юге. Компания Lehman Brothers заняла новый офис на Перл-стрит, недалеко от Ганновер-сквер, центра торговли хлопком.

Было замечено то, что раньше не бросалось в глаза: братья выглядели почти одинаково: светлые глаза, полные бороды, высокие лбы. Эффект близнецов создавал впечатление, что один Леман находится сразу в нескольких местах, а за их подпрыгивание, жизнерадостность и добродушие они вскоре получили причудливое прозвище «братья Херибл». (На портретах, висящих в комнате партнеров Lehman Brothers, они выглядят не очень веселыми; они выглядят по-банковски сурово, но, несомненно, то, что они были вместе после долгой разлуки, сделало их веселыми в 1868 году. В Lehman Brothers бородатые лица в комнате партнеров называют «братьями Смит», так как они имеют определенное сходство с парой капель от кашля).

Но внешность бывает обманчива. По темпераменту братья были совершенно разными: Эмануэль — «внутренний» финансист, Майер — общительный контактный человек. Эмануэль был консервативен и осторожен, Майер — спекулятивен и смел. Члены семьи говорили, что Эмануэль изучал финансовую картину и говорил: «Сейчас самое время продавать». Майер смотрел на те же данные и говорил: «Сейчас самое время покупать». Однажды, в разгар паники на хлопковой бирже, Майер вышел из своего офиса в шелковой шляпе, фраке, полосатых брюках, с тяжелым золотым брелоком для часов, покачивающимся на поясе, с тростью с золотой ручкой, с улыбкой на лице и общей уверенностью. К нему подбежал молодой сотрудник и сказал: «Господин Леман, вы не волнуетесь?». Майер ответил: «Мой дорогой молодой человек, я вижу, что у вас не было опыта работы с падающим рынком», — и пошел дальше. Другие члены семьи подытожили их разногласия, сказав: «Майер делает деньги, а Эмануэль их сохраняет». (На портретах можно заметить, что Эмануэль носит темный и трезвый фрак, а оптимистичный Майер — бойкий галстук-бабочку «Чирибл»).

Селигманы и Леманы не были единственными иммигрантами в Нью-Йорке, которые совершали великий переход от торговли и магазинов в провинции к банковскому делу в большом городе. Так, в 1867 г. в центре города появилась новая фирма Kuhn, Loeb & Company и ее маленький владелец Соломон Лоеб. По настоянию жены Лоеб переехал из Цинцинната — ненавистного ей «свинополиса», купил дом на Восточной Тридцать восьмой улице (хотя его предупреждали, что он находится «слишком далеко от центра города» и «наверняка окажется плохим вложением») и открыл частный банковский офис на Нассау-стрит. Стартовый капитал фирмы составлял 500 тыс. долл., а первоначальными партнерами Kuhn, Loeb были указаны «А. Кун, Дж. Неттер, С. Кун, С. Лоеб, С. Вольф» — все родственники. (Первоначальный партнер Лоеба по швейному бизнесу в Цинциннати, Абрахам Кун, вскоре вышел из состава фирмы и вернулся на постоянное место жительства в Германию).

Маркус Голдман, еще один «плащ-палач», также уступил своей жене и увез ее из города, который она так не любила, — Филадельфии. В Нью-Йорке Голдман вывесил на Пайн-стрит табличку с объявлением, что он теперь «Маркус Голдман, банкир и брокер». Голдманы вошли в мир коричневых домов Мюррей-Хилла и присоединились к группе семей, духовным центром которых был храм Эману-Эль, а признанными общественными лидерами — фамилия Селигман.

Офис Маркуса Голдмана в центре города, как и у большинства начинающих банкиров того времени, резко контрастировал с тем, как он жил в центре города (за углом от Асторов) и как одевался. До роскошных офисов в центре города было еще далеко, и Маркус занимал подвальное помещение рядом с угольным желобом. В этом тусклом помещении он установил табуретку, стол и зачуханного бухгалтера, работавшего на полставки (днем он подрабатывал в похоронном бюро).

В стандартной униформе банкира — высокой шелковой шляпе и фраке «Принц Альберт» — Маркус Голдман каждое утро отправлялся к своим друзьям и знакомым среди оптовых ювелиров в Мейден-Лейн и на «Болото», где располагались торговцы шкурами и кожей. Свой бизнес Маркус носил в шляпе. Он знал главную потребность торговца: наличные деньги. Поскольку ставки по кредитам в коммерческих банках были высоки, одним из способов получения наличных денег для мелких нью-йоркских торговцев была продажа своих векселей или коммерческих бумаг[12] таким людям, как Маркус, со скидкой. Коммерческие бумаги в то время продавались со скидкой 8–9%, и Маркус приобретал эти векселя на суммы от 2500 до 5000 долларов и прятал ценные бумажки во внутреннюю полосу шляпы для сохранности. По мере того как длилось утро, шляпа все выше и выше поднималась над его лбом.

Затем, во второй половине дня, он отправлялся в коммерческие банки. Он заходил в Коммерческий банк на Чамберс-стрит, в Импортерс энд Трейдерс на Уоррен-стрит или в Национальный парк-банк на Джон-стрит. Он видел, как кассир, а может быть, и президент, учтиво снимал шляпу, и они начинали пререкаться.

Маркус делал то же, что и Соломон Лоеб, что и Леманы со своими хлопковыми векселями, и что Селигманы в несколько большем масштабе со своими облигациями (которые, по сути, являются просто обещаниями правительства или промышленности заплатить). Маркус, однако, в партнерах, похоже, не нуждался. С самого начала он мог продавать коммерческие бумаги на сумму до пяти миллионов долларов в год.

Берта Голдман в 1869 г. могла позволить себе один из «роскошных экипажей с ливрейными слугами», описанных г-ном Стронгом, чтобы возить ее по утрам по магазинам и делам. Но Маркус предпочитал ходить пешком. Как и Соломон Лоеб. Как и Леманы, и Селигманы. «Торговля на улице» означала именно это. Когда банкиры-пешеходы встречались друг с другом, они торжественно кланялись. Во время ежедневных прогулок они оценивали высоту шляп друг друга.

Прогулки становились традицией среди еврейских банкиров. Все они имели жен, которые считали, что кормят своих мужей сытными завтраками, огромными полуденными трапезами и лукулловыми ужинами. Пешие прогулки компенсировали некоторые из этих эффектов. В этом был и смысл достоинства. Кареты были для ленивых и малозначительных людей. Великолепие транспортного средства могло затмить великолепие пассажира, сидящего в нем. Ходьба закаляла физически и морально, но это был еще и социальный вид передвижения. Идя пешком, человек мог встретиться с друзьями. Идя пешком, он мог быть в курсе того, что делают конкуренты. Человек занимался бизнесом, пока шел, и шел, даже когда плыл. Через несколько лет Джейкоб Шифф, который возвысится над всеми финансовыми деятелями Уолл-стрит, сможет похвастаться тем, что заработал миллион долларов, занимаясь утренней конституцией на палубе «Беренджерии». (Еврейские банкиры были примечательны среди путешественников XIX века тем, что они общались с людьми; языческое общество того времени было антисоциальным в путешествиях, боялось незнакомцев, иностранцев, парвеню и других опасных корабельных союзов).

Конечно, может быть, банкиры ходили по привычке. Такие люди, как Маркус Голдман, Соломон Лоеб и Селигманы, назывались «торговыми банкирами». Но они во многом оставались торгашами, прикрывающими свои маршруты, только теперь они торговали IOU.

12. СИНДРОМ «НАШЕЙ ДОРОГОЙ БАБЕТТЫ»

К концу войны жена Джозефа Селигмана подарила ему в общей сложности девять детей — пять мальчиков и четыре девочки. Братья и сестры Иосифа, их жены и мужья, следуя его плодовитому примеру, рожали по семь, восемь, девять и даже тринадцать детей. Из первоначальных одиннадцати иммигрантов Селигманов объединенная семья Селигманов — мужья, жены и дети — разрослась до 104 человек, или, как напомнил Джозеф своим братьям, прибыль в людях составила 845 %.

Династический Джозеф материл всех беременных в семье, что было довольно трудоемко, поскольку часто их было несколько одновременно. Естественно, он предпочитал детей мужского пола женщинам и, похоже, почти добился своего. Из восьмидесяти двух детей Селигмана сорок четыре были мальчиками. Дети Селигмана также опередили показатели младенческой смертности того времени. Из четырех с лишним человек, составивших второе поколение, только двое не дожили до зрелого возраста. Такое здоровое и многочисленное племя, казалось бы, должно было обеспечить персоналом операцию практически любого масштаба.

Была только одна проблема, которая касается всех династий, и с которой столкнутся все семьи нью-йоркских немецких евреев, проводящих уравнение между семьей и бизнесом. Джозеф столкнулся с ней рано, задолго до того, как ему пришлось заняться устройством сыновей, зятьев, племянников и племянниц в отведенные для них места. Не успел он составить свой трансатлантический и трансконтинентальный организационный стол, в котором каждый зять и брат занимал свое место, как обнаружил, что у него есть люди, которые не справляются со своими обязанностями или не умеют их выполнять. Например, Макс Штетгеймер, муж сестры Джозефа Бабетты.

Положение сестры Селигмана было непростым. Она полностью зависела от своих братьев, и хотя они были щедры, но делали это свысока, оставляя девочек в неведении относительно того, насколько богата семья на самом деле. Денежные вопросы считались вредными для женского мозга, поэтому братья Селигманы избавляли своих подруг от всех финансовых подробностей, которые, по их мнению, были им недоступны. Если дела шли плохо, женщинам урезали пособие, но без объяснения причин. Женщины возмущались, но ничего не могли поделать. Мужчины зарабатывали деньги и были их благодетелями.

Положение Бабетты было особенно несчастливым. Макс Штетгеймер был человеком твердым, но бесцветным, угрюмым и необщительным, и та жизнь, которую они прожили вместе, прошла в каком-то мягком молчании. Макс, видимо, любил сидеть. В письмах того времени все упоминания о Максе — а их очень мало — сопровождаются комментарием: «Макс сидел». Есть вероятность, что он был не очень умным. Макс и его отец были импортерами по образованию и традиции. Покупка и продажа товаров была для Макса понятным процессом. Но тонкости финансов — факторинга, продажи облигаций, кредитования — ему были непонятны. В начале брака с Бабеттой Джозеф устроил Макса в магазин в Сент-Луисе, где тот работал вместе с Уильямом. Но теперь, спустя почти двадцать лет, когда Джозеф был готов полностью отказаться от работы в магазине и заняться международным банковским бизнесом, Макс уперся ногами. Джозеф планировал отправить Макса в Париж вместе с Уильямом. Но Макс не хотел ни в Париж, ни в банковское дело, ни работать с Уильямом.

На сторону Макса встал отец Макса, Джейкоб Штетгеймер, который присоединился к предприятиям Селигмана, когда его сын женился на представительнице клана, а также жена Джейкоба Штетгеймера, которая поддержала фракцию Штетгеймеров. Старшая госпожа Штетгеймер завидовала Селигманам и не одобряла того, как Бабетта воспитывает своих детей. И вот Иосиф пытался осуществить свой грандиозный замысел, а все Штетгеймеры выстроились против всех Селигманов.

Ситуация с каждым днем становилась все более напряженной. Дома Макс жаловался Бабетте, что ее брат «против» него, пытается «властвовать» над ним, «хочет помыкать мной». Бабетта попыталась заступиться за мужа перед Джозефом, и Джозеф объяснил Бабетте, что если она хоть немного предана своей семье, то заставит Макса и отца Макса делать то, что им говорят. «В конце концов, мы сделали Макса богатым человеком», — напомнил он сестре.

Неразумная Бабетта передала это сообщение Максу, и тот предъявил Джозефу ультиматум. Если ему и его отцу не позволят беспрепятственно продолжать заниматься импортом, они выйдут из организации Джозефа. Затем Макс заявил Бабетте, что если они с Селигманами разойдутся, то он больше никогда не позволит ей увидеться с братьями и сестрами, которые были для нее всем миром. В отчаянии Джозеф обратился за помощью к Уильяму, написав:

Макс настаивает, чтобы мы снова занялись импортом. И если мы не займемся им так же активно, как раньше, он найдет других партнеров. Ничто не радовало бы меня больше, если бы не наша дорогая Бабетта, которая говорит, что как только Макс прекратит с нами деловые связи, ее ждет жизнь еще более невыносимая, чем до сих пор, и умоляет меня попытаться удержать его. Хотя бы ради нее я считаю своим долгом, если не смогу поместить его в Париже или Франкфурте, как я бы предпочел, снова начать импорт».

У Вильгельма было практическое предложение. Он намекнул, что спор можно разрешить в другой области — в частности, в области денег. Конечно, Макс назвал свою цену, и Якоб тоже. Джейкобу была выдана сумма, достаточная для организации собственного импортного бизнеса. Другая сумма, в виде большей доли в бизнесе, досталась Максу, который, в свою очередь, согласился присоединиться к Генриху во Франкфурте. В качестве еще одной уступки Максу и в угоду Бабетте Джозеф согласился переименовать франкфуртский дом в «Селигман и Штетгеймер» и разрешить Максу заниматься импортом и экспортом на стороне. Конечно, было бы неправдой сказать, что это всех устроило. Это было временное соглашение, дорогостоящее для Джозефа и принятое Максом лишь с ворчанием.

В то же время в Сан-Франциско Джозеф пытался справиться с другой семейной проблемой. Он уже давно понял, что артистичный Леопольд нуждается в твердой руке, которая направляла бы его. Он полагал, что в офисе на Западном побережье Абрахам сможет обеспечить его этим. Но вскоре выяснилось, что это не так. Ни Абрахам, ни Леопольд, похоже, не понимали, что делают. Пока Леопольд мечтал над своим блокнотом, Абрахам, который, по крайней мере, брался за любой проект с большим энтузиазмом, начал длинную череду неуклюжих, легкомысленных и дорогостоящих ошибок. Некомпетентный шурин — это уже плохо, но иметь двух родных братьев, не разбирающихся в банковском деле, было просто немыслимо.

Для Джозефа все было вопросом обучения, как учился он сам, и поэтому он терпеливо начал пытаться обучить Абрахама банковскому делу по почте. «Вы, конечно, еще не освоили банковское дело, как и мы несколько лет назад, — писал Джозеф из Нью-Йорка, — и только благодаря чрезвычайной осторожности, не доверяя никому, кроме тех, кто знал, что его безопасность не вызывает сомнений, мы обошлись без больших потерь». Но Авраам и Леопольд, видимо, доверяли всем, и Джозефу постоянно приходилось разъяснять им ситуацию: «Главное в банкире — безопасность, возможность в любой момент достать свои деньги. Тема приема вкладов довольно рискованная, так как вкладчики могут (и будут во время паники) требовать все свои вклады, а этого достаточно, чтобы сломать любой, кроме самого крепкого банка. На первых порах вы не будете принимать вклады до востребования ни от кого». Он изложил свое кредо, которое заключается в том, чтобы всегда оставаться максимально финансово ликвидным: «Никогда не давайте денег в долг без обеспечения, которое вы можете продать в любой момент. Никогда не давайте поручительства за живого человека». (Разумеется, Иосиф не имел в виду, что его братья должны поддерживать мертвецов; он имел в виду, что они должны поддерживать предприятия, а не людей, поскольку человек редко бывает предметом торговли). Иосиф продолжал объяснять основы банковского дела, пытаясь изложить очевидное в максимально доступной форме. Но братья, казалось, так и не поняли, о чем говорит Иосиф. Не помогло им и то, что они были женаты на социально амбициозных сестрах Леви, которые сговорились, чтобы их мужья не отвлекались на другие дела, кроме бизнеса.

Когда Авраам Селигман должен был покупать, он продавал. Когда он должен был продавать, он покупал. В конце концов отчаявшийся Джозеф написал ему:

Боюсь, дорогой Эйб, что ты недостаточно умен для калифорнийских банкиров и брокеров, поскольку всякий раз, когда золото растет, ты, похоже, застреваешь в валюте, а когда оно падает, ты «не можешь получить много». Вы должны бодрствовать, и если Вы не будете ежедневно получать отсюда правильные котировки, мы будем телеграфировать Вам ежедневно или при любых изменениях.

Но, видимо, даже ежедневные телеграммы не помогали. Летом 1867 г. Джозеф решил сократить операции в Сан-Франциско и написал, все еще надеясь каким-то образом сделать Леопольда хотя бы банкиром: «После сбора денег мы, вероятно, сможем заставить брата Леопольда заняться какой-нибудь другой отраслью нашего банковского дела», а через несколько дней мрачно добавил:

Брат Эйб вместе с братом Леопольдом постарается собрать все, что нам причитается, и получить все, что нельзя собрать, в хорошем состоянии, но я рассчитываю, что вы не будете делать излишних поблажек, чтобы мы не потеряли много процентов, так как мы и так достаточно теряем на продаже акций… Товар на 500 000 долларов — это только потеря 100 000 долларов. Поэтому я верю, что не будет потеряно ни одного процента по долгам и все будет собрано до конца».

Затем Джозеф отправил Авраама во Франкфурт к Генриху и Максу, а Леопольда в Лондон к Исааку. Вряд ли это было то, чего хотел Джозеф. Теперь в его франкфуртском офисе было два неэффективных оперативника, Абрахам и Макс. Кто будет заниматься делами Селигмана на американском Западе, станет постоянной проблемой. А вся эта авантюра с Абрахамом и Леопольдом в Сан-Франциско стоила гораздо дороже, чем умиротворение Макса и «нашей дорогой Бабетты». Кроме того, синдром «нашей дорогой Бабетты», когда Джозеф считал своим долгом обеспечить родственников местами в своем бизнесе, какими бы мизерными ни были их таланты, будет мучить его еще долгие годы. Банкирами, похоже, рождаются, а не становятся.

13. «НАМОЧИТЬ НОГИ»

Люди богатели, но финансовое положение американского правительства в начале периода Реконструкции оставалось неустойчивым. В 1866 г. в казначействе США было менее ста миллионов долларов, а государственный долг стремительно приближался к трехтысячемиллионной отметке. Хью Маккалох, министр финансов при Линкольне и Джонсоне, был опытным финансистом (во время войны он занимал должность контролера денежного обращения), который понимал банкиров, а банкиры понимали его. Его послевоенные планы развития экономики предусматривали оплату краткосрочных государственных обязательств за счет выпуска и продажи долгосрочных облигаций с погашением через десять-сорок лет. Селигманам за их работу по продаже облигаций во время войны была предложена большая доля новых облигаций Маккаллоха для продажи. «Патриотизм велит нам принять это поручение», — писал Джозеф своим братьям. За продажу облигаций также полагалась комиссия, хотя и небольшая.

Джозеф согласился на это задание, и облигации хорошо продавались, но тем временем он искал более интересные способы заработать деньги. Так, в 1867 г. в Нью-Йорке появились акции New York Mutual Gas Light Company стоимостью 450 000 долларов, раннего предка Consolidated Edison Company. Никто не придавал особого значения этим акциям, которые продавались по копейкам за штуку. Акции обменивались на выпивку в местных салунах. Но два человека считали, что эти акции перспективны. Одним из них был Корнелиус Вандербильт-старший, а другим — Джозеф Селигман. Джозеф начал скупать акции New York Mutual у барменов, объезжая город с трезвым настроем. В это время компания прокладывала двадцатичетырехдюймовые газовые магистрали под городскими улицами. Стоимость акций возросла до пяти миллионов долларов, а продавались они по 100 долларов за штуку. Селигманы и «старина Вандербильт», как ласково называл его Джозеф, получили по кругленькому миллиону долларов.

Не какая-то особая «проницательность» заставила Джозефа вложиться в подобные акции. Скорее, это была удача новичка. Действительно, один из феноменов фондового рынка заключается в том, что одним людям от природы везет на нем, а другим просто не везет. Сегодня наследники и доверенные лица Джозефа морщатся при упоминании о гораздо более выгодных возможностях, от которых он отказался. Незадолго до «газовой катастрофы» New York Mutual Gas Джозефу сообщили, что вся земля к северу от Шестидесятой улицы и к западу от Бродвея вплоть до 121-й улицы, где сейчас находится могила Гранта, и включая большую часть нынешних Вест-Энд-авеню и Риверсайд-драйв, выставлена на продажу. Цена за этот участок составляла 450 000 долларов США — более трех квадратных миль Манхэттена за долю того, что сейчас стоит один городской квартал. Это была, пожалуй, самая выгодная сделка со времен покупки острова у индейцев Питером Минуитом. У Джозефа были деньги, но он отказался. «Это плохая инвестиция». Если бы он считал иначе, то сегодня Селигманы были бы самой богатой семьей в мире. И снова он продемонстрировал свое нежелание вкладывать деньги в то, что нельзя быстро продать, и свое недоверие к недвижимости. (Закрывая свой магазин в Сан-Франциско, он просто передал землю городу, а не стал заниматься ее продажей).

С самого начала немецко-еврейские банкиры поддерживали более рискованные выпуски, но не потому, что предпочитали их выпускам с меньшим риском. Каждый выпуск, который попадал к ним в руки, содержал в себе небольшой дополнительный риск. Старые, консервативные банкиры из Новой Англии были связаны со старыми, консервативными, менее рискованными компаниями. Они сторонились новых, более спекулятивных предприятий и, руководствуясь соображениями престижа, избегали всех дешевых акций. На улицах говорили: «Пусть это достанется евреям». Это был не совсем антисемитизм. «Старик Вандербильт, хотя и не был евреем, в 1860-е годы был таким же парвеню и находился в том же положении, что и евреи. Просто старые дома могли выбирать, а новые банкиры перебирали остатки, как дамы на распродаже. «Не волнуйтесь, мы еще только начинаем осваиваться», — успокаивал Джозеф Селигман своих братьев, когда дела шли не так, как надо, а это случалось часто.

Особенно хорошо шли дела в Новом Орлеане под руководством шурина Макса Хеллмана, благодаря возобновлению торговли хлопком. «Финансирование импорта в период реконструкции, дисконтирование хлопковых векселей — какая возможность пополнить состояние Селигмана!» — писал Джозеф в 1865 году. писал Джозеф в 1865 году. К 1867 году предсказание сбылось. Макс Хеллман был суровым молодым человеком с квадратными челюстями, щетинистыми усами и густыми бровями. Он родился в Мюнхене. «Макс, — писал Джозеф о брате Генриетты Селигман, — в некотором роде эгоист» — но эгоизм не всегда является отрицательным качеством торговца. К тому же, по словам Джозефа, «Макс обладает такими манерами, которые понравятся в южном обществе». Похоже, это тоже было правдой. Макс так успешно занимался покупкой и дисконтированием хлопковых векселей, что Джозеф с гордостью писал ему: «Мы хотим сказать, что, за исключением Брауна[13] и Вас, у нас есть основания знать, что все остальные банкиры в этом сезоне потеряли деньги на покупке векселей в Новом Орлеане».

Но Макс совершал ошибки. Золотые слитки по-прежнему поступали из Калифорнии в южные порты, затем в Нью-Йорк, а оттуда в Европу, где их снова перепродавали. И вот в феврале 1868 года Джозеф написал Максу следующее: «Вчера мы получили 23 больших слитка, которые, как вы утверждаете, являются золотом, а Пробирная палата США возвращает нам их как чистую латунь! Если бы это было золото, то, судя по весу, оно стоило бы около ¼ миллиона долларов. Мы рады, что вы не взяли за них аванс, но нам пришлось оплатить фрахт до Нью-Йорка, а также 5,00 долларов США Пробирной палате США за их хлопоты». Джозеф добавил: «Пожалуйста, будьте осторожнее в будущем».

Осенью того же года Джозеф решил, что Максу необходимо сменить обстановку. Он перевел Макса в Париж для работы с Вильгельмом и специально попросил Макса присматривать за Вильгельмом, который был не слишком аккуратен в ведении счетов. Еврейский обычай составлять брачный кошелек для каждой дочери в семье, когда она обручается, был введен Джозефом, который взимал с каждого брата налог в зависимости от размера его последнего отчета о прибыли. В том году старшая дочь Джозефа, Элен, обручилась в Нью-Йорке, и Уильям представил особенно впечатляющий отчет из Парижа. Джозеф написал ему, что, следовательно, его доля будет значительной. Уильям, покраснев, был вынужден ответить, что он солгал о своих доходах в этой декларации, «чтобы избавить тебя, дорогой Джо, от беспокойства в Нью-Йорке». Конечно, Уильям сразу понял, почему Джозеф отправляет Макса в Париж, и пришел в ярость.

На место Макса в Новом Орлеане Джозеф выбрал младшего брата Макса, Теодора Хеллмана (который впоследствии женился на дочери Джозефа Фрэнсис, став таким образом зятем и шурином Селигманов и сплетя семьи Селигманов и Хеллманов в еще более тесную паутину; но на момент поездки в Новый Орлеан он был еще двадцатичетырехлетним холостяком). Теодор был высоким, стройным и красивым, с вьющимися темными бакенбардами и греческим профилем. Если южному обществу нравились манеры Макса, то Теодору они нравились еще больше. Его внешность перевешивала тот факт, что он был, по сути, еще одним северным ковровщиком (он скорее напоминал Кларка Гейбла в роли Ретта Батлера), и вскоре он уже был вхож в тусовки Нового Орлеана.

Теодор верил в чудеса и был ответственен за некоторые чудеса Селигмана, хотя, как это бывает с чудотворцами, его чудеса имели свойство срабатывать на него самого. Он был суеверен. Черная кошка, перебежавшая ему дорогу утром, могла заставить его весь день не выходить на хлопковую биржу, а число 13 вызывало у него фобию. Он не садился за стол, где обедали тринадцать человек, и не покупал банкнот, на которых фигурировала цифра 13. Он мистически верил в число 24 — возможно, потому, что именно на двадцать четвертом году жизни он впервые занял ответственную должность в компании «Селигман». Но, покупая только векселя с числом 24 и отказываясь от векселей с числом 13, он забыл, что смысл всего этого заключается в том, чтобы купить на Юге со скидкой векселя, которые можно было бы выгодно продать на Севере или в Англии. Особенно критично к методам Теодора относился вспыльчивый Исаак Селигман, которому было поручено попытаться продать векселя Теодора в Лондоне. Айзек писал Джозефу: «Смею сказать, что трудности [в Новом Орлеане] с получением нормальных векселей очень велики, но трудности здесь с избавлением от них… еще больше…. Если Теодор не может присылать нам только векселя категории A-One, вы должны найти для него какое-нибудь другое занятие!» (Поведение Теодора чуть не довело Айзека до нервного срыва, и Айзек писал, что ему пришлось «отказаться от вечерней прогулки домой по набережной Темзы из опасения внезапно окунуться в реку и тем самым положить конец моей карьере»).

Однажды во сне Теодор увидел два числа, повторяющихся многократно. Проснувшись, он записал их. Это было время большой калифорнийской лотереи, и, предположив, что эти числа представляют собой послание из Запределья или, по крайней мере, с Западного побережья, он первым делом отправился в лотерейное агентство и купил эти два числа. Оба номера были в очереди на самые крупные призы и обошлись ему в двадцать долларов за штуку. В конце дня к Теодору по делам пришел джентльмен, который, рассказав о своем сне, уговорил Теодора продать ему один из номеров за двадцать долларов. Этот номер выиграл приз в 15 000 долларов. Но номер, который Теодор оставил себе, 154077 (его цифры составили 24), выиграл самый крупный приз — 100 000 долларов. Эту сумму Теодор сразу же отправил на Север, чтобы селигманец вложил ее в дело. Селигманы начинали осваивать новые железнодорожные предприятия, и на деньги Теодора были куплены облигации железных дорог, которые довольно быстро перешли в разряд ликвидируемых. Облигации Теодора были проданы всего за 8 тыс. долл. Насколько известно, Селигманы так и не извинились перед бедным Теодором за то, что он так быстро потерял свой небольшой выигрыш, а продолжили ругать его за «отсутствие разумных методов ведения бизнеса».

На самом деле деньги северян были настолько востребованы на Юге, что такой фирме, как Seligman, Hellman & Company, было трудно потерять деньги в эпоху Реконструкции. Но в конце концов в 1881 г. Теодор, реальная проблема которого, возможно, заключалась в том, что он слишком хотел понравиться и слишком быстро говорил «да», все-таки привел фирму к убыткам, когда заемщик, которому он доверял, не вернул 20 000 долл. Он нарушил одно из кардинальных правил Джозефа («Никогда не занимайся обеспечением живого человека»). Убыток был небольшой, но 1881 год стал для Теодора несчастливым. В Новом Орлеане он был тринадцатым.

Джозеф, однако, не всегда следовал своим правилам. В 1866 г. некий С. Х. Бом из Хелены занимался бизнесом, связанным с оценкой, покупкой и отправкой золота с территории Монтаны. Абрахам Селигман был наслышан о Боме и написал Джозефу письмо, в котором убеждал его вступить в партнерство с этим человеком. Джозеф с возмущением ответил: «Никакая выгода не побудит меня дать свое имя кому-либо, где я или мой брат не присутствовали бы для наблюдения!». Но все, кто занимался золотом, заинтересовали Джозефа, и предложение Авраама затаилось в его сознании. Вскоре он связался с Бомом и уютно написал ему: «Мы хотели бы, чтобы облегчить Ваш бизнес и придать Вашему дому репутацию «А-1», войти в качестве специальных партнеров с определенным капиталом». В Нью-Йорке Джозеф стал называть предприятие Бема и Селигмана «нашим домом в Монтане».

Но первая догадка Джозефа оказалась пророческой. Бом нуждался в присмотре. Он начал одалживать деньги Селигманам без их ведома и перерасходовать средства на счете фирмы. Джозеф отправил в Хелену своего помощника Ф.А. Бенджамина, чтобы тот проверил ситуацию, и вскоре написал ему: «Брат. Абм телеграфировал, что Вы обнаружили дополнительную задолженность в размере 30 000 долларов. Теперь я поражен этим открытием. Я потерял всякое доверие к Бому…. Теперь вы должны прекратить эту игру… если нет, мы должны попытаться найти места за ключами и замками для всех этих людей… этих плохих яиц». Были вскрыты новые хищения, и в одном из последующих писем ошеломленный Джозеф спрашивал: «Каким образом они умудрились унести 1/4 миллиона долларов в таком маленьком месте, как Хелена?»

Если Джозеф и любил что-то большее, чем потерять деньги, так это то, что его честность как коммерсанта ставилась под сомнение. Упоминания о евреях и «острой практике» приводили его в ярость. Как и в Сельме, столкнувшись с антисемитизмом, он дал отпор. Так, в 1867 г., когда его банковскому дому не было еще и трех лет, он написал гневное письмо мистеру Джулиусу Харту, который назвал некоторые сделки Селигмана «сомнительными». «Мистер Риджли, наш клиент, — писал Джозеф, который теперь почти всегда использовал королевское «мы», — сообщил нам, что вы сделали ему заявление о том, что нам вернули 50 000 фунтов стерлингов по опротестованным биржевым [векселям]. Вышеупомянутое заявление, будучи совершенно неправдивым, может еще нанести нам вред, и поэтому мы просим Вас отказаться от всех и всяческих утверждений подобного рода, сделанных до передачи дела нашим адвокатам».

Иосиф все чаще обращался к антисемитизму. Одним из важнейших событий после Гражданской войны для таких международных банкиров, как Селигманы, стала прокладка в 1866 году Сайрусом У. Филдом первого трансатлантического кабеля. Первое сообщение Селигманов по кабелю было поздравительным для Филда; второе, последовавшее через несколько минут после первого, было адресовано Исааку в Лондон: «Прибывшее калифорнийское золото добавит сто облигаций, после чего задержит обмен, не подлежащий продаже — Джозеф».[14] Но поначалу кабельная связь была нестабильной, и Джозеф стал замечать, что его телеграммы приходят в Лондон не так быстро, как телеграммы других банкиров. Джозеф отправил Сайрусу В. Филду одно из своих самых резких писем — характерно, на самый верх. Он приложил длинный список опоздавших депеш и добавил: «У нас есть основания знать, что депеши, отправленные из Лондона в то время, когда были отправлены наши, были получены другими банкирами на 12–18 часов раньше, чем наши».

Письмо вызвало расследование в Англо-американской телеграфной компании. Никаких религиозных предрассудков обнаружено не было, но выяснилось, что клерки, работающие в центре города, брали взятки от некоторых банкиров за то, чтобы те передавали свои сообщения первыми, а другие задерживали. Несколько провинившихся клерков были уволены.

Джозеф, когда возникал подходящий случай, также любил проявлять великодушие. В 1869 г., обращаясь к некоему Генри Кону из Сан-Франциско, Джозеф сказал: «В Вашем письме от 14-го числа г-ну Джесси Селигману Вы просите нас освободить г-на Штернберга от его гарантии вернуть нам 15 000 долларов наличными, выданных Вам два года назад, и взять вместо него г-на Лерлебаха за 13 000 долларов, сохранив, кроме записки г-на Лерлебаха, 300 акций water stock, и добавляете, что брат Эйб побудил Вас обратиться к нам и обещал сказать за Вас доброе слово, что он и сделал, и что естественно….». И Джозеф не смог удержаться от того, чтобы не удовлетворить просьбу Кона, не похлопав себя и свою семью по спине, ибо добавил: «Кто знал Селигмана, который не был бы милосердным и добрым и не служил своим соседям, особенно тем, кто был несчастен?» (Можно представить себе, как Джозеф улыбается своей сонной улыбкой по поводу этого последнего штриха).

Но его милосердие имело свои границы и ни в коей мере не ограничивалось одними евреями, как видно из этого отточенного и отполированного письма, написанного год спустя «несчастному соседу» — амстердамской фирме Guiterman Brothers:

Во время Ваших затруднений мы воздерживались от обращения к Вам по вопросу о ссуженной Вам наличности, что Вы, несомненно, оценили молчанием с нашей стороны? Но после столь долгой задержки мы считаем не лишним напомнить Вам, что мы все еще находимся в стране живых и что периодические денежные переводы даже в небольших размерах были бы сейчас весьма приемлемы, и мы уверены, что после размышлений Вы с этим согласитесь».

При президентах Линкольне и Джонсоне Селигманы поддерживали прекрасные отношения с тремя сменявшими друг друга министрами финансов — Сальмоном Чейзом, Уильямом Фессенденом и Хью Маккалохом. Когда в 1869 г. президентский пост занял их старый друг со времен Уотертауна Улисс С. Грант, у них были все основания рассчитывать на такое же благосклонное отношение. Вначале все складывалось как нельзя лучше. Грант назначил своим государственным секретарем Элиху Б. Уошберна, который, будучи конгрессменом от штата Иллинойс, был одним из частных клиентов Селигманов. Однажды Джозеф купил во Франкфурте 200 000 американских облигаций для Уошберна[15], сказав при этом: «Вам нет необходимости посылать какие-либо облигации в качестве маржи, поскольку мы не требуем их от вас, дорогой Уошберн». (Дорогой Уошберн был одним из тех конгрессменов, которые оказывали особое влияние на выделение земли под железные дороги, в чем, по мере того как Селигманы набирали обороты, они все чаще и чаще принимали участие). Как только Уошберна назначили на должность, Селигманы написали ему письмо, в котором мягко напомнили о своих прошлых добрых делах и предложили свои «полные услуги» новой администрации.

Но, как оказалось, назначение Уошберна было лишь любезностью. Он продержался на этом посту всего двенадцать дней, после чего был назначен министром во Францию. Грант заменил его Гамильтоном Фишем, который оказался менее дружелюбным. Сын офицера-революционера, чей отец был другом Джорджа Вашингтона, а мать — потомком Питера Стайвесанта, который когда-то бросил в тюрьму всех евреев Нью-Йорка, Фиш был очень похож на «старого нью-йоркца», светского сноба и впоследствии стал одним из краеугольных камней «четырехсотки» миссис Астор. Затем Грант совершил поразительный поступок. Он связался с Джозефом в частном порядке и сказал, что хотел бы назначить его министром финансов.

Это предложение ошеломило Джозефа. В течение трех дней он не мог придумать, что ответить. Конечно, он был польщен и не сомневался, что справится с этой работой. С его приходом в Вашингтон его братьям больше не придется работать над приобретением вашингтонских друзей. Но в характере Джозефа была и застенчивость. Он чувствовал себя неловко в центре внимания, к тому же он исповедовал религию — или, как он сам всегда говорил, «принадлежал к расе», — которая на протяжении веков была лишена гражданских прав и по закону не допускалась к политике и государственным должностям. Он не мог представить себя на этой должности. Это казалось ему не свойственным. Он был пятидесятилетним американским миллионером, но все еще оставался бедным еврейским мальчиком-иммигрантом. В конце концов, эта идея просто испугала его, и, аргументируя это «прессом бизнеса» в Нью-Йорке, он отказался от нее.

По всем практическим соображениям он должен был согласиться. Вместо него Грант назначил Джорджа Сьюолла Бутвелла из Массачусетса, и Бутвелл надолго стал головной болью Селигмана.

Поначалу Джозеф и Бутвелл хорошо ладили друг с другом. Они вместе работали над планом, оставшимся от предыдущей администрации, по дальнейшему возмещению государственного долга, стабилизации валюты и укреплению американского кредита за рубежом. Оба они были согласны в двух основных вопросах: нельзя возобновлять выплаты специй до тех пор, пока не будет восстановлено доверие, и что высокая процентная ставка в 6 %, выплачиваемая в то время по государственным облигациям, является плохим отражением состояния американского кредита. Учитывая, что на кону стояли миллиарды долларов, настроение и температуру рынка, покупающего облигации, нужно было оценивать с особой осторожностью. Доля процентного пункта в ту или иную сторону могла означать успех или провал выпуска на рынке. После долгих раздумий Джозеф и секретарь Бутвелл пришли к выводу, что процентная ставка по новым облигациям должна составлять 5 %. Так считал Джозеф.

Когда Бутвелл представил свой план выпуска облигаций в Конгресс, его план совпал с планом Джозефа по всем основным пунктам, кроме одного — процентной ставки. Бутвелл заявил, что новые облигации будут предлагаться по ставке 4,5 %. Джозеф был потрясен. Он поспешил к Бутвеллу, чтобы заявить, что это слишком сильное и слишком быстрое снижение ставки. Селигманы, настаивал он, не могли продавать облигации в Европе или где бы то ни было еще с такой низкой доходностью. Но Бутвелл был непреклонен. «Я решил, — холодно сказал он, — что четыре с половиной — это правильно». Джозеф рассердился.

«Мой отец, — писал Эдвин Селигман о Джозефе много лет спустя, — был самым терпимым из людей. Но он также был очень нетерпим ко всему, что не соответствовало стандарту, и иногда был немного несправедлив к глупым людям». Справедливо или нет, но Джозеф сказал Бутвеллу, что он глуп.

В подтверждение своих слов Джозеф отправил во Франкфурт письмо своему брату Генриху с просьбой опросить ведущих немецких банкиров и выяснить, как они относятся к плану Бутвелла. В Париже он попросил Уильяма проинформировать грозную группу «Haute Banque» — Хоттингера, Малле, Маркуара и де Нейфлиза. Братья получили ответные телеграммы: европейские банкиры чувствовали себя так же, как и Джозеф: «дешевые» облигации Бутвелла не будут продаваться в Европе; 5 процентов — это самый низкий разумный показатель.

Но Бутвелл, который к этому моменту, похоже, полюбил цифру 4,5 %, отказывался сдвинуться с места. Джозеф, зажав в кулаке согласие европейских банкиров, отправился к отдельным членам Конгресса, чтобы попытаться убедить их отказаться от того, что он назвал «глупостью Бутвелла». Это не очень-то расположило к нему Бутвелла, который громко жаловался на «необоснованное вмешательство» Джозефа в работу Конгресса, и прохлада, возникшая между ними, переросла в открытую вражду.

В актах от 14 июля 1870 г. и 20 января 1871 г. Конгресс разрешил выпуск облигаций на общую сумму 1,5 млрд. долл. по ставкам, которые в определенном смысле были компромиссными. Но это был компромисс, который благоприятствовал позиции Бутвелла. Относительно небольшая сумма — 200 млн. долларов — оплачивалась по ставке 5 %. Все остальные будут платить по более низким ставкам, некоторые из которых составят 3,5 %. Джозеф дулся в своей палатке на Уолл-стрит.

Тем не менее, в обмен на помощь в разработке плана, который, по крайней мере, частично использовался, Селигманы были уверены, что им будет предложена доля в андеррайтинге и продаже пятипроцентников на сумму 200 млн. долл. Так же думали и другие нью-йоркские фирмы, которые стали обращаться к Селигманам с просьбой о получении доли от Селигманов. Но Селигманов ждало стомиллионное разочарование.

В марте 1871 г. Уильям Селигман в Париже написал горькое письмо Элиху Уошберну, который, поскольку уже не был членом кабинета министров, не мог рассчитывать на то, что сможет как-то повлиять на ситуацию:

Вчера вечером я был потрясен и ошеломлен телеграммой… в которой говорилось, что мистер Бутвелл назначил агентов в Европе для конвертации американских облигаций [Уильям перечисляет несколько фирм, Селигманы в списке явно отсутствуют]…. Таким образом, мы, вопреки нашему уверенному мнению, в сложившихся обстоятельствах оказались обделены вниманием нашего правительства. Мы не знаем, что послужило причиной такого пренебрежения и несправедливости, личная ли неприязнь к нам со стороны г-на Бутвелла или отсутствие доверия, или же это дело рук интриг и корысти наших конкурентов.

Минутное размышление должно было прояснить для Уильяма его загадку. Его брат Джозеф просто стал жертвой излишней самоуверенности. Настаивая на том, чтобы процентные ставки не снижались слишком сильно и слишком быстро, он сам действовал слишком быстро и высокопарно. Он перестарался, наступил на пятки и теперь был за это наказан.

Но селигманам, по крайней мере, в какой-то степени удалось оставить за собой последнее слово. Бутвелл несколько капитулировал и согласился «предложить кредит всем». (Это не очень понравилось селигманам: они не любили считать себя частью «всех»). После этого братья взяли пакет облигаций для продажи, хотя Иосиф резко заметил: «Все это дело обречено на провал, если в него не будет вложено больше ума».

В этом он был более или менее прав. Облигации продавались настолько плохо, что Бутвелл согласился позволить Jay Cooke & Company сформировать банковский синдикат, чтобы попытаться реализовать нераспроданный остаток. Было создано две группы продавцов, одна в Лондоне, другая в Нью-Йорке, и филиалы Seligman в этих двух городах принимали участие в обеих группах. На этот раз облигации продавались очень хорошо, настолько хорошо, что президент Грант смог объявить, что этот выпуск «установил американский кредит за рубежом». И селигмановцы, нехотя, смогли взять на себя часть ответственности за это развитие.

Однако в социальном плане эпоха Гранта была для Джозефа Селигмана веселым временем. На инаугурации Гранта Джозеф стоял рядом с президентом на трибуне, когда Грант принимал присягу. Вечером того же дня Джозеф в полной форме появился на инаугурационном балу и вальсировал с Джулией Грант. (Его скромная маленькая Бабет, стеснявшаяся своего плохого знания английского языка, всегда избегала подобных мероприятий).

Были обеды и ужины в Белом доме, где царила веселая атмосфера. После одного из них Джозеф написал Бабет домой, что его посадили рядом с «самой красивой дамой, которую я когда-либо видел, за исключением себя самого». Это была миссис Палмер из Чикаго» (знаменитая миссис Поттер Палмер, сестра которой впоследствии вышла замуж за сына Гранта). За столом миссис Грант спросила Джозефа, видел ли он когда-нибудь что-нибудь более красивое. Джозеф галантно ответил, что нет, но у него есть жена, которую он считает еще красивее и которую любит еще сильнее. Это, как рассказывал Бабет, «вызвало у президента искренний смех». Еще больше смеха вызвали такие вопросы, как черный хлеб и крендельки. Джулия Грант сказала, что никогда не видела черного хлеба. Джозеф ответил, что черный хлеб является одним из основных продуктов питания немцев, но есть кое-что, что немцы любят еще больше — крендельки, которые вызывают у немцев жажду и пиво, которое заставляет их есть еще больше крендельков. Стол покатился от смеха. Президент сказал, что он слышал о молодом банкире из Нью-Йорка по имени Якоб Шифф, «настоящем новичке». Джозеф ответил: «Но он не такой умный, как я». При этих словах миссис Поттер Палмер так расхохоталась, что подавилась котлетой, и президенту пришлось похлопать ее по спине.

14. «ЖЕЛЕЗНЫЕ ДОРОГИ!»

В годы после Гражданской войны слияния, банкротства, организации и реорганизации американских железных дорог создавали огромное поле для спекуляций акциями и облигациями. Железные дороги строились на конкурентной основе и бессистемно, что делало их еще более интересными для спекулянтов. К концу 1860-х гг. железнодорожные акции и облигации стали не только «чудесными» ценными бумагами эпохи; за исключением государственных выпусков, они стали главным объектом интереса Уолл-стрит и составляли 85 % всех торгуемых акций. В Европе железнодорожные акции пользовались большим энтузиазмом, и возможность продавать железные дороги на рынках Франкфурта, Лондона, Парижа и Амстердама делала многих банкиров богатыми.

К 1869 г. оборотный капитал Джозефа и его братьев составлял более шести миллионов долларов, и их фирма первой из еврейских банковских кругов Германии вошла в сферу железнодорожных ценных бумаг. Однако входили они туда с оговорками, которые, как показывает ретроспектива, были скорее обоснованными, чем нет, и с врожденным страхом Джозефа перед земельными спекуляциями, которые, конечно же, были связаны с железнодорожными спекуляциями. За год до основания банковской фирмы Джозеф отклонил предложение своего брата Джеймса инвестировать в железные дороги, сказав: «Я считаю это спекуляцией, совершенно не относящейся к нашей сфере деятельности. Конечно, никто из нас не знает достаточно о Erie, Central и т. д., чтобы держать их для инвестиций. Мы не должны покупать их вообще…. Мы можем заработать достаточно денег законным путем, без азартных игр и риска».[16] И все же, когда железные дороги стали доминировать на финансовой арене, Джозеф быстро стал жертвой железнодорожной лихорадки — болезни, которая пришла на смену золотой лихорадке. Железнодорожная лихорадка посетила Джозефа Селигмана почти со смертельным исходом.

Не прошло и двух лет после его антидорожного совета Джеймсу, как Джозеф, уже глубоко вовлеченный в дела «Эри, Сентрал и т. д.», с волнением писал Айзеку в Лондон: «Мы только что видели мистера Дрю, и он попросил тебя продать его 5000 акций «Эри» в Лондоне…. Мистер Дрю — крупный оператор, и если он будет удовлетворен, то в будущем будет давать нам частые заказы».

Дрю — небезызвестный «дядя Дэниел» Дрю, бывший скотовод — действительно был крупным оператором и мог по своему усмотрению поднимать и опускать цену на акции «Эри». Почему Дрю хотел, чтобы его акции продавались в Лондоне, а не в Нью-Йорке? Чтобы Нью-Йорк не узнал об этом в течение некоторого времени. Вместе с Дрю в его операциях участвовали еще два ужаса эпохи — «Юбилейный Джим» Фиск, бывший циркач, и бывший фермер, ставший лидером тройки по имени Джей Гулд. Джозеф Селигман чувствовал себя несколько не в своей тарелке рядом с этими сильными грубиянами (возможно, именно поэтому они его и наняли), но старался не отставать от них. По просьбе Дрю Джозеф написал одному важному клиенту в Цинциннати, призывая его купить Erie, поскольку «сейчас она стоит 59, но у нас есть основания полагать, что старина Дрю работает, и мы не удивимся, если через две недели ее цена поднимется до 65 или 66». Акции действительно достигли этой цифры, но затем снова упали. Во время великой «войны» за Эри в 1868 г., когда Дрю, Фиск и Гулд продали акции Эри Корнелиусу Вандербильту на миллионы долларов, а затем обвалили их, оставив Вандербильта на два миллиона долларов беднее, железная дорога Эри стала известна как «Алая женщина с Уолл-стрит». Когда Гулд попал в тюрьму за эти махинации, Селигманы, выступавшие в качестве его брокеров, преданно гарантировали ему залог в размере 20 тыс. долл. и, таким образом, более или менее прочно связали себя с Гулдом.

Что именно объединило Селигманов и группу Джея Гулда, доподлинно неизвестно, но этот союз вызвал длительные споры. Возможно, Гулд, который сам откровенно признавался, что он «самый ненавистный человек в Америке», искал фирму Селигмана, поскольку надеялся, что их имя придаст престиж, своего рода балласт, его собственным высокопрофессиональным операциям. (По крайней мере, так всегда утверждали селигманы.) Или, возможно, селигманы искали Гулда. А может быть, Гульду просто пришлось обратиться в молодую фирму Селигмана, когда более старые и консервативные банкирские дома отказались выступать в качестве его брокеров. (Один из них много лет спустя сказал Фрэнку А. Вандерлипу, президенту Национального городского банка: «Я сделал деньги, потому что придерживался одного правила: я никогда не торговал облигациями Джея Гулда»).

В социальном плане Гулд подвергался остракизму в каждой группе населения Нью-Йорка. Даже на пике своего успеха, когда он контролировал компанию Erie и зарабатывал миллионы на фондовом рынке, его не приглашали на балы миссис Астор, а когда он попытался вступить в Нью-Йоркский яхт-клуб, его почти единогласно отвергли. Он был неаппетитным маленьким существом — худой, хрупкий, застенчивый и больной. Двадцать лет он умирал от туберкулеза, часто испытывая страшные боли и кровотечение из легких, а по ночам, не в силах уснуть, под присмотром телохранителя прогуливался по тротуару перед своим домом на Пятой авеню. Объединив усилия с Гульдом, Селигманы не улучшили своего положения в обществе язычников, равно как и Гульд не извлек никакой социальной выгоды из своего сотрудничества с Селигманами. Более того, эти отношения способствовали разрастанию антисемитизма в послевоенный период и, возможно, стали причиной того, что многие сегодня считают, что сам Гулд был евреем. На пике своей непопулярности Генри Адамс называл его «закомплексованным евреем», а многие его современники на Уолл-стрит считали его, по словам Диксона Вектера, «Шейлоком по привычкам и, возможно, по наследственности». Это мнение было подкреплено открытием, что Гулд происходил от Натана Голда, поселившегося в Фэрфилде (штат Коннектикут) в 1646 году, и что буква «у» была добавлена к фамилии уже в 1806 году. Тем не менее, как отмечает Вектер, «вполне возможно, что Израиль несправедливо обвиняют» в связи с Джеем Гулдом. И лучшая причина верить в это заключается в том, что Гулд был человеком, которому было просто безразлично, что о нем думают. Если бы он был евреем, он не стал бы отрицать этого.

Это был период, который называют «одним из самых гнусных в политической и экономической истории Соединенных Штатов»: на Юге были «ковровые мешочники», а на Севере — высокая терпимость к «взяточничеству, политическому гангстеризму и диким спекуляциям». Гулд признал, что использовал подкуп и шантаж для скупки опционов на акции Erie Railroad в городах, расположенных вдоль его маршрута, и что он использовал «затычки» Фиска для захвата власти с помощью силы и насилия, когда другие методы не срабатывали. Кроме того, Гулд, по его собственному признанию, был рейдером и разрушителем. Он не был заинтересован в управлении или улучшении железных дорог. Ему просто нравилось поднимать акции железной дороги на слухах и в ходе торгов, а затем продавать их и позволять им рухнуть под собственным раздутым весом.

Фирма Селигмана, по словам Джозефа, делала «огромный бизнес» на манипуляциях Гулда с акциями Erie, продавая короткие позиции за свой счет всякий раз, когда Гулд, Фиск или Дрю продавали короткие позиции, что они делали постоянно, позволяя операциям триумвирата служить образцом для операций Селигмана. Практически в мгновение ока Селигманы позволили связать имя своего старого друга президента Гранта с одним из самых впечатляющих и скандальных финансовых переворотов десятилетия — попыткой Джея Гулда захватить рынок золота.

Эта схема поразила умы самых блестящих финансистов того времени, и, возможно, справедливости ради, Джозеф и его братья так и не поняли, что именно задумал Гулд. Конечно, президент Грант, как и предполагал Гулд, не сразу понял, что к чему.

По сути, это был план, состоящий из двух частей, призванный набить карманы Гулда за счет продажи по завышенным ценам золотых акций и за счет повышения тарифов на перевозки по железной дороге Эри.[17] Гулд планировал начать скупать золото, а затем, по мере роста цен, обратиться к Гранту — с помощью Селигманов и их доступа в Белый дом — и убедить его в нехватке золота. «Что же нам делать?» должен был спросить Грант, после чего вторая часть схемы должна была быть приведена в действие. Для того чтобы вновь нарастить американский золотой запас, Гранту предлагалось увеличить продажу американского зерна в Европу, которое оплачивалось бы золотом. (Это было бы выгодно американским фермерам, милосердно заметил Гулд, хотя фермеры были той категорией американцев, к которой он раньше не проявлял особого интереса. Это было бы выгодно и его железной дороге Erie Railroad, которая была основным перевозчиком зерна со Среднего Запада в восточные порты).

Уловка Гулда заключалась в том, чтобы поднять цену на золото со 100 до 145 долларов, а затем разгрузить его, получив тем временем новые фрахтовые контракты — по более высокой ставке — на перевозку зерна по железной дороге Erie. Золото начало дорожать по мере того, как группа Гулда-Дрю-Фиска начала покупать, а Селигманы, выступавшие в качестве брокеров этой тройки, покупали и за свой счет. Грант, казалось, идеально вписывался в общую картину, и золото действительно достигло 145 долларов. Затем, видимо, жадность — одно из наиболее устойчивых чувств г-на Гулда — взяла верх, и Гулд решил дать золоту немного подняться до 150 долларов, прежде чем продавать. В этот момент Грант с запозданием понял, что происходит, и приказал секретарю казначейства выпустить достаточное количество золотых резервов правительства, чтобы цена снова упала. В так называемую «черную пятницу» цены на золото рухнули.

Но, как оказалось, Гулд все равно продал золото на пике рынка, как и Селигманы. В то время казалось, что Гулд и Селигманы были заранее предупреждены о предстоящих действиях Казначейства. Может быть, Грант предупредил своих старых друзей? Это так и не было доказано, но многие предполагали, что так оно и было.

Одно можно сказать с уверенностью: хотя Джей Гулд вышел из потасовки не таким богатым, как Форт-Нокс, он стал богаче на десять-двадцать миллионов долларов, а «селигманы», хотя цифр их прибыли не существует, не могли поступить плохо, даже если они получили не более чем прямые комиссионные. Когда роль Гулда в «золотом заговоре» была раскрыта, на него напала разъяренная толпа, и он едва избежал линчевания. В качестве почти антиклиматического последствия выяснилось, что Гулд дважды обманул своего старого партнера Джима Фиска, не предупредив его о том, что пора продавать.

В 1872 г. Гулд был смещен с поста президента Erie, и в отношении руководства дороги было проведено давно назревавшее расследование. Первым свидетелем был вызван Джозеф Селигман. Он заявил, что его фирма была всего лишь брокером, а не манипулятором на дороге Erie. Грань между манипулятором и агентом манипулятора несколько тонка, но в те более терпимые времена такое объяснение, видимо, удовлетворило следственную комиссию. Сам Гулд продолжил раздувать звездную пыль в глазах членов комиссии, рассказав жалостливую историю о том, как, будучи бедным фермерским мальчиком, он «гнал коров на пастбище и жалил босые ноги о чертополох», и как в семнадцать лет он приехал в Нью-Йорк в надежде продать изобретенную им мышеловку. «Она была в красивом футляре из красного дерева, — рассказывал он, — который я нес под мышкой. Я сел в вагон, кажется, на Шестой авеню, и время от времени выбегал на платформу, чтобы посмотреть на здания, оставляя футляр с мышеловкой на сиденье». Вернувшись, он обнаружил, что мышеловка исчезла, а по проходу трамвая торопливо удалялась зловещая фигура. Гулд задержал этого человека, который оказался известным преступником. По словам Гулда, оказав помощь в задержании преступника, он, несомненно, выполнил свой долг перед обществом. История с мышеловкой удовлетворила и следственную комиссию, и Гулд, и Селигманы вышли из расследования невредимыми. Или почти невредимыми. Нечестивый свет «алой женщины с Уолл-стрит» теперь падал на братьев Селигманов.

В первые месяцы после расследования Джозеф решил «вообще не лезть в эти чертовы железные дороги». Но соблазн был слишком велик. Вскоре он снова активизировал свою деятельность на железных дорогах и втянулся в нее еще сильнее, чем раньше. В 1869 году в Америке появилась первая трансконтинентальная железная дорога, когда губернатор Калифорнии Лиланд Стэнфорд отправился в Промонтори (штат Юта), чтобы вбить знаменитый «золотой колышек» в соединительное звено между Центральной Тихоокеанской железной дорогой и «Юнион Пасифик». Полноватый губернатор нацелил на золотой колышек серебряный молоток, размахнулся и промахнулся. Этот промах символизировал хаотичное состояние железных дорог, но никто не понял символизма. С этого момента рост железных дорог был настолько быстрым и неорганизованным, что сегодня практически нет ни одной американской деревушки, к которой не подходили бы километры ржавых рельсов и не находилась бы полуразрушенная станция в ее сердце.

Казалось бы, достаточно одной трансконтинентальной железной дороги, но первая лишь подстегнула десятки конкурентов. Одна из них называлась South Pacific Railroad Company of Missouri, линия должна была пройти между Сент-Луисом и границей Канзаса. (Ранние железные дороги назывались так же беспорядочно, по мере их развития; какое отношение Южно-Тихоокеанская имела к Миссури, неясно, разве что цель дороги была направлена на запад). Джозеф Селигман взялся продать первый выпуск облигаций South Pacific.

Его система, излюбленная в то время, заключалась в том, чтобы одалживать линии деньги в обмен на облигации, которые обеспечивались огромными государственными земельными грантами, предоставляемыми железным дорогам. Эта система хорошо работала, если облигации были рыночными. В случае с South Pacific облигации продавались плохо, и Джозеф ненадолго приуныл, заподозрив, что страна становится железнодорожной бедной, «учитывая тот факт, что в пределах Соединенных Штатов строится около 200 железных дорог». Тем не менее Джозеф согласился принять участие во втором выпуске облигаций для South Pacific с условием, что кто-то из его фирмы будет введен в совет директоров железной дороги. Таким образом, Джозеф сам стал директором South Pacific.

В то же время он помогал финансировать Atlantic & Pacific Railroad — гораздо более амбициозный проект, предусматривавший прокладку путей от Спрингфилда (штат Миссури) до побережья Калифорнии (не выходя, однако, за пределы Атлантики). Возникло несколько проблем. Во-первых, хотя Atlantic & Pacific было выделено 42 млн. акров земли под строительство 2000 миль путей, фактически было проложено только 283 мили. Для экономики железных дорог было важно, чтобы на конечных пунктах линий располагались города или, по крайней мере, рынки, которые обеспечивали бы готовым линиям доход от грузоперевозок. Такой проект, как Atlantic & Pacific, должен был пройти через огромное количество бесплодных в промышленном отношении западных земель и через мертвые в промышленном отношении Скалистые горы, прежде чем попасть на коммерчески выгодное тихоокеанское побережье. Кроме того, существовало лишь несколько ровных и пригодных для использования переходов через горы, а на реке Колорадо в то время было всего два возможных места для переправы. В случае с Atlantic & Pacific оказалось, что эти пункты уже заняты другими линиями. Когда Джозеф заинтересовался компанией Atlantic & Pacific, она была, по сути, железной дорогой в никуда.

Джозеф проявил любопытную слабость, которая в дальнейшем будет преследовать его во всех его железнодорожных делах: у него было плохое чувство географии. Казалось, он никогда не знал, где находится. (Это было буквально так: его жена жаловалась, что, выходя из театра или ресторана, он неизменно начинал идти не в ту сторону.) Он, по-видимому, лишь смутно представлял себе такие топографические особенности, как Скалистые горы и Колорадо. Кроме того, что является еще более серьезным недостатком, его очень мало интересовало управление, эксплуатация или даже причины возникновения железных дорог. Его не интересовало, как и зачем проводится та или иная линия, и даже где, лишь бы у нее были железные колеса. Его интересовала только финансовая сторона. Поэтому, финансируя железные дороги, он на самом деле финансировал бизнес, которого не понимал.

Тем не менее, он вложил несколько миллионов долларов в Atlantic & Pacific и взял на реализацию ее облигации, которые оказались еще более неудачными, чем облигации South Pacific. Как и в случае с SP, он вошел в совет директоров Atlantic & Pacific. Взглянув на карту, Джозеф обнаружил, что, помимо индивидуальных проблем этих двух линий, на значительном расстоянии по территории штата Миссури они шли параллельно друг другу, а расстояние между ними составляло всего несколько миль. Две борющиеся линии Джозефа были конкурентами.

Кроме того, Джозеф заинтересовался южным отделением компании Union Pacific Railway Company. Эта линия, которая в настоящее время сменила свое название на создаваемую челюстями «Missouri, Kansas & Texas Railway Company», называемую «K & T» или «Katy», должна была быть построена по линии север-юг от Форт-Райли, штат Канзас, до Нового Орлеана. Еще раз взглянув на карту, можно понять, что пути «Кэти», двигаясь на юг, должны были в какой-то момент пересечься и столкнуться с путями «Атлантик энд Пасифик», двигавшейся на запад. И не так-то просто было построить мост или проложить туннель в точке пересечения, поскольку обе линии имели идентичные права на спорную землю. Другими словами, какая бы линия ни пришла туда первой, она могла фактически остановить другую. В совет директоров Katy, занимавшийся продажей ее облигаций, входили такие фигуры Уолл-стрит, как Леви П. Мортон (из Morton, Bliss & Company), Джордж К. Кларк (из Clark, Dodge), Август Белмонт (из August Belmont) и Джозеф Селигман.

В 1870 году, когда South Pacific и Atlantic & Pacific мчались на запад бок о бок, а Katy мчалась на юг, чтобы обогнать Atlantic & Pacific, кто-то спросил Селигмана: «За какую линию ты, Джо?». «Я за железные дороги!» ответил Джозеф, несомненно, с нотками истерики в голосе.

У него были и другие обязательства перед железной дорогой. Он был связан с компанией Missouri Pacific Railroad, одним из проектов которой было строительство небольшой ветки в округе Сент-Луис от Кирквуда до Каронделта, штат Миссури. В этом районе у президента Гранта была ветхая и непродуктивная ферма, и Джозеф написал президенту линии Эндрю Пирсу, сказав: «Когда компания Mo. Pacific R.R. будет строить ветку Каронделт, я бы посоветовал непременно проложить маршрут через ферму генерала Гранта». «Почему?» поинтересовался Пирс. «Потому что я сказал Гранту, что именно так все и будет», — ответил Джозеф. Раз Джозеф финансировал это, значит, так оно и было». Железнодорожная лихорадка, похоже, была близка к тому, чтобы повлиять на разум Джозефа. Проводя железные дороги через фермы своих друзей, он мог на следующем дыхании пожаловаться, что железнодорожные маршруты прокладываются «вопреки всем велениям логики и здравого смысла».

Другие железные дороги Джозефа были близки к точке сражения, и в 1871 г. началась настоящая война. Бригады строителей «Кэти» и «Атлантик энд Пасифик» встретились в городке Винита (ныне штат Оклахома) и набросились друг на друга с дубинками, кирками, ломами и тяжелыми деревянными шпалами. Это была кровавая схватка, в которой погибло немало людей с обеих сторон, прежде чем победителем была объявлена компания Katy, а Джозеф решил, что некоторые из его руководящих должностей на железной дороге «похоже, представляют собой конфликт интересов». Чтобы решить эту проблему, он вышел из состава совета директоров «Кэти», оставшись в совете директоров двух других конфликтующих линий. Но на всякий случай он все равно придержал свои акции «Кэти».

Через год Джозеф пришел в уныние по поводу железных дорог и написал своему брату Уильяму в Париж: «Теперь, что касается наших различных инвестиций в облигации R.R., которые в настоящее время не имеют рыночной стоимости, я полностью согласен с тобой, что у нас их слишком много для комфорта». Письмо продолжалось на ноте высокой решимости: «Я пришел к выводу не вкладывать больше ни одного доллара ни в одну облигацию R.R., ни в одну облигацию штата или города… и ничто не побудит меня в дальнейшем [вкладывать] ни одного доллара в любое новое предприятие, пока я не буду иметь моральной уверенности в том, что облигация так же хороша, как и проданная в Европе». И все же в середине того же письма Джозеф начал колебаться и защищать свою деятельность в сфере железных дорог, напоминая Уильяму: «Мы сделали состояние за последние 6 лет и сделали его в основном за счет новых железных дорог».

Но Джозеф стал в частном порядке советовать своим клиентам не связываться с железными дорогами. «Мы хотим поделиться с вами своим опытом, — писал он одному из них. «Новые дороги хотят много денег… Когда вы один раз вложите 25 000 долларов, они втянут вас на 100 000 долларов, а впоследствии и на полмиллиона… Вам потребуется много лет, чтобы вернуть свои деньги, а возможно, и никогда. Это наше дружеское предостережение».

Это был хороший совет, но Джозеф, пристрастившийся к «железному коню», не смог ему последовать. В последующие годы его инвестиции выросли с трех железных дорог до более чем ста. Временами он сам, казалось, путался в своих действиях. В какой-то момент он помог Джею Гулду купить контрольный пакет акций Missouri Pacific. Через год Джозеф выкупил большую часть облигаций, которые он продал Гулду. Когда Джозеф помог коммодору Вандербильту избавиться в Лондоне от некоторых облигаций New York Central — подобную сделку Джозеф совершил для Дрю, — банкир Вандербильта Дж. П. Морган отплатил Джозефу тем, что помог ему продать облигации Missouri Pacific Гулда на сумму 2 млн. долларов, хотя Гулд и Вандербильт (а также Морган) были злейшими врагами. Облигации Missouri Pacific продавались, как обычно, плохо, и Джозеф написал Уильяму уже знакомое письмо: «Мне до смерти надоело вести, казалось бы, бесконечную борьбу за западные железные дороги». Вскоре, однако, он снова вернулся в игру, продав Гулду и Коллису П. Хантингтону из Сан-Франциско контрольный пакет акций линии Сан-Франциско, которая должна была стать «недостающим звеном» через Сьерры от Union Pacific, где в то время доминировал Гулд, до Сан-Франциско. Селигманы не успели продать линию Гулду, как снова ее выкупили — и снова пытались продать, и, наконец, продали — компании Santa Fe по принципу «доля за долю».

Пока Джозеф предостерегал своих клиентов держаться подальше от железных дорог, он флиртовал с «короткой, но очень перспективной дорогой» под названием Memphis, Carthage & Northwestern. Вскоре после того, как он вложил в нее 250 000 долларов, компания M C & W оказалась не в состоянии заплатить за локомотив. В экстренном порядке Джозеф лично приобрел локомотив, который он назвал «Селигман», и сдавал его в аренду за скромные семьдесят долларов в неделю. (Эта идея была позаимствована у Вандербильта, чей локомотив назывался «Коммодор»). Некоторое время «Селигман» работал, но так и не смог вывести линию из убытков. В течение трех лет компания обанкротилась, а двигатель был продан на аукционе за два доллара.

В 1873 г. Джозеф писал: «Я питаю отвращение ко всем железным дорогам и никогда больше не буду испытывать искушения заняться продажей облигаций железных дорог. Я ежедневно участвую в двух-трех совещаниях по железным дорогам и поэтому не могу заниматься офисными делами так часто, как мне хотелось бы». Месяц спустя он мечтательно писал о «Великой национальной, Атлантической и Тихоокеанской железной дороге… линии, на которой никогда не бывает снега и которая имеет сравнительно легкие уклоны». Еще через год он писал Уильяму: «Было бы лучше, если бы мы вообще не касались [железнодорожных] облигаций… для нас было невозможно конкурировать с Barings, J. S. Morgan [отец J.P. и глава лондонского офиса Morgan] и другими на самых лучших дорогах США… мы тогда не понимали разницы между готовыми дорогами первого класса и недостроенными дорогами второго класса».

Джозеф Селигман не понимал не только разницы между готовыми и недостроенными дорогами. Но приведенное выше письмо указывает на одну область железнодорожных трудностей Селигманов: Дж. П. Морган, его банк и друзья. Вступив в союз с Гулдом, Селигманы нажили себе могущественного врага в лице Моргана. Конечно, Морган, в обмен на услугу (но никогда не иначе), иногда помогал им. Но возможности оказать услугу Моргану у селигменов были весьма ограничены. В союзе с Морганом был Август Бельмонт, человек, который никогда особенно не стремился к успеху селигменцев. Морган, Бельмонт и Ротшильды образовали ось финансовой власти, которую Джозефу Селигману было все труднее преодолеть.

15. «МОЙ БАНК

Поскольку Джозеф Селигман был ведущим еврейским финансистом в Нью-Йорке, большинство его клиентов также были евреями. Это, разумеется, означало, что, когда Джозеф Селигман попадал впросак в одном из своих не слишком удачных предприятий, впросак попадали и многие другие нью-йоркские евреи. В клубе Harmonie, избранном немецко-еврейском аналоге мужских клубов той эпохи, члены клуба начинали петь: «An Seligman hab' ich mein Geld verloren», когда Джозеф входил в комнату после одного из своих железнодорожных злоключений. Джозеф все меньше интересовался «Гармонией» и стал проводить больше времени в клубе «Юнион Лиг», членство в котором иногда казалось ему более предпочтительным.

Примерно в 1873 г. с Джозефом Селигманом стали происходить любопытные перемены. Ему было уже пятьдесят четыре года, он был состоявшимся миллионером, но его мировоззрение и отношение к жизни начали меняться. Возможно, это было связано с предложением Гранта занять место в казначействе несколькими годами ранее или с обедами в Белом доме, где такие люди, как миссис Поттер Палмер, находили его забавным. Не то чтобы он стремился занять место в нью-йоркском обществе, но он становился более американизированным, более джентилизированным, теряя часть своего ощущения еврейства. К этому времени никто из Селигманов не вел кошерного хозяйства. Джозеф продолжал оставаться постоянным членом храма Эману-Эль, но чаще всего «деловая суета» не позволяла ему посещать субботние службы. Кроме того, он познакомился с молодым человеком по имени Феликс Адлер, сыном немецкого раввина, который выдвигал идеи общества, основанного на этике, а не на религиозном благочестии, что показалось Иосифу интересным.

Изменившееся мировоззрение стало оказывать сильное влияние на подход Джозефа к бизнесу. В течение многих лет в коммерческих банках, выпускающих векселя, преобладали имена язычников — Виллинг, Моррис, Гамильтон (чьи духовные потомки и сегодня контролируют коммерческие банки). Коммерческий банкинг казался частной нишей банкиров-язычников, так же как еврейские банкиры, такие как Джозеф, нашли свою нишу в качестве торговых банкиров, занимающихся вексельной торговлей. Эти два направления банковской деятельности практически не пересекались, пока в 1870-х годах Джозеф не решил, что селигманам следует восстановить свой бизнес в Сан-Франциско и что это должен быть их первый коммерческий банк. Джозеф, понимая, что это будет отходом от «традиционной» еврейской банковской практики, выбрал название с английским подтекстом — Anglo-California National Bank, Ltd. — и, чтобы усилить английскость банка, передал его организацию своему брату Исааку в Лондоне.

Безусловно, финансовая смекалка Айзека свидетельствует о том, что он мог планировать практически все детали работы банка в Калифорнии (где Айзек никогда не был), находясь за шесть тысяч миль от нее, с помощью дистанционного управления. В процессе работы над проектом он стал относиться к нему как к «моему банку». (Когда Абрахам Селигман, считавший себя экспертом по Западному побережью, приехал в Лондон, чтобы обсудить запуск нового банка, Исаак был весьма раздосадован «вмешательством» брата и написал домой, что Абрахам приехал в Лондон «вероятно, потому что ему нечем заняться»).

В Лондоне Исаак провел публичное размещение акций Anglo-California и собрал внушительную сумму в 400 тыс. фунтов стерлингов (или около двух миллионов долларов в американской валюте по тем временам). Исаак бесконечно суетился по самым незначительным вопросам и писал Джозефу нотационным тоном: «Мне нет нужды напоминать тебе о той огромной моральной ответственности, которую ты теперь несешь. С Божьей помощью наша репутация будет укреплена успехом Вашего управления банком». Он сурово добавил: «Если Вы будете плохо вести дела, то можете быть уверены, что наше доброе имя сильно пострадает, и ничто не может быть так прискорбно, как пострадать в репутации». Очевидно, что в глубине души Исаака не покидало опасение, что евреев могут обвинить в том, что они перегнули палку.

Далее Исаак велел Иосифу присылать ему «еженедельные сводки» по сделкам и «внятные отчеты», а также призвал его быть «очень осторожным, не делать плохих долгов, не запирать свои деньги под неоплачиваемый залог и не… давать деньги в долг видным политикам с перспективой годами ждать возврата» — все это похоже на совет Иосифа своим братьям за несколько лет до этого.

Весной 1873 г. банк готовился к открытию, и Исаак написал несколько настойчивых писем с просьбой: «Найдите какого-нибудь человека А-1, который станет главным управляющим». Иосиф ответил, что он нашел двух человек «А-1» — своего старшего сына Давида, которому было всего двадцать два года, и своего шурина (который был также его двоюродным братом) Игнаца Штейнхардта. Исаак был недоволен этими назначениями. Дэвид, по словам Исаака, был «слишком зеленым» для управления банком, «хотя, по крайней мере, он родился в Америке». Игнац, по словам Исаака, плохо говорил по-английски, и его «надо держать в задней комнате». Он добавил, что надеется, что ребята наймут «хорошего секретаря-корреспондента, который сможет писать безупречные деловые письма, потому что мне будет стыдно, если директора будут читать такую белиберду, какую пишет дорогой Дэвид, и такой неграммотный английский, какой сейчас присылает Игнац».

Незадолго до открытия Джозеф совершил неожиданную поездку в Сан-Франциско, чтобы проверить, как обстоят дела, — Айзек «едва ли ожидал этого» и не считал это необходимым. Но инспекционная поездка убедила Джозефа в том, что Айзек был прав: Дэвид был недостаточно опытен, чтобы справиться с этим заданием, и вся семья была поражена тем, что Джозеф отозвал своего собственного сына и заменил его человеком, о котором никто никогда не слышал, — Ричардом Г. Снитом, первым язычником и первым не членом семьи, получившим важное место в компании Селигмана.

Айзек был ошеломлен, но все понял. «Нет ни малейших возражений против этого назначения, — писал он, — только Совету директоров лучше подождать, пока не придут заявления об отставке от Дэвида и от Вас не поступит информация о джентльмене, который должен его заменить… Вы должны помнить, что здесь все делается систематически, а не опрометчиво и легкомысленно».

В первые месяцы работы банка нью-йоркский фондовый рынок был неустойчив. К сентябрю цены начали падать, и ряд фирм потерпел крах. Джозеф писал Исааку, сообщая о «многочисленных неудачах, и конец еще не наступил. Jay Cooke & Co. приостановила свою деятельность вчера в полдень…. Будем благодарить Бога, что мы не понесли убытков». Банки отчаянно нуждались в наличности, и Джозеф пытался убедить президента Гранта разместить государственные средства в частных банках, хотя, по признанию Джозефа, такой шаг был бы «явно незаконным». К 23 сентября Джозеф писал Айзеку: «Сегодня вечером ситуация выглядит совершенно неблагоприятной, большинство банков отказываются выплачивать сегодня гринбеки или валюту, а чикагские банки, по сообщениям, приостановили свою работу». Начиналась Великая паника 1873 года.

Джозеф получил от Игнаца Стейнхардта из Сан-Франциско сообщение о том, что между ним и мистером Снитом возникли разногласия. Суть спора заключалась в том, кто из них должен был занять первое место; Игнац не понимал, почему на бланке банка имя Снита было помещено выше его собственного. Усталый Джозеф написал Игнацу: «Ваше письмо, пришедшее в разгар беспрецедентной паники, причиняет мне такую боль… Вы должны попытаться найти общий язык».

Игнац хотел, чтобы его имя было не только на самом верхнем месте канцелярских принадлежностей, но и, что немаловажно, более крупными буквами. Аргументы Снейта в пользу того, чтобы занять верхнее место, сами по себе были тревожными. В банковском сообществе Сан-Франциско «будет лучше выглядеть», настаивал Снит, если список руководителей банка возглавит «христианское имя». Джозеф предвидел подобный спор и надеялся его избежать. Исааку Джозеф писал: «Наш друг Снит воображает, что в американском сознании существует предубеждение против иностранцев и израильтян (а мы уверены, что его не должно быть, и среди разумных американцев его нет)». Он добавил: «Прошлым летом мы обнаружили, что он [Снит] имеет возвышенное мнение о себе. У Стейнхардта та же черта характера».

Джозеф не мог решить, кто из них прав, или, возможно, кого следует винить больше. Он не мог заставить себя уволить брата своей жены. В случае со Снитом речь шла о годовом контракте с банком, который необходимо было выполнить. Джозеф написал обоим письма с резкими формулировками, после чего Снитх, посчитав, что его превосходят селигманцы и их родственники, с трудом подал в отставку. Иосиф, возмущенный, написал Снету следующее:

Ваше письмо… очень потрясло и огорчило меня… После обещания дать банку испытание в течение двенадцати месяцев вы вдруг просите принять вашу отставку, якобы по той причине, что вы не одобряете кандидатуру управляющего-совместителя…. Вы теперь с удовольствием говорите, что у банка было бы больше друзей среди американцев, если бы не их глупые предубеждения против религии банка…. Не думаете ли вы, мистер Снит, что вы ошибаетесь в этом отношении и делаете несправедливость по отношению к торговому сообществу Сан-Франциско?

Это было бесполезно. Снит отказался отозвать свое заявление об уходе.

Уильям Селигман в Париже выбрал самый неудачный момент для того, чтобы объявить, что он тоже хочет уйти из фирмы своих братьев, причем по подозрительно туманным причинам. Рассердившись, Джозеф переложил проблемы Уильяма на Исаака, сказав при этом:

Теперь у меня не будет времени писать брату Уму. С его стороны преступно беспокоить нас сейчас, когда весь наш интеллект и энергия требуются в условиях небывалого кризиса. Я предложу этому эгоистичному брату Вм. выполнить свою угрозу. Прошу сообщить ему, что он ошибается, когда рассчитывает, что мы его перекупим. Мы ничего подобного делать не будем. Мы хотим, чтобы он приехал сюда в январе и взял свою ⅛ долю активов, состоящих из облигаций и акций железных дорог, акций горнодобывающих предприятий, имущества, плохих и хороших долгов, и лично занялся их взысканием, и, даю слово, он найдет себя в лучшем состоянии здоровья, чем если будет есть тяжелые обеды, пить тяжелые вина, писать нам тяжелые письма и ничего больше не делать».

Из Парижа Уильям легкомысленно объяснил, что одна из причин, по которой он хочет, чтобы братья выкупили его, заключается в том, что он хочет купить своей жене бриллиантовое колье. Уильям, похоже, не знал о панике и имел наглость сказать, что был «разочарован» размером своей «одной восьмой доли активов» на конец 1873 года, года паники. (В те времена все предприятия Селигманов велись как единое целое, а прибыль делилась между братьями поровну). Джозеф писал Исааку:

Теперь у брата Уильяма нет практического смысла, и если бы он действовал так, как проповедует, дела пошли бы лучше. Мне сообщили, что, будучи сильно обескуражен нашими заявлениями, он продолжает устраивать грандиозные балы и званые обеды, которые не соответствуют дурному вкусу и не приносят пользы ни ему (ни нам). Мы этого не делаем, и хотя расходы наших трех семей с таким количеством взрослых детей неизбежно довольно велики (мои собственные не больше, чем у Джеймса и Джесси), мы стараемся их сократить и уж точно не выбрасываем деньги на вечеринки, балы и ужины, которые не приводят ни к какой пользе.

В конце концов, распутывать семейные дела, когда они становятся слишком запутанными, когда синдром «нашей дорогой Бабетты» дает о себе знать, обычно приходилось Джозефу. Джозеф отправил Авраама, своего добродушного брата, в Сан-Франциско, а также нанял Фредерика Ф. Лоу, бывшего губернатора Калифорнии, для совместного управления банком с Авраамом и Игнацем. Джозеф всегда хотел видеть в реестре банка имя язычника, и, что интересно, имя Лоу теперь занимало первое место на бланке. Авраам не возражал. Почему же Игнац не возражал? На личный счет Игнаца была перечислена сумма — 3 000 фунтов стерлингов, чтобы заставить его согласиться на второй счет. Иосиф распорядился, чтобы эта сумма была вычтена из его собственной доли прибыли (но его братья настояли на том, чтобы 3000 фунтов стерлингов были вычтены из всех поровну). Регина Селигман получила свое бриллиантовое колье. Хотя семейное правило запрещало частные спекуляции, в случае с Уильямом было сделано исключение. Ему разрешили спекулировать некоторыми акциями; они пошли вверх, и прибыли хватило на драгоценности и на новые вечеринки. Ричард Г. Снит исчез из истории финансов. Паника 1873 года утихла, и экономика снова начала расти.

Но проблемы, с которыми столкнулись селигменцы, открывая свой первый коммерческий банк, оказались пророческими. В конечном итоге Англо-Калифорнийский банк оказался не столько финансовым убытком, сколько неприятностью, отнимающей время. Через несколько лет они отказались от контроля над банком, хотя и сохранили часть его акций. Сегодня он существует как Crocker-Anglo Bank.

Джозеф Селигман продолжал становиться все более американизированным, все более джентльменским. В его письмах домой жене во время инспекционной поездки в Сан-Франциско в 1873 г. проявилось совершенно новое для него понимание ценности земли. Наряду с красотами калифорнийских пейзажей он размышлял о радостях, связанных с недвижимостью:

My Beloved Babet:

Вчера вечером мы поехали за город к нашему другу Сниту, примерно в 25 милях отсюда. Как бы я хотел, чтобы ты была с нами! Он владеет 110 акрами земли, за которые четыре года назад, когда эта земля была еще пустыней, он заплатил 11 000 долларов. Представьте себе рощи прекрасных дубов и других деревьев, некоторые из которых разветвляются на 100 футов. Затем представьте себе столько же роз, розовых, фиолетовых и других цветов… всевозможные немецкие ягоды и сливы, апельсины, инжир, груши, всевозможные орехи и оливки, словом, все, что только может пожелать сердце… Настоящий рай!!! Кроме того, лошади и коровы, четыре из которых оценивались в 800 долларов за штуку и давали по 16 кварт в день.

Если Бог даст нам здоровье, вы непременно должны провести здесь зиму…

Прощай, любимая,

Ваш Иосиф

Он действительно изучал показатели этого наименее еврейского бизнеса — фермерства. Через несколько дней он с еще большим энтузиазмом взялся за статистику:

Мой любимый Бабет:

Позавчера мы с Абе поехали на поезде в Сан-Хосе и Санта-Клару. Невозможно описать тебе, какой это рай — участок земли длиной в шестьдесят миль и шириной в шесть миль, где фермер может собрать два урожая пшеницы, овса, кукурузы за одно лето и двенадцать урожаев травы и сена, и все это без единой капли дождя с апреля по октябрь. Кто этого не видел, тот и представить себе не может. Я видел там столетнее растение, которое десять недель назад было высотой в два фута, а теперь достигает тридцати трех с половиной футов и продолжает расти в высоту.[18] Есть фермеры, которые продают за год зерна на 100 000 долларов, а один джентльмен, которого мы встретили, сказал нам, что он делает 30 000 галлонов вина в год…..

Конечно, когда Джозеф вернулся домой, его встретила паника, и Бабет так и не смогла перезимовать в Калифорнии.

Один из самых мрачных дней паники совпал с двадцать пятой годовщиной свадьбы Джозефа и Бабет. Они всегда жили в съемных домах, а в то время жили на Западной Тридцать четвертой улице, 26, где их хозяином был Джон Джейкоб Астор. Почти напротив, по соседству с Асторами, был выставлен на продажу особняк шириной сорок пять футов. Джозеф (чьи личные финансы не пострадали от паники) купил его за 60 тыс. долл. и преподнес Бабет в качестве подарка на юбилей. Но, в отличие от мужа, сердце маленькой Бабет по-прежнему лежало в Старом Свете. Она слишком привыкла прятаться от мытаря, чтобы жить в особняке. Она была встревожена подарком и отказалась переезжать, так что через несколько месяцев Иосиф с сожалением продал дом по постпанковским ценам за 62 тыс. долл. (Через несколько лет за дом выручили 750 000 долларов; сейчас на этом месте стоит отель Ohrbach's).

Трудно понять, как в эти напряженные годы Джозеф находил время для филантропии, но он это делал. В своем растущем желании считаться американцем больше, чем евреем, он поддержал одно особенно трогательное дело. Непостоянная и остроумная Мэри Тодд Линкольн за годы пребывания в Белом доме не успела полюбиться Вашингтону, а после убийства президента столичные чиновники предпочитали ее не замечать. Линкольн оставил наследство в размере более 80 тыс. долл. США, которого должно было хватить на комфортное, если не стильное, существование его вдовы, но в 1868 г. она оказалась в таком затруднительном финансовом положении, что дала объявление в газете New York World с просьбой о помощи. После этого она предприняла неудачную попытку продать свои личные вещи, включая одежду, на аукционе, что еще больше шокировало и возмутило общественность. Одним из немногих людей, пришедших на помощь миссис Линкольн, был Джозеф Селигман.

Когда она вместе с маленьким сыном Тадом переехала в Европу, Джозеф оплатил расходы на путешествие. Когда она поселилась во Франкфурте, Джозеф поручил своему брату Генри ухаживать за ней, и в течение нескольких лет Джозеф и его братья присылали ей деньги. В 1869 году в Конгресс был внесен и отклонен законопроект о пенсионном обеспечении вдов президентов, после чего Джозеф Селигман обратился с письмом к Гранту:

Прилагаемое письмо миссис Линкольн было передано мне моим братом, проживающим во Франкфурте, с просьбой ходатайствовать перед Вашим Превосходительством от ее имени. Мой брат сообщает, что средства миссис Линкольн, по-видимому, исчерпаны и что она живет совершенно уединенно. Если Ваше Превосходительство сможет последовательно рекомендовать Конгрессу облегчить насущные нужды вдовы великого и доброго Линкольна, я не сомневаюсь, что рассматриваемый сейчас законопроект пройдет к удовлетворению партии и всех добропорядочных граждан».

Из Франкфурта Генри Селигман на английском языке, заржавевшем за годы жизни в Германии, написал еще более трогательное письмо сенатору Карлу Шурцу:

Я хотел бы написать Вам сегодня от имени вдовы нашего покойного доброго и печального президента Линкольна. Она живет здесь очень скромно и экономно, и, насколько мне известно, не имеет достаточных средств для комфортной жизни…. Я знаю, что не принято раздавать деньги или назначать пенсии, за исключением партий, заслуживающих их, и могу заверить, что нет более достойной цели, которую может предоставить наше правительство, чем дать жене этого великого и доброго человека, погибшего на службе своей стране, достаточно средств, чтобы жить хотя бы респектабельно. Если бы вы, дорогой сэр, увидели ее, как я в прошлый Новый год, живущей на маленькой улице в третьем этаже, в грязных комнатах, почти без мебели, в одиночестве, убитой горем и почти с разбитым сердцем, вы бы сказали вместе со мной: может ли жена нашего великого человека жить так, и не обязана ли наша нация ему, отдавшему свою жизнь за свободу, что наша великая и богатая страна не может выразить хотя бы свою благодарность его священному имени каким-нибудь маленьким свидетельством в виде предоставления его семье удобного дома. Она… живет очень замкнуто и скромно, почти никого не видит, и потрясение от этого ужасного ночного происшествия, лишившего нас одного из величайших и лучших людей, ужасно сказалось на ее здоровье и уме… Я написал также сенаторам Орегона… и сенатору Корбилу из Калифорнии… Мой брат Джозеф может сообщить вам, что все мы настаиваем на этом только из-за нашей преданности имени Линкольна, которого мы все так любили и уважали, и мы не хотели бы видеть его семью в нужде в чем-либо… С самыми добрыми пожеланиями вашему высокочтимому я желаю вам здоровья и процветания, я остаюсь вашим самым почтительным образом.

Генри Селигман

Письма возымели свое действие: в 1870 г. был принят законопроект о пенсионном обеспечении. Характерно, что миссис Линкольн, ставшая впоследствии сумасшедшей, так и не поблагодарила Селигманов. Но из их писем ясно, что они и не ожидали от нее благодарности; они выражали не более чем «преданность имени Линкольна».

Америка, «страна бесконечных обещаний», стала для Джозефа Селигмана священным объектом. Это была одна из немногих вещей, в отношении которых он позволял себе сентиментальность. В 1874 г. его третья старшая дочь, Софи, дала согласие на брак с Морицем Вальтером, сыном из другой известной немецкой еврейской семьи (I. D. Walter & Company — торговцы шерстью). В то время как готовилась вечеринка по случаю помолвки Софи, молодой судья Верховного суда Алабамы прибыл в Нью-Йорк из Монтгомери, чтобы попытаться получить у нью-йоркских банкиров кредит для своего штата. Он обратился к проюжному банку Lehmans, который, помимо брокерской деятельности по продаже хлопка, вскоре после окончания Гражданской войны взял на себя обязанности фискального агента Алабамы. Но Леманы ничем не смогли помочь, и судья уже собирался вернуться домой с пустыми руками, когда его друг предложил обратиться к Селигманам. С их репутацией ярых сторонников дела Союза они казались маловероятным источником информации, но судья был готов попробовать.

Джозеф Селигман принял его, выслушал его просьбу, а затем со свойственной ему формальностью сказал: «Не окажете ли вы мне и моей семье честь поужинать с нами сегодня вечером? Мы объявляем о помолвке нашей дочери. Возможно, на вечеринке мы сможем дать вам более определенный ответ по поводу кредита».

Вечеринка была большой, на ней присутствовали десятки Селигманов, Уолтеров, родственников и друзей. Звучали приветствия, тосты, речи. Затем выступил глава семьи Джозеф, который рассказал о наследии Софи, о Байерсдорфе, который он знал еще мальчиком, о своей первой поездке в Америку со ста долларами, зашитыми в штаны, о днях, проведенных в Мауч-Чанке, о своих приключениях на юге в качестве торговца. Пока озадаченный судья слушал, Джозеф начал длинный рассказ о молодом еврейском разносчике в Сельме, которого в результате несправедливого обвинения и религиозных предрассудков собирались приговорить к тюремному заключению, пока в его защиту не встал молодой сын судьи из Алабамы. «Этим бездомным разносчиком, — сказал Джозеф, — был я сам, а сын судьи — судья Верховного суда Алабамы, который сегодня присутствует за нашим столом». Повернувшись к южанину, он сказал: «Сэр, если вы заглянете ко мне в офис утром, мы с братьями с удовольствием предоставим вашему штату миллион долларов под 6 % годовых».

«Это был именно тот грандиозный жест, — прокомментировал один из его сыновей, — который любил делать мой отец».

Но это было нечто большее. Семья, друзья, брак, бизнес — все это Джозеф воспринимал как ингредиенты, входящие в состав густой смеси. Помолвки, браки, рождение детей — все это обогащало смесь; в таких случаях почти всегда происходили денежные операции, которые только скрепляли элементы — чем больше денег, тем крепче связь.

Южанин чувствовал себя немного странно и неуместно на вечеринке «среди еврейской высшей буржуазии», как он писал позже. Для Джозефа это была часть его нового представления о себе. Он уже работал в советах директоров (например, «Кэти») с такими людьми, как Джордж К. Кларк и Август Бельмонт. Его фирма начала выступать в качестве спонсора многомиллионных проектов с Дж. П. Морганом, который становился крупной финансовой фигурой. С Феликсом Адлером он обсуждал создание Общества этической культуры, которое Джозеф считал не «обращением», а, возможно, американской заменой старосветского иудаизма. Обед в Белом доме или ужин с язычником, коммерческие банки, смех миссис Поттер Палмер, калифорнийские пшеничные поля, коровы по шестнадцать квартов в день и быстрорастущие вековые растения, желание иметь собственный дом, забота о миссис Линкольн, даже его суетливая деятельность с «железными дорогами», которые росли по американскому ландшафту даже быстрее, чем самые быстрорастущие вековые растения, — все это, по мнению Джозефа, складывалось в совершенно ассимилированного еврея в Америке.

16. АССИМИЛЯТОРЫ

Во время паники 1873 г. журнал Harper's Weekly опубликовал трехпанельную карикатуру, изображающую три типа людей, которые, как предполагается, были причастны к этой катастрофе. На первой панели, над надписью «Пропажа», сидел удрученный мелкий бизнесмен с головой в руках, задумчиво глядя на свой пустой стол. На второй — «Платежный кассир», вспотевший, в рукавах рубашки, судорожно выплачивающий горсти гринбеков в условиях народного бегства в коммерческие банки. В третьей, над словом «Gained», сидел частный банкир, положив руки на колени на свои толстые мешки с золотом. Хотя на витрине этого банка красовалось вымышленное название «Catch 'Im & Pluck 'Im, Bankers», замысел карикатуриста был очевиден сразу, так как злорадное бородатое лицо банкира имело ярко выраженный семитский оттенок.

Если кто-то из немецких банкиров-евреев и обратил внимание на это оскорбление, то никто из них не прокомментировал его.

Формальный антисемитизм основывается на некоторых специфических предпосылках: евреи выделяются из всех остальных людей как «нация», и к ним нельзя относиться как к согражданам; евреи с рождения непатриотичны по отношению к своей стране. В ней утверждается, что евреи организовали «международный заговор» с целью захвата мира с помощью таких причудливых мер, как «использование спиртных напитков для запудривания мозгов христианских лидеров». (В 1903 году эти обвинения были подкреплены публикацией тщательно выдуманного «документа» — «Протоколов сионских ученых старейшин»). Однако антисемитизм не всегда носит формальный характер и не всегда проявляется столь определенными симптомами. Часто это нечетко выраженная «неприязнь», основанная на недоверии или, если речь идет о богатых евреях, на зависти. Даже в Новой Англии, где евреи вызывали всеобщее восхищение, появились антисемиты, причем по весьма своеобразным причинам. Так, например, Джон Джей Чепмен в течение многих лет был, можно сказать, ярым просемитом. Он утверждал, что евреи представляют собой концентрацию всех человеческих добродетелей, и настаивал на том, что они умнее, храбрее, сильнее, добрее, набожнее и нравственнее всех остальных народов. Он считал их одним из величайших чудес света и сравнивал с Парфеноном и пирамидами. Затем г-н Чепмен отправился в Атлантик-Сити, где увидел еврейские семьи, загорающие на пляже. Открытие того, что евреи ничем не отличаются от других людей, настолько озлобило его, что он ополчился против них и осудил их как глупых, некритичных и «неполноценных».

В годы после Гражданской войны, когда такие люди, как Джозеф Селигман, преуспевали и совершали подвиги, о которых писали газеты, среди людей менее успешных неизбежно возникала определенная зависть. А среди более влиятельных людей возникали страх и растущая решимость держать таких людей, как Джозеф Селигман, «на своем месте». Джозеф теперь сотрудничал с Джоном Пирпонтом Морганом, любопытным и сварливым сыном эмигранта из Новой Англии, который занялся частным банковским делом и вернулся в Нью-Йорк в благоприятный момент, как раз перед началом войны. Если Селигманы пострадали от своей связи с Джеем Гулдом и «золотым заговором», имевшим место несколькими годами ранее, то новые отношения с Морганом им не помогли. На Уолл-стрит Моргана скорее боялись, чем обожали, да и его собственный послужной список честных сделок был не совсем чист. Кроме того, хотя Морган и не был антисемитом, он был настоящим снобом. К Джозефу Селигману с немецким акцентом он относился свысока и снисходительно и всегда настаивал на том, чтобы Джозеф приходил в его офис для обсуждения дел; к Джозефу он не ходил. Джозеф, тем временем, недолюбливал Моргана и был вынужден прокомментировать: «Morgan-J. П. Дрекселя, Морган — грубый, неотесанный парень, постоянно ссорится с Дрекселем в офисе».

Термин «социальный альпинист» появился в то время, когда нью-йоркское общество поздравляло себя с тем, что «каждый и его кузен», находящийся за его пределами, отчаянно хотел попасть в него. Были «хорошие люди», были «простые люди», и, как правило, все люди с акцентом были простыми. Немецкие евреи, стремившиеся к социальному признанию или даже равенству, наталкивались на растущую стену отчуждения. Более того, эта стена возводилась не только неевреями.

Сефардские купеческие семьи, «отличающиеся надменностью, высоким чувством чести и статными манерами», по словам современного летописца, занимали тихое, но надежное место в обществе, несмотря на Уорда МакАлистера. Многие представители старого нью-йоркского языческого общества, в том числе Гамильтон и ДеЛанси, женились на сефардских еврейках. Сефарды были во всех лучших клубах. В самом эксклюзивном нью-йоркском клубе Union Club, наряду с г-ном Макалистером, было несколько Хендриксов, Лазарусов и Натанов. (В 1863 г. группа диссидентов вышла из клуба, когда Union Club отказался исключить Джуду П. Бенджамина не за то, что тот был евреем, а за то, что он был южанином и одним из финансовых магов Конфедерации; затем эта группа организовала клуб Union League и в порыве патриотизма северян немедленно приняла в него финансового мага Севера Джозефа Селигмана). Моисей Лазарус, отец Эммы, был одним из основателей клуба Knickerbocker, второго по престижности в Нью-Йорке. Сефарды максимально использовали свое укоренившееся положение, и если немецкие евреи считали неевреев в нью-йоркском обществе равнодушными, то сефардские евреи были для них практически неприступны.

К 1870-м годам немецких евреев стали называть «сорокавосьмилетними», по названию поворотного года их миграции из Германии. Проводилось тщательное различие между евреями «натановского типа» и «селигмановского типа», между «лучшим классом евреев» и «вульгарными евреями», между «сефардами» и «немцами» и, наконец, между «изысканными еврейскими леди и джентльменами» и «евреями». Чем больше немцы настаивали на том, что они «евреи», а не «иудеи», тем больше сефарды пытались отмежеваться от приезжих с акцентом, подчеркивая свое древнее испанское наследие.[19] В 1872 г. один из нью-йоркских светских журналов опубликовал новость о «модной еврейской свадьбе», указав, что жених и невеста принадлежали к «старым американским сефардским семьям». Стало ясно, что немцы-иммигранты, как бы им этого ни хотелось, на самом деле не совсем «американцы». Точно так же и по тем же причинам коренные нью-йоркские католические семьи свысока смотрели на недавно прибывших католиков из Германии и «ирландцев в трущобах», которые приехали, спасаясь от картофельного голода.

В освещенном газом Нью-Йорке 1876 г. на углу Пятой авеню и Двадцать шестой улицы сюрреалистично пророс ручной факел Статуи Свободы, подаренной Францией, — это было частью кампании по сбору средств на установку остальной части статуи на острове в гавани, где она будет приветствовать иммигрантов в Новый Свет. (Франция выделила 450 тыс. долл. на возведение статуи, но ожидала, что США внесут еще 350 тыс. долл. на строительство пьедестала. В течение нескольких лет, пока американцы спорили, кто должен оплатить этот счет, остальная часть 225-тонной дамы Бертольди покоилась на складе.) Эмма Лазарус написала свои строки «Отдайте мне ваших усталых, ваших бедных…», которые должны были быть начертаны на основании спорного дара. Строки мисс Лазарус звучали величественно. Но — так казалось в то время — они несли в себе и несколько снисходительный тон. Селигманы, Леманы и Гольдманы, возможно, прибыли усталыми и бедными, но им не нравилось, когда их называли «жалкими отбросами» какого-то кишащего европейского берега. Многие немецкие евреи 1870-х годов, возможно, не сразу уловив укор там, где его не было, восприняли слова госпожи Лазарус как ехидный комментарий к их собственному скромному иммигрантскому происхождению. Сбор средств на возведение статуи на острове Бедлоэ стал в основном сефардским проектом, от которого немцы отказались. Такие силы еще больше притягивали немцев друг к другу, к их собственному «еврейскому выбору» со своими эксклюзивными стандартами.

Была и другая сила, направленная против них. После паники 1873 года банкиры как класс оказались под ударом. Быть «торговым банкиром» или «финансистом» стало не слишком похвальным занятием. «Уолл-стрит» из улицы предпринимательства превратилась в национальный символ алчности и зла — «самую злую улицу в мире». Такие люди, как Джозеф Селигман, занимались делом, которое становилось все менее и менее «респектабельным».

В Union Club, конечно, был один немецкий банкир-еврей. Его звали Август Бельмонт. (Их было больше, если считать его сыновей — Перри, Оливера Х.П. и Августа-младшего.) Однако к 1870-м годам произошла еще одна странная перемена в его характере. Хотя он по-прежнему возглавлял банкирскую компанию August Belmont & Company, он стал предпочитать, чтобы его называли «дипломатом». (В 1853 году он стал поверенным в делах США в Гааге, а с 1855 по 1858 год был там постоянным американским министром). Он увлекся королевским спортом, и цвета Бельмонта — а это были королевские цвета: алый и бордовый — были установлены. Ливрея кучеров Бельмонта состояла из бордовых мундиров с алой подкладкой и серебряными пуговицами, украшенными «гербом Бельмонта» (многие говорили, что он сам разработал его, изучив гербы европейских королевских семей), и черных атласных бриджей с серебряными пряжками на коленях. Все его кареты были выкрашены в бордовый цвет с алой полосой на колесах. Одна из корреспонденток того времени описала внешний вид Августа Бельмонта в его карете-четверке как «властный. Сразу вспоминается… король». Имидж Бельмонта был завершен, но пути его оставались сложными, противоречивыми.

Эдит Уортон в романе «Век невинности» представила тонко замаскированный портрет Августа Бельмонта в виде вымышленного персонажа Джулиуса Бофорта — человека, от которого, как замечает одна из героинь миссис Уортон, ускользнули «некоторые нюансы». Сказала миссис Уортон:

Вопрос был в том, кто такой Бофорт? Он выдавал себя за англичанина, был приятен, красив, незлобив, гостеприимен и остроумен. Он приехал в Америку с рекомендательным письмом от английского зятя старой миссис Мэнсон Минготт, банкира, и быстро занял важное положение в мире бизнеса; но его привычки были распущенными, язык — горьким, происхождение — загадочным.

Жена Бофора, которая «с каждым годом становилась все моложе, светлее и красивее», в вечер ежегодного бала всегда появлялась в опере, «чтобы показать свое превосходство над всеми домашними заботами». Так же поступала и миссис Август Белмонт. На поле социальных битв Ньюпорта Кэролайн Бельмонт также нажила себе кровных врагов, и в колонии Род-Айленд существовал целый список людей, с которыми Бельмонты никогда не общались. О Бофорте/Белмонте одна из героинь миссис Уортон легкомысленно говорит: «У каждого из нас есть свои любимцы среди простых людей». Но, добавляет миссис Уортон, «Бофорты были не совсем простыми людьми; некоторые люди говорили, что они были еще хуже».

К середине 1870-х годов «тайна» прошлого Августа Бельмонта — его еврейское происхождение — была, пожалуй, самым страшным секретом в Нью-Йорке. Но поскольку это считалось неприличной темой за столом, все в обществе делали вид, что тайна действительно существует. При упоминании прошлого Бельмонта они многозначительно прочищали горло и оставляли все как есть.

Конечно, самое главное в Августе Бельмонте, что поразило других немецких банкиров-евреев, — это удивительная смена религии, ослепительный смешанный брак, прыжок из гетто в благоухающий верхний воздух нью-йоркского общества. Остальные тоже стремились быть принятыми в новом городе, но не были готовы к столь радикальному шагу, как он. В частном порядке они были потрясены зрелищем Бельмонта; оно показалось им бесчестным. Одно дело — желание ассимилироваться, но совсем другое — отказ от целой традиции; одно дело — принять новую культуру, но другое — предать старую. И все же они относились к Бельмонту со смешанными чувствами — отчасти восхищаясь его смелостью, отчасти не доверяя его мотивам.

Между тем манера поведения Бельмонта по отношению к своим бывшим единоверцам была обезоруживающей. «Бельмонт был сегодня слишком весел», — писал Джозеф Селигман в 1873 году. Когда они встречались на заседаниях правления железной дороги, Август Бельмонт всегда приветствовал Джозефа своим жестким голосом: «Hullo, Seligman! Джозеф из почтения всегда называл Бельмонта «мистер Бельмонт», но однажды в 1874 году, почувствовав себя смелым, Джозеф воскликнул: «Hullo, Belmont!». Лицо Бельмонта застыло. Он выбрал интересный способ наказать Джозефа за излишнюю фамильярность. В течение следующих нескольких месяцев он старательно искажал имя Иосифа в переписке, называя его «Селлигман», «Селигман» или «Сулигман».

Затем возник вопрос о Дж. П. Моргане. Хотя Морган был готов участвовать вместе с Селигманами в некоторых выпусках облигаций, иногда казалось, что он больше хочет иметь дело с Бельмонтом. На самом деле Морган, прекрасно понимая суть соперничества Бельмонта и Селигмана, начинал использовать обоих в своих интересах, при каждом удобном случае выставляя одного против другого. Но Джозеф был убежден, что такое холодное отношение Моргана к нему объясняется тем, что он был евреем, а Бельмонт — нет.

Август Бельмонт определил дилемму для других немецко-еврейских банковских семей Нью-Йорка: от какой части еврейства отказаться, какую часть американизации принять.

С течением времени сефарды в Америке постепенно изменяли свои религиозные службы в соответствии с преобладающим протестантским укладом. В начале 1800-х гг. в храме Шеарит Исраэль в богослужение был введен английский язык. Канторы, или хазоним, стали принимать достоинство и одежду протестантских священнослужителей и называться «преподобными». Публичный аукцион почестей, который стал казаться недостойным, был прекращен. Медленно развивались и другие изменения. Но немецкие евреи, несмотря на то, что в нескольких крупных городских общинах Германии и Англии уже были сделаны шаги в сторону реформирования, посчитали, что им необходимо провести американизацию своей нью-йоркской синагоги, причем сделать это смело и резко.

Отчасти они хотели догнать сефардов в процессе ассимиляции-социального принятия. Кроме того, они беспокоились за своих детей. Еще в 1854 г. газета «Исраэлит» мрачно предсказывала: «Менее чем через полвека в этой стране не останется ни одного еврея», если синагоги быстро не приспособятся к новой эпохе в Америке.

Храм Эману-Эль стал символом стремления немцев «стать в один ряд с прогрессом». Когда в 1870 г. было открыто новое здание храма на Пятой авеню, в строительный комитет которого входили такие люди, как Джозеф и Джесси Селигман, газета New York Times назвала его одной из ведущих конгрегаций мира, «первой, кто выступил перед миром и провозгласил господство разума над слепой и фанатичной верой». Разум был ключом к разгадке, и новый храм казался маяком новой эры, когда все люди, независимо от расы и вероисповедания, объединятся во «всеобщем общении» разума. Иудаизм, который провозглашал храм, был «иудаизмом сердца, иудаизмом, который провозглашает дух религии более важным, чем буква». В 1873 г. храм Эману-Эль пригласил на свою кафедру Густава Готтейла из Манчестера (Англия), чтобы тот проповедовал этот просвещенный иудаизм «с безупречным английским акцентом, понятным всем жителям Нью-Йорка».

Попытка соединить противоположные миры очевидна и в самой физической структуре храма Эману-Эль. Внутри, с его скамьями, кафедрой и красивыми люстрами, где женщины в головных уборах поклоняются вместе с мужчинами (без головных уборов), а не в отдельной занавешенной галерее, он очень похож на церковь. Но снаружи, в качестве нежного жеста в сторону прошлого, мавританский фасад напоминает синагогу.

Однако благородные чувства зачастую легче выразить в риторике и архитектуре, чем в жизни. В некотором смысле храм как бы подчеркивал тот факт, что евреи продолжают жить в двух общинах — еврейской и языческой, и прихожане храма, пытаясь быть понемногу каждым из них, начинали казаться не такими, как все. Эта двойственность ощущений только еще больше изолировала реформистского еврея. Эмоционально и теологически результаты этой адаптации были сложными. Когда во время Гражданской войны реформистский раввин Сарнер проходил освидетельствование в армейской комиссии капелланов, в конце собеседования после его имени стояла пометка «лютеранин».

Хотя община храма Эману-Эль, по-видимому, не была уверена в том, насколько «еврейской» и насколько «американской» она хочет быть, она, кажется, была совершенно уверена в том, что хочет сохранить третью культуру — немецкую. Немецкие евреи Нью-Йорка уже в 1870-х годах стали говорить друг другу: «Мы действительно больше немцы, чем евреи», и были убеждены, что Германия XIX века воплотила в себе лучший расцвет искусства, науки и техники. В семьях по-прежнему говорили по-немецки. Музыка, которой занимались дети в семейных музыкальных комнатах, была немецкой. Когда Селигман, Лоеб или Леман отправлялись в Европу, они плыли по линии Гамбург-Америка — это была лучшая линия. Когда ему нужно было отдохнуть, он отправлялся на немецкий курорт — Баден, Карлсбад или Мариенбад. На ужинах подавали немецкие вина. В случае болезни больные спешили в Германию, где находились лучшие врачи.

Элитным клубом немецких евреев был «Гармония», основанный в 1852 году и являвшийся одним из старейших светских клубов Нью-Йорка. В течение сорока одного года он назывался Harmonie Gesellschaft, официальным языком был немецкий, а в холле висел портрет кайзера. Однако в некоторых отношениях «Гармония» была столь же прогрессивной, как и храм Эману-Эль, где ее члены совершали богослужения. Это был первый нью-йоркский мужской клуб, который стал допускать дам к ужину, и славился своей кухней (особенно славилась селедка со сметаной, которую клуб раскладывал по банкам, а дамы уносили домой).

Преуспевающие немецкие евреи продолжали возвращаться в Германию по своим брауцхаусам. Однажды летом в Германии Иосиф Селигман встретил своего друга Вольфа Гудхарта из Нью-Йорка, который приехал именно с такой миссией, какую Иосиф выполнял два десятка лет назад. Джозеф порекомендовал Гудхарту одну девушку, но в письме домой Джозеф сказал:

Он говорит, что у него свой ум и он не женится, пока не получит даму первой воды — красивую, высокообразованную, энергичную. На самом деле ему нужно что-то очень изысканное, ne plus ultra. Я думаю, что на обратном пути он может заехать в Сент-Джеймсский дворец и осмотреться там! Его брат, Зандер, в Лихтенфельсе, который больше похож на человека, склонного к манерам, говорит ему, что он дурак, если не попробует найти себе такую же, но с деньгами. (У Зандера есть один на примете с Sechs Tausend Gulden).

В своих нью-йоркских домах Loebs, Goldmans и Lehmans нанимали французских поваров, ирландских горничных, английских дворецких, но немецких гувернанток. Когда дети достигали студенческого возраста, их отправляли в университеты Берлина, Гейдельберга и Лейпцига.

Что касается начальных школ, то с 1871 года у немецких евреев была своя собственная школа на Пятьдесят девятой улице — Sachs Collegiate Institute, которой руководил доктор Юлиус Сакс. Герр доктор Закс был суровым, старосветским школьным учителем, чьи мальчики, одетые в черные костюмы и накрахмаленные воротнички-стойки, редко обходились без розги. Он уделял особое внимание классике, языкам (в том числе немецкому) и тевтонской дисциплине. Сам он свободно владел девятью языками, в том числе санскритом. На пике своей карьеры доктор Сакс выпускал Леманов, Кульманов, Зинссеров, Мейеров, Гольдманов и Лоебов, которые уже в пятнадцать лет были готовы к поступлению в Гарвард. Юлиус Сакс также основал в Нью-Йорке координационную школу для девочек, хотя она была менее успешной. Прививать девочкам немецкое наследие считалось менее важным, и дочерей отправляли в Бреарли или в зарубежные школы. После дня, проведенного в школах доктора Закса, дети возвращались домой для дальнейшего обучения под руководством немецких репетиторов.

Неким исключением в своем подходе к образованию, как, впрочем, и к другим вещам, были селигманы во главе с Иосифом, стремление которого к американизации было непреодолимым. Несколько его братьев рано американизировали свои имена. Генрих был Германом, Вильгельм — Вольфом, Джеймс — Якобом, Джесси — Исайей, а Леопольд — Липпманом. Став родителями, они стали называть своих детей в честь великих героев принятой ими страны. Среди сыновей Джозефа были Джордж Вашингтон Селигман, Эдвин Роберт Андерсон Селигман (в честь Роберта Андерсона, защитника форта Самтер), Исаак Ньютон Селигман и Альфред Линкольн Селигман — причудливый компромисс. Джозеф планировал назвать мальчика Авраамом Линкольном Селигманом, но решил, что имя Авраам слишком иудейское, чтобы увековечить его в Америке. В то же время Джозеф и его братья назвали своих старших сыновей Давидом в честь деда, следуя еврейской традиции, а старших дочерей — Фрэнсис в честь Фанни. Дэвид Уильяма Селигмана был Дэвидом Вашингтоном. Джеймс изменил имя Дэвид на ДеВитт, назвав таким образом своего первого сына в честь первого Дэвида Селигмана, а также ДеВитта Клинтона. У Джеймса также были Вашингтон и Джефферсон.

Для обучения своих пятерых мальчиков Джозефу пришла в голову ослепительно американская идея. Он нанял создателя великого американского мальчика-героя Горацио Алджера, чтобы тот жил в его доме и занимался с его сыновьями. Пятеро мальчиков Джеймса были приглашены на уроки к Алджеру, где, как надеялись, все они приобретут краснокожие черты «Рваного Тома», «Тряпичного Дика» и других героев Алджера, ставших новобранцами.

Эксперимент оказался не совсем удачным. Алджер, возможно, и смог придумать героев-мальчиков, но сам он был далеко не таков. Это был робкий, слащавый человечек, который в неучебное время отрабатывал балетные па. Его легко было запугать, и его обычным криком тревоги было «О, Господи!». Десять бойких мальчишек Селигмана были для него явно слишком тяжелы, и ему постоянно приходилось обращаться за помощью к Бабету или жене Джеймса, Розе. Однажды, когда он закричал о помощи, мальчишки набросились на него, связали и заперли в сундуке на чердаке. Они не выпускали его до тех пор, пока он не пообещал ничего не рассказывать их матерям.

Школьный класс находился на верхнем этаже дома Селигманов, и, когда Алгер поднимался по лестнице, мальчишки стояли на верхней площадке с зажженными свечами, направляя капли горячего воска на его маленькую лысую голову. Но Алгер, страдавший классическим комплексом неполноценности, был бесконечно снисходителен. После уроков, а они были, он любил играть с мальчишками в бильярд. Он был очень близоруким, и когда наступала его очередь брать кий, мальчишки заменяли красные яблоки красными шарами. Алгер так ничего и не понял, и, когда кием сносилось каждое новое яблоко, кричал: «Господи, я разбил еще один шар! Я не знаю своей силы!».

Но у Алджера были свои компенсации. Компания J. & W. Seligman & Company открыла счет на его имя, забирала его литературные гонорары, инвестировала их и сделала его богатым человеком. Он остался другом Селигманов и еще долго после того, как мальчики выросли, был постоянным гостем на воскресном обеде, где не прекращались розыгрыши.

Был один любимый. Замужняя дочь Иосифа, Элен, со своим мужем жила с родителями. После ужина один из ее братьев проводил мистера Алджера в библиотеку и усаживал на диван рядом с Элен. Там он ловко обхватывал одной из своих крошечных ручек талию Элен, а другой брат выбегал из комнаты с криком: «Мистер Алгер пытается соблазнить Элен!». Муж Элен вбегал в комнату с ножом для хлеба и кричал: «Соблазнитель!». Первые три раза, когда это происходило, Горацио Алджер падал на пол в мертвом обмороке. Возможно, он все-таки научил мальчиков быть американцами.

Еще несколько семей немецких евреев слегка изменили свои фамилии, чтобы они звучали более по-американски. Например, Штралем — первоначально Штральхайм. Нойштадт стал Ньютоном. Фамилия Икельхаймер, которая, безусловно, была неблагозвучной, была переделана в Айлс. Но селигманам такая практика не нравилась. Это попахивало бельмонтизмом.

За исключением Вильгельма. В 1870-х годах Уильям Селигман, самый снобистский, пожалуй, из братьев Селигманов, приехал в Нью-Йорк из Парижа на конференцию с Джозефом. Уильям сказал: «Джо, теперь, когда мы становимся серьезными людьми, я предлагаю изменить наше имя».

Джозеф некоторое время смотрел на него сонными глазами из-под капюшона, улыбаясь своей знаменитой полуулыбкой. Затем он трезво кивнул. «Я согласен, что тебе следует изменить свое имя, Уильям», — ответил он. «Я предлагаю тебе сменить его на Шлемиль».

17. «НАДМЕННЫЕ И КОШЕЛЬКОВЫЕ РОТШИЛЬДЫ»

Была одна область, в которой Август Бельмонт преуспел. Имя ему — Ротшильд. Бельмонт не был эффектным, блестящим или даже «интересным» финансистом. Он не совершил ни одного, если вообще совершил, великого финансового переворота. Но такие люди, как Морган, любили работать с европейскими Ротшильдами, и Август Бельмонт, как их агент, всегда был рядом, помогал, получал свой процент с денег, которые проходили туда-сюда. Когда же к нему обращались более мелкие банкиры, он никогда не был более чем сговорчив. Когда Goldman, Sachs, например, впервые задумал открыть международное подразделение, он обратился в лондонскую фирму Kleinwort Sons & Company, чтобы узнать, можно ли организовать английскую связь. Поскольку Кляйнворты не «знали» ни Сакса, ни Голдмана, они осторожно поинтересовались у Ротшильдов, как обстоят дела у нью-йоркской фирмы. Ротшильды тоже ничего не знали и передали запрос Бельмонту. Бельмонт не торопился с ответом, но в конце концов прислал через Ротшильдов записку, в которой говорилось, что Goldman, Sachs & Company — это «фирма, о которой никто не может сказать ничего плохого».

С расстояния многих лет этот возвышенный комментарий звучит как проклятие слабой похвалы. Но, видимо, из уст Бельмонта оно прозвучало достаточно убедительно для Кляйнвортов. Связь была установлена, и Goldman, Sachs & Company были почти до безумия благодарны Бельмонту «за то, что он так щедро нас поддержал», что свидетельствует о том, с каким благоговением относились к Бельмонту на Уолл-стрит[20].

Когда Джозеф Селигман был признан ведущим еврейским банкиром в Нью-Йорке, равным, если не превышающим, влияние Бельмонта, Джозеф сделал несколько предложений Бельмонту «познакомить нас» с Ротшильдами, которые Бельмонт проигнорировал. Уильям Селигман пытался встретиться с Ротшильдами в Париже, а Джозеф во время своих европейских поездок — в Лондоне. Но Ротшильды сохраняли привычную отстраненность. Вырастить Ротшильда в Европе представлялось не менее сложной задачей, чем вырастить сефардского еврея в Нью-Йорке.

В 1874 г. Джозеф сделал предложение новому министру финансов Гранта Бенджамину Бристоу о продаже американских облигаций на сумму 25 млн. долл. Казалось, что это предложение вот-вот упадет на колени Джозефа, когда Бристоу начал хеджировать. По его словам, Бристоу хотел, чтобы за займом стояла «более сильная комбинация банкиров» — синдикат, иными словами. Он предложил «какой-нибудь сильный европейский дом», и хотя он не сказал об этом так многословно, подтекст был ясен — ему нужны были Ротшильды. Джозеф вежливо усомнился в том, что «уместно предоставлять Ротшильдам участие», поскольку они оказали Союзу столь скудную поддержку во время Гражданской войны. Но война уже померкла в памяти, и Бристоу стоял на своем.

В частном порядке Джозеф был более конкретен в своих опасениях. В письме к братьям он сказал: «Сейчас президент и г-н Бристоу, похоже, хотят, чтобы мы и группа Ротшильдов работали вместе, поскольку, по их словам, никто не сможет превзойти эту великую комбинацию… [но] я боюсь, что надменные и гордые Ротшильды не позволят нам войти в компанию как равным им, и я не соглашусь присоединиться к ним на каких-либо других условиях».

Опасения Иосифа были вполне обоснованными. Ротшильды были крупнейшим частным банком в мире и не привыкли вступать в сделки, в которых они не могли доминировать. Джозефу пришлось бы немного спуститься со своей высокой лошади. Бристоу связался с Ротшильдами, которые ответили из своей цитадели, что займутся выпуском облигаций только в том случае, если им будет предоставлена доля в пять восьмых. Селигманы, «или любой другой надежный дом», могут получить «остаток».

Иосиф попытался торговаться. Он ответил, что это приемлемо при условии, что имя Селигмана будет фигурировать во всех газетных объявлениях об облигациях в Нью-Йорке и «либо в Париже, либо во Франкфурте». Это был важный момент. Место названия фирмы на «надгробном камне», как называют рекламу на финансовых страницах, является показателем статуса.

О, нет, — ответили Ротшильды. Они ничего не говорили о рекламе, но теперь, когда Селигман заговорил об этом, им придется дать понять, что имя Селигмана вообще не должно фигурировать в рекламе. Немного нервничая, Джозеф написал Исааку в Лондон: «Если к следующей неделе Ротшильды не согласятся на такие условия, которые вы и Париж сможете с честью принять, я поставлю Ротшильда в затруднительное положение, поскольку не могу представить себе, что Бристоу проигнорирует нас и отдаст кредит Ротшильду, даже если он перебьет нас, так как мы можем быть полезны администрации, а Ротшильд — нет».

Но Джозефу не удалось сделать ее достаточно горячей. Ротшильды торжественно ответили Бристоу, что они «могли бы рассмотреть» возможность размещения имени Селигмана в рекламе при условии, что Селигманы согласятся на еще меньшую долю в выпуске, чем три восьмых. Например, две восьмых. Джозеф взвесил ситуацию. С точки зрения престижа его имя, связанное с Ротшильдами, имело бы большую ценность. Но он все же счел разумным поторговаться. Возможно, — предположил он, — им удастся договориться где-то между двумя восьмыми и тремя восьмыми — двумя с половиной восьмыми, скажем, или шестью шестнадцатью, или 31,25 процента. Ротшильдам, по-видимому, надоел этот спор, и они ответили, что Джозеф, если хочет, может получить 28 % акций и свое имя в рекламе — разумеется, под фамилией Ротшильд.

Утомленный Джозеф написал Исааку: «Наконец-то мы продвинулись настолько, что можем участвовать в конкурсе вместе с Ротшильдом, а это, в конце концов, перо в нашей шляпе, и хотя наше участие в 28 % невелико, я доволен». От желания войти в качестве «равного» Ротшильда он отступил до того, что согласился на долю чуть больше одной четверти.

Для первого личного контакта Селигмана с Ротшильдом потребовался находчивый Айзек в Лондоне. Айзек без обиняков заявил президенту Линкольну на приеме в Белом доме о шубах, костюмах и униформе Селигмана. Теперь, когда условия сделки между Ротшильдом и Селигманом были определены, Айзек отправился в особняк барона Лайонела Ротшильда на Пикадилли. Этот прожженный барон, будучи избранным в Палату общин, в течение восьми лет отказывался приносить присягу, если вместо Библии не был заменен Ветхий Завет и не были опущены слова «по истинной вере христианина». В конце концов он победил и просидел в парламенте пятнадцать лет, не произнося ни слова. В доме барона Исаака провели через лакеев и дворецких в гостиную, где сидел сам барон. Была суббота, и барон, поднявшись с кресла, жестко сказал: «Я лучший еврей, чем ты. Вы по субботам ходите по делам. А я нет. Мой кабинет закрыт». Это было увольнение, это было оскорбление, но Исаак быстро оглядел комнату и увидел, что стол барона завален финансовыми документами. Исаак сказал: «Барон, я думаю, что по субботам вы ведете в этой комнате больше дел, чем я веду за всю неделю в своем офисе». Барон на мгновение растерялся. Затем его губы изогнулись вверх. В тот вечер Исаак написал домой Джозефу: «Старый Ротшильд может быть очень милым человеком, когда захочет».

Теперь, когда Исаак растопил лед в отношениях с Ротшильдами, Джозеф написал трехстраничное письмо, в котором элегантно, почти угодливо похвалил Ротшильдов, добавив к этому указание Исааку: «Пусть барон прочтет». В письме говорилось следующее: «Пожалуйста, передайте барону, что для нас большая честь участвовать вместе с его великим домом в переговорах по 5 %-ным американским облигациям; что мы никогда не скрывали от президента и секретаря, что дом Ротшильдов (успешно справляющийся со всеми своими делами) обязательно обеспечит хороший рынок для американских 5 %-ных облигаций. Мы были вполне удовлетворены тем, что оставили единоличное управление в Лондоне господам Ротшильдам». Джозеф продолжил обхаживать Ротшильдов, назвав важные американские связи Селигмана еще по нескольким линиям, и завершил письмо сдержанным предложением о продаже будущего бизнеса Ротшильдов, выразив уверенность, что «барон согласится с нами в том, что наше сотрудничество и совместное управление в Нью-Йорке будет иметь значительные преимущества для синдиката». Через все письмо красной нитью проходила тема: «Насколько приятнее, дорогой барон, будет работать с нами в Нью-Йорке, чем с Августом Бельмонтом, который такой бедный еврей».

Но лучше всего истинные чувства Джозефа выразились в записке Исааку, в которой он язвительно заметил: «Я понимаю, как трудно иметь дело с такими кошельковыми и надменными людьми, как Ротшильды, и если бы не тот факт, что для нас большая честь публиковаться вместе с ними, я не стал бы иметь никакого отношения к займу». И все же Джозеф добавил: «Разбив лед, я желаю Вам развивать эту связь».

Были и другие компенсации. Джозеф мог с понятным удовольствием писать: «Morgan-J. P. из Drexel, Morgan — очень горько и ревниво выражается по поводу того, что мы получили заем».

Затем, осенью 1874 года, барон Ротшильд вызвал к себе в кабинет Исаака Селигмана, чтобы сообщить ему новость. На продажу должны были быть выставлены облигации США на сумму около 55 млн. долларов, причем, по мнению барона, за выпуск облигаций могла бы стоять комбинация трех домов — дома Ротшильдов, дома Морганов и дома Селигмана. Впервые Август Бельмонт будет выступать в качестве агента как Ротшильдов, так и J. & W. Seligman & Company. Само собой разумеется, Айзек согласился. Теперь Селигманы участвовали в самой мощной финансовой комбинации в истории банковского дела.

Наконец-то селигманы смогли считать себя равными Ротшильдам. Более того, альянс Селигман-Бельмонт-Морган-Ротшильд оказался настолько успешным, что к концу десятилетия на Уолл-стрит стали раздаваться жалобы на то, что «банкиры из Лондона и Германии» обладают монополией на продажу американских облигаций в Европе, что, собственно, и было сделано. Селигманов стали называть «американскими Ротшильдами», а Джозеф, начав верить в собственный великолепный миф, дошел до того, что предложил посвятить своего брата Исаака в рыцари[21].

В Париже любитель вечеринок Уильям Селигман, весивший теперь более 250 фунтов, пользовался успехом в обществе и встречался, как он писал домой Джозефу, со «всеми вельможами». Если раньше Джозеф не одобрял легкомысленные увлечения Уильяма, то теперь он их одобрял. Его прежние угрозы о дезертирстве были прощены, и Джозеф написал Уильяму, уверяя его в важности завязанных им контактов и призывая его встречаться с новыми знатными людьми. Джозеф написал Ричарду К. Маккормику, генеральному комиссару США, с просьбой: «При заполнении должностей комиссаров в Париже, пожалуйста, не забудьте назначить мистера Уильяма Селигмана, разумеется, почетным комиссаром, без оплаты, поскольку брат Уильям возглавляет крупный американский банкирский дом в Париже и развлекает всех приятных американцев». Джозеф стал наставлять других братьев, чтобы они культивировали ротшильдовскую элегантность и величие.

У одних это получалось лучше, чем у других. На одном из больших приемов во Франкфурте Генри Селигман оказался на противоположной стороне зала от барона Вильгельма фон Ротшильда из франкфуртского филиала. Один из друзей шепнул Генри: «Это барон фон Ротшильд. Не хочешь ли ты с ним познакомиться?». «Конечно», — сказал Генри. «Приведи его сюда». Друг поспешил через комнату к барону и сказал: «Господин Генри Селигман здесь и хотел бы с вами познакомиться». «И я бы очень хотел с ним познакомиться», — ответил барон. «Приведите его сюда». Ни один из них не переступил порог комнаты. Они так и не встретились.

В Лондоне Исаак понял простое правило ротшильдовского протокола. Именно он должен был всегда посещать офис Ротшильдов в Нью-Корте. Барон никогда не соизволил бы посетить его, а Исаак не имел бы наглости просить его об этом.

Но в Нью-Йорке союз Селигмана и Ротшильда мало способствовал продвижению Селигманов по пути ассимиляции. На исходе десятилетия все чаще стали появляться мрачные слухи о «международном заговоре» еврейских банкиров с целью завладеть мировыми деньгами. Эти разговоры все еще звучали, но потребовался всего лишь один любопытный и печальный эпизод, который мог быть не более чем бурей в чайнике, чтобы эти чувства вырвались на поверхность общественного сознания.

18. ДЕЛО СЕЛИГМАНА-ХИЛТОНА

Александр Т. Стюарт не был незнаком с Джозефом Селигманом. Стюарт управлял компанией A. T. Stewart & Company на Девятой улице, крупнейшим розничным магазином в Нью-Йорке. Вместе с оптовой торговлей в Чикаго «Стюарт и компания» была крупнейшим магазином в стране.

Когда в 1871 г. была организована Нью-Йоркская железнодорожная компания, планировавшая построить первую в городе надземную железную дорогу, Джозеф и Стюарт вошли в совет директоров, наряду с Леви П. Мортоном, Джеймсом Ланье, Чарльзом Л. Тиффани, Августом Белмонтом и Джоном Джейкобом Астором. Президентом линии стал нью-йоркский политик, судья Генри Хилтон. Главным отличием судьи Хилтона было то, что он был другом и политическим закадычным другом г-на Стюарта, а также членом «твидового кольца».

Несмотря на связь с директором, отношения между Джозефом и г-ном Стюартом не были уютными. Стюарт также был другом президента Гранта, и когда Грант предложил пост в казначействе Джозефу Селигману и получил отказ, он предложил его Стюарту, который согласился. Однако дружба Стюарта с судьей Хилтоном и твидской группировкой нажила ему немало влиятельных политических врагов, и его назначение не было утверждено Сенатом. Это стало горьким разочарованием для Стюарта, который хотел получить пост в кабинете министров как завершение своей карьеры. Шотландец вздрагивал при мысли о Джозефе Селигмане, который отказался от назначения, даже не удосужившись узнать, утвердит его Сенат или нет. Джозефу также предлагали баллотироваться от республиканцев на пост мэра Нью-Йорка, но он ответил: «Я нужен банку, а мои братья просят меня оставить политику и государственные должности другим». Ни для кого не было секретом, что Александр Стюарт хотел стать мэром. Узнав об отказе Джозефа, Стюарт сказал: «Кем Селигман себя возомнил? Похоже, он считает, что политика нужна только торговцам».

Неприятная ситуация не улучшилась, когда Джозеф был назначен членом «Комитета семидесяти» — группы видных ньюйоркцев, целью которой было искоренение «твидового кольца», а одной из главных мишеней — друг Стюарта судья Хилтон. До этого момента компания A. T. Stewart & Company покупала свои векселя у J. & W. Seligman & Company. Когда было объявлено о вхождении Джозефа в комитет, эти отношения неожиданно прекратились.

В 1876 г. Александр Стюарт умер, оставив после себя состояние, которое оказалось самым крупным из когда-либо зафиксированных в Америке. Часть его состояния составляла двухмиллионная инвестиция в отель Grand Union Hotel в Саратоге. Душеприказчиком Стюарта был судья Хилтон.

Никто в Нью-Йорке не обращал особого внимания на Генри Хилтона до тех пор, пока он не стал управляющим миллионами Стюарта. Теперь же он заявил светскому журналисту, что входит в «горстку» самых важных людей Нью-Йорка. Возможно, но когда Грант покинул Белый дом, а Джозеф и Джесси устроили в ресторане Delmonico's официальный ужин для бывшего президента и «сорока или пятидесяти гостей», судьи Хилтона среди приглашенных не было. Тем временем Джозеф добивался еще больших успехов. На Уолл-стрит шла лихорадочная борьба за позиции с новым президентом, Резерфордом Б. Хейсом, и министром финансов Хейса Шерманом. В начале 1877 г. Шерман вызвал в Вашингтон представительную группу нью-йоркских банкиров, включая Джозефа Селигмана и Августа Белмонта, и отправил каждого из них в отдельную комнату «для разработки плана возврата остатка государственного военного долга». Каждый представил свои рекомендации, и через неделю Шерман послал за Джозефом и сообщил ему, что его план «по всем параметрам является наиболее четким и практичным» и будет принят. (Этот план предусматривал создание золотого запаса в размере примерно 40 % от количества выпущенных гринбеков за счет продажи облигаций за монеты, в чем Джозеф хорошо разбирался)[22].

Проработав почти всю весну над распутыванием финансовых проблем страны, Джозеф решил провести отпуск в Саратоге и остановиться в отеле Grand Union Hotel, которым теперь управлял судья Хилтон и в котором Джозеф и его семья часто останавливались в прошлом.

Саратога в то время была королевой американских курортов, затмив даже Ньюпорт. Сюда каждое лето ритуально прибывали сливки восточного общества, чтобы принять воды знаменитого курорта, прогуляться в элегантных зонтиках по широкой главной аллее, по просторным залам больших отелей, расположиться со шляпой и тростью на знаменитых верандах и сменить одежду. Поездка на «сезон» в Саратогу не была легкой, и для размещения гардероба, необходимого для такого отдыха, был изобретен вместительный саратогский багажник. Джон «Bet-a-Million» Гейтс однажды поспорил с известным спортсменом того времени Эвандером Берри Уоллом, что тот не сможет сменить одежду пятьдесят раз между завтраком и ужином в Саратоге, и выиграл. Мистер Уолл успел сменить костюм всего сорок раз.

Никто не приезжал в Саратогу без камердинера, личной горничной и прачки, а приезд с собственным поваром не был редкостью. Самым грандиозным отелем в Саратоге был, безусловно, Grand Union. В свое время это был самый большой в мире отель, занимавший площадь в семь акров, имевший 834 номера, 1891 окно, 12 миль красных ковровых покрытий и целую квадратную милю мраморной облицовки. Считалось, что вес здания и его убранства составляет семнадцать миллионов тонн, хотя как была получена эта цифра, неясно.

Тем не менее, есть свидетельства того, что к 1877 г. «Гранд Юнион» начал терять бизнес, и Стюарт, а также его преемник судья Хилтон решили, что это связано с тем, что постояльцы-христиане не желали жить в отеле вместе с евреями. Поэтому Джозефу Селигману было сообщено, что отель принял новую политику и не принимает «израильтян».

В связи с огромной шумихой, которую вызвало это решение, один вопрос, который сегодня представляется ключевым, оказался в тени. Действительно ли Иосиф и его семья ездили в Саратогу тем летом или им сообщили о новой политике отеля по почте? Сведения об этом расходятся. По одной из них, Джозеф «обратился за размещением», но получил отказ. По другой версии, по прибытии ему сказали, что в этот раз он может остановиться в гостинице, но «в будущем» его не примут. Большинство сообщений настаивает на том, что партия Селигмана действительно появилась в отеле, но была отклонена служащим за стойкой, после чего Джозеф и партия вышли из холла и вернулись в Нью-Йорк.

Если Джозеф действительно ездил в Саратогу, то, скорее всего, поездом. Когда он путешествовал по железной дороге, ему обычно предоставлялся личный вагон одной из железных дорог, и он должен был отправиться в Саратогу с обычным набором чемоданов и свитой слуг. Совершил ли Джозеф это утомительное путешествие в знаменитый и популярный отель без предварительного бронирования? Или же он действительно отправился в Саратогу, прекрасно зная, что его ожидает в Grand Union, и целью его поездки было испытание антисемитской политики отеля? Последующее поведение Джозефа наводит на эту мысль, и если его намерения были именно такими, то он, возможно, поступил неразумно.

Джозеф, как сообщается, «легкомысленно отнесся ко всей этой истории с отпором», но Джозеф был бойцом и не был настроен легкомысленно, когда написал язвительное письмо судье Хилтону, которое затем опубликовал в газетах. Это письмо было язвительной личной атакой на Хилтона, и оно попало на первые полосы газет с заголовками:

СЕНСАЦИЯ В САРАТОГЕ. НОВЫЕ ПРАВИЛА ДЛЯ БОЛЬШОГО СОЮЗА. ЕВРЕИ НЕ ДОПУСКАЮТСЯ. МР. СЕЛИГМАН, БАНКИР, И ЕГО СЕМЬЯ ВЫСЛАНЫ. ЕГО ПИСЬМО МИСТЕРУ ХИЛТОНУ. ХИЛТОНУ. СОБРАНИЕ ДРУЗЕЙ Г-НА СЕЛИГМАНА. СЕЛИГМАНА. МИТИНГ ВОЗМУЩЕНИЯ.

Последовали угрозы судебных исков по законам о гражданских правах, обвинения, встречные обвинения, разговоры о бойкотах и упреках, некрасивые обзывательства. Судья Хилтон не стал успокаивать оскорбленные чувства, опубликовав собственное письмо, в котором он сказал: «Я знаю, что было сделано, и полностью готов подчиниться этому», а также: «Закон пока позволяет человеку использовать свою собственность по своему усмотрению, и я предлагаю воспользоваться этой благословенной привилегией, несмотря на то, что Моисей и все его потомки могут возражать». Раздувая и без того бушующий огонь, он добавил: «Лично у меня нет никаких особых чувств по этому поводу, кроме, пожалуй, того, что мне не нравится этот класс в целом и безразлично, нравлюсь я им или нет. Если они не захотят торговать с нашим домом, я буду вполне удовлетворен, даже рад, так как считаю, что мы теряем гораздо больше, чем приобретаем от их обычаев».

Лето 1877 года было скудным на новости, и в последующие дни пресса в Сан-Франциско, Бостоне, Чикаго, Кливленде, Балтиморе и в маленьких городках по всей стране ухватилась за историю Хилтона-Селигмана, поместила ее на своих страницах и в редакционных статьях, печатая письма за и против. В разгар представления одной из нью-йоркских пьес на сцену выбежал джентльмен из зала и начал произносить антиселигмановскую речь, а дамы в ложах забрасывали его сумочками. И Джозеф, и Хилтон получали письма с угрозами и руганью. Когда Хилтон опубликовал в газете New York Times письмо, в котором содержался неприятный намек на то, что Селигманы не пользуются уважением среди своих коллег-банкиров на Уолл-стрит, представители Drexel, Morgan & Company, Morton Bliss & Company, First National Bank и даже August Belmont & Company выступили с платной рекламой и заявили: «Судья Хилтон находится в заблуждении относительно отношений господина Селигмана и его компаньонов, которые всегда носили и носят самый удовлетворительный характер».

Затем судья Хилтон добавил неразберихи в хаос, заявив, что если бы Джозеф «взял на себя труд» обратиться к нему, Хилтону, «лично», то отель бы его принял.

Ярость становилась все более злобной, все более колючей, все больше появлялось намеков на то, что инцидент на самом деле не имеет ничего общего с антисемитизмом, а является всего лишь деловой враждой: Джозеф обиделся на то, что потерял счет Стюарта, а Хилтон пытается разорить Селигманов из-за роли Джозефа в антитвидовской группе. Правда, это стало выглядеть как борьба за деньги, когда под руководством группы друзей Джозефа был объявлен массовый бойкот магазину А.Т. Стюарта, которым управлял и Хилтон.

Внезапно испугавшись, судья Хилтон пообещал перечислить 1000 долларов в еврейские благотворительные организации. Селигман, возможно, и имел свою цену, но она была больше, чем 1000 долларов. Комический еженедельник «Пак» в рождественском номере того года напечатал двухстраничную карикатуру, высмеивающую Хилтона, и в сопроводительной редакционной статье похвалил евреев за отказ от подкупа:

Увы! Бедный Хилтон.

Приходится сожалеть, что г-н Хилтон так же неудачлив в качестве торговца товарами и владельца гостиницы, как и в качестве юриста. Но факт остается фактом. Он взял на себя смелость оскорбить часть нашего народа, чьи носы имеют более криволинейную форму красоты, чем у его собственного мопса, и скакал на своей высокородной лошадке кошельковой самодостаточности, пока однажды не проснулся и не обнаружил, что бизнес по продаже сухих товаров идет на убыль. Он отвлекся от мыслей о блуждающих костях Стюарта; он привлек всю мощь своего гигантского мозга к решению великого вопроса: «Как мне оживить торговлю?». Он вспомнил, что оскорбил евреев. Ага! Надо их примирить. И вот из сундука, который наполнил А.Т. Стюарт, он нащупывает миллионы и приказывает попечителям нескольких еврейских благотворительных организаций преклонить беременные колени перед его дверью и получить несколько сотен долларов.

Но в этой стране еврей не подвергается остракизму. Он равен перед законом и перед обществом со всеми своими согражданами, независимо от их вероисповедания и национальности. И еврей встал как мужчина и отказался мириться с грубыми и необоснованными оскорблениями этого спесивого миллионера только потому, что он бросил им в лицо предложение о тысяче долларов. Вся честь евреям за их мужественную позицию в этом случае.

В самый разгар междоусобицы Генри Уорд Бичер, самый известный священнослужитель того времени, сделал инцидент в Саратоге темой одной из своих самых знаменитых проповедей. Под названием «Язычник и еврей» доктор Бичер заявил с кафедры:

Я имел удовольствие познакомиться с джентльменом, чье имя вызвало столько волнений, — мистером Селигманом. Когда я услышал о ненужном оскорблении, которое было нанесено мистеру Селигману, я почувствовал, что нельзя было выделить другого человека, который бы более ясно показал мне несправедливость, чем он».

Но был ли Джозеф «выделен», или он сам выделил себя? Чего он хотел? Приехал ли он в Саратогу, зная о политике отеля, готовый к тому, что его не пустят, и надеясь создать повод для громких заявлений, в которых он станет героем, борцом за разум, как в еврейской, так и в языческой среде? Или же он, зная, что Большой Союз не допускает евреев, просто не верил, что он, человек его положения и выдающихся способностей, будет допущен туда? Такие люди, как Бичер и редакторы «Пака», могли провозгласить его героем, но еврейская община Нью-Йорка не была уверена, что ей действительно требовался поборник разума для курортных отелей. Как сказал ему в приватной беседе его старый друг Вольф Гудхарт: «Ради Бога, Джо, разве ты не знаешь, что некоторые отели не хотят принимать евреев? Ведь «Гранд Юнион» не единственный!».

Проходили месяцы, а дело продолжало оставаться в центре внимания, поскольку другие священнослужители, следуя примеру Бичера, высказывали свое мнение, и все значимые фигуры Нью-Йорка чувствовали себя обязанными занять определенную позицию. По мере осуществления планов проведения «массового митинга протеста» на Юнион-сквер против судьи Хилтона, по мере нарастания неприязни, когда друзья настраивались друг против друга по этому поводу, под истошные крики «жидоненавистник!» и «жидолюб!», под антисемитские граффити на стенах, Джозеф Селигман, которому уже было около шестидесяти лет, все больше возмущался тем, какое осиное гнездо ненависти он разворошил. В частном порядке он стал просить, чтобы об этом забыли. Наконец он обратился к Уильяму Каллену Брайанту, который, заявив, что этот инцидент уже был прокомментирован «из уст каждого в общественных местах», разумно попросил отменить митинг протеста. Так и было сделано.

Но бойкот магазина А. Т. Стюарта продолжался и во многом повлиял на его окончательный крах и продажу Джону Уонамейкеру.

Джозеф постарался забыть об этом. В последующие месяцы он отказывался говорить об этом.

Дело Селигмана-Хилтона стало первым получившим широкую огласку случаем антисемитизма в Америке. Но вместо того, чтобы погасить антисемитские настроения, оно их разожгло. Указав на него, Джозеф придал ему конкретность. Он не решил проблему. Он лишь обозначил ее. Теперь намечались линии сражения. Политика Grand Union дала другим отелям и клубам прецедент, и антисемитизм на курортах Адирондака быстро стал совершенно откровенным: отели смело объявляли: «Евреям не обращаться» и «Евреи будут тщетно стучать, чтобы их приняли». В Лейк-Плэсиде Мелвилл Л. К. Дьюи построил крупнейший в этом районе клуб Lake Placid Club, членами которого, по словам Дьюи, должны были стать «лучшие в стране», а именно:

Ни один человек не будет принят в качестве члена или гостя, против которого есть физические, моральные, социальные или расовые возражения, или который был бы нежелателен даже для небольшого меньшинства. Это исключает абсолютно всех потребителей, или, скорее, инвалидов, чье присутствие может повредить здоровью или изменить свободу или удовольствия других» [Дьюи сам пришел в организацию. (Сам Дьюи приехал в горы из-за сенной лихорадки, а его жена страдала от «розового насморка», но, видимо, их чихание было допустимо). Это неизменное правило соблюдается неукоснительно; исключения для евреев или других лиц, даже с необычными личными качествами, признаны нецелесообразными»[23].

Другие курорты Адирондака, чтобы завершить порочный круг, стали исключительно еврейскими.

В разгар «дела Селигмана-Хилтона» Нью-Йоркская ассоциация адвокатов исключила из своих рядов еврея. Годом позже еврейских членов не допустили в братство греков в Городском колледже, чего Бернард Барух так и не смог простить.

Эта интрига не прекращалась, и открытая ею уродливая рана не заживала. Вскоре Остин Корбин, президент Лонг-Айлендской железной дороги и компании «Манхэттен-Бич», которая пыталась превратить Кони-Айленд в фешенебельный летний курорт по примеру Ньюпорта, последовал примеру судьи Хилтона и позаимствовал его язык, заявив следующее:

Мы не любим евреев как класс. Среди них есть люди с хорошим поведением, но, как правило, они оскорбляют людей, которые в основном пользуются услугами наших дорог и гостиниц, и я убежден, что нам лучше не жить с ними, чем с их обычаями».

Последующим поколениям придется жить с тем напряжением, которое вызвала эта история. Оно должно было оказать глубокое психологическое воздействие на жизнь немецких евреев в Нью-Йорке, сделав ее более оборонительной и замкнутой, более гордой, отстраненной и самодостаточной, более осторожной. С этими проблемами столкнутся дети и внуки Джозефа. Евреям и раньше отказывали в гостиницах и клубах. Они обижались на такое отношение, но, не замечая его, пытались подняться над ним. Однако теперь это стало открыто и стало фактом жизни: некоторые районы Америки были закрыты для евреев.

Это дело убило старого Джо Селигмана.

В последующие месяцы казалось, что это даже повлияло на его деловые суждения. Его брат Авраам был его экспертом по Западному побережью, но советам Авраама не всегда можно было доверять. (Именно Авраам втянул Джозефа в историю с г-ном С.Х. Бомом и фиаско с добычей полезных ископаемых в Монтане). В 1878 г. Абрахам призвал Джозефа обратить внимание на деятельность немецкого иммигранта Адольфа Сутро в Сан-Франциско, который разработал план строительства полумильного тоннеля под рудником Комсток Лод. Такой туннель, по словам Абрахама, «одновременно обеспечивает дренаж, вентиляцию и облегчает работу по извлечению золото- и серебросодержащего кварца из-под земли». Все, что нужно было Сатро, — это полмиллиона долларов на прокладку тоннеля, который, по его словам, будет приносить до шести миллионов в год.

Джозеф был категорически против и написал Абрахаму, что тоннель Сутро — это «провидческая затея, обреченная на провал», и что «для компании J. & W. Seligman & Co. как банкира, занимающегося валютными операциями, будет вредно быть известным как вкладывающий деньги в спекуляции такого рода». Но поскольку план строительства тоннеля предполагал прокладку железнодорожных путей, Джозеф быстро проникся этой идеей. Вскоре его фирма приобрела 95 000 акций тоннеля Сутро по цене около доллара за акцию, и Джозеф поздравил Авраама с его дальновидностью. «Я отдам должное брату Аврааму, что он единственный, кто выдержал все испытания своей затеи», — с гордостью писал Джозеф. Но к моменту завершения строительства туннеля в 1879 г. было уже слишком поздно, чтобы оказать какую-либо помощь сокращающемуся месторождению Comstock Lode. Сам Сутро, более дальновидный, чем кто-либо другой, продал свою долю в туннеле с большой прибылью. Но Селигманы держались, и акции стали ничего не стоить. Дело Селигмана-Хилтона стало первым получившим широкую огласку случаем антисемитизма в Америке. Но вместо того, чтобы погасить антисемитские настроения, оно их разожгло. Указав на него, Джозеф придал ему конкретность. Он не решил проблему. Он лишь обозначил ее. Теперь намечались линии сражения. Политика Grand Union дала другим отелям и клубам прецедент, и антисемитизм на курортах Адирондака быстро стал совершенно откровенным: отели смело объявляли: «Евреям не обращаться» и «Евреи будут тщетно стучать, чтобы их приняли». В Лейк-Плэсиде Мелвилл Л. К. Дьюи построил крупнейший в этом районе клуб Lake Placid Club, членами которого, по словам Дьюи, должны были стать «лучшие в стране», а именно:

Ни один человек не будет принят в качестве члена или гостя, против которого есть физические, моральные, социальные или расовые возражения, или который был бы нежелателен даже для небольшого меньшинства. Это исключает абсолютно всех потребителей, или, скорее, инвалидов, чье присутствие может повредить здоровью или изменить свободу или удовольствия других» [Дьюи сам пришел в организацию. (Сам Дьюи приехал в горы из-за сенной лихорадки, а его жена страдала от «розового насморка», но, видимо, их чихание было допустимо). Это неизменное правило соблюдается неукоснительно; исключения для евреев или других лиц, даже с необычными личными качествами, признаны нецелесообразными»[24].

Другие курорты Адирондака, чтобы завершить порочный круг, стали исключительно еврейскими.

В разгар «дела Селигмана-Хилтона» Нью-Йоркская ассоциация адвокатов исключила из своих рядов еврея. Годом позже еврейских членов не допустили в братство греков в Городском колледже, чего Бернард Барух так и не смог простить.

Эта интрига не прекращалась, и открытая ею уродливая рана не заживала. Вскоре Остин Корбин, президент Лонг-Айлендской железной дороги и компании «Манхэттен-Бич», которая пыталась превратить Кони-Айленд в фешенебельный летний курорт по примеру Ньюпорта, последовал примеру судьи Хилтона и позаимствовал его язык, заявив следующее:

Мы не любим евреев как класс. Среди них есть люди с хорошим поведением, но, как правило, они оскорбляют людей, которые в основном пользуются услугами наших дорог и гостиниц, и я убежден, что нам лучше не жить с ними, чем с их обычаями».

Последующим поколениям придется жить с тем напряжением, которое вызвала эта история. Оно должно было оказать глубокое психологическое воздействие на жизнь немецких евреев в Нью-Йорке, сделав ее более оборонительной и замкнутой, более гордой, отстраненной и самодостаточной, более осторожной. С этими проблемами столкнутся дети и внуки Джозефа. Евреям и раньше отказывали в гостиницах и клубах. Они обижались на такое отношение, но, не замечая его, пытались подняться над ним. Однако теперь это стало открыто и стало фактом жизни: некоторые районы Америки были закрыты для евреев.

Это дело убило старого Джо Селигмана.

В последующие месяцы казалось, что это даже повлияло на его деловые суждения. Его брат Авраам был его экспертом по Западному побережью, но советам Авраама не всегда можно было доверять. (Именно Авраам втянул Джозефа в историю с г-ном С.Х. Бомом и фиаско с добычей полезных ископаемых в Монтане). В 1878 г. Абрахам призвал Джозефа обратить внимание на деятельность немецкого иммигранта Адольфа Сутро в Сан-Франциско, который разработал план строительства полумильного тоннеля под рудником Комсток Лод. Такой туннель, по словам Абрахама, «одновременно обеспечивает дренаж, вентиляцию и облегчает работу по извлечению золото- и серебросодержащего кварца из-под земли». Все, что нужно было Сатро, — это полмиллиона долларов на прокладку тоннеля, который, по его словам, будет приносить до шести миллионов в год.

Джозеф был категорически против и написал Абрахаму, что тоннель Сутро — это «провидческая затея, обреченная на провал», и что «для компании J. & W. Seligman & Co. как банкира, занимающегося валютными операциями, будет вредно быть известным как вкладывающий деньги в спекуляции такого рода». Но поскольку план строительства тоннеля предполагал прокладку железнодорожных путей, Джозеф быстро проникся этой идеей. Вскоре его фирма приобрела 95 000 акций тоннеля Сутро по цене около доллара за акцию, и Джозеф поздравил Авраама с его дальновидностью. «Я отдам должное брату Аврааму, что он единственный, кто выдержал все испытания своей затеи», — с гордостью писал Джозеф. Но к моменту завершения строительства туннеля в 1879 г. было уже слишком поздно, чтобы оказать какую-либо помощь сокращающемуся месторождению Comstock Lode. Сам Сутро, более дальновидный, чем кто-либо другой, продал свою долю в туннеле с большой прибылью. Но Селигманы держались, и акции стали ничего не стоить.

В ту зиму Джозеф, выглядевший больным, усталым и старым, вместе с Бабет и их сыном Джорджем Вашингтоном отправился во Флориду на месяц отдохнуть и понежиться на солнце. Оттуда Селигманы отправились в Новый Орлеан, где жили старшая дочь Джозефа Фрэнсис и ее муж Теодор Хеллман.

31 марта было жаркое и влажное воскресенье, и в полдень состоялась обычная большая и тяжелая семейная трапеза. После этого Джозеф сказал, что хотел бы вздремнуть, и поднялся наверх.

Чуть позже раздался крик с этажа выше. Все члены семьи поспешили к Джозефу, и Фрэнсис Хеллман, написав своему брату Эдвину, который в то время учился в Гейдельберге, сообщила:

Наш папа сказал мне, что у него было такое странное ощущение, как будто его сейчас парализует. Мы, конечно, посмеялись над этим и сказали, что это всего лишь последствия жары и слишком тяжелой дремоты. Когда пришел доктор, папа заметно просветлел… а когда наступило время ужина, он настоял на том, чтобы мама спустилась по лестнице, сказав, что у него тоже хороший аппетит. Мы отправили ужин наверх, он съел его с удовольствием и вдруг позвал Мэри [горничную Хеллманов], которая стояла рядом с ним, за бренди. Она протянула ему стакан, он попытался взять его левой рукой, но она безжизненно опустилась на бок — левая сторона мгновенно оказалась парализованной. Мэри поднесла бренди к его губам, он выпил, откинул голову в кресло, спокойно закрыл глаза и погрузился в глубокий сон, от которого так и не очнулся. Только когда сознание покинуло его, он поднял руку Марии и несколько раз нежно погладил ее, очевидно, думая, что рядом с ним стоит дорогая мама. Так что, как видите, даже самая последняя его мысль была счастливой.

В последние годы своей жизни Иосиф называл себя «вольнодумцем». Сегодня его, несомненно, назвали бы атеистом. Под влиянием Феликса Адлера Джозеф помог основать Общество этической культуры и стал его президентом. Джозеф распорядился, чтобы его похороны были организованы этим обществом. Но поскольку в связи с делом Селигмана-Хилтона на Иосифа был навешен ярлык «главного еврея Америки», для доктора Густава Готтейла, главного раввина храма Эману-Эль, было немыслимо, чтобы храм не проводил обряд. Доктора Готтейла поддержал брат Иосифа Яков, который не одобрял Адлера и был президентом попечительского совета храма. Храм и Общество спорили о том, кто из них должен правильно проводить службы, а Джозеф даже после смерти стал центром очередного религиозного спора.

Наконец Фрэнсис Хеллман написала письмо, снова своему брату Эдвину в Германию:

После долгого (и, как я считаю, просто позорного) сопротивления со стороны некоторых наших родственников, о которых мне нет нужды упоминать, было решено, что похоронные службы в доме будет проводить только Феликс Адлер, а у могилы будут говорить Готтейль и доктор Лилиенталь. Я считаю неправильным и не соответствующим жизни нашего дорогого отца, чтобы Готтейль вообще говорил. Но, похоже, предотвратить это было невозможно».

Затем Фрэнсис с гордостью добавила:

О, мой дорогой Эдвин, если бы ты только мог читать газеты, видеть множество писем, полученных от христианских джентльменов, все из которых имеют одно значение, все говорят о доброте, честности, благородстве, талантах и благотворительности нашего дорогого отца, это было бы для тебя, как и для нас, большим утешением, самым большим наследством, которое он мог оставить своим детям».

Были и другие завещания, как крупные, так и мелкие. В частности, в газетах появилось сообщение о том, что деревня Роллерс-Ридж, штат Миссури, через которую проходила одна из железных дорог Джозефа, проголосовала за изменение своего названия и впредь будет называться Селигман, штат Миссури, в знак уважения к жизни великого человека.

Газеты также высказывали предположения о размере финансового наследства Джозефа, которое, как предполагалось, «превышало пятьдесят миллионов». Однако при подсчете его состояния оказалось, что оно составляет чуть более миллиона долларов. Из них завещанные 25 тыс. долл. были распределены между шестьюдесятью различными благотворительными организациями, еврейскими и нееврейскими, но за свою жизнь он раздал гораздо больше этой суммы. Если бы он прожил дольше, то, вероятно, умер бы богаче; все его братья умерли богаче, чем он.

От судьи Генри Хилтона не было письма с соболезнованиями.

И Джо Селигмана не стало. Тем, кто был ему близок, казалось, что закончилось нечто более важное, чем его жизнь. Другим банкирам из числа немецких евреев, которые ждали этого момента, казалось, что что-то начинается.

ЧАСТЬ IV. ЭПОХА ШИФФА

19. «СЛОЖНЫЙ ВОСТОЧНЫЙ ХАРАКТЕР»

К 1870-м годам почти все ключевые фигуры «старой гвардии» немецких евреев-финансистов, за исключением Гуггенхаймов, перебрались в Нью-Йорк. На улицах центра Манхэттена можно было встретить братьев Леман, процветавших как хлопковые брокеры. Маркус Голдман, подкладку его высокой шелковой шляпы которого заполняли кусочки коммерческих бумаг, по-прежнему работал в одиночку. Два Штрауса, Лазарь и сын Исидор, которые, как Селигманы и Леманы, были торговцами и владельцами небольших магазинов на довоенном Юге, переехали в Нью-Йорк из Джорджии и открыли отдел стеклянной и посудной посуды в R. H. Macy & Company. Соломон Лоеб, по настоянию жены, приехал в Нью-Йорк из Цинциннати и, хотя и не сравнялся с Селигманами по масштабам деятельности, его компания Kuhn, Loeb & Company стала важным инвестиционно-банковским домом.

В Филадельфии дела у Гуггенхаймов шли совсем неплохо. Мейер Гуггенхайм продал свою компанию по производству печной политуры и щелока за 150 тыс. долл. и занялся другими направлениями — импортом трав и специй, швейцарских кружев и вышивки. Он также занимался спекуляциями на фондовом рынке. Он вложил 84 000 долларов в железную дорогу Hannibal & St. Joseph Railroad, на которую, как он слышал, положил глаз Джей Гулд. Гуггенхайм купил акции по цене 42 доллара за штуку и вскоре с удовольствием наблюдал, как их стоимость выросла до 200 долларов, а затем продал свои акции за полмиллиона. Его жена тоже начала тосковать по оживленной атмосфере Нью-Йорка.

В Нью-Йорке после утренних походов по магазинам и поручениям, пока их мужья маршировали по центру города, дамы собирались после обеда в своих гостиных в верхней части города, в своем маленьком кругу друзей, в своей маленькой толпе. Все дамы владели серебряными чайными сервизами, и чайный сервиз был сердцем дома. В своих лучших платьях и шляпках, с ридикюлями, заправленными в подушки сидений, они обсуждали женские темы дня — детей, одежду, слуг, здоровье (с большим акцентом на акушерство), замужество — на официальном немецком языке. (У нескольких женщин были замужние дочери. Было несколько незамужних дочерей Селигманов, а также Тереза миссис Соломон Лоеб — падчерица, да, но такая же дочь, как и все остальные, — которая превратилась в красавицу. Были подходящие сыновья Селигманов и мальчики Леманов. Дамы с удовольствием планировали сватовство для своих дочерей, спрашивая друг друга: «Waere sie nicht passend für…?» («Не подойдет ли она для…?») и обдумывать возможные результаты.

Было также несколько молодых людей, недавно приехавших в Нью-Йорк из Германии. Особенно выделялся один яркий и красивый юноша, который, едва выйдя из подросткового возраста, открыл собственную брокерскую контору. Его звали Якоб Шифф.

Разумеется, среди дам существовало две школы мнений о том, за кого лучше выходить замуж дочери — за выходца из Германии или за американца. Уроженец Германии в любой момент мог решить вернуться в Германию, навсегда забрав с собой дочь. Это было рискованно.

Не только дамы интересовались молодым Якобом Шиффом. Американская промышленность и правительство по-прежнему в значительной степени зависели от европейского финансирования. Нью-йоркские банкиры усердно развивали европейские связи и с особым вниманием присматривались к молодым банковским талантам из Европы. Здесь, несомненно, был необычный талант. В то же время от молодого человека, обладающего талантом, достаточным для того, чтобы войти в банковский бизнес, ожидали, что он сможет войти и в семью.

Якоб Шифф был охарактеризован современниками как «терпеливый, искусный человек, обходительный дипломат со сложной восточной натурой». Да, сложный, но из всей сложности его характера вытекает необыкновенная целеустремленность, которая является его самой яркой чертой. С самого начала он, похоже, точно знал, чего хочет.

Шиффы из Франкфурта-на-Майне часто сравнивали себя с Ротшильдами из того же города. (Якоб Шифф принадлежал к более молодому поколению иммигрантов, чем Селигманы, поколению, которое происходило не из бедных деревенских, а из богатых городских семей). В XVIII веке Шиффы и Ротшильды жили в одном двойном доме на франкфуртской Юденгассе, где рядом висели опознавательные таблички «Zum Schiff» и «Zum Roten Schild», пока один из Шиффов, уже достаточно преуспевающий, чтобы переехать в Лондон, не продал остатки дома первому богатому Ротшильду — Мейеру Амшелю. Если на Шиффов нажимали, они обычно признавали, что, хотя их семья и не столь богата, как Ротшильды, они являются более высокопоставленным семейством. Ротшильды были известны только как крупные дельцы. В родословной Шиффов были не только успешные банкиры, но и выдающиеся ученые, члены раввината. Так, например, в XVII веке Меир бен Яков Шифф был автором выдающихся комментариев к Талмуду, а Давид Тевеле Шифф в конце XVIII века стал главным раввином Большой синагоги Англии. Шиффы также могут продемонстрировать, что они являются гораздо более древней семьей, чем начинающие Ротшильды. Родословная Шиффов, тщательно проработанная в Еврейской энциклопедии, показывает самую длинную непрерывную историю среди всех существующих еврейских семей: Шиффы во Франкфурте восходят к XIV веку.

На самом деле Якоб Шифф проследил свою родословную еще дальше — не менее чем до X века до н. э. и до предка Генриетты Селигман, царя Соломона, а затем до Давида и Вирсавии, на чем он решил остановиться. Якоб Шифф серьезно относился к своему происхождению от царя Израиля, и сравнение карьеры этих двух людей, разделенных почти тремя тысячами лет, будет полезным. Как и Яков Шифф, Соломон был искусен во внешней торговле, ввозил в больших объемах «золото, серебро, слоновую кость, обезьян и павлинов». Соломон тоже стремился упрочить свое положение, вступая в союз с более крупными и могущественными соседями, и, чтобы закрепить отношения с Египтом, женился на дочери фараона.

С самого момента своего появления в мире Яков Шифф был фигурой, с которой нужно было считаться. Он был беспокойным, непредсказуемым ребенком — то угрюмым, то неожиданно солнечным, склонным к быстрым и бурным вспышкам гнева, которые так же быстро проходили. У него был так называемый «характер Шиффа». С возрастом он становился все более непокорным и темпераментным. Он был невысокого роста — даже в зрелом возрасте его рост составлял всего пять два в чулках («Если, — как говорит один из старших членов семьи, — вы можете представить себе господина Шиффа без башмаков и шлепок»), — и, возможно, этот недостаток объяснял его несколько наполеоновские манеры. Но физически он был хорошо сложен и координирован, тщательно следил за своей талией и был приверженцем фитнеса. Даже в десять лет он постоянно занимался спортом, ходил пешком, катался на велосипеде. Мальчишки постарше и покрупнее дважды подумали, прежде чем связываться с юным Джейкобом, что и продолжали делать на протяжении всей его жизни. У него была чистая кожа, широкий лоб и большие голубые глаза, которые он унаследовал от матери, которая баловала его и потакала ему. Отношения с отцом были менее благополучными.

Моисей Шифф был успешным биржевым маклером на Франкфуртской фондовой бирже. В семье Шиффа было пятеро детей — брат Филипп и сестра Адельгейд, старшая, чем Якоб, и два младших брата. В 1863 году, в возрасте шестнадцати лет, Якоб пошел работать к своему отцу. Через год Моисей Шифф написал американскому двоюродному брату в Сент-Луис:

В настоящее время у нас все идет хорошо. Мой старший сын, Филипп, оказывает мне большую помощь в бизнесе. Моя дочь помолвлена с очень блестящим человеком, Альфредом Гейгером, племянником философа [Авраам Гейгер был в то время главой франкфуртской синагоги], очень умным и очень ортодоксальным. Мой второй сын, которому сейчас 17 лет, — Яков — представляет собой большую проблему, потому что он уже чувствует, что Франкфурт слишком мал для его амбиций. Я хотел бы узнать от Вас, не мог бы Ваш шурин, если я дам свое разрешение, забрать его к себе, и он мог бы продолжать жить жизнью ортодоксального еврея, что для меня очень важно».

В свое время кузен из Сент-Луиса ответил, сказав, что Моисею, безусловно, очень повезло иметь такого сына, как Филипп. Ему жаль, что с другим сыном Моисея, Яковом, возникли проблемы. Он, конечно, знал, какие проблемы могут возникнуть с такими мальчиками. Если Франкфурт был слишком мал для амбиций Якоба, то Сент-Луис был бы еще меньше.

Но у Якоба Шиффа были свои планы. В возрасте восемнадцати лет он покинул Франкфурт, якобы для того, чтобы на несколько месяцев приехать в Англию. В Англии он провел несколько дней, написав ряд писем своей матери. Он передал их своему другу с указанием отправлять их по почте с регулярными интервалами, пока он не сможет написать ей из Нью-Йорка, куда он направлялся все это время, чтобы сообщить, что благополучно пересек Атлантику.

Каждая деталь его путешествия была тщательно продумана. У него было 500 долларов сбережений, и в Нью-Йорке, как и было договорено, его встретил знакомый франкфуртец по имени Уильям Бонн, работавший во франкфуртском доме Speyer & Company. Бонн забрал молодого Шиффа к себе в пансион и, к «восторгу» Якоба (как он писал домой), предложил ему переехать к нему. Бонны, напомнил он матери, были «из высших слоев социального пирога» во Франкфурте. Они просидели всю ночь, составляя графики и планы.

Бонн снабжал Якоба знакомствами на Уолл-стрит, и вот в 1867 г. Якоб Шифф был готов создать собственную брокерскую фирму вместе с Генри Баджем и Лео Леманом (не родственником однофамильцев Леманов), такими же бывшими франкфуртскими мальчиками, как и он сам.

Когда бумаги партнерства были составлены и готовы к подписанию, новая фирма с некоторым смущением обнаружила, что самый младший партнер, Якоб Шифф, еще не достиг совершеннолетия, чтобы поставить свою подпись.

20. «ВАША ЛЮБЯЩАЯ KUHN, LOEB & COMPANY»

На фотографии, сделанной много лет спустя, после того как великий Дж. П. Морган признал его единственным равным себе, Джейкоб Шифф стоит прямо, солидно, обращаясь ко всему миру; его фрак гладко застегнут на удобную среднюю пуговицу; ни малейшего намека на юмор не освещает его спокойное, бесстрастное лицо. Из-за почти полного отсутствия экспрессии взгляд притягивается к пухлым рукам. А вот на другом портрете, написанном почти в то же время, мы видим совсем другого Якоба Шиффа. Он сидит в клубном кресле, расстегнутый, расслабленный, одна рука небрежно перекинута через ручку кресла, другая подперла подбородок. На губах — едва заметный след сардонической улыбки, а в голубых глазах светится какое-то язвительное веселье. Кажется, он ждет, когда произойдет какое-то приятное событие, которое он уже предсказал. Это человек остроумный, городской, мудрый.

Где-то между этими двумя сторонами его характера лежит загадочная разгадка, ведь Якоб Шифф мог быть изысканно уравновешенным, логичным и терпеливым, а мог быть иррациональным, произвольным, мелочным и требовательным.

Он любил большие вещи — большие города, большие дома, большие суммы денег, как, например, на двух аннулированных чеках, которые он со временем вставил в рамку и повесил на стену своего кабинета: один на сумму 49 098 000 долларов, другой на 62 075 000 долларов, оба были выписаны за его подписью в течение шести месяцев на кредиты, которые он предоставил Пенсильванской железной дороге. Он также любил пользоваться большим авторитетом. Само имя Шиффа говорит о властности. Историки часто рассуждают о влиянии имен на личность. Адольф Гитлер, возможно, никогда не достиг бы таких высот власти и жестокости, если бы носил фамилию Шикльгрубер. Смог бы Август Бельмонт добиться того величия и положения в обществе, к которому он стремился, будучи Августом Шёнбергом? Имя Шифф имеет и другой смысл — это корабль, который в будущем станет одним из флагманов американских финансов. Смог бы Шифф достичь своих целей, если бы носил фамилию одного из своих предков — Цунц?

Одно было ясно с самого начала: он никогда не смог бы стать хорошим сотрудником. Он даже не мог быть хорошим партнером. Он должен был доминировать. Партнерство с Баджем и Леманом не принесло успеха, и Шифф начал искать другое место. Ему предложили возглавить Deutsche Bank в Гамбурге, и он, сделав один из редких шагов назад, согласился и вернулся в Германию. Но он все еще был неспокоен, неудовлетворен. Коммерческий банк навевал на него скуку. Его деятельность — прием депозитов, выдача осторожных кредитов — была слишком шаблонной.

Была и другая проблема. К 1870 году в Германии появились первые открыто антисемитские партии, и политики боролись за голоса антисемитов. По мере роста влияния этих агрессивных элементов даже Бисмарк, который вначале игнорировал их, затем презирал, теперь был вынужден идти им навстречу, чтобы получить их голоса и остаться у власти. Такое развитие событий придало антисемитизму первый налет респектабельности и сделало будущее молодых евреев в Германии более неопределенным. Самым многообещающим событием во время пребывания в Гамбурге стало знакомство Якоба Шиффа с семьей Варбургов, составлявшей большую часть еврейского «социального пирога» в этом городе. Двое из сыновей Морица и Шарлотты Варбург — Пол и Феликс, ставшие впоследствии столь значимыми в жизни Шиффа, — всегда помнили замысловатый игрушечный форт, который молодой банкир подарил детям Варбургов в один из своих визитов.

В Германии одним из тех, с кем познакомился Якоб Шифф, был Абрахам Кун, тоскующий по родине партнер-основатель компании Kuhn, Loeb, вернувшийся во Франкфурт. Впечатленный энергичным молодым человеком, Кун предложил ему написать Соломону Лоебу в Нью-Йорк и предложить свои услуги. Помимо того, что он поставил свое имя на фирменный бланк, это было, пожалуй, самым значительным достижением Абрахама Куна. Шифф поступил так, как посоветовал Кун. Лоеб согласился. Когда в 1873 г. Шифф приехал в Нью-Йорк, ему было двадцать шесть лет, Соломону Лоебу — сорок четыре, а Kuhn, Loeb & Company — шесть лет.

В одном из первых писем к матери во время своего первого пребывания в Нью-Йорке Шифф говорил об «огромных возможностях железнодорожного транспорта и всего остального» в новой стране. Теперь, снова находясь в Нью-Йорке, он начал всерьез концентрироваться на железных дорогах. Это был первый признак того, что он станет совсем другим финансистом, нежели Джозеф Селигман. Шифф внимательно наблюдал за железнодорожной деятельностью Селигманов и вскоре был уверен, что знает, что именно Селигманы делают не так. Джо Селигман не проявлял никакого интереса к тому, как и зачем управляются железные дороги, и смотрел на них только как на средство извлечения прибыли. Шифф решил стать экспертом по управлению железными дорогами, по причинам их существования, по потребностям, которые они удовлетворяют, по их потенциалу и по той роли, которую они могут в конечном итоге играть по отношению к другим отраслям и американской экономике. С благословения своего старшего партнера, г-на Лоеба, Джейкоб начал использовать значительные ресурсы Kuhn, Loeb & Company для покупки железных дорог и установления с ними дружеских отношений.

Вскоре Шифф тоже вошел в совет директоров железной дороги Erie, которая принесла столько горя Селигманам. Директорство на железной дороге, детали которого были для Джо Селигмана не более чем неприятностью, увлекло Шиффа. Теперь он мог изучать линию как изнутри, так и снаружи. Вскоре его ум достиг такого уровня понимания американского железнодорожного транспорта, что один из друзей смог сказать о нем: «Он держит в голове все железные дороги страны, каждый подвижной состав, каждый фут пути и каждого человека, связанного с каждой линией, — от президента до последнего тормозного работника».

О том, какие услуги Шифф начал оказывать железным дорогам, позже рассказал один из его младших партнеров, Отто Кан. «Железная дорога или конкретный сотрудник железной дороги, — рассказывал Кан, — приходили к нам и говорили: «У нас есть такая-то и такая-то проблема, которую нужно решить. Мы хотели бы получить ваш совет относительно того, какую ценную бумагу лучше всего выпустить для этой цели — ценную бумагу, которая даст железной дороге наиболее мощный инструмент не только для немедленных, но и для долгосрочных целей, и обеспечит общественности максимально возможную защиту, не связывая железную дорогу чрезмерными обязательствами и не выходя за рамки безопасного для нее». Итак, — говорит он, — скажите нам, какой инструмент лучше всего использовать для этой цели? Должны ли это быть ипотечные облигации, долговые обязательства, конвертируемые облигации, привилегированные акции, акционерный капитал? Мы хотели бы, чтобы вы изучили этот вопрос и сказали нам». Вот несколько фактов и цифр. Просмотрите их».

Шифф и Kuhn, Loeb, — признал Кан, — «иногда оказывались в затруднительном положении из-за того, что не знали, какие ценные бумаги было бы выгоднее всего выпускать со всех точек зрения. Мы знаем, что через некоторое время на рынке могут появиться другие крупные выпуски ценных бумаг. Мы знаем, какова общая ситуация на рынке ценных бумаг — благоприятная или неблагоприятная. Есть ли инвестиционный спрос или его нет? И эта ситуация меняется. Иногда мы не можем продать ничего, кроме акций. Иногда акции выбрасываются на свалку, и люди хотят безопасности. Опять же, это наша работа — знать». В заключение Кан повторил девиз, который вбил ему в голову его наставник Джейкоб Шифф: «Наша единственная привлекательность — это наше доброе имя и наша репутация надежного консультанта и честного человека. Если этого нет, то и бизнеса нет, какой бы привлекательной ни была наша витрина».

Иными словами, подход Джейкоба Шиффа к финансированию железных дорог был очень похож на подход Дж. П. Моргана. Шифф с самого начала заявил о себе как о друге железнодорожного менеджмента, как о защитнике тех, чьи деньги были реально вложены в акции и облигации перевозчиков. Он выступал против спекулянтов, предпринимателей и промоутеров, а также против сознательных разрушителей железных дорог, таких как старый клиент Селигманов Джей Гулд. Кроме того, Шифф, который был на десять лет моложе Моргана, смог значительно опередить Моргана, когда речь зашла о железных дорогах. Первым крупным достижением Моргана на железнодорожном поприще стало то, что в 1879 году ему удалось незаметно продать в Лондоне 250 тыс. акций New York Central Уильяма Вандербильта, чтобы цена акций не упала на нью-йоркском рынке. За эту сделку на общую сумму 36,5 млн. долл. Морган получил гонорар в размере 3 млн. долл. и изысканный чайный сервиз от благодарного г-на Вандербильта. Но за два года до этого, в 1877 г., Джейкоб Шифф совершил заметный, хотя и несколько менее прибыльный, подвиг для компании Chicago & Northwestern Railroad. Его гонорар составил 500 тыс. долл.

Шифф был молодым человеком, способным двигаться в ногу со временем. В течение следующих тридцати лет железные дороги будут полностью доминировать на американской финансовой сцене, и Шифф с самого начала был уверен, что Kuhn, Loeb & Company должна доминировать в области финансирования железных дорог. Морган, убаюканный, несомненно, трехмиллионным гонораром от Вандербильта и верой в то, что он «избран обстоятельствами и наследством как наследник Северной Америки», вступил в Лигу Союза и Нью-Йоркский яхт-клуб. Он купил городской дом — квадратный коричневый особняк, который до сих пор стоит на Мэдисон-авеню, 219, — и поместье на Гудзоне площадью две тысячи акров под названием «Крагстон». Гладкий черный корпус его Corsair I соскользнул со своих путей и вошел в историю яхтинга.

Якоб Шифф тем временем собирал клиентов-железнодорожников. В течение нескольких лет среди них были Пенсильванская железная дорога, Чикаго, Милуоки и Сент-Пол, Балтимор и Огайо, Чесапик и Огайо, Денвер и Рио-Гранде, Великая Северная, Галф, Мобил и Северная, Иллинойская Центральная, Канзас-Сити Южная, Норфолк и Вестерн, Миссури Пасифик, Саузерн Пасифик, Техас и Пасифик и Юнион Пасифик. Возможно, он «иногда застревал», но, по-видимому, не часто. Шифф, по словам его биографа Сайруса Адлера, «редко ошибался в деловых суждениях». По мере того как он все более ловко и умело управлял финансами железной дороги, росли и прибыли компании Kuhn, Loeb. Соломон Лоеб, который поначалу с недоверием относился к железным дорогам — они казались ему слишком рискованными, — взглянул на баланс фирмы и остался доволен. Шифф никогда не был человеком, который охотно раскрывает цифры, но Отто Кан однажды сказал, что за размещение и продажу скромного выпуска железнодорожных облигаций Kuhn на десять миллионов долларов Лоеб получил компенсацию «около миллиона долларов».

Были и другие компенсации, некоторые из которых Шифф считал более важными, чем серебряные чайные сервизы. Одним из них было полученное им от Соломона Лоеба разрешение «напрямую» общаться с европейскими банкирами по денежным вопросам, касающимся железных дорог. Шифф отметил, что он «более свеж» в вопросах иностранных банковских методов, чем Лоеб, и, кроме того, пожилой человек должен быть освобожден от некоторых «тяжелых обязанностей». Лоеб, по-видимому, согласился на это, не задумываясь о последствиях, которые, конечно же, заключались в том, что европейские банкиры вдруг стали переписываться с Якобом Х. Шиффом, младшим партнером, а не со старшими членами фирмы.

Другой причиной стало железнодорожное образование, которое он получил от маленького дерзкого миннесотца, который, как все говорили, был наполовину индейцем, по имени Джеймс Джером Хилл. Хилла называли главным конкурентом Вандербильта в борьбе за звание самого влиятельного владельца железных дорог в Америке. Хилл, как и Вандербильт, был клиентом банка J. P. Morgan. «Но я, — многозначительно сказал Джейкоб Шифф, — его друг».

У Соломона и Бетти Лоеб был большой, комфортабельный таунхаус по адресу 37 East Thirty-eighth Street между Madison и Park, одной из самых красивых улиц в Мюррей-Хилл. Викторианская эпоха не славится красотой внутреннего убранства, и дом Лоебов не был исключением из ряда других домов богатых людей того времени. Он был заполнен большими, уродливыми и дорогими предметами, приходилось пробираться по комнатам через статуи, пальмы в горшках, тумбы с мраморными столешницами и оттоманки. Окна и дверные проемы были завешаны бархатом цвета голубиной крови, повсюду валялись плюш и длинная золотая бахрома. Соломон Лоеб собрал несколько хороших старинных картин, в основном барбизонской школы, работы Бугеро и Мейссонье, но на стенах висели и огромные семейные портреты, а также несколько карандашных набросков, которые Соломон старательно копировал с гравюр в качестве развлечения в выходные дни. Также на видном месте висела тонированная фотография младенца Джеймса Лоеба, обнаженного на красной бархатной подушке. (Даже когда он стал молодым человеком и запротестовал, Бетти Лоеб не сняла фотографию). В доме уютно пахло воском и лаком, сигарами Соломона и ужинами Бетти.

Бетти Лоеб мало интересовалась одеждой, предпочитая растянутые принты и большие воротники, которые мало способствовали ее стройной фигуре. Она любила подавать вкусную еду и любила поесть, и ее воскресные обеды стали знаменитыми в маленькой толпе — почти таким же заведением, как субботние обеды Селигманов. Ее еда славилась и качеством, и количеством. Гости, выходя из ее стонущих досок, нередко лежали по нескольку часов. Она всегда объясняла, что в воскресенье подает «немного лишнего», чтобы хватило на обед для дам в понедельник, но после понедельничных обедов обычно оставалось очень много.

Бетти Лоеб была настолько же властной матерью, насколько и хозяйкой. Тереза, которая знала, что Бетти не была ее настоящей матерью, всегда относилась к ней так, как будто она была ее матерью. Среди вещей Терезы была маленькая и выцветшая фотография Фанни Кун Лоеб — единственная запись о существовании ее матери в доме Лоебов. Она стояла на подсвечнике рядом с кроватью Терезы, и всякий раз, когда ее юные друзья спрашивали ее, кто эта женщина на фотографии, она робко отвечала: «Родственница». (Ее сводные сестры и братья уже выросли, когда узнали, что у их отца была другая жена).

Бетти подарила Соломону еще четверых своих детей — Морриса, Гуту, Джеймса и Нину — и заботилась обо всех пятерых с почти всепоглощающей страстью. Бетти так рьяно взялась за их воспитание, что каждая минута их бодрствования была организована в виде уроков. Это были уроки музыки, танцев, верховой езды, тенниса, пения, шитья, немецкого, французского, итальянского, иврита и испанского языков. Над детьми так висели репетиторы, гувернантки, няни и домашняя прислуга, что они почти ничего не могли делать сами. Моррису, которого всегда одевали няни, было двенадцать лет, прежде чем он понял, что левый ботинок отличается от правого. Тереза в восемнадцать лет умела делать изящные узоры, но не могла самостоятельно застегнуть пуговицы на платье.

Бетти организовала из четырех младших детей фортепианный и струнный квартет — Гута за фортепиано, Моррис за альтом, Джеймс за виолончелью, Нина за скрипкой — и устраивала воскресные утренние концерты в помпейской музыкальной комнате Лоебов. Если Бетти нравилось то, что играли дети, она с глубоким удовлетворением говорила: «Das war Musik!». Если исполнение ей не нравилось, она бормотала: «Хм! Musik?», и после обеда начинались дополнительные часы занятий. Чтобы стимулировать таланты своих детей, она заполняла воскресные обеденные столы приглашенными дирижерами, певцами, композиторами, танцорами и музыкантами. Она даже нанимала музыкальных слуг. Извиняясь за особенно неумелого молодого дворецкого, она говорила: «Он очень музыкален. Я обещала давать ему уроки игры на скрипке в парадном подвале».

Младшая дочь, Нина, однажды сказала Бетти, что хочет стать балериной. Соответственно, занятия балетом были усилены. Но однажды летом в загородном доме на Гудзоне Нина упала с телеги, запряженной козами, и серьезно покалечила одну ногу. Несколько лет девочка носила на травмированной ноге тяжелый груз, который должен был растянуть ее до длины другой, но это не помогло. Бетти возила дочь к костоправам по всем Соединенным Штатам и Европе, а также к нескольким шарлатанам, пытаясь найти того, кто поможет Нине снова нормально ходить. Один из многочисленных врачей сказал Бетти: «Не волнуйтесь. Ваша дочь будет танцевать, когда ей исполнится восемнадцать». Утром в день ее восемнадцатилетия Бетти сказала Нине: «Тебе исполнилось восемнадцать. Теперь ты должна танцевать». И Нина поднялась с инвалидного кресла и, испытывая страшную боль, со слезами на глазах, танцевала, чтобы порадовать свою мать.

Бизнес поглотил жизнь Соломона Лоеба в той же степени, в какой дети поглотили жизнь Бетти. Бизнес поглотил его настолько, что, отправляя письмо одному из своих сыновей в школу, он по рассеянности подписал его: «Ваша любящая компания Kuhn, Loeb & Company».

Когда Kuhn, Loeb только открыла свои двери на Нассау-стрит, к Соломону пришел президент Национального торгового банка и сказал, что уверен в успехе новой фирмы. Соломон спросил его, почему, и президент ответил: «Потому что вы умеете говорить «нет». Это переросло в правило ведения бизнеса Соломона: «Всегда сначала говори «нет». Вы всегда можете передумать и сказать «да». Но как только ты сказал «да», ты уже готов». Он говорил своим сыновьям: «Я стал миллионером, сказав «нет». Но ему было трудно сказать «нет» Бетти. Всякий раз, когда она хотела что-то получить, она бодро подходила к нему и говорила: «Итак, Соломон, сначала скажи «нет». А потом я скажу тебе, что у меня на уме».

В 1873 году, когда Якоб Шифф пришел в фирму, одним из ее планов было ближайшее будущее Терезы, которой только что исполнилось двадцать лет. Джейкоб оказался частым гостем на воскресных обедах Бетти и, чаще, чем он мог предположить, находился под пристальным взглядом хозяйки дома. Якоб и Бетти Лоеб нашли общий язык; они обсуждали музыку, искусство, политику, но особенно — планы Якоба Шиффа на будущее. Кратковременное возвращение Якоба в Германию беспокоило Бетти. Не свидетельствует ли это о его неустроенности, нежелании остепениться? Бетти уже окончательно распрощалась со старой страной. Она была предана Америке и не хотела, чтобы кто-то из ее детей уезжал в другую часть света. Но Якоб заверил ее, что никогда не вернется в Германию. Он поступил так, как она предложила, достал документы о своем американском гражданстве, и это убедило ее.

В Якобе Шиффе Бетти начала чувствовать родственную душу, волю, такую же сильную, как ее собственная, и амбиции, такие же огромные, как у нее самой. Теперь, когда он стал гражданином, Бетти усадила Якоба рядом с Терезой, а остальных молодых людей — «под солью». Со своего конца полированного стола, над солью, Бетти наблюдала за беседой Джейкоба и Терезы. Тереза была белолицая, голубоглазая, маленькая и изящная, она мило краснела, когда Джейкоб обращался к ней. Всякий раз, когда Бетти видела, что Джейкоб разговаривает с дамой слева от него, Бетти пользовалась прерогативой хозяйки и «поворачивала разговор» так, что Джейкоб снова оказывался лицом к лицу с Терезой.

Каким-то таинственным образом, чем больше молодые люди видели друг друга, тем больше обязанностей возлагалось на Джейкоба Шиффа в офисе Kuhn, Loeb. Когда Соломон Лоеб возвращался вечером домой и упоминал о проблемах в офисе, Бетти спрашивала: «А что думает мистер Шифф? А вы спрашивали господина Шиффа? Почему бы тебе не позволить мистеру Шиффу разобраться с этим?». Терезе Бетти ответила: «Мистер Шифф очень красив, не правда ли? И твой отец говорит, что он блестящий бизнесмен. Девушке, которая выйдет за него замуж, очень повезет».

В 1874 году Якоб Шифф написал своей матери во Франкфурт, сказав: «Я знаю, что у тебя нет четкого представления о том, что такое американская девушка. Возможно, ты считаешь ее некультурной и даже феминисткой, но не думай так о девушке, которую я выбрал. Она могла бы воспитываться в самой лучшей немецкой семье».

Клара Шифф ответила, призывая сына быть нежным с этой девушкой и предупреждая его о необходимости сдерживать свой знаменитый нрав, поскольку «слово, сказанное поспешно в гневе, оставит шрамы на всю жизнь».

Через несколько месяцев Якоб написал:

Любимая мама,

Я чувствую побуждение написать тебе по этой почте, чтобы, если я хорошо рассчитал, это письмо дошло до тебя в день моей свадьбы.

Мои чувства к тебе и мои мысли сейчас, когда я приближаюсь к этому важному моменту моей жизни, я не могу выразить словами. Ты не только выносила меня, но и направляла, так что теперь, после некоторых юношеских неосторожностей, я могу сказать себе, что стал хорошим и нравственным человеком и могу вести к алтарю жену, которую выбрал на всю жизнь.

Тебя, моя дорогая матушка, я должен благодарить за все эти наставления, за каждый добрый совет, за каждый нравственный поступок, который ты дала мне так, что эти наставления произвели на меня неизгладимое впечатление.

И сейчас, в мой праздничный день, Вы не можете быть со мной, но я буду думать о Вас. Я знаю, что духом Вы будете с нами и благословите нас. Больше я ничего не могу сказать Вам сегодня. Мы с Терезой всегда будем твоими преданными детьми, и, даст Бог, я буду очень счастлив с моей девочкой.

Миллионы поцелуев тебе, моей сестре и братьям.

Твой Якоб

Как всегда, он не просто «хорошо рассчитал», он рассчитал идеально. Якоб Шифф и Тереза Лоеб поженились в Нью-Йорке 6 мая 1875 года, и письмо Якоба к матери пришло во Франкфурт по утренней почте. Молодые супруги поселились в большом доме на углу Пятьдесят третьей улицы и Парк-авеню, подаренном им на свадьбу Соломоном и Бетти Лоеб.

Любящая компания Kuhn, Loeb & Company преподнесла Якобу еще один подарок — полное партнерство в фирме. Он был на пути к тому, чтобы стать самым известным из всех Шиффов, затмить всех остальных, кроме, пожалуй, своего предка царя Соломона. И уже в офисах Kuhn, Loeb, когда нужно было принять решение, люди начинали шептаться вдали от ушей Соломона Лоеба: «Почему бы нам не посмотреть, что скажет мистер Шифф?».

Соломон Лоеб сделал из отказа бизнес актив. Его зять на любое предложение, приносящее деньги, обычно получал противоположный ответ.

21. НОВЫЕ ГИГАНТЫ

Наблюдение Иакова за Селигманом научило его нескольким вещам. Джозеф Селигман, по своей природе и инстинкту, был ростовщиком, который лучше всего действовал из своего набедренного кармана. Когда дело доходило до продажи акций и облигаций на самых выгодных рынках, он был великолепен. Он был манипулятором. Но у Джозефа Селигмана было «слепое пятно». Он понимал цифры, но не физические продукты или свойства, которые эти цифры представляли. Когда речь зашла о железных дорогах, Джозеф даже не особо пользовался ими, и есть свидетельства того, что он считал их по сути небезопасным средством передвижения. Когда он и его братья участвовали в финансировании первой нью-йоркской надземной железной дороги, Джозеф постановил, что два Селигмана не могут ехать на «эль» одновременно, чтобы в случае аварии банк не потерял партнеров. Он совершал короткие поездки на личном автомобиле между Нью-Йорком и Саратогой, но, за исключением одной поездки в Калифорнию, не совершал длительных железнодорожных путешествий. Однажды он пригласил группу из пятнадцати магнатов в двухнедельную поездку на личных автомобилях для рекламы акций одной из своих линий, но поездка оказалась неудачной, и большинство гостей покинули поезд еще до ее окончания. (По одной из версий, мужчины ожидали, что Джозеф обеспечит им «женское общение» на время поездки, и были в ярости, узнав, что из развлечений на все две недели были только «карты, шахматы и крокинол»).

Смысл железных дорог, который Джозеф, похоже, так и не смог понять, заключался в том, что железные дороги открывают земли, которые можно продать поселенцам, которые, в свою очередь, обеспечат поток товаров и людей, что сделает железную дорогу окупаемой. Однако в одном из своих самых неудачных железнодорожных предприятий Джозеф продемонстрировал, что он имеет лишь поверхностное представление о том, какие земли нравятся поселенцам. Это была его знаменитая сделка «Земля ацтеков», когда, не сумев заинтересовать инвесторов в большом участке Аризоны — части его владений на Атлантико-Тихоокеанской железной дороге, — Джозеф предложил создать компанию Aztec Land and Cattle Company, чтобы использовать эту землю для разведения скота. Проблема заключалась лишь в том, что эта земля, представлявшая собой обширную неорошаемую пустыню, была пригодна для содержания скота не больше, чем для жизни людей.

С другой стороны, Якоб Шифф понимал, что при работе с железными дорогами недостаточно быть просто финансистом. Необходимо быть еще и организатором. Прежде чем поддержать ту или иную железную дорогу, он настаивал на том, чтобы пройти каждую милю пути. Он опрашивал грузоотправителей и руководителей линий, рылся на складах, заглядывал в кабины локомотивов, беседовал с инженерами, тормозными машинистами и кондукторами. Он осматривал грузовые вагоны и сигнальные механизмы, а если находил что-то не в порядке, то делал соответствующую запись. В записках Шиффа руководству своих линий он указывал на такие детали, как миля заросшего сорняками пути, которая оставляет «плохое впечатление» у пассажиров; пассажирский вагон, окна которого нужно помыть; подвыпивший кондуктор; станция, нуждающаяся в свежей покраске; «неровный участок» пути. Неудивительно, что он никогда не поддерживал железную дорогу, как это делал Джозеф Селигман, которой некуда было ехать или не было возможности пересечь реку Колорадо.

Группа Моргана не без оснований опасалась иметь дело с Селигманами, когда речь шла о железных дорогах. Морган восхищался подходом Якоба Шиффа. Морган тоже был организатором, который занимался не только финансовыми, но и физическими характеристиками предприятий и следил за тем, чтобы они, как только он получал в них долю, управлялись именно так, как он хотел. Вскоре после смерти Джозефа Селигмана Якоб Шифф стал единственным немецким банкиром-евреем, к которому Морган — хотя бы иногда, но всегда с неохотой — относился как к равному.

Шифф в течение четырех лет изучал железнодорожную компанию Union Pacific и ее проблемы, прежде чем приступить к реализации проекта, который все на Уолл-стрит считали безнадежным. Union Pacific, присоединившись к Central Pacific с помощью «золотого колышка» Лиланда Стэнфорда, с тех пор испытывала проблемы. На одной из ранних гравюр изображен экипаж маленькой линии, прокладывающий себе путь через равнину против стада воинственных буйволов. Вскоре человеческие противники Union Pacific стали еще более свирепыми, а решающую роль сыграл старый клиент Селигманов Джей Гулд. К тому времени, когда Шифф заинтересовался этой линией, Гулд уже выжал из нее всю кровь и бросил ее, а компания обанкротилась. Среди наиболее крупных долгов Union Pacific — задолженность перед правительством США в размере 45 млн. долл. плюс 6 %-ные проценты по государственным облигационным займам, которые компания использовала в качестве залога для привлечения еще одного миллиона от населения. Невыплаченные проценты накапливались в течение тридцати лет. Пробег линии сократился с 8 167 до 4 469, а ее дочерние компании оказались в отчаянном клубке долгов. От линии не осталось ничего, кроме того, что Морган, неоднократно отказывавшийся помочь в ее спасении, назвал «двумя полосами ржавчины на равнине».

Это был неудачный момент для железных дорог. Две другие линии, Santa Fe и Northern Pacific, потерпели крах в течение года после друг друга. Тем временем Дж. П. Морган стал единоличным правителем американских финансов. Все остальные банкиры в любых начинаниях должны были подчиняться ему. Но Морган испытал настоящее облегчение, когда к нему пришел Джейкоб Шифф и сдержанно поинтересовался, не будет ли Морган «возражать», если Kuhn, Loeb «попробуют» реорганизовать Union Pacific. Морган бодро ответил: «Валяйте!». Он сказал, что с Union Pacific «покончено», и добавил: «Я не хочу даже финансового участия». Как оказалось, это была самая большая тактическая ошибка в карьере Моргана.

В течение нескольких месяцев Шифф и Kuhn, Loeb занимались скупкой облигаций Union Pacific. Но Шифф начал сталкиваться с любопытной и невидимой стеной противодействия своим планам. В Конгрессе происходили странные и необъяснимые задержки. По непонятной для Шиффа причине часть прессы вдруг стала враждебно относиться к нему. Европейские держатели облигаций под разными загадочными предлогами удерживались от подписания определенных соглашений. Обдумав ситуацию, Шифф решил, что в Америке есть только одна финансовая сила, достаточно сильная, чтобы обеспечить столь тонкий антагонизм. Он вернулся в офис г-на Моргана и, слегка улыбнувшись, спросил, не передумал ли Морган. Морган ответил: «Я даю вам слово. Я не несу ответственности. Но я выясню, кто виноват». Через несколько дней Морган послал за Шиффом и сообщил: «Это тот маленький двухбитный брокер Гарриман, который вмешивается. Следи за ним. Он — остряк».

«Нед» Гарриман был не просто так. Он был одним из самых неприятных людей своего времени и одним из самых нелюбимых. Он был маленьким, худым и сутулым, с водянистыми глазами за толстыми линзами очков. У него была тюремная бледность, жуткий кашель, гнилостное дыхание, из носа текло. Он постоянно болел то одной, то другой болезнью, а говорил таким низким голосом, что его редко можно было услышать. А когда его можно было услышать, он не мог сказать ничего приятного. Гарриман был неспособен к такту. Он никогда не улыбался. Джеймс Стиллман из National City Bank назвал его «небезопасным человеком, с которым можно вести дела». Тем не менее, относительно небольшая железнодорожная линия Гарримана, Illinois Central, была одной из самых управляемых и прибыльных в стране.

До этого момента Э. Х. Гарриман считался главным образом неприятным человеком на Уолл-стрит. Ему принадлежала небольшая вторая закладная на несколько облигаций железной дороги Эри, и однажды он имел наглость позвонить в администрацию Эри и потребовать, чтобы чикагский экспресс сделал специальную остановку в Гошене (штат Нью-Йорк), чтобы он мог посетить скачки. Просьба была категорически отклонена. Однако Гарриман, зная, что экспресс будет стоять под флагом в Гошене, если пассажиры будут садиться в Буффало или в западных районах, позвонил своему помощнику и попросил его купить билет из Гошена в Чикаго. Гарриман сел в поезд в Джерси-Сити, а когда поезд остановился в Гошене, железнодорожники с удивлением обнаружили, что пассажира из Гошена в Чикаго нет, а вместо него высаживается Нед Гарриман. За подобные подвиги к нему относились с недоверием и обидой.

Когда Джейкоб Шифф впервые пришел к Гарриману, его подход был тактичным. «У нас проблемы с реорганизацией Union Pacific, мистер Гарриман», — сказал Шифф. «Похоже, мы встречаем сопротивление. Мы хотели бы знать — исходит ли эта оппозиция от вас?»

«Я ваш человек», — сказал Гарриман.

«Почему?» — спросил Шифф.

«Потому что я сам планирую реорганизовать Union Pacific», — сказал Гарриман. «Она нужна мне для моей Illinois Central».

«Как вы собираетесь ее получить?» — спросил Шифф. спросил Шифф.

Гарриман ответил: «С моей Illinois Central я смогу занять деньги дешевле, чем вы».

Смелость этого странного человека произвела впечатление на Шиффа, и он сказал: «Возможно, мы сможем работать вместе».

«Возможно», — ответил Гарриман. «Если я смогу быть председателем исполнительного комитета».

Шифф категорически отказался и ушел. Противодействие его планам стало еще сильнее. Вскоре он вновь предстал перед Гарриманом. «Предположим, — сказал Якоб Шифф, — мы включим вас в исполнительный комитет линии. Тогда, если окажется, что вы самый сильный человек, вы станете в конце концов председателем».

«Отлично», — сказал Гарриман. «Я с вами. И, конечно, я буду самым сильным человеком».

Объединение усилий Шиффа и Гарримана стало началом сотрудничества, которое продлится более двадцати лет, в течение которых эти два человека практически ежедневно общались друг с другом, которое приведет к накоплению самого большого состояния в мире в области железных дорог, и которое приведет к тому, что великий Дж. П. Морган, называвший Гарримана такими эпитетами, как «сопляк» и «прокладка», и часто называвший Джейкоба Шиффа «этим иностранцем», признает обоих людей «моими дорогими друзьями».

Иллинойс Сентрал» Гарримана действительно обеспечил быстрый источник кредита, но для такого масштабного проекта, как возрождение Union Pacific, Шифф сразу же понял, что потребуется иностранный капитал. Он обратился к человеку, который был одним из его друзей детства в Германии, а сейчас являлся лондонским финансистом почти наравне с Ротшильдами, — сэру Эрнесту Касселю.

Кассель был маловероятным другом для Шиффа. Он стал элегантен и эпикурен, хотя его происхождение было схоже с происхождением Шиффа. Кроме того, Кассель, как и Август Бельмонт, был полным отступником от своей веры. Шифф мог быть весьма утомительным в вопросах соблюдения религиозных обрядов. Шифф презирал Бельмонта, которого однажды назвал «устрицей без раковины». Однако очень похожий на Бельмонта сэр Эрнест стал главным финансовым связным Шиффа в Лондоне, а с годами — и его личным арбитром вкуса в одежде, живописи, мебели и даже столовом белье и столовом серебре. Судя по всему, они никогда не обсуждали вопросы религии.

Если Джозеф Селигман практически изобрел международный банковский бизнес в Америке, то Джейкоб Шифф взял это изобретение на вооружение, усовершенствовал его и превратил в искусство, а его союз с сэром Эрнестом Касселем — еще один пример более современного и рационального подхода Джейкоба. Джозеф Селигман разработал семейный бизнес в духе Ротшильдов: «один за всех, все за одного», когда в каждой важной европейской столице находился брат. Такая схема вполне устраивала Селигманов, особенно в те времена, когда еще не было радиотелеграфа и атлантического кабеля, когда кровные связи через море с людьми, которым можно было доверять, были крайне важны. Однако ко времени Якоба Шиффа эта система стала старомодной и каунтифицированной. В наш более быстрый и конкурентный век она была слишком жесткой и негибкой.

Двигаясь как единое целое, семейный комплекс Селигманов двигался медленно и неуклюже. Ему постоянно приходилось останавливать свои дела, чтобы помочь брату, совершившему дорогостоящую ошибку, или выкупить шурина, или помочь Уильяму в Париже купить жене бриллиантовое колье. После смерти Джозефа Селигманы с запозданием осознали это. В 1897 г. оставшиеся братья составили «Соглашение о ликвидации семьи» — не соглашение о ликвидации семьи, а план отделения друг от друга нью-йоркской, парижской, лондонской и франкфуртской фирм и разделения их активов между управляющими партнерами. Речь идет о сумме в 7 831 175,64 долларов США, которая была разделена на разные части, причем самая большая доля — 1 375 444,47 долларов США — досталась Исааку в Лондоне. Но, видимо, ностальгия по старому, более привычному способу ведения бизнеса быстро прошла. Не успели братья разделить свои активы, как начали скупать друг друга: Уильям, Леопольд, Генри и Исаак приобрели по 10,4 % доли в нью-йоркском доме (по 800 тыс. долл.), а нью-йоркский дом — доли во всех трех европейских домах. Селигманы продолжали жить своей дружной семьей, что вызвало улыбку Якоба Шиффа, который сказал, что «Селигманы никогда не оставляли своего маленького семейного дела в Баварии».

Шифф с недоверием относился к таким «постоянным союзам». Он предпочитал иметь возможность выбирать альянсы в зависимости от случая. У Якоба тоже были братья. (Его брат Герман уехал в Лондон и занялся банковским делом, а младший из Шиффов, Людвиг, остался во Франкфурте в качестве биржевого маклера). Но Якоб предпочитал неформальные контакты с корреспондентами и друзьями по бизнесу, и эта система позволяла ему беспрепятственно перемещаться по сложным сферам международных финансов. «Он был человеком, — говорит один из его коллег, — который двигался быстро, потому что всегда путешествовал налегке».

Однако свои ценности он всегда носил с собой. Например, сэр Эрнест имел доступ к высшим эшелонам британской финансовой и политической власти. Он часто обедал с канцлером казначейства и даже был на слуху у престола. Теперь, когда Кассель разделял интерес Шиффа и Гарримана к реорганизации Union Pacific, банкиры по обе стороны Атлантики навострили уши. В течение трех дней после известия об участии Касселя Шифф и Гарриман получили обещания на сумму 40 млн. долларов, и внезапно проект, казавшийся Уолл-стрит «нелепым», стал казаться совсем не таким.

Хотя Шифф знал толк в железных дорогах, он обнаружил, что Гарриман — гений железнодорожного дела. Получив финансирование, он отдал Гарриману свою голову. Группа Шиффа-Харримана купила Union Pacific 2 ноября 1897 г., а в декабре Харриман был избран в совет директоров этой линии.

Затем он начал долгую борьбу с другими членами совета директоров за разрешение потратить 25 млн. долл. на подвижной состав, пути и улучшения. В то время это была неслыханная сумма, и Уолл-стрит в очередной раз осудила Гарримана и назвала его дураком. Но Шифф и Кассель поддержали его, и в конце концов он одержал победу. Пока сомневающийся Уолл-стрит наблюдал за происходящим, судьба Union Pacific начала меняться. Шифф вскоре предоставил Гарриману желаемое место председателя совета директоров, но, как и положено хорошему банкиру, Шифф сохранил за собой место за рулем. К настоящему времени линия вылезла из долгов и даже стала приносить прибыль.

Но на протяжении всей реорганизации Union Pacific оставался один вопрос, который озадачивал некоторых наблюдателей. В то время как Гарриман, бывший офисный работник и сын бедного епископального священника, становился одной из доминирующих фигур на американских железных дорогах, его единственным значимым конкурентом в этой области был маленький миннесонец Джеймс Дж. Пока Гарриман строил Union Pacific, Хилл, поддерживаемый Морганом, активно скупал конкурирующую Northern Pacific. Как долго, задавались вопросом люди, Хилл и Гарриман могли оставаться друзьями Джейкоба Шиффа?

22. МИСТЕР ШИФФ ПРОТИВ МИСТЕРА ЛОЕБА

Если Джейкоб Шифф любил свободные и неформальные деловые отношения, которые можно было быстро разорвать и возобновить по своему усмотрению, то в быту он был соответственно жестким и непреклонным. Как пишет Сайрус Адлер в своей биографии Шиффа, «он был доступен всем людям по всем вопросам, хотя его нелегко было переубедить, когда он был настроен решительно»[25].

Как муж и отец, он часто казался бессердечным. Самые близкие люди, включая его жену, с трудом чувствовали себя рядом с ним. Тереза Лоеб Шифф была приучена к дисциплине (от Бетти) и баловству (игрушечный ребенок своего отца, она не могла даже поставить вазу с цветами без помощи слуги). Но ее также воспитывали в убеждении, что отец — последняя инстанция в любом денежном вопросе. Прошло немного времени, прежде чем она в полной мере осознала, какая борьба разворачивается в офисе в центре города. Когда муж приходил вечером домой, он иногда рассказывал ей о развитии событий, о длинных списках железных дорог, названия которых она никак не могла уловить, и о планах. Иногда она прерывала его, чтобы спросить своим мягким голосом: «А что думает об этом мой отец?». Этот вопрос всегда сердил его, и поэтому она научилась не спрашивать и слушать его вечерние рассуждения в почтительном, хотя и недоуменном молчании.

Соломон Лоеб и Якоб Шифф почти ни в чем не были согласны. Не сошлись они и в вопросах религии. Соломон был исповедующим агностиком, а в доме Лоебов на Тридцать восьмой улице вообще не соблюдались религиозные обряды. Все стало меняться, когда в семье появился Якоб. Он был самым «ортодоксальным» из всех молодых немецких евреев своего поколения, но к этому примешивался придуманный им самим ритуальный либерализм. Ему не нравились аморфные взгляды Лоебов. Он читал тестю лекции о его недостатках как еврея, и, хотя Соломон ворчал, Бетти Лоеб убеждала мужа немного смягчиться ради мира в семье. Внешне нерелигиозная семья Лоебов стала очень набожной.

Шифф и Лоеб также не разделяли взглядов на спа-салоны, что было серьезным вопросом для джентльменов той эпохи, и споры о том, какое лечение оказывает большую услугу печени, иногда становились жаркими. Г-н Лоеб предпочитал воды Карловых Вар. Шифф предпочитал Мариенбад или Гаштайн — и то, и другое в те времена считалось «величественнее» Карловых Вар. При каждом упоминании Мариенбада или Гаштейна он с удовольствием обращался к тестю: «Полагаю, вы снова будете в Карловых Варах — с буржуазией». И Соломон, и Бетти Лоеб в частном порядке переживали по поводу того, что, как им казалось, зять, а теперь и дочь, все больше и больше тяготеют к великолепию. (Однажды после одной из поездок молодых Шиффов в Европу, включавшей пребывание в Мариенбаде, Бетти Лоеб спросила Терезу, купила ли она что-нибудь в Париже. Тереза ответила: «Nur ein einfaches schwarzes SamtKleid» — «Только простое черное бархатное платье», — и Бетти Лоеб пришла в ужас от мысли, что ее дочь стала настолько элегантной, что использует прилагательное «простой» в отношении такой богатой ткани, как бархат.)

Но именно в офисах Kuhn, Loeb разногласия двух мужчин проявились наиболее ярко. Это была битва философий банковского дела и поколений. Соломон был осторожен. Яков был смелым. Соломон был старше и доволен успехами своей фирмы. Иаков был молод и хотел подчинить фирму своей воле. Иаков взял за правило приходить в офис раньше своего тестя. Там он начинал каждый день писать десятки записок на мелком, скрупулезном листе — планы, предложения, пожелания, идеи — и когда Соломон Лоеб приходил, он находил свой стол заваленным этими записями. Некоторые идеи Якоба были слишком сложны для понимания Соломона, и он просил прислать Якоба, и они вдвоем пытались обсудить идеи Якоба — Соломон напоминал Якобу о философии («Всегда говори «нет»…»), которая привела его к успеху. Когда они выходили с совещания, Якоб Шифф выглядел рассерженным, а Соломон Лоеб — усталым.

Как и многие другие самодельщики, Соломон Лоеб гордился тем, что в любой момент времени знал, что происходит в каждом уголке его компании. В конце концов, он и его первые партнеры были розничными торговцами. Как банкиры, они предпочитали финансировать производителей и торговцев, деятельность которых они понимали. Теперь же железнодорожные операции фирмы расширили империю Соломона за пределы его возможностей. Изучая показатели фирмы, он все чаще сталкивался с необходимостью обращаться за разъяснениями к Джейкобу. К тому же Соломон начал беспокоиться о своем здоровье. После рабочего дня он ложился на бархатный диван, положив голову на широкие колени Бетти, а она смачивала его лоб носовым платком, смоченным одеколоном. Однажды утром Соломон вызвал Якоба. Клерк, как обычно, поспешил в кабинет Якоба со словами: «Мистер Лоеб хотел бы вас видеть». Но на этот раз, не поднимая глаз, Якоб Шифф сказал: «Передайте господину Лоебу, что он может видеть меня в моем кабинете».

Шел 1881 год. Эпоха Селигмана закончилась. В то время как еврейское общество Нью-Йорка могло продолжать спорить о евреях «типа Селигмана» и «типа Натана», среди финансистов с Уолл-стрит не было сомнений в том, что между типами Селигмана и Шиффа существует принципиальное различие. Американские финансы вступили в великую эпоху Шиффа. В результате сегодня, когда партнеры Kuhn, Loeb собираются для официальной фотографии, они собираются не перед портретами Абрахама Куна, который смотрит с тоской, или Соломона Лоеба, который смотрит с тревогой, а перед огромным, венчающим камин портретом Якоба Шиффа, который выглядит царственно. Шиффа, который выглядит царственно.

В начале 1880-х годов, спустя неполных десять лет после того, как Якоб Шифф стал партнером его фирмы, Соломон Лоеб начал заниматься тем, что многие члены его семьи до сих пор называют «благородным делом». Как и все благородные дела, это было нелегко. Но он получил благословение Бетти, которая с самого начала помогала ему направлять судьбу Kuhn, Loeb. Он начал проводить различие между «проектами» и «политикой». По его словам, проекты Kuhn, Loeb по-прежнему будут его интересовать. Но политика станет прерогативой его зятя, Якоба Шиффа. По сути, Соломон Лоеб отрекся от престола. Хотя он продолжал приходить в офис каждый день, он занял позицию молчаливого партнера. Якоб получил то, о чем всегда мечтал, — бразды правления компанией, собственным банком.

Одним из первых его шагов стал переезд офиса в более просторное помещение, расположенное через дорогу, в новом здании Mutual Life Insurance Building на Нассау-стрит, 30.

23. ПОРТРЕТ ОТЦА

Тереза Лоеб Шифф пыталась приспособиться к новому руководству семьей Лоеб со стороны своего мужа. Она пыталась приспособиться и к набожности мужа. В их доме на Пятьдесят третьей улице Якоб ежедневно ходил по комнатам с молитвенником в руках, читая молитвы. Однажды во время этого ритуала Тереза заметила, что он положил на открытые страницы молитвенника ежедневную биржевую сводку. Она сделала ошибку, укорив его за это. Он не развеселился. Якоба Шиффа вообще было нелегко развеселить. Тереза научилась никогда не подходить к мужу в духе легкомыслия. После обеда она стала проводить время с Бетти Лоеб в доме на Тридцать восьмой улице. Когда Джейкоб появлялся в конце дня и спрашивал ее: «Ну, что ты сегодня делала?» Тереза застенчиво отвечала: «Я ходила домой».

Первый ребенок Якоба и Терезы, девочка, которую они назвали Фрида, родилась преждевременно, спустя всего восемь месяцев после свадьбы. Якобу это было неприятно, и он обвинил Терезу в преждевременных родах. Вскоре после этого Якоб заехал в дом Лоебов, чтобы по долгу службы навестить своих родственников. В этот момент один из друзей Лоебов, пытаясь пошутить, хотя должен был знать, что ему лучше, лукаво сказал Якобу: «Я хочу поздравить тебя с подходящим именем, которое ты дал своему ребенку — Фрю-да» («раннее появление» по-немецки). Разъяренный Якоб вышел из дома и вернулся к себе, где потребовал, чтобы Тереза изменила имя ребенка на другое. Тереза разрыдалась. Ей нравилось это имя, она сама его выбрала, а буква «Ф» была в память о ее настоящей матери, Фанни Кун Лоеб. В конце концов Якоб позволил ей высказать свое мнение, но больше никогда не разговаривал с подругой Лоебов.

Второй ребенок, мальчик, родившийся через год после Фриды, которого Якоб и Тереза назвали Мортимером, доставлял Якобу еще больше хлопот, хотя никто из членов семьи так и не понял, почему. Ничто из того, что делал юный Морти, не нравилось его отцу. Якоб Шифф был старой школы в вопросах наказаний, и Морти получал шлепки за малейшее нарушение правил. Сеансы отшлепывания Морти стали настолько обыденными в семье Шиффов, что в семье их стали деликатно называть «сеансами». Дамы в гостиной всегда старались говорить ярче и оживленнее, когда слышали приглушенные крики Морти с сеанса наверху. В раннем возрасте Морти выработал тактику дружбы со слугами, которые тайком приносили ему в детскую подносы с едой, чтобы заменить еду, без которой ему предписывалось ложиться спать. Слуги стали для Морти способом найти «дом».

Якобу Шиффу не нравился дом на Пятьдесят третьей улице, который тесть подарил ему на свадьбу. Возможно, это было оправдано, поскольку некоторые из Лоебов — хотя и не Соломон — относились к дому с раздражающим собственническим чувством. В гостиной, например, между двумя длинными, затянутыми дамастом окнами висело высокое зеркало, и Фрида с тех пор, как научилась ходить, любила позировать и пируэтировать перед своим отражением в стекле. Сын Соломона, дядя Фриды, Моррис, заявил, что такое тщеславие недопустимо для женщины, даже если она еще маленькая, и однажды Моррис Лоеб появился в доме своего шурина и полностью закрыл зеркало листами газеты.

Джейкоб продал дом на Пятьдесят третьей улице и купил другой, более просторный дом на Западной Пятьдесят седьмой улице, в котором семья прожила совсем недолго. Сосед построил флигель, который отрезал Джейкоба от света, и он продал дом на Пятьдесят седьмой улице Абрахаму Вольфу, партнеру Kuhn, Loeb, который, очевидно, не возражал против мрака. Затем Джейкоб сообщил Терезе, что приобрел участок на углу Семьдесят третьей улицы и Риверсайд-драйв, где намеревается строить дом.

При известии об этом плане Тереза села и заплакала. Слезы были ее единственной защитой от мужа. У бедной застенчивой Терезы было очень мало друзей — все американцы в первом поколении, все немецкие евреи, все жены мужчин из маленькой «банковской толпы». Взгляды женщин были европейскими и принадлежали к среднему классу, манеры — чопорными и тщательно выверенными; они общались на немецком, называя друг друга «фрау», и никогда не обращались по имени. Звонили по телефону, пили чай; у каждой женщины был свой обычный день дома. (Они обсуждали свои переезды на пароходе, своих слуг, «тяжелые» или «легкие» роды. Все это было провинциально и врожденно, но слишком официально и застенчиво, чтобы быть по-настоящему интимным, однако это были друзья Терезы. Они жили на Востоке с сороковых по семидесятые годы, между Парк-авеню и Пятой улицей, и виделись ежедневно, совершая ритуальные походы по магазинам, в гости и оставляя открытки. Для Терезы отправка на запад, на край Гудзона, означала, что она больше никогда не увидит своих друзей. Если они и навестят ее, то им придется приехать на карете, а Тереза была уверена, что никто из них не захочет этого делать. К тому же, как далеко она находилась от дома!

Якоб сдался и продал участок в Риверсайде, на котором впоследствии был построен особняк Шваба. Он и раньше присматривался к Пятой авеню — бесспорно, лучшему адресу в Нью-Йорке для состоятельных людей. В 1880 г., когда все остальные оплакивали смерть Джо Селигмана, Джейкоб Шифф решил совершить большой социальный скачок — переехать в дом 932 по Пятой авеню на Семьдесят четвертой улице.

Переезд такого масштаба явно предполагал какое-то торжество, и Джейкоб принялся за работу, планируя тщательно продуманную вечеринку по случаю новоселья. Устроить его надо было, по его словам, «немедленно!» — как только 932-й будет закончен. Джейкоб придерживался бельмонтовского подхода к организации праздников. Он планировал меню, подбирал гостей, выбирал вина, цветы, составлял схему обеденного стола для расстановки карточек. Тереза, совершенно не уверенная в себе в социальном плане, с радостью позволила ему это сделать и даже была благодарна, когда из магазина Worth's прибыло платье, которое он выбрал для нее. Вся немецко-еврейская элита Нью-Йорка была приглашена с записками, которые Якоб диктовал Терезе.

Затем произошла трагедия. В день, когда Шиффы переехали в новый дом, маленький Морти — к неудовольствию отца — снова заболел коклюшем. На входной двери дома 932 по Пятой авеню была прибита большая и совершенно недостойная табличка. Она гласила: «CONTAGION. KEEP OUT.» Вечеринка была отменена.

Фрида Шифф позже писала, что дом 932 был «полон ужасов», обильно украшенный дамастом, мрамором, еще более загроможденный поздневикторианской мебелью и предметами искусства, чем дом Соломона Лоеба, чей декор Джейкоб, казалось, вполне сознательно пытался превзойти и поставить на колени. Сэр Эрнест Кассель еще не стал наставником Якоба Шиффа в области декорирования. Якоб начал собирать картины, но еще не был опытным коллекционером. Фрида писала: «Отец часто кашлял или подавал сигналы в неподходящий момент», когда ходил на аукционы, и в итоге приобретал множество вещей, которые не планировал покупать. Например, ему пришлось искать место в доме для двух огромных китайских ваз, которые он не хотел покупать, и они отправились в столовую (в темных недрах этих урн маленькие Фрида и Морти иногда прятались от отца). Здесь же находился бронзовый барельеф детей Шиффа работы Огастуса Сент-Годенса, запомнившийся Фриде и Морти прежде всего тем, что им пришлось позировать перед ним в течение всего рождественского праздника.

В доме 932 по Пятой авеню жизнь семьи Шифф слилась в неизменную картину. День начинался с того, что хозяину дома помогал влезть в шинель Джозеф, мажордом Шиффа. «Нужен ли мне сегодня зонтик, Джозеф? спрашивал господин Шифф. Если Иосиф отвечал: «Да, пожалуй, сэр», Якоб отвечал: «Тогда я его не возьму». Таково было правило Иакова: Иосиф неизменно ошибался в погоде. (Джозеф, между тем, довольно успешно торговал на фондовом рынке и часто отмечал, что никогда не прислушивался к советам мистера Шиффа; он любил напоминать детям Шиффа, что достаточно богат, чтобы нанять собственного дворецкого, и мог бы, если бы с ним не обращались должным образом).

Пока происходил обмен мнениями с Иосифом, дети были выведены няньками в парадный зал, чтобы попрощаться с отцом. Иаков осматривал их, обращая особое внимание на чистоту носов и ногтей, и, если был удовлетворен, подставлял для поцелуя свою бородатую щеку. Затем медсестры вложили в руку каждого ребенка чистый белый носовой платок. От входной двери, размахивая платочками и крича «До свидания, папа! Дети смотрели, как Яков Шифф спускается по ступеням дома. Будучи приверженцем пеших прогулок, Джейкоб часто добирался пешком до Четырнадцатой улицы, прежде чем поймать такси.

Когда его дети подросли и пошли в школу, он настоял на том, чтобы они ходили пешком. Он не одобрял Майера Лемана, который возил своих детей в школу в карете. Отец и дети выходили из дома Шиффа вместе. От Семьдесят четвертой и Пятой они дошли до Пятьдесят девятой и Шестой, где Морти был сдан на хранение доктору Заксу. Затем Фрида с отцом отправились на Сорок четвертую улицу, где находился Брерли. Для Фриды это было полторы мили пешком. После школы детей встречала французская гувернантка, которая провожала их в долгий путь домой. Всю дорогу дети должны были разговаривать на французском языке. Затем следовал обед с гувернанткой, а затем «послеобеденные уроки», которые носили индивидуальный характер. По понедельникам и четвергам — катание в парке, по вторникам и пятницам — фортепиано, по средам — Библия. Каждое утро с 7:30 до 8:00 за закрытыми ставнями музыкальной комнаты дети занимались на фортепиано. Поскольку отец считал, что она страдает избыточным весом, Фриде были назначены уроки фехтования. Но поскольку, по его мнению, у лихого испанского преподавателя фехтования был «дьявольский блеск» в глазах, г-н Шифф распорядился, чтобы на занятиях присутствовала французская гувернантка. (Именно гувернантка заметила этот блеск и предложила такое решение, и, возможно, мастер фехтования смотрел именно на нее, а не на маленькую Фриду; гувернантку и испанца часто видели оживленно беседующими, а однажды обнаружили растянувшимися на дорожке для боулинга внизу, где они объяснили, что «споткнулись и упали»).

Ужин в 932-м был ровно в 6:30. Любой, кто приходил к столу позже этого времени, пропускал ужин. Джейкоб настоял на том, чтобы его дорожка для боулинга была использована. После ужина он спрашивал: «Ну что, кто будет играть со мной в боулинг?». Оба ребенка ненавидели боулинг, и на этот вопрос неизменно наступало молчание. Тогда Джейкоб вставал и, постучав по плечу, выбирал своего товарища по игре в кегли, и они вдвоем спускались на дорожку. (На товарища, разумеется, возлагалась задача установки кеглей).

По пятницам проводились семейные вечера. Субботы принадлежали Селигманам, а воскресенья — Лоебам. Однажды, когда его пригласили на пятничный вечер в другое место, Яков ответил: «Я взял за правило проводить вечер пятницы исключительно с семьей и ни при каких обстоятельствах не могу от этого отступать».

Личность Якоба Шиффа, казалось, добавила новую жесткость в социальную жизнь немецких евреев Нью-Йорка. По вечерам в пятницу семья собиралась в гостиной в круг, где патриарх благословлял каждого. Затем он читал короткую службу на немецком языке, после чего все тихо спускались к ужину. За столом Якоб Шифф произносил благословение, которое, как он любил говорить, сочинил сам, хотя на самом деле оно представляло собой пастиш из талмудических благословений:

Бог наш и Отец,

Ты даешь пищу каждому живому существу.

Ты не только дал нам жизнь,

Ты также даешь нам хлеб насущный для ее поддержания.

Продолжай благословлять нас милостью Твоей

чтобы мы могли делиться своим изобилием

с теми, кто менее удачлив, чем мы сами,

Да будет имя Твое благословенно во веки веков. Аминь.

Он всегда подчеркивал: «С теми, кто менее удачлив, чем мы сами».

E. Гарриман был асоциальным человеком и никогда не принимал приглашений на ужин, а вот Джеймс Дж. Хилл, наоборот, был частым гостем на ужине в доме 932 по Пятой авеню. В вежливом обществе Хилла никогда не жаловали, но Джейкоб Шифф восхищался им за то, как после паники 1873 года он вытащил железную дорогу из 27-миллионной ямы. Хилл любил поговорить, и когда он начинал, его трудно было остановить. В десять часов Джейкоб Шифф ложился спать, а в десять Джозеф приносил хозяину апельсиновый сок на серебряном подносе и сдержанно говорил: «Мистер Хилл, ваше такси ждет». «Высылайте!» легкомысленно отвечал Хилл и начинал рассказывать очередной анекдот, а Якоб Шифф сидел со страдальческим и расстроенным видом.

Легкомысленная манера Хилла не нравилась Джейкобу и в других случаях. Хилл обычно носил с собой небольшой мешочек с неограненными камнями, которыми он нервно поигрывал во время разговора, как бусинами для беспокойства у жителей Ближнего Востока. Однажды вечером Тереза Шифф залюбовалась одним из камней, который показался ей особенно красивым, и Хилл подарил его ей. Она подошла к мужу и своим маленьким, мягким голосом сказала: «Посмотри, что мне подарил мистер Хилл». Иаков посмотрел на него и сказал: «Только я дарю драгоценности своей жене. Отдай их». Она сделала так, как он ей сказал.

Все отдали. «Хотя он был небольшого роста, — рассказывал один из членов семьи, — его присутствие, казалось, всегда заполняло самый большой дверной проем, когда он появлялся. Достаточно было один раз взглянуть в эти голубые глаза, чтобы понять, что с ним нужно считаться».

Шифф был бы очень рад иметь Хилла в качестве банковского клиента. Но Хилл оставался верен Моргану, хотя Шиффу нравилось напоминать Хиллу за сигарой: «Я почти такой же большой, как он», а однажды он сказал: «Возможно, Морган не так велик, как ему кажется». Безусловно, союз Шиффа с Э. Х. Гарриманом делал его богатым. Всего за три года после реорганизации Union Pacific эта линия стала одной из самых успешных в истории. Она выплатила все свои долги с процентами, имела свободные активы на сумму 210 млн. долл. в рамках своей системы и не менее двух миллиардов долларов внешних инвестиций, которые Шифф помог разместить. В этот момент Морган явно сожалел о том, что отказался от своего интереса к тем путям, которые он назвал «двумя полосками ржавчины».

Эти следы позволили Якобу Шиффу одним из первых среди немецких евреев содержать не один, а два летних дома — в Си Брайт, на побережье Джерси, и в Бар Харборе, штат Мэн. (При всей своей религиозности Якоб всегда любил смело вступать в те места, куда другие евреи предпочитали не ступать). Открытие и закрытие этих домов происходило по неизменному графику. Июнь и июль мы проводили в Си Брайт. Затем, в последний четверг июля, семья рано ужинала и садилась в свой личный вагон, обычно один из вагонов компании «Юнион Пасифик» Э. Х. Гарримана — родители, дети, няни, гувернантка, горничные и не менее шестидесяти мест багажа, многие из которых были чемоданами. В вагоне находились Мэдисон, повар Шиффов и помощник. Иногда требовался второй частный автомобиль. За ночь семья доезжала до Эллсворта, штат Мэн, затем высаживалась и садилась на корабль до Бар-Харбора. Тем временем лошади вместе с конюхами, сбруей и снаряжением доставлялись на лодке из Нью-Джерси. Прибыв в Бар-Харбор, все отдыхали, и неудивительно.

В Бар-Харборе они пробыли ровно месяц. Затем, в сентябре, процесс пошел вспять, и все снова вернулись в Си Брайт на месяц. В октябре все вернулись в город на зиму. Если такой график покажется тяжелым, то следует помнить, что это было до того, как в ежегодный маршрут Шиффов были включены регулярные поездки во Флориду. Лето, конечно же, проводилось в Европе. Если первое поколение селигманов научило толпу, как это делать, то Шифф, как лидер своего поколения, учил их, как это делать лучше.

Если учесть, с каким размахом жил Якоб Шифф, финансируя железные дороги Э. Х. Гарримана и постоянно богатея, то странно, что в эти годы его бережливость становилась все более заметной. Он скупо пользовался телефоном в своем доме и держал на подставке рядом с ним маленькую записную книжку, куда каждый должен был заносить звонки. «Телефонные разговоры стоят денег!» — постоянно напоминал он им, а в конце каждого месяца тщательно сравнивал звонки в блокноте с теми, что были указаны в счете.

Он был финансовым советником и членом правления компании Western Union, и это давало ему франкировочную привилегию, позволявшую бесплатно отправлять телеграммы. Естественно, он предпочитал отправлять телеграммы, а не звонить по телефону. Каждый вечер в течение летних месяцев, проведенных в Си Брайт, дети должны были наряжаться в белые хлопчатобумажные перчатки и матросские шапочки, закрепленные резинкой под подбородком, чтобы встретить своего высокопоставленного родителя, когда он прибудет на пароме в Эсбери Парк. Если же Шифф передумывал и решал ехать поездом, он посылал телеграмму. Эти телеграммы всегда приходили задолго до отъезда семьи на паромный причал, и Шифф оставался ждать на вокзале, не дождавшись ответа, в ярости.

Первые детские деньги Фрида и Морти получили во время одного из двухлетних летних отпусков в Германии. Им было положено пятьдесят пфеннигов в неделю. Когда осенью они вернулись в Нью-Йорк, отец объяснил, что в американской валюте эта сумма исчисляется двенадцатью с половиной центами, и поэтому детям придется следить за тем, какая неделя была двенадцатицентовой, а какая — тринадцатицентовой. В конце месяца он просматривал их счета и искал расхождения. (К тому времени, когда Фрида собралась замуж, ее пособие постепенно увеличивалось, пока она не стала получать доллар в неделю, из которого отец требовал, чтобы она откладывала десятую часть в фонд «Свежий воздух»).

Г-н Шифф был большим любителем создавать условия. Это была его тактика и в бизнесе, и в отношениях с людьми: он редко предлагал что-либо прямо. Он всегда ставил какие-то условия. Иногда его условия были слишком жесткими, чтобы быть приемлемыми. Но иногда в них прослеживалась странная логика. Например, странный случай, когда молодой Морти Шифф долго боролся за получение желаемого образования.

Морти был отличным учеником. В школе доктора Сакса он почти всегда был первым в своем классе, но это не радовало его отца. Якоб Шифф считал самым важным, чтобы Морти получил оценку «отлично» в той категории отметок, которая называется «выправка». Как и любой мальчик, Морти не всегда вел себя безупречно, и, независимо от других оценок, всякий раз, когда в его маленькой серой книжечке обнаруживался промах в этом отношении, Морти и его отец устраивали очередной «сеанс» в ванной комнате дома 932 по Пятой улице. После порки Джейкоб Шифф заявлял: «Мой сын не обязан лидировать в учебе. Но то, что мой сын не должен знать, как себя вести, — это непростительно!»

Морти окончил школу с отличием, когда ему едва исполнилось шестнадцать, но отец утверждал, что он «не готов» к поступлению в колледж. После этого началась любопытная переписка с преподобным доктором Эндикоттом Пибоди, директором школы в Гротоне. Джейкоб Шифф писал Пибоди, что очень хотел бы зачислить своего сына в школу на один год, но при одном условии. Он указал, что Морти воспитывался «сознательным евреем» и поэтому должен быть освобожден от всех религиозных занятий и занятий в часовне. Далее последовал, по словам членов семьи, «обмен достойными и любезными письмами», который закончился «взаимным согласием», что Гротон не является школой для Морти.

Почему Якоб Шифф даже на мгновение заподозрил, что Гротон мог быть школой для Морти, на первый взгляд, невозможно понять. Шел 1893 год, Гротону было всего десять лет. Она была основана Пибоди на основе теории, согласно которой традиции и догматы епископальной церкви в сочетании с традициями английской государственной школы смогут воспитать идеальных «христианских джентльменов» в Соединенных Штатах. Слова «христианский», «протестантский епископальный» и «Англиканская церковь» десятки раз встречаются в проспекте школы, а в первый попечительский совет вошли два епископа штата Массачусетс и целый ряд других восточных язычников, включая Дж. Шифф должен был знать об этом.

За шестнадцать лет до этого, летом 1877 года (в тот самый месяц, когда, по случайному совпадению, родился Морти), эпизод с Джозефом Селигманом в Grand Union вызвал такую бурю в прессе и среди духовенства. Была ли у Шиффа мысль провести собственное судебное разбирательство по поводу политики приема в подготовительные школы? Шифф определенно чувствовал, что унаследовал мантию Джозефа Селигмана как ведущего еврея Нью-Йорка. И если нужно было провести испытание, то кто, как не Шифф, мог его провести?

В разгар «дела Селигмана-Хилтона» появились неприятные намеки на то, что за этим делом стояли не только антисемитизм, но и желание отомстить бизнесу. В обмене Шиффа и Пибоди могло быть замешано и соперничество на Уолл-стрит. У Пибоди были тесные связи на Уолл-стрит: он сам некоторое время работал на Уолл-стрит, а его отец был партнером в лондонском офисе Моргана. Сам Морган был одним из основателей школы. Возможно, Джейкоб Шифф считал, что компания Kuhn, Loeb выиграет, если ее соперник-язычник Морган будет дискредитирован и опозорен по такому вопросу, как Groton.

Возможно, если Шифф и задумывался о создании дела, подобного делу Селигмана, он помнил, что дело Селигмана закончилось крайне недостойно и бесславно. Шифф очень заботился о внешнем виде. А может быть, он еще не был готов к схватке с великим Морганом.

Морти никогда не хотел учиться в Гротоне; все, чего он хотел, — это поступить в Гарвард. И вот, к несчастью Морти, как только отец отказался от идеи Гротона, он объявил, что хочет, чтобы Морти поехал в Амхерст.

Против Гарварда Шиффа понять еще труднее, чем его флирт с Гротоном. Гарвард уже стал чем-то вроде традиции в семье (там учились мальчики Соломона Лоеба). Президент Гарварда Чарльз В. Элиот был близким личным другом Шиффа, который очень восхищался Элиотом, бесконечно цитировал его (Шифф с сильным акцентом любил говорить: «Как сказал мне президент Элиот со своим особым новоанглийским акцентом…»), а летом они часто ходили в походы по холмам вокруг Бар-Харбора. И все же он был непреклонен. Гарвард, по его словам, был «слишком большим», и в нем училось «слишком много богатых мальчиков», причем оба эти утверждения свидетельствовали о странном непонимании того, что на самом деле предлагал Гарвард в те времена. В отчаянии Морти написал президенту Элиоту и попросил его заступиться за отца, и Элиот тактично упомянул Джейкобу, что надеется, что Морти «подумает о Гарварде». Джейкоб ответил, что об этом не может быть и речи.

Джейкоб сказал, что Морти «слишком экстравагантен» и что Гарвард сделает его еще более экстравагантным. Но Морти так сильно протестовал против Амхерста, что отец частично согласился. Он предложил условие. Если Морти проведет год в Амхерсте и докажет, что он не был экстравагантным, то на следующий год он сможет перевестись в Гарвард. Морти согласился и отправился в Амхерст, где поселился в пансионе за 3,50 долл. в неделю; даже студенты, получавшие полную стипендию, имели жилье лучше, чем у него. Пансион находился на значительном расстоянии от университетского городка, и Морти написал отцу письмо с просьбой купить велосипед. Якоб ответил согласием, и Морти купил себе блестящий двухколесный велосипед.

Когда в июне Морти вернулся домой, он напомнил отцу о своем обещании: следующий год можно провести в Гарварде. Но Якоб печально покачал головой и сказал: «Нет, сын мой, ты доказал то, чего я опасался. Ты был экстравагантен в Амхерсте». Чуть не плача, Морти потребовал рассказать, как он был расточителен. «Ты купил новый велосипед», — сказал Джейкоб. «А мог бы купить подержанный».

«Ты не говорил, что он должен быть подержанным!» — сказал Морти.

«Я думал, ты понимаешь», — ответил отец.

Осенью Морти вернулся в Амхерст. Его приняли в братство греков, где ребята пытались собрать деньги на бильярдный стол. Морти написал своему отцу, спрашивая, может ли он сделать взнос. Якоб Шифф ответил в необычайно экспансивном настроении, заявив, что с радостью оплатит весь стол — причем бильярдный стол самой лучшей марки, — если взамен ребята согласятся никогда не играть в бильярд на деньги. Ребята не согласились, стол так и не получили, а популярность Морти в братстве несколько снизилась. Подобное происходило постоянно.

Когда в том году Морти приехал домой на рождественские каникулы, он заболел скарлатиной и был вынужден пропустить большую часть второго курса Амхерста. Тем не менее, в июне он обратился с последней просьбой. Не мог бы он провести свой младший курс в Гарварде? «Именно тогда, — писала сестра Морти Фрида, — мой отец решил, что Морти готов к бизнесу».

Шифф попросил своего друга Хилла отправить Морти в Дулут для работы в дорожной бригаде Великой Северной железной дороги, чтобы он изучил железнодорожное дело «с нуля» — подходящее занятие для яркого молодого ученого со склонностью к экстравагантности. Некоторое время Морти так и работал. Когда отец решил, что Морти достаточно изучил железнодорожное дело, Морти отправили в Европу, чтобы он изучал банковское дело на том же уровне. Он начал работать в качестве стажера в различных банковских домах, выбранных Якобом Шиффом: сначала в лондонской фирме Samuel Montagu (где сэр Эрнест Кассель любезно взял Морти под свое крыло), а затем в гамбургской M. M. Warburg & Company, все дальше и дальше удаляясь от Кембриджа, штат Массачусетс. Когда Морти провел свой двадцать первый день рождения в Гамбурге с Варбургами, он понял, что никогда не попадет в Гарвард.

Периодически Якоб Шифф приезжал в Европу, чтобы проверить успехи Морти. Однажды на одной из лондонских вечеринок Якоб встретил своего сына, страдавшего дальтонизмом, как и его дед Лоеб, в лавандово-серых костюмах и желто-сером пальто. На глазах у двухсот собравшихся гостей Якоб Шифф велел Морти сразу же отправиться домой, переодеться и не возвращаться, пока он не будет одет должным образом. Конечно, Морти сделал все, как ему было велено.

При всем этом Морти Шифф сохранял почти нечеловеческую жизнерадостность. Почему он так много терпел? «Морти, — говорит его сестра Фрида, чьи впечатления от общения с отцом порой были еще более обескураживающими, — был страстно предан нашему отцу».

24. МИТТЕЛЬВЕГ-ВАРБУРГИ

Фрида Шифф, как и ее брат Морти, хотела угодить своему отцу. Это было не всегда просто, ведь одной из особенностей Якоба Шиффа была демонстрация недостатков других людей.

Одной из его благотворительных организаций была Еврейская ассоциация молодых мужчин (Шифф подарил Y.M.H.A. ее первый постоянный дом на Лексингтон-авеню, 861, со спортивным залом, библиотекой, клубом и классными комнатами), что привело к интересу к ее женскому аналогу — Y.W.H.A. Когда разрабатывались планы строительства здания, Якоб пообещал пожертвовать 25 000 долларов при условии, что к январю следующего года другие внесут еще 200 000 долларов. Задача по сбору этой дополнительной суммы была возложена на Фриду, и это был ее первый опыт сбора средств. Она взялась за дело с усердием, но к первому декабря, когда она обратилась ко всем знакомым, ей все еще не хватало 18 000 долларов до цели.

Она знала, что ее отец — человек слова, и, понятно, была «в ужасном состоянии». Она представляла себе, как весь проект Y.W.H.A. рушится из-за невозможности выполнить условие. Чтобы сделать ее состояние еще более ужасным, отец в середине декабря сделал все возможное, чтобы напомнить ей о своем состоянии. «Ты знаешь, — сказал он ей, — у меня есть письменное распоряжение, что я не дам $25 000, пока фонд не будет завершен». После нескольких дней телефонных разговоров у нее начались бессонные ночи.

«Первого января, — писала она, — я была на грани отчаяния — не хватало еще $18 000». Затем она получила письмо от отца. Оно было адресовано ей не как дочери и даже не как женщине. Оно было адресовано просто «Председателю строительного комитета Y.W.H.A.». Якоб Шифф писал ей, как будто она была незнакома, и сообщал, что он «убедил миссис Шифф пожертвовать 18 000 долларов в память о ее брате». Чек был приложен.

«Это было совершенно типично для него, — писала позже Фрида, — человек слова, но его сердце обходило его слово и делало все законным». На самом деле ему было стыдно за то, что он показал свое сердце. Поступая по-своему, он просто давал возможность заглянуть в сердце, не «распуская бока», как говорят англичане, или, как говорят немцы, «расстегивая пуговицы».

Не все эпизоды имели для Фриды такой счастливый конец. В 1894 году у нее был особенно трудный год. Ее отец настаивал на том, чтобы она дебютировала только в восемнадцать лет, а поскольку ее день рождения приходился на февраль, это означало, что она пропустит весь зимний сезон дебютанток. Ее лучшая подруга, Адди Вольф (дочь Абрахама Вольфа, еще одного партнера Kuhn, Loeb), устраивала вечеринку в ресторане Sherry's, но Джейкоб Шифф не отпустил Фриду. Он сказал: «Если тебя будут видеть в одном месте, у тебя будет больше приглашений. У нас каждый раз будет одна и та же сцена, и я не могу делать исключения. Для твоего же блага я не хочу, чтобы ты выходила». Так Фрида осталась дома.

Он часто запрещал ей что-то делать «для ее же блага» и стал навязчиво заботиться о том, что он называл ее «невинностью». Решив, что даже ее разум должен оставаться девственным, он тщательно выстраивал ее жизнь так, чтобы она не встречала ни мужчин, ни девушек своего возраста. Он постоянно занимал ее волонтерской работой и сбором средств. Андерс Цорн написал портрет Фриды Шифф в ту одинокую зиму восемнадцатого года, и ее росистая невинность сияет с полотна. Она была с высокими щеками, тонким патрицианским носом, ясноглазая, темноволосая, стройная, одетая в розовое. У нее было одно преимущество, которое перевешивало некоторые недостатки, связанные с дочерью Якоба Шиффа: она была красива.

Ей разрешили отпраздновать восемнадцатилетие, которое запомнилось тем, что музыкальный подросток по имени Вальтер Дамрош спел и разыграл пародию на вагнеровских «Рейнских дев», стоя в жестяной ванне, наполненной водой. Но в остальном год прошел незаметно и безрезультатно. У нее не было никакого опыта общения с мальчиками, кроме чопорных и формальных бесед с партнерами-мужчинами на чопорных и формальных званых вечерах отца, где молодые люди всегда сидели «под солью». Всякий раз, когда мальчик заговаривал с ней, она густо краснела.

Тем летом Якоб и Тереза Шифф взяли Фриду и Морти в очередное из своих ритуальных гранд-туров по Европе. Одной из остановок был, естественно, Франкфурт, куда Шиффы были приглашены на ужин в дом неких Дрейфусов, которые приходились Лоебу двоюродными братьями. «Есть ли во Франкфурте молодые люди, которые мне бы понравились?» — шептала Фрида. шепотом спросила Фрида у своей подруги.

«О, ты должна познакомиться с Феликсом Варбургом», — ответила подруга. «Он самый красивый мужчина в городе».

Генеалогия семьи Варбургов, составленная в 1937 году и дополненная в 1953 году, занимает объем, почти равный весу Международного словаря Вебстера, и Варбурги относятся к своей семье с еще большей серьезностью. Варбурги опровергают часто повторяемое утверждение о том, что «все лучшие евреи — из Франкфурта» (откуда, разумеется, происходят Шиффы и Ротшильды). Варбурги — выходцы из Гамбурга. Считается, что семья возникла много веков назад в Италии (многие Варбурги имеют латинскую внешность), где их звали del Banco — «банкиры», поскольку евреям не разрешалось носить личные фамилии. Однако в истории они впервые появились в Варбургуме (или Варбурге), небольшом городке в центральной Германии, откуда более трехсот лет назад они мигрировали на север, в Гамбург.

Претензии Варбургов на звание одной из самых благородных еврейских семей мира (а Варбурги слишком горды, чтобы делать такие заявления, они позволяют делать их за них) основаны на многих фактах. Многие Варбурги богаты, и богаты уже несколько сотен лет, но великолепное кольцо фамилии Варбург — это не только деньги. Семейный банк «М.М. Варбург и компания» в Гамбурге — старинное дело, основанное в 1798 г., просуществовал вплоть до эпохи Гитлера, когда в 1938 г. он был насильственно конфискован у неевреев. Варбурги отличились и в других областях, помимо банковского дела; это очень разносторонняя семья. Варбурги занимали видное место в армии, в производстве, медицине, политике, книгоиздательском деле, дипломатии, образовании и искусстве. Варбурги были писателями, учеными, композиторами, критиками, изобретателями, профессорами.

Сегодня Варбурги есть во всех уголках мира — от Нью-Йорка до Лондона, от Шанхая до Токио и Мельбурна. Одна из семейных привычек, которая помогает поддерживать связь между Варбургами в разных уголках земного шара, — давать детям Варбургов имена, соответствующие странам, в которых они родились. Так, Елена, Оливьеро, Джоконда, Франческа и Итало Варбурги — это Римские Варбурги. У Евы и Шарлотты Варбург, ставших израильскими Варбургами, дети названы Двора, Габриэль, Бенджамин, Тама и Нива. Ингрид — стокгольмская Варбург. Когда Рената Варбург была замужем за доктором Ричардом Самсоном, она изо всех сил старалась соответствовать его мистическому индийскому культу Маздаснан и некоторое время жила с махараджей Индора. Поэтому их ребенок, Матанья, — зороастриец Варбург, или, по крайней мере, Варбург времен махараджи своей матери. Позднее она развелась с Самсоном, покинула Индию, вышла замуж за человека по имени Уолтер Штраус, переехала в Глазго и назвала своего следующего ребенка Кэрол.

Феликс Варбург, который, как говорили Фриде Шифф, был самым красивым мужчиной в городе, был сыном Морица Варбурга, а Мориц Варбург был младшим из шести детей Авраама и Сары Варбург. Авраам Варбург умер, когда Мориц был еще совсем маленьким, но Сара Варбург, одна из нескольких волевых женщин Варбургов, осталась жива. Старший брат Морица Зигмунд после смерти отца стал титулярным главой банка, но пока Сара была жива, Зигмунд и Мориц должны были каждый вечер после закрытия биржи являться к матери. Они приносили с собой бухгалтерские книги, и Сара досконально выясняла у них все детали каждой операции. Жены обоих мужчин терпеливо ждали их дома, пока Сара не убеждалась в том, что мальчики провели в банке день с пользой, и не отпускала их легким взмахом руки. Если Сара не была удовлетворена, она садилась в свое кресло, похожее на трон, и долго и пристально смотрела на сыновей. Затем она говорила: «Итак, излагайте свои мысли. Зигмунд, говори первым». В такие вечера свет в большом доме Сары в Ротенбаум-хаузее горел допоздна.

Сара пользовалась всеобщим уважением мужчин, потому что «думала как мужчина», и у нее было много влиятельных друзей-мужчин, в том числе поэт Генрих Гейне[26], который однажды посвятил ей стихотворение (и это было не стихотворение о банковском деле), и князь Отто фон Бисмарк. Как и ее духовная сестра Генриетта Хеллман Селигман в США, Сара была не из тех женщин, которых отталкивает королевская власть. Они с принцем регулярно переписывались, и каждый год она посылала ему посылку с пасхальным печеньем. Но однажды капеллан императорского двора произнес несколько антисемитских речей, которые возмутили Сару. Бисмарк, в сущности, не был за них ответственен, но он не упрекнул капеллана, и Сара решила, что ее дружба с князем должна быть прекращена. На Пасху, когда князь не получил привычного печенья, он послал к Саре адъютанта спросить, что случилось. Сара высокомерно ответила княжескому эмиссару: «Если он не знает, пусть придет и спросит меня сам. Но он не станет спрашивать. Он прекрасно знает, почему ему не досталось печенья». Он так и не спросил, и печенья от Сары больше не получил.

Сын Сары Мориц женился на Шарлотте Оппенгейм, и у них родилось семеро детей — Эби М., Макс М., Пауль М., Феликс М., Ольга М., Фриц М. и Луиза М. Варбург. Феликс Варбург подписывал свои письма:

потому что он видел Варбургов на небе, а каждого из детей Варбургов — звездой в Большой Медведице. Эта семья Варбургов жила на Миттельвеге 17 и была известна как «Варбурги с Миттельвега», чтобы отличать их от семьи Зигмунда Варбурга, которая жила на Альстеруфере и называлась «Варбурги с Альстеруфера». Чтобы несколько запутать ситуацию, и у Зигмунда, и у Морица были сыновья, которых назвали Аби, в честь их общего деда. Но, чтобы еще больше запутать ситуацию, миттельвегский Аби и все остальные миттельвегские Варбурги имели средний инициал «М», что означало не «Миттельвег», а «Мориц», их отец. Тем не менее, все эти «М» помогли сохранить род Миттельвег-Варбургов. Тем временем Альстеруферские Варбурги дали своим детям средний инициал «S», означающий Зигмунд. Эта традиция сохранилась в обеих ветвях семьи.

Мать Феликса, Шарлотта, была похожа на свою свекровь Сару — волевая женщина, открыто доминировавшая над своим робким мужем, который к моменту знакомства с ней уже привык к покорности. Шарлотта также гордилась тем, что является свахой, и постоянно приглашала молодые пары на ужин, после которого отправляла их на прогулку в сумерках, а затем запирала за ними французские окна. Она не позволяла ни одной из своих «пар» вернуться в дом, пока, как она выражалась, «это» не произойдет.

Отец Феликса, Мориц, был официальным лидером шестнадцати тысяч евреев Гамбурга. Он категорически не одобрял волну миграции молодых евреев из Германии в 1850-е, 60-е и 70-е годы. Во-первых, компания «М.М. Варбург и компания» процветала, и он не видел необходимости в том, чтобы кто-то из его сыновей «искал свое состояние» в таком далеком месте, как Соединенные Штаты. Кроме того, как писал о нем один из членов семьи, Мориц был человеком, «не отличавшимся большой физической храбростью». Мысль о том, что он сам или кто-то из членов его семьи пересечет Атлантику, приводила его в ужас. «Das Wasser hat keine Balken», — говорил он, — «Вода не очень твердая», и однажды, когда мать приказала ему ехать в Англию по делам, он умолял ее не заставлять его ехать. Но Сара настояла на своем, и Мориц пересек Ла-Манш на коленях, молясь всю дорогу. Когда от него потребовали служить в гамбургском городском ополчении, Мориц поступил на службу в качестве трубача. Его жена, то ли с гордостью, то ли с озорством, показывала свидетельство, полученное им за эту службу, всем, кто приходил в дом. Мориц был тщеславен и прикрывал свою лысину париками разной длины.

Дети Варбургов, напротив, были смелыми, яркими и живыми. Феликс и его братья были поразительно красивыми юношами, темноволосыми, с лукавыми черными глазами. Сегодня ведутся споры о том, что «рот Варбурга», как говорят, не был «хорошим», когда речь шла о мальчиках. Но мальчики, как только становились способными, носили тяжелые усы, которые были в моде того времени, так что рот не имел значения. У Феликса, как и его имя, было счастливое лицо, а его усы закручивались вверх. У его брата Павла было грустное лицо, а усы закручивались вниз. Павел был ученым. Феликс был клинком. Он любил красивые вещи — красивых женщин, музыку, книги, картины, лошадей, парусники, одежду и (со временем) автомобили. Он также был в некотором роде бунтарем. Он открыто презирал общепринятую еврейскую ортодоксию, которая, по его словам, «держалась больше на традициях, чем на убеждениях». Его смущали такие правила, как обязанность слуги носить учебники в школу на субботние занятия, соблюдение диетических законов при посещении ресторанов и путешествиях. Ему не терпелось поехать куда-нибудь и стать самостоятельным человеком.

Его старший брат, Эби, тоже был бунтарем. Он женился на девушке по имени Мэри Герц, которую в семье называли «необычной девушкой» — необычной в том смысле, что она не была еврейкой. Это был первый смешанный брак Варбургов, и он вызвал такую бурю, что супругов попросили «из уважения к еврейской общине Гамбурга» покинуть город для проведения свадьбы.

В шестнадцать лет Феликса забрали из школы и отправили на юг, во Франкфурт, работать на семью его матери, Оппенгеймов, которые занимались там торговлей драгоценными камнями. Его брат Макс уже был во Франкфурте, изучал бизнес, и мать писала Максу, чтобы он хорошо заботился о Феликсе, следил за тем, чтобы тот брал «уроки языка и скрипки, выбирал для него хороших друзей, не позволял ему быть слишком экстравагантным и следил за тем, чтобы он принимал ванну один раз в неделю». Но Феликс мог позаботиться о себе сам. Он уже был бонвиваном и успел изрядно поколесить по Франкфурту. В своей проворной собачьей тележке он возил своих молодых друзей и учительницу итальянского (он выбрал очень красивую девушку для обучения этому языку) на экскурсии в Waeldchen, самый красивый парк Франкфурта. Во Франкфурте он познакомился с Кларой Шуман, вдовой композитора Роберта Шумана, и госпожа Шуман завела дело на Феликса Варбурга. Это вызвало недоумение. Ему было всего восемнадцать, ей — почти семьдесят.

Феликс Варбург чуть было не отказался пойти на вечеринку к Дрейфусам. По его словам, Дрейфусы устраивали «самые скучные вечеринки во Франкфурте», а он не был человеком, который любит скучные вечеринки. Но родители, гостившие во Франкфурте, настояли на своем, потому что там будет их старый друг Якоб Шифф, и они напомнили Феликсу, что Шифф подарил мальчикам Варбурга игрушечный форт в период его работы в Deutsche Bank.

Поэтому Феликс нехотя пошел и встретился с Фридой Шифф, которая была одета в бледно-розовое платье, нарисованное Зорном. «Я не думаю, что я флиртовала, — сказала она много лет спустя, — потому что меня так строго воспитывали, и я так мало выходила в свет, что не была слишком уверена в себе».

В тот вечер Феликс вернулся домой далеко за полночь, постучал в дверь родителей и сказал: «Я встретил девушку, на которой собираюсь жениться».

Сваха Шарлотта была недовольна, так как этот брак был устроен не ею. Еще больше расстроился Мориц Варбург, узнав, что это американка. Сев на кровати в ночной рубашке и колпаке, он воскликнул: «Ей придется жить в Германии, понимаете!»

25. БРАК ПО-ШИФФОВСКИ

На следующее утро после объявления Феликса к Шиффам заглянул Мориц Варбург. Встреча не задалась. Г-н Варбург с каменным лицом вышел из апартаментов Шиффов, а Якоб Шифф спокойно объявил, что семья переезжает в Париж.

В Париже Шиффы отправились на скачки в Лонгшамп, и тут неожиданно появился не кто иной, как Феликс Варбург, приехавший за ними из Франкфурта. Он представил себя в обществе Шиффов и держался очень близко к Фриде, в то время как ее отец становился все более взволнованным. В конце дня он категорически запретил Фриде видеться с Феликсом. «Я взял ее в Европу, чтобы избавить от соблазна, — прорычал он, — и вот это происходит!»

Помимо желания сохранить «невинность» Фриды, Якобу не нравился Феликс Варбург. Во-первых, Феликс не был банкиром. Хотя в нью-йоркских фирмах широко практиковалось кумовство, в банке Варбурга существовало правило, которое предотвращало или, по крайней мере, контролировало его: в фирму могли попасть не более двух сыновей старшего партнера. Поскольку старшие братья Феликса, Макс и Пол, уже работали в банке, Феликс никогда не смог бы работать в M. M. Warburg & Company. Если Фрида хотела выйти замуж за Варбурга, сказал Якоб, то почему бы ей не выйти замуж за Пола или Макса? Но в любом случае Якоб не позволил бы ей выйти замуж за человека, который заставил бы ее жить в Германии. За этими нелогичными аргументами скрывалось то, что Шифф не доверял манерам Феликса. Феликс был остроумным и живым, а Шифф чувствовал себя неуютно, когда сталкивался с чем-то таким неосязаемым, как отскок. Он не любил шуток; bon vivants его настораживали. Прозвище Феликса было «Шипучка», в честь вишистской «шипучей воды» Селестена, которую он любил пить, но «шипучка» также описывала его характер. На подбородке Феликса имелась небольшая расщелина, которую Шифф расценил как признак слабости характера. Однако на самом деле он не хотел, чтобы его дочь выходила замуж за кого-либо.

Когда Шиффы приехали в Гаштайн, Феликс Варбург снова объявился. Когда Якоб во второй половине дня принимал воду, Фрида и Феликс тайно встретились в парке. Они долго гуляли, а потом он остановил ее под платаном и сказал: «Ну разве не прекрасный день?». «Да», — ответила Фрида. «Это прекрасное место», — сказал он. «Да», — согласилась она. «Вы хотели бы когда-нибудь жить в Германии?» — спросил он ее. Фрида была в ужасе. Она побежала домой к матери и закричала: «Мне кажется, он сделал предложение!».

Сразу же был созван военный совет и разработаны тщательно продуманные планы. Было решено, что семьям Шифф и Варбург следует провести конференцию на высшем уровне по этому вопросу, причем на нейтральной территории. Для этого был выбран Остенде на бельгийском побережье. Сначала Варбурги дали официальный ужин в своем любимом кошерном ресторане. Все прошло достаточно гладко (Шифф очень верил в то, что официальные ужины способны решить большинство проблем). Затем г-н Шифф устроил для Варбургов обед в своем отеле. Официант предложил свежих лангустов из канала, которые были некошерными. Шифф заказал филе подошвы. Но каким-то образом была допущена ошибка, и омары все равно были поданы, а Шифф впал в один из своих приступов ярости. Обед был провален.

Однако в конце концов была выработана тактика, которая, хотя и не очень развлекала молодых людей, но позволяла им оставаться в некотором роде на связи. Фрида с семьей вернется в Нью-Йорк, и там, как объяснил ее отец, Феликс будет еженедельно писать письмо Шиффу, который будет отвечать на него еженедельным письмом Феликсу. Фрида должна была ввести аналогичный график писем между собой и матерью Феликса. Фрида и Феликс ни при каких обстоятельствах не должны были писать друг другу. Эта программа должна была продолжаться до тех пор, пока Феликс не сможет приехать в Нью-Йорк. Молодые люди расстались без прощального поцелуя.

В Нью-Йорке началась переписка. Иногда отец показывал Фриде свои письма к Феликсу, прежде чем отправить их на почту. В письмах, написанных по-немецки, использовалось формальное «Sie», предназначенное для обращения к одному или нескольким лицам, с которыми человек не знаком. Но однажды Фрида заметила, что отец в последний раз написал Феликсу «Du» — привычную форму. Она была вне себя от радости, обняла отца и поблагодарила его за то, что он так непреклонен. Не говоря ни слова, Якоб Шифф достал свой золотой перочинный нож, вычеркнул все буквы «Du» и заменил их на «Sie». Кроме того, это было письмо, в котором Феликсу предлагалось поступить на работу в компанию Kuhn, Loeb & Company в Нью-Йорке.

Феликс Варбург не очень хотел работать на Якоба Шиффа. Ему не суждено было стать великим финансистом (хотя он обладал и другими талантами, которые со временем очень пригодились Шиффу). Но он любил Фриду, и Шифф поставил непреложное условие: Феликс не сможет заполучить Фриду, если не получит в придачу Kuhn, Loeb. Когда Феликс готовился к отъезду из Германии в Нью-Йорк, отец отозвал его в сторону и сказал: «Сын мой, у меня к тебе одна просьба». Феликс был уверен, что отец собирается заставить его пообещать вернуть молодую жену в Германию или, по крайней мере, попросить его соблюдать диетические законы. Но отец сказал: «Не бери с собой ледяные напитки, которые портят пищеварение американцев и заставляют их ехать в Карлсбад за лекарством». Феликс приехал в Нью-Йорк в 1895 году и сразу же приступил к работе.

Отношение Шиффа к будущему зятю не сильно смягчилось в период «ухаживания». Он устроил все так, что молодые супруги практически не видели друг друга. А когда они все же встречались, то находились под надежной охраной. Он по-прежнему заботился о невинности Фриды и запрещал и ее матери, и бабушке говорить о «некрасивых» истинах.

Тереза Шифф подчинялась мужу, но у бабушки Бетти Лоеб были свои соображения. Она увлеклась сестринским делом и акушерством и приобрела репутацию «продвинутой» женщины. Бетти даже открыто читала романы Золя! На ее книжных полках за закрытыми стеклянными дверцами стояли книги, посвященные физической стороне брака, и она была полна решимости поговорить с Фридой. Но Джейкоб узнал об этом и отказался пускать Фриду к бабушке без присутствия третьего лица. Однажды днем Бетти Лоеб все же удалось оставить Фриду наедине и сказать ей: «Это нормально, что девушка расстраивается и нервничает в такой момент. Быть помолвленной — это неестественно. Девушка должна быть либо совсем не помолвлена, либо замужем». Это помогло, но ненамного.

Лихого молодого человека, которому предстояло жениться на прекраснейшей принцессе, в немецком еврейском обществе называли «Черным принцем». По мере приближения дня церемонии в семье Шиффов нарастало напряжение. Свадьба должна была состояться дома, в доме 932 по Пятой улице, и к прочим сложностям добавилось сообщение кейтеринга о том, что в доме может разместиться не более 125 гостей, а за неделю до свадьбы согласились 145. Якоб Шифф принял провидческую позу и объявил: «Двадцать не придут». Позже Фрида Шифф Варбург писала: «Как всегда, его прогноз оказался верным. За два дня до церемонии умерла миссис Джеймс Селигман, и вся ее семья, насчитывавшая ровно двадцать человек, не смогла приехать»[27].

Брак Фриды Шифф и Феликса Варбурга называли «династическим», и он действительно представлял собой консолидацию власти Kuhn, Loeb. Здесь были все — и Соломон Лоеб, который основал фирму, но несколько лет назад полностью отошел от дел в пользу своего зятя, отца невесты. Был и старый партнер Соломона, Абрахам Вольф, чья дочь Адди была подружкой невесты и которая — еще одна свадьба Kuhn, Loeb — очень скоро должна была выйти замуж за другого партнера, Отто Кана. Был и сын Соломона, Моррис, не банкир, но в том же году женившийся на дочери Эйба Куна, Эде, еще одной подружке невесты. Тетя невесты, Нина Лоеб, была подружкой невесты, а Пауль Варбург приехал из Германии, чтобы быть шафером своего брата. Эти двое впервые встретились на свадьбе и полюбили друг друга, что дало Соломону еще одного зятя в фирме, Нина стала невесткой своей племянницы, а Пауль Варбург — дядей своего брата.

Поскольку Шиффы принадлежали к двум общинам, Temple Emanu-El и Beth-El, церемонию проводили два раввина — доктор Густав Готтейл и доктор Кауфман Колер. Это было блестящее событие, но деловой подтекст союза почти затмил счастье молодоженов. Пока женщины рассуждали о том, насколько Феликс подходит на роль мужа, мужчины рассматривали его перспективы в качестве партнера. Но самым исторически значимым фактом было то, что Фрида Шифф одержала первую победу над отцом и сумела выйти замуж за любимого человека.

Из дома супруги отправились на площадь, где Феликс в нервозности забыл зарегистрировать свою невесту. Оттуда они отправились в короткую поездку в Вашингтон, где Фрида, нервничая, поняла, что впервые в жизни осталась без личной горничной. Столкнувшись с проблемой упаковки чемоданов и не зная, как начать, она разрыдалась, и Феликсу пришлось помогать ей, мужественно сражаясь с незнакомыми кринолинами. Они вернулись в Нью-Йорк, чтобы сесть на пароход S.S. Kaiser Wilhelm II и отправиться в круиз по Италии, но на этот раз Якоб Шифф поручил сопровождать Фриду одной из личных горничных своей жены, Гермине. Гермина оказалась весьма непростой. Феликс Варбург говорил: «Я провел свой медовый месяц с немецкой гувернанткой». Гермина не позволила Фриде надеть на корабль ничего из своего туалета, чтобы платья были свежими для Италии, где их должны были встретить старшие Варбурги, и ругала Фриду всякий раз, когда на ее платье появлялось пятно. Кроме того, возможно, по указанию Якоба Шиффа, она не позволяла молодоженам побыть вместе наедине. Она вечно суетилась в каюте и, похоже, была недовольна тем, что ей не предоставили соседнюю каюту. Тем не менее, Фриде и Феликсу удавалось найти время, чтобы побыть вместе. Во время медового месяца Фрида Варбург забеременела первым ребенком, как и ее мать.

Фрида обрадовалась этой новости и сказала матери, что верит в молодые браки, и «если это будет мальчик, то, как только он станет достаточно взрослым, чтобы жениться, я уберу ковер в его комнате, уберу его кровать и заставлю его спать на раскладушке», чтобы заставить его вылететь из гнезда. Тереза Шифф с неодобрением посмотрела на него и объявила, что, напротив, она превращает верхний этаж дома 932 по Пятой улице в холостяцкую квартиру для Морти: «Так что мой сын может оставаться со мной столько, сколько захочет».

Во время свадебного путешествия Фриды ее отец написал:

Дорогие дети,

Вы не вернетесь домой, не получив от меня хотя бы одного письма, но поскольку я часто телеграфировал вам [используя, разумеется, франкировочную привилегию Western Union], полагаю, вы в любом случае удовлетворены…..

«Удовлетворен». На этой жесткой ноте он, кажется, осознает, насколько бесчувственно звучит, и вдруг тон письма меняется, ослабевает, расширяется, позволяя проявить еще немного сердца, когда он стремительно продолжает:

…Мне нет нужды говорить вам, как мы с дорогой мамой счастливы в вашем собственном молодом счастье, которое, дай Бог, может длиться долгие годы, не омрачая его ни одним облачком, а если придут испытания, без которых едва ли существует человеческая жизнь, ваша глубокая любовь друг к другу даст вам силы вынести все, что Бог предназначит вам».

Когда молодые Варбурги вернулись в Нью-Йорк, они поселились в гостинице, пока достраивался их первый дом. Но Джейкоб, расстроенный известием о состоянии дочери, о потере ее драгоценной невинности, не приходил к ним в гостиницу и даже не звонил, отказываясь спрашивать Фриду по ее новому имени.

Фрида и Феликс все же отправились на ужин в дом Шиффов. В какой-то момент во время ужина Фрида обратилась к отцу с вопросом. Это был простой вопрос, но она так и не смогла вспомнить впоследствии, в чем он заключался, потому что отец вдруг совершенно потерял самообладание и воскликнул: «Зачем ты меня спрашиваешь? У тебя теперь есть свой муж, к которому ты можешь обратиться!»

26. «БИТВА ГИГАНТОВ»

Якоб Шифф никогда не был уверен в том, что он одобряет молодого Отто Кана. Во-первых, Кан, хотя и не пошел так далеко, как Август Бельмонт, и не сменил имя, был чем-то вроде религиозного отступника (Отто Кана называли «листком между Ветхим и Новым Заветом»). Кроме того, Кан, как и его друг и современник Феликс Варбург, имел вкус к светской жизни и, конечно же, к Богемии. Кан любил окружать себя художниками, поэтами и драматургами, а в детстве, когда он рос в Мангейме, сам мечтал стать поэтом. (Однако его мать, упорно твердившая, что у него нет таланта, в конце концов убедила его сжечь все свои рукописи, в том числе две пятиактные пьесы в стихах, и таким образом произведения Отто Кана были потеряны для мира). Кан говорил с резким английским акцентом, заказывал костюмы в Савиль-Роу, цитировал Ибсена, Уолтера Патера и Карлайла, пел в офисе — все это смущало Шиффа. Но Шифф вынужден был признать, что Кан был перспективным финансистом.

Из Мангейма Кан в 1888 г. уехал в Лондон, где стал британским подданным и работал в английском отделении Deutsche Bank. Уже через год он стал вице-менеджером банка и общался с такими интеллектуальными и театральными деятелями того времени, как Ричард Ле Гальенн, Г. Г. Уэллс, Бирбом Три, Максин Эллиотт, Генри Ирвинг и Харли Грэнвилл-Баркер. Он посещал вечеринки с принцем Уэльским, на которого, как ему говорили, он был похож. Он также был знаком с лондонскими Варбургами и некоторое время жил в одной холостяцкой квартире с Полом Варбургом во время пребывания последнего в Англии по семейным делам. По приглашению компании Speyer & Company[28] Кан приехал в Нью-Йорк в 1893 году. Тогда ему было двадцать семь лет. Там он познакомился с дочерью Эйба Вольфа Адди, а в 1896 г., через несколько месяцев после свадьбы Фриды Шифф с Феликсом Варбургом, вошел в Kuhn, Loeb & Company уже ставшим традиционным способом — женившись на дочери партнера.

Первый вклад Кана был необычным. Люди, видя бледного, хрипящего Э. Х. Гарримана, идущего по улице навстречу им, бросались в дверные проемы, чтобы избежать его. Однако Отто Кан увидел в этом странном человеке нечто более глубокое, чем его неаппетитная внешность. Кан обнаружил, что с Гарриманом он ладит даже лучше, чем с Шиффом. Это было удивительно, ведь Кан по своей натуре был улыбчивым и экспансивным, а Гарриман — угрюмым и замкнутым. Но поскольку Кан, казалось, понимал его и уважал, и был готов с ним разговаривать, Гарриман любил и уважал Отто Кана. Якоб Шифф с удовольствием наблюдал за развитием этой необычной дружбы. Сам он всегда воспринимал Гарримана скорее как делового партнера, чем как друга, и после реорганизации Union Pacific эти отношения были надежными.

О Гарримане Кан писал откровенно:

Он обладал гением завоевателя, его господство основывалось на грубой силе, железной воле, непреодолимой решимости, несгибаемом мужестве и на тех качествах характера, которые вызывают у людей доверие и уверенность. По своей природе он не умел ни хитрить, ни лукавить. Он был непоколебим до конца. Если бы он обладал даром уступчивости, это избавило бы его от многих возражений, многих врагов, многих недоразумений… Я осмеливался убеждать его, что результаты, к которым он стремился, могут быть достигнуты менее жесткими, более мягкими методами, но в то же время без крови и неприязни. Он неизменно отвечал: «Может быть, вы и правы, что этого можно добиться, но не я. Я могу работать только по-своему. Я не могу быть другим, не могу действовать чуждым мне образом. Им придется принять меня таким, какой я есть, или отказаться от меня. Это не высокомерие с моей стороны. Просто я не смогу ничего добиться, если буду пытаться идти на компромисс со своей природой и следовать чужим представлениям».

Постепенно Отто Кан стал главным связным банка с Гарриманом, а Джейкоб Шифф тем временем приобщил к разговорчивой и непринужденной компании Джеймса Дж. При таком раскладе, когда два самых влиятельных железнодорожника эпохи практически ежедневно посещали офисы Kuhn, Loeb, Шиффу в 1900 г. казалось, что, за исключением некоторых деталей, таких как Дж. П. Морган, американские железные дороги у него в кармане.

Чтобы объединить свою систему Union Pacific, Нед Гарриман с помощью Kuhn, Loeb приобрел две небольшие линии — Oregon Short Line и Oregon Railroad & Navigation Company. После этого он решил, что ему нужна еще и линия под названием Chicago-Burlington & Quincy — богатая линия, проходящая через самые богатые страны Запада. Ее ветки тянулись к портам на реке Миссисипи, к шахтерским городам в Колорадо и Блэк-Хиллз, а также к фермерским угодьям в Иллинойсе, Айове и Небраске. Гарриман хотел приобрести Burlington, как он объяснил, отчасти потому, что она была конкурентом за бизнес на территории Union Pacific, а также потому, что он опасался, что в любой момент Burlington может продлить свою магистраль из Денвера до Тихоокеанского побережья. Это сделает Burlington конкурентом Union Pacific как на трансконтинентальном, так и на местном уровне.

Однако, когда Гарриман начал тихонько торговаться за Burlington, он обнаружил, что его путь преграждают «тонкие, но могущественные силы». Кто-то еще был заинтересован в Burlington и уже потихоньку скупал ее акции. Гарриман рассказал о своих опасениях Отто Кану, и они вдвоем обратились к старшему партнеру Kuhn, Loeb, Джейкобу Шиффу. Шифф молча выслушал, а затем сказал: «Я спрошу об этом Хилла». Вечером у себя дома Шифф в упор спросил Хилла: «Вы покупаете Burlington?». Хилл рассмеялся и ответил: «Ни в коем случае». После этого Шифф вернулся к Гарриману и заверил его, что Хилл не проявляет интереса к этой линии.

Однако Хилл говорил неправду. В начале 1901 года он решил, что ему нужна фидерная линия для Great Northern и Northern Pacific. Его банкир Морган рекомендовал Хиллу купить железную дорогу Сент-Пол, но Хилл был убежден, что Берлингтон — лучшая линия. Морган уступил, и задолго до того, как Гарриман бросил свой голодный взгляд на эту линию, интересы Хилла и Моргана начали скупать Burlington от имени Great Northern and Northern Pacific. Когда два железнодорожных гиганта, один из которых обладал монополией на Юго-Западе, а другой контролировал Северо-Запад, сошлись в схватке, выяснилось два факта. Морган, представлявший интересы Хилла, испытывал личную, почти психопатическую ненависть к Гарриману и приходил в ярость при одном упоминании его имени. С другой стороны, Шифф, представлявший интересы Гарримана, был другом Хилла. Если кто-то и должен был стать посредником или судьей в этой борьбе, то это должен был быть Шифф.

Шифф нанес очередной визит вежливости Моргану и задал ему тот же вопрос, что и Хиллу. Морган, который мог быть безжалостным, но редко бывал коварным, признал, что они с Хиллом действительно покупали Burlington. Тогда Шифф начал отстаивать «общность интересов». Это выражение стало одним из ключевых для Джейкоба Шиффа, но в то время оно принадлежало Моргану, который дал ему следующее определение: «Общность интересов — это принцип, согласно которому определенное число людей, владеющих собственностью, могут делать с ней все, что им заблагорассудится». Шифф использовал аргумент «общность интересов» намеренно, зная о привлекательности этой концепции для Моргана, чтобы попытаться убедить Моргана позволить Гарриману иметь долю в покупке Burlington и долю в управлении. Морган отказался. Теперь Джейкоб Шифф с мрачным лицом послал за Джеймсом Дж.

Апрельским вечером 1901 года Джим Хилл прибыл из Вашингтона. Он был в приподнятом настроении. Днем он закончил переговоры о покупке компании Chicago-Burlington & Quincy, и договор должен был быть подписан на следующее утро. Его железные дороги, Northern Pacific и Great Northern, стали бы владельцами более 96 % акций Burlington, за которые он и Морган заплатили по 200 долл. за акцию, что намного превышало рыночную стоимость. Молодой человек, встретивший Хилла на паромном причале, нервничал. Это был Морти Шифф. «Отец ждет вас в доме мистера Бейкера», — сказал Морти. «Вы получили его сообщение?»

«Yes,» said Hill. «Гарриман тоже там?»

«I believe so.»

«Хорошо!» — беззаботно сказал Хилл.

Они отправились в путь. Встреча, организованная Шиффом, была последней попыткой предотвратить битву и должна была состояться на нейтральной территории в доме друга Хилла, Джорджа Ф. Бейкера, так называемого «сфинкса Уолл-стрит», президента Первого национального банка, крупнейшего в городе.

С появлением Хилла атмосфера встречи в библиотеке Бейкера стала напряженной. На привычное царственное спокойствие Шиффа наложился мороз, и, отрывисто поприветствовав Хилла, Шифф сказал несколько коротких слов об их давней дружбе, а затем резко спросил Хилла: «Почему вы солгали мне месяц назад и сказали, что не собираетесь покупать Burlington?».

Откровенность Хилла была столь же удивительна, как и его хорошее настроение. «Я был вынужден», — ответил он. «В конце концов, я знал, что вы заинтересованы в Union Pacific».

Шифф бросил на него презрительный взгляд, а затем еще раз попросил, чтобы Гарриману была предоставлена хотя бы небольшая доля в покупке Burlington.

«О, я так не думаю», — бодро ответил Хилл. «Видите ли, я хочу получить все».

Гарриман, который к этому моменту «в подавленном волнении» вышагивал по полу, бросился к Хиллу и сказал: «Хорошо! Это враждебный акт, и вы должны принять на себя последствия!»

Хилл лишь махнул рукой и вышел из комнаты.

20 апреля было сделано объявление о покупке Хилла. Морган, закончив выполнять свои обязанности банкира Хилла, отправился в Европу, чтобы искупаться в Экс-ан-Провансе и навестить свою прекрасную французскую любовницу. Хилл, находясь в еще лучшем расположении духа, чем в доме мистера Бейкера, сел в свой личный поезд, чтобы отправиться в длительный отпуск на американский Северо-Запад. Никто не ожидал ярости Неда Гарримана, который однажды похвастался Отто Кану: «Пусть я буду лишь одним из пятнадцати человек за столом, и я добьюсь своего».

Чтобы занять место за столом Burlington, Гарриман действовал по простой и возмутительной схеме. Если «Northern Pacific» Хилла теперь владела «Burlington», то Гарриман должен был купить «Northern Pacific». Иными словами, если он не сможет купить железную дорогу Хилла, он купит Хилла. Дерзость этой схемы поражала воображение. И она ускорила пульс многих деятелей Уолл-стрит, в том числе Джеймса Стиллмана из National City Bank, а также одного из самых важных клиентов Стиллмана — Рокфеллера и Standard Oil. Возможно, когда-то Уолл-стрит и смеялась над Гарриманом, но с помощью Шиффа он стал тем человеком, который помог превратить прекратившую существование Union Pacific в одну из самых прибыльных железных дорог страны. Гарриман получил полный контроль над финансами Union Pacific, и теперь, чтобы реализовать свой грандиозный план, он требовал от совета директоров Union Pacific разрешения на выпуск новых облигаций на сумму 60 млн. долл.

Участвовать или нет в реализации плана Гарримана — это было самое мучительное решение в карьере Джейкоба Шиффа. На карту было поставлено, по его мнению, практически все. С таким человеком, как Морган, нельзя проиграть битву и остаться в живых. Всю ночь он ходил по полу своего дома на Пятой авеню, взвешивая возможные варианты, а Тереза умоляла его лечь спать. Солнце уже взошло, когда он принял решение. Он согласился с Гарриманом.

Для того чтобы осуществить задуманное Гарриманом, потребуется 60 миллионов долларов и даже больше. Ведь на этот раз цель заключалась не в том, чтобы просто купить неработающую железную дорогу по двадцать-тридцать центов за доллар. Чтобы добиться успеха, Гарриману и Шиффу нужно было выйти на фондовый рынок и к частным инвесторам по всей стране и, как можно быстрее и тайнее, выкупить у сильнейшей в мире комбинации железных дорог и Уолл-стрит контрольный пакет акций корпорации стоимостью 115 млн. долл.

Шифф предупредил Гарримана, что цена акций Northern Pacific начнет расти, как только брокеры Kuhn, Loeb выйдут на рынок и начнут их покупать. Чтобы объяснить этот рост, Шифф предложил объяснение, отличающееся детской простотой. Он пустил по улицам слух, что Northern Pacific растет из-за покупки Хиллом компании Burlington. Northern Pacific получила прозвище «Ниппер», и люди из Kuhn, Loeb стали говорить: «Ниппер идет вверх, теперь у Хилла новая линия». По иронии судьбы, это объяснение удовлетворило партнеров в House of Morgan, а также людей Хилла на улице, которые с радостью начали продавать большие пакеты акций противнику. Играя на руку Гарриману, к первому мая Дом Моргана избавился от акций Northern Pacific на сумму 14 млн. долларов — и все это попало в руки Шиффа и Гарримана.

Можно понять, насколько велико было эго Эдварда Гарримана. Гарриман хотел загнать Northern Pacific в угол не ради денег и даже не ради власти. Он хотел только отомстить Хиллу и Моргану — поквитаться с ними за то, что они исключили его из совета директоров Burlington. В частном порядке Джейкоб Шифф начал предупреждать его, что он, возможно, заходит слишком далеко. Но Гарриман в этот момент был непреклонен.

Джим Хилл был суеверен и верил в приметы. В последний день апреля он находился в Сиэтле, когда ему во сне явился «ангел в темной форме», лежавший на кровати Louis Seize с балдахином в его личном автомобиле. Видение подсказало ему, что в Нью-Йорке не все в порядке, и он немедленно приказал развернуть свой поезд и на максимальной скорости направился на восток. Он прибыл в Нью-Йорк в пятницу, 3 мая, побив трансконтинентальный рекорд. Он сразу же отправился в Kuhn, Loeb, зашел в офис Джейкоба Шиффа и потребовал объяснить, почему Northern Pacific так быстро подорожала. Улыбаясь, Джейкоб Шифф сообщил ему, что Kuhn, Loeb покупает Northern Pacific «по заказу Union Pacific» — то есть Гарримана.

Рассердившись, Хилл сказал: «Хорошо. Делайте все, что в ваших силах. Но вы не сможете получить контроль. Только Морган и мои друзья владеют акциями Northern Pacific на сумму 40 млн. долларов, и, насколько я знаю, никто из них не продал ни одной акции».

«Вполне возможно», — осторожно сказал Шифф, понимая, что заявление Хилла было бы правдой неделей раньше, но теперь это не так. «Но у нас их много, Джим. В конце концов, вы тайно купили Burlington и не отдали нам ни доли. Теперь мы посмотрим, сможем ли мы получить долю, купив контрольный пакет акций Northern Pacific».

Хилл надавил на Шиффа, чтобы выяснить, сколько у него акций, но Шифф лишь повторил: «Много, Джим. Очень много». Нервничая, Хилл достал свой маленький мешочек с неограненными камнями и стал перебирать их между пальцами.

В этот момент Шифф сделал последнее мирное предложение. Он сказал, что они с Гарриманом прекратят покупки и постепенно вернут акции Northern Pacific на рынок, если Хилл предоставит Гарриману место в совете директоров Burlington. Это было все, чего хотел Гарриман с самого начала. Хилл, казалось, колебался, и Шифф быстро сказал: «Приходите сегодня вечером ко мне на ужин. Мы все обсудим».

Во второй половине дня фондовый рынок закрылся на новом максимуме, возглавляемом акциями Northern Pacific Railroad. На Лондонской бирже акции компании также пошли вперед. Сторонние спекулянты входили в рынок, а брокеры продавали короткие позиции. Настроение на улицах было лихорадочным.

Нельзя не восхититься самообладанием и гималайским хладнокровием Якоба Шиффа в этот момент. Это был вечер пятницы в доме Шиффов. Судьбы висели на волоске, не говоря уже о будущем самого Якоба Шиффа как бизнесмена, но ни одна деталь не была отклонена от семейного ритуала. В гостиной наверху были зажжены субботние свечи, дети собрались в круг для благословения. Затем отец прочитал вечернюю службу в пятницу, и семья спустилась в столовую, чтобы встретить своего гостя. Якоб Шифф, как всегда, произнес молитву, и дети потом вспоминали, что когда он дошел до слов «За тех, кому повезло меньше, чем нам», его голубые глаза коротко и с юмором переместились на г-на Хилла. Ужин продолжался в привычной торжественной обстановке.

После ужина в библиотеке за сигарами и коньяком они перешли к делу. Джейкоб Шифф объяснил, что его группа в настоящее время контролирует 370 тыс. обыкновенных акций Northern Pacific и около 420 тыс. привилегированных акций, или 79 млн. долларов США по номинальной стоимости. Хилл, отрывисто кивнув, тут же заявил, что Гарриман может войти в совет директоров Burlington. В этом не было никаких сомнений. «Вы победили, — сказал Хилл. «Я приветствую вас». Они проговорили еще несколько часов, и уже далеко за полночь Хилл поднялся, чтобы уйти. Он сжал руку Джейкоба Шиффа и еще раз сказал: «Гарриман завтра выйдет на биржевой совет. Даю вам слово». Когда они пожелали друг другу спокойной ночи, Хилл, как говорят, смахнул слезу.

Если да, то это были крокодиловы слезы. В очередной раз Хилл показал себя человеком, которому нельзя доверять. Перед тем как появиться на ужине в доме Шиффа, Хилл зашел в офис Morgan, посовещался с партнерами и отправил телеграмму самому Моргану с просьбой разрешить ему купить еще 150 000 акций Northern Pacific, чтобы укрепить свои позиции. В ответ Морган прислал телеграмму с согласием. Хилл и не собирался принимать Гарримана в совет директоров Burlington. Он только начал борьбу.

Гарриман тем временем нервничал. Приобретенные им и Шиффом обыкновенные и привилегированные акции, взятые вместе, составляли явное большинство двух классов акций. Однако если брать по отдельности, то Гарриману не хватало примерно сорока тысяч акций, чтобы получить большинство обыкновенных акций. Поэтому в субботу утром он позвонил брокеру Kuhn, Loeb по фамилии Хайнсхаймер и заказал еще сорок тысяч акций Northern Pacific «на рынке»[29]. Но Шифф, поверив Хиллу на слово, оставил в офисе инструкции не покупать больше Northern Pacific. Оказавшись перед дилеммой, Хайнсхаймер попытался найти Шиффа — речь шла о заказе на пять миллионов долларов — и узнал, что тот находится в синагоге. Хайнсхаймер помчался в храм Эману-Эль и стал искать Шиффа среди прихожан. Найдя его и усевшись рядом с ним, Хайнсхаймер прошептал: «Гарриману нужно еще сорок тысяч НП». Не отрывая глаз от молитвенника, Шифф ответил: «Не покупайте. Я возьму на себя ответственность».

Возможно, именно из-за необычной обстановки, в которой Шифф давал свои указания, произошла оплошность значительного масштаба. По какой-то причине Гарримана не поставили в известность о том, что Шифф посоветовал Хайнсхаймеру, и Гарриман провел выходные в уверенности, что владеет большинством как привилегированных, так и обыкновенных акций. В понедельник утром Джим Кин, известный биржевой манипулятор той эпохи, нанятый компанией Hill and Morgan, вышел на фондовый рынок со своей командой брокеров и начал скупать 150 тыс. акций, заказанных Хиллом, — на сумму 15 млн. долларов. Цена акций Northern Pacific начала расти. К полудню она достигла отметки «нет»… затем «117»… затем «127». Во вторник она подскочила до 149¾, и именно тогда Гарриман, к своему ужасу, узнал, что его заказ не был выполнен. По завышенной цене он больше не мог позволить себе покупать акции.

Брокеры до сих пор гадают, почему Шифф остановил заказ Гарримана. (Сам Шифф, в свойственной ему манере, никогда не давал объяснений.) Наиболее распространенной причиной является то, что благочестивый Якоб не стал бы проводить сделку, поскольку заказ был сделан в субботу, что просто смешно. Другие говорят, что Шифф благоразумно предвидел надвигающуюся панику и решил позволить Хиллу и Моргану действовать в одиночку, разрушить экономику и взять всю вину на себя. Это возможно, но маловероятно. Дело в том, что Шифф поверил Хиллу и не мог представить, что Хилл предаст его во второй раз. И все же — хотя, как выяснилось, это ничего бы не изменило — кто-то должен был сказать Гарриману. В среду утром акции Northern Pacific достигли отметки 180, и Уолл-стрит пришла в восторг. Аналогично вели себя акции и в Лондоне, и британские банкиры яростно выпрашивали новые акции. Когда акции достигли отметки 200, многие спекулянты продали их, ожидая перелома и надеясь купить их снова по более низким ценам. Однако они не понимали, что ни Хилл, ни Гарриман не собирались продавать и фиксировать прибыль. Гарриман заблокировал свои акции, а Хилл, получив как можно больше акций, тоже сидел на месте Спекулянты взяли верх.

К середине недели европейские банкиры встревожились и отменили свою прежнюю либеральную политику в отношении американских кредитов. Банк Англии предостерег лондонские акционерные банки от нью-йоркских. В то время как американские кредиты пошатнулись, два антагониста стояли на своем, отказываясь двигаться. В самый разгар событий болезненный Нед Гарриман внезапно заболел аппендицитом и был срочно доставлен в больницу. Выйдя из наркоза, он потребовал телефон, и обслуживающий персонал был поражен, когда услышал, что он звонит Джеймсу Дж. «Хилл?» — спросил он, дозвонившись до собеседника. «Это Гарриман. Я просто хотел сказать вам, что операция закончилась и я еще жив». Затем он рухнул на больничную койку.

К четвергу Джейкоб Шифф говорил о «плачевной ситуации», которая сложилась. Акции Northern Pacific достигли отметки 1000, и на Уолл-стрит вдруг стало ясно, что акции загнаны в угол. Были проданы несуществующие акции на миллионы долларов, а для погашения долгов потребуются миллионы долларов. Это было, по словам одного из историков финансов, «безумие финансов». Внезапно Northern Pacific резко обвалилась, и рынок последовал за ней, причем некоторые из самых надежных акций упали на 50 и более процентов. Загнанные в угол брокеры судорожно и тщетно пытались прикрыться, но Уолл-стрит стала буквально неплатежеспособной. Другие приставляли пистолеты к вискам. Это была самая жестокая финансовая паника в истории.

Позднее «угол» Northern Pacific и последовавшая за ним паника стали известны как «битва гигантов», а четыре главных участника — Хилл, Морган, Гарриман и Шифф — были изображены как прожорливые горгоны, нажирающиеся за счет американской публики. Хилл и Гарриман, а также их банкиры были представлены как люди, сознательно и единолично поставившие своей целью разрушить экономику. Гарриман, чей неприятный характер и облик уже успели сделать его ненавистным, не приобрел новой популярности, а Джейкоб Шифф теперь разделял дурную славу Гарримана. Морган же не стал более любим публикой после возвращения из Европы и на вопрос репортера, не должен ли он объяснить американской общественности, дал свой знаменитый и презрительный ответ: «Я ничего не должен общественности»[30].

Кто же на самом деле был виноват? Хилл, причудливо сравнив панику с «индейским танцем призраков — они кружатся вокруг себя, пока не сойдут с ума», возложил вину на общественность. «Возможно, они воображают, что у них есть мотив, — сказал он, — поскольку видят две группы мощных интересов, которые, можно сказать, сталкиваются. И тогда эти посторонние люди без всякой причины и смысла бросаются то на одну, то на другую сторону. Они не могут сказать вам, почему они сделали свой выбор, но они идут, и в результате получается то, что мы наблюдали здесь в последние несколько дней». Гарриман пытался снять с себя всякую ответственность, указывая на то, что он перестал покупать акции Northern Pacific еще до того, как они начали расти (хотя, конечно, сначала он хотел их купить), и что во время всей так называемой «битвы» он ушел с поля боя. Морган обвинил Гарримана, а Шифф — Хилла. Однако есть свидетельства того, что все четверо участников этого дела втайне стыдились того хаоса, который они устроили.

И кто же на самом деле победил? В лучшем случае «битву гигантов» можно считать ничьей. Хилл и Морган получили большинство обыкновенных акций Northern Pacific. Но у Гарримана и Шиффа было большинство привилегированных и большинство всех акций в обращении. Одно можно было сказать с уверенностью. Морган наконец-то встретил свою пару в лице Джейкоба Шиффа. Больше никогда один человек не будет контролировать финансы страны. С этого момента нужно было думать о другом.

Через несколько дней после того страшного «черного четверга» Джим Хилл явился в офис Kuhn, Loeb и попросил встречи со своим старым другом Шиффом. Феликс Варбург вышел навстречу Хиллу и объяснил, что его тесть временно нездоров. «Как он?» — поинтересовался Хилл. поинтересовался Хилл. «Не очень счастлив», — вежливо ответил Феликс. «Он все еще сердится на меня?» — спросил Хилл. «Да, — ответил Феликс, — я бы так сказал». Хилл, еще раз слегка взмахнув рукой, сказал: «О, Шифф слишком серьезно относится к таким вещам».

Через неделю после краха рынка Джейкоб Шифф, нежно превознося свое новое положение равного Моргану, написал Моргану длинное и мастерское письмо, полное тонкой иронии, в котором, почти извиняясь, назвал Хилла двуличным лжецом. Он, писал Шифф, возможно, неправильно истолковал слова и намерения Хилла, за что и просит прощения. Письмо завершалось на ноте почти преклонного великодушия:

Я надеюсь, что Вы примете мое заверение в том, что со стороны интересов Union Pacific не было сделано ничего, что могло бы быть враждебным Вам или Вашей фирме, и что, насколько я и мои партнеры в этом заинтересованы, мы всегда желали и продолжаем желать, чтобы нам было позволено содействовать поддержанию Вашего личного престижа, столь заслуженного. Вы увидите, что интересы Union Pacific, и, конечно, моя фирма и я сам, полностью готовы сделать все, что Вы попросите или предложите, чтобы создать постоянные условия, которые будут справедливы для всех интересов и не будут нести в себе семян будущих раздоров, разногласий и возможных катастроф.

Полагая, таким образом, дорогой г-н Морган, что Вы поймете дух, в котором написано это письмо, и надеясь, что остаток Вашего пребывания за границей будет приятным и не будет прерван никакими неудовлетворительными событиями, я, с уверениями в своем уважении,

Ваш самый верный,

Якоб Х. Шифф

Шифф был не из тех, кто наживает себе врага, когда может сохранить друга, особенно полезного для него. Поэтому неудивительно, что через несколько недель он пишет столь же примирительное письмо «Моему дорогому Хиллу», в котором говорит

Я был более несчастен, чем могу сказать, оказавшись впервые за пятнадцать лет в положении, когда мы с Вами не могли идти рука об руку…. Я верю, что Ваши собственные интересы и интересы тех, кого мы представляем, можно связать так тесно и выгодно, что вскоре мы все почувствуем, что то, через что пришлось пройти в течение последних нескольких недель, было не напрасно».

Он был совершенно прав, и Морган согласился. Вскоре после паники Морган создал холдинговую компанию Northern Securities Holding Company для защиты интересов Хилла и, сделав жест, который Морган, должно быть, сделал с большим трудом, предложил Гарриману войти в совет директоров и иметь право голоса в новой компании. Это было первое вхождение Гарримана в совет директоров J. P. Morgan, и, по крайней мере, на какое-то время все остались довольны. Гарриман и Хилл, как выяснилось, никогда не имели ничего против друг друга в личном плане. Они радостно приветствовали друг друга словами «Привет, Нед!» и «Привет, Джим!». Джим Хилл показал, как сильно он продолжает восхищаться Шиффом, отправив ему не один, а два своих портрета, на что Джейкоб написал в ответ: «Немного найдется людей, с которыми я общался в течение своей деловой карьеры, к которым я испытывал бы такую большую и настоящую привязанность, как к Вам».

Казалось, что последнее слово всегда остается за Шиффом. Спустя долгое время после того, как сражающиеся гиганты пожали друг другу руки и помирились, Шифф написал своему другу сэру Эрнесту Касселю о том, как он «очень привязался» к «дорогому Моргану» и как «очень услужлив и внимателен ко мне» был Морган, «особенно после дела Northern Pacific». Он прекрасно понимал, что именно его интересы привели нас к конфликту». Шифф, проявивший себя как сильный боец, был также эффективным миротворцем.

Во время «Северо-Тихоокеанского дела» имя Отто Кана упоминалось лишь как одного из «лейтенантов» Шиффа. Но, возможно, он и не играл в этом эпизоде большой роли, однако очень внимательно наблюдал за происходящим со стороны. Кан всегда настаивал на том, что Джейкоб Шифф научил его всему, что знал сам, и Кан, видимо, хорошо усвоил его уроки. Через несколько лет после паники Кан в ходе оживленной борьбы в Duveen's сумел перехватить картину Франца Хальса у следующего по старшинству участника торгов за 500 000 долларов. Тем, кого он перебил, был Дж. П. Морган.

За «битвой гигантов» Кун и основатель Loeb's, старый Соломон Лоеб, наблюдали издалека и с ошеломленным изумлением. Он никогда не доверял железным дорогам, и масштабы того, что делал его зять, были для него непостижимы. Прошло два года с тех пор, как он побывал в офисе Kuhn, Loeb. В его голубых глазах появился грустный оттенок, и он все чаще стал задумываться о своем здоровье. Когда в его присутствии упоминали о каком-либо заболевании, он кивал и жалко говорил: «Да, у меня тоже такое было». (Однажды, после того как семейный врач вылечил Бетти от жалоб, доктор спустился вниз, чтобы сообщить Соломону о состоянии его жены. Когда он уже собирался произнести привычную фразу, доктор поднял руку и сказал: «Мистер Лоеб, уверяю вас, что такого у вас не было».) Соломон любил, чтобы Бетти суетилась вокруг него, и ревновал ее к каждой минуте, которую ей не удавалось провести с ним. После обеда она играла для него на пианино, но он даже ревновал ее к музыке и прерывал игру, чтобы сказать: «Бетти, я не знаю почему, но у меня что-то странно болит». И она прерывала игру, чтобы помочь ему.

В их лагере в Адирондаках его чувствительная кожа страдала от колючей жары, и она укладывала его и в свои семьдесят лет припудривала, как ребенка. Она также утешала его огромными порциями еды; они стали двумя маленькими пухлыми старичками, которые бесконечно переживали друг за друга. В пятидесятилетнем возрасте у Бетти развился диабет, и ей сказали, что в Йом Кипур поститься нельзя. Тем не менее, она считала, что поститься нужно, и выработала тактику, которая, по ее мнению, удовлетворяла трем причинам: предписаниям врача, ортодоксальным взглядам ее зятя Якова и ее аппетиту. В Йом-Кипур она не садилась за обеденный стол, а приносила себе на крыльцо дома несколько маленьких порций еды — таким образом она чувствовала, что не постится, но и не ест.

Однажды летом Соломон увидел, как Бетти потянулась за очередной порцией пирога «Нессельроде», который ей запрещала диабетическая диета, и воскликнул: «Бетти, не надо!». Но неукротимая Бетти, чья воля в любой день могла сравниться с волей мужа, ответила: «Мне все равно, если это будет стоить мне десяти лет жизни. Я возьму вторую порцию этого превосходного десерта». С легкой улыбкой она сделала это и через несколько часов умерла. После ее смерти Соломон стал похожим на шелуху человеком. Он умер чуть больше чем через год, в 1903 году.

27. «БОГАТЫЙ ЛЬЮИСОН»

У отца Адольфа Левисона была любопытная теория. Он рассказал сыну, что пасхальные мацоты, или афикомены, при правильном освящении обладают особым свойством: если бросить кусочек этого пресного хлеба в море, то он успокоит воду. Отец Адольфа говорил, что знает об этом, потому что сам однажды попробовал, и это сработало. В 1867 году, когда Адольфу было восемнадцать лет, он переплывал Атлантический океан, чтобы попасть в Америку, и взял с собой одну из этих благословенных мацот. Корабль попал в шторм, и юный Адольф, держась за поручни, бросил свой афикомен в воду. Но ничего не произошло. Это была одна из его последних попыток соответствовать ортодоксии отца. Она символизировала его разрыв с прошлым.

Адольф родился в Гамбурге, младшим из семи детей Сэма и Джули Левисон. Он был пухлым, молчаливым, замкнутым ребенком, преданным своей матери. Однажды днем, когда ему было шесть лет, он сидел с ней, когда она вдруг сказала, что у нее немного кружится голова. Через несколько минут она умерла. Вскоре после этого отец снова женился и создал вторую семью. Вскоре в ней появилось еще четыре сына. Адольфу, изгою, отец приказал в течение года ежедневно посещать синагогу и читать кадиш — сиротскую молитву.

Старший Левисон занимался бизнесом, который велся в семье с 1740 г., — торговлей шерстью, щетиной, конским волосом, страусиными и другими декоративными перьями, а со временем и металлами. Сэм Льюисон гордился своей репутацией бизнесмена и тем, что его называли «богатым Льюисоном» (der reiche Lewisohn). Он также гордился своей родословной, которую проследил до 1609 г., когда Льюисоны прибыли в Германию из Голландии. Матерью Сэма была Фанни Хаарблейхер, дочь, по словам Сэма, «очень хорошей английской еврейской семьи». А отцом ее матери был Соломон Гольдшмидт, лондонский финансист.

Сэм был волевым малым. В 1848 г. он обеспокоился судьбой парижской мельничихи, которая, как оказалось, не заплатила за партию перьев. Сэм отправился в Париж, чтобы лично получить счет. В те времена новости распространялись медленно, и он еще не слышал о революции, разразившейся во Франции (что было одной из причин, по которой парижские дамы не покупали в тот год шляпы со страусовым оперением). Когда он добрался до границы, его неоднократно предупреждали, чтобы он держался подальше от Франции. Но он, наталкиваясь на полчища бегущих беженцев, продолжал идти в Париж, вплоть до баррикад. Когда ему бросили вызов, он закричал: «Я республиканец из Гамбурга!». Поскольку Гамбург был признан свободным городом, его пропустили через линию фронта, и он направился в магазин мельничихи, где потребовал и получил оплату своего счета.

Он был солдафоном, когда дело касалось воспитания детей, и Адольф испытывал к отцу ужасное уважение, далекое от любви. Немецкий шлепок сзади был любимой формой наказания отца, и юный Адольф получил их немало. Когда ему было семь лет, еще в течение года траура, наложенного на него отцом, его старшая сестра вышла замуж по светскому обряду. На свадьбе по традиции собирали деньги для бедных, и юный Адольф сделал необычайно проницательное для своего возраста (а для будущего филантропа — интересное) замечание по поводу сборов. Он сказал, что слышал, что в христианских церквях и соборах есть два вида коробок для милостыни. В тех, что были сделаны из цельного дерева, подавали копейки, а в тех, что были со стеклянными стенками, где пожертвования были видны, всегда собирали более крупные монеты и купюры. Его ударили за то, что он заговорил о «церквях и соборах» на еврейской свадьбе.

Однажды он съел за один раз бараньи отбивные и пирожные с кремом, что противоречило ортодоксальному диетическому закону, за что и получил пощечину. Он совершал одинокие прогулки по полям под Гамбургом. Он собирал полевые цветы, которые давил между книгами, и соорудил маленький стеклянный гербарий, засаженный мхами и травами, и поместил его в окно своей спальни, выходящее на канал. В один прекрасный день его не стало. Его отец решил, что это «не по-мужски».

Он старался угодить отцу, проявляя интерес к бизнесу. Во время шабата — с заката пятницы до заката субботы — офис Lewisohn был закрыт, но после заката субботы дела снова начинались в неформальной обстановке, наверху, в гостиной. Здесь отец Адольфа, дяди и клерки собирались для обсуждения сделок за неделю, а также для приема приезжих продавцов. В один из таких вечеров приехал торговец из России, который продавал щетину. Русская щетина была важным экспортным товаром, и дядя Адольфа, осмотрев образцы разных цветов, сделал заказ на щетину белого, желтого, серого и черного цветов. Адольф, молча слушавший, вдруг сказал: «В Нью-Йорке черная щетина им не нужна». После этого он получил от отца еще одну пощечину. Позже отец сказал: «Ты был прав насчет черной щетины, но это ничего не меняет. Ты не имеешь права говорить против своих дядей и старших».

Адольф был близоруким, и ему прописали очки с тяжелыми линзами. Очки, по крайней мере, защищали его от пощечин, и он как бы уходил за них в свой личный мир тревог и надежд. В десять лет он узнал страшную новость. Его умершая мать, которую он так любил, страдала «меланхолией». Теперь те же тревожные симптомы проявились у одной из его старших сестер, и за ней пришлось тщательно наблюдать. Сам Адольф начал питать тайную фантазию — мечту о побеге, о путешествиях, о богатстве, на которое можно было бы купить сокровища, которые не мог себе позволить даже «дорогой Левизон», о богатстве, на которое можно было бы купить не только свободу от черных мощеных улиц Гамбурга, но и нечто, что Адольфу стало казаться неким величием и статностью. Косоглазый, полноватый мальчик стал, по его собственному мнению, тайным властителем.

Кроме Священного Писания, в доме Левизонов мало что читали. Зато были своеобразные газеты. В Гамбурге выходили две ежедневные газеты — «Фрайшютц» и «Нахрихтен», но они не продавались втридорога, а брались в долг или в аренду. Газеты доставлялись, читались в течение часа или около того, затем снова забирались и передавались другой семье. Естественно, когда каждая газета приходила в назначенный час, старший член семьи — в случае с Адольфом его отец — должен был прочитать ее первым. К тому времени, когда газета попадала к Адольфу, ее обычно уже пора было собирать.

Исключением из этой издательской практики был Die Fremdenliste, «список чужих». Он оставался в доме, так как был не столько газетой, сколько рекламным раздаточным материалом, который оплачивали различные гамбургские гостиницы и в котором перечислялись коммерсанты и другие путешественники, прибывшие из других городов. На первый взгляд Die Fremdenliste может показаться не более увлекательным, чем чтение телефонного справочника, но для Адольфа Левисона чтение списка незнакомцев имело особое очарование. Незнакомцы носили странные имена, прибывали из экзотических портов, и он мог дать волю своему воображению, придумывая для них захватывающие истории и смелые подвиги. Незнакомцы становились его близкими людьми, когда он обрисовывал их и позволял им заполнять мысли во время бодрствования и сна. Многие из них были титулованными особами, и Die Fremdenliste тщательно перечисляла каждого прибывшего в соответствии с его статусом, богатством и значимостью. На первом месте стояли королевские особы — короли, принцы и герцоги. Затем следовали придворные и лица с влиятельными королевскими связями. Далее шли религиозные титулы, затем генералы, графы и бароны. После них шли рантье — дворяне, живущие на свои доходы. И, наконец, в самом низу списка находились «кауфманнеры», или купцы. Адольф, купеческий сын, нацелился на княжескую категорию.

Иногда в Die Fremdenliste публиковались новости общего характера. Так, например, Адольф узнал о богатых золотых месторождениях, открытых в Калифорнии. Он также читал о том, как немцы и евреи, подобные Селигманам, становятся титанами американских финансов. А ведь Селигманы изначально были простыми деревенскими жителями, даже не преуспевающими коммерсантами!

В пятнадцать лет Адольф поступил на работу к своему отцу. Его отправили в двухнедельную командировку во Франкфурт-на-Майне и Цюрих — первое путешествие за пределы Гамбурга и, как оказалось, первое настоящее знакомство с тем великолепием, о котором он мечтал. Вернувшись из Франкфурта, он совершил нелегальную поездку в Висбаден, на один из грандиозных курортов того времени, и однажды звездной ночью стоял у окна большого игорного казино и наблюдал, как женщины в мехах и драгоценностях и мужчины в моноклях и каре медленно двигались по золоченым и зеркальным залам под тяжелыми люстрами, где, как он говорил позже, «для меня все выглядело прекрасно!». Через несколько месяцев отец отправил его с очередной деловой миссией в Шлезвиг-Гольштейн, а из Шлезвига он должен был посетить небольшой остров у побережья, находящийся в получасе плавания на лодке, что стало его первым морским путешествием. Его укачало и там, и там, а когда он вернулся в Германию, то сказал: «Меня укачало, но мне не следовало укачивать, потому что я еду в Америку». Отец посмеялся над ним.

Отец Адольфа послал в Нью-Йорк агента, который должен был стать торговым представителем фирмы, но оказалось, что этот человек не настолько надежен, как предполагал старший Льюисон. На его место были посланы два старших брата Адольфа, Юлиус и Леонард, которые вскоре написали домой в Германию письмо с просьбой прислать еще одного брата.

Отец Адольфа знал, что у Адольфа «либеральные наклонности», и Сэм, как обычно, опасался, что, оказавшись в Америке, Адольф откажется от ортодоксальных взглядов. Но в конце концов Сэм согласился. Адольфу предстояло плыть на гамбургско-американском пакетботе «Хаммония», и на протяжении всего пути по Эльбе на тендере отец читал ему лекции о важности соблюдения диетических законов, просил поклясться никогда не отступать от догматов своей веры, и Адольф «пытался обещать». Когда юный Адольф стал подниматься по трапу, отец страшно разволновался и закричал: «Естественно, что и ты должен расстроиться, сын мой!». Но Адольф ничуть не расстроился. И когда отец взял его за руку и сказал: «Если ты пообещаешь не плакать, я тоже не буду плакать», Адольф Льюисон несколько минут стоял, пытаясь заплакать, чтобы порадовать отца, но, как он писал позже, «я не мог распутаться. По-моему, плакать было не о чем». Это был самый счастливый момент в его жизни.

Когда он добрался до Нью-Йорка — это был 1867 год, всего через два года после того, как его современник Якоб Шифф совершил свое первое путешествие в Америку, — Адольф написал отцу домой:

Город не оставляет желать ничего лучшего…. Все настолько грандиозно и оживленно, насколько это возможно. Жизнь здесь не только соответствует моим ожиданиям, но даже превосходит их. У нас очень хорошие комнаты, которые, конечно, стоят тоже неплохих денег ($55,00 в неделю с питанием, на Бродвее). Рабочее время — с восьми утра до половины шестого вечера без перерыва, но потом у тебя есть вечер для себя…. Мне это очень нравится, так как в Гамбурге я общался с незнакомыми людьми. Я прекрасно лажу с моим английским».

Он также заверил отца, что, «разумеется», фирма не ведет дела в субботу. Это заверение он должен был повторять до самой смерти отца, хотя на самом деле все было наоборот.

«Что меня возмущало, — писал он в неопубликованных мемуарах, надиктованных в старости, — так это то, что мой отец был настолько привержен строгим ортодоксальным формам, что настаивал на том, чтобы мы полностью посвятили себя этому образу жизни, отбросив все остальное, что может помешать ему». В Нью-Йорке мальчики Льюисоны купили немного сала для экспорта в Гамбург. Когда старый Сэм Льюисон узнал об этой сделке, он отправил мальчикам телеграмму с приказом немедленно избавиться от сала; он не хотел его принимать и отказывался иметь с ним дело. Он мог торговать свиной щетиной, потому что щетина была несъедобна. Но сало было съедобным и нарушало кошерные ограничения. Согласно субботним правилам, ортодоксальный еврей не должен был иметь при себе ничего, кроме одежды, если только она не находилась в закрытом дворе. У Сэма Льюисона не было двора, и, как заметил Сэм, поскольку городские ворота в субботу не закрывались, весь город тоже не мог считаться двором. Это означало, что ничего нельзя было носить с собой, даже носовой платок. Если кому-то из его детей в субботу требовался носовой платок, Сэм говорил, что платок должен быть повязан на руке, то есть носить его как часть одежды.

Сэм Льюисон не разрешал носить с собой в субботу даже ключ от своего дома. Так как приходилось приходить и уходить, а Сэм не любил звонить в собственную дверь, ключ от дома в пятницу ритуально клали на небольшой выступ за дверью, рядом с замком, чтобы в субботу им можно было пользоваться, не нося с собой. Адольф никогда не мог понять, зачем отец вообще запирает дверь.

В доме нельзя было зажигать огонь с заката пятницы до заката субботы. В прежние времена некоторые еврейские соседи Сэма в Гамбурге в пятницу приносили горячие блюда в общественную печь, где они сохранялись до субботы. Но поскольку это было связано с переносом горячих блюд из общественной печи в дом в субботу, Сэм не разрешал этого делать, и Льюисоны ели в субботу только холодные блюда, даже в самую холодную зиму, в холодном доме. «Каждую субботу и каждое праздничное утро, — писал Адольф, — мы все были в синагоге. Наверное, так же поступал и Иисус Христос, ведь в Новом Завете говорится, что он изгнал из храма меновщиков денег и что иногда он проповедовал в синагоге». Он добавил, несколько лукаво: «Как благочестивый иудей, он должен был посещать синагогу, хотя я полагаю, что под конец жизни власти не разрешали ему проповедовать. Возможно, если бы он появился сегодня и проповедовал так же радикально, как тогда, его бы не пустили в более консервативные христианские церкви».

Изучая «Фремденлист», Адольф заметил, что немецкое общество его времени жестко стратифицировано. Ни один бизнесмен, купец или профессионал не мог быть облагодетельствован «фон», его не принимали при дворе. Дворяне и простолюдины не смешивались, не общались и даже не признавали друг друга — это было непреложным правилом. Дворянство, как и недворянство, было стратифицировано внутри себя. Каждый немец принадлежал к своему Kreis, своей маленькой группе, и любое общение между этими группами не только не делалось, но и считалось опасным. Смешение сословий приводило к беспорядку, а этого состояния немцы боялись больше всего. Жена врача не разговаривала с женой архитектора, жена архитектора не разговаривала с женой купца. Так продолжалось вплоть до того, что жены портных отказывались разговаривать с женами сапожников. Еврей, разумеется, занимал свое изолированное положение, и Адольф, который хотел иметь друзей почти так же сильно, как хотел быть богатым, приехал в Америку с убеждением, что увлечение еврейским ритуалом и «чувством еврейства» только усиливает изоляцию еврея от окружающего мира, заставляет его казаться и чувствовать себя более чужим и отстраненным.

Однажды в Нью-Йорке, споря с другом, который сказал, что «еврейство впитывается с молоком матери», Адольф с улыбкой ответил: «Ну, ко мне это не относится. У меня была христианская кормилица. Возможно, это объясняет, почему я лажу с христианами лучше, чем ты, и почему у меня так много друзей-христиан».

«Я никогда не мог понять, — сказал он в другой раз, — почему считается, что быть евреем плохо. Некоторые евреи шумны и оскорбительны. Так же как и некоторые язычники. Шумных и оскорбительных язычников следует избегать. Так же как и шумных и оскорбительных евреев».

Когда он сталкивался с антисемитизмом, ему нравилось анализировать его в деловом ключе. Пятнадцатилетним подростком в Гамбурге он посмотрел спектакль «Венецианский купец», был поражен и «не одобрил» изображение Шейлока в пьесе. Он стал тщательно разбирать характер и поведение Шейлока. «Я не мог понять, почему Шейлок должен считаться злым персонажем, — писал он. «Шейлок не просил ни у кого кредитов, не совершал никаких проступков или преступлений. Он просто жил своей собственной жизнью со своей семьей». Затем, сказал Адольф,

Пришли несколько христианских джентльменов, которым нужен был кредит, и они обратились к Шейлоку, который, видимо, был весьма бережлив, так как у него было много готовых денег. Один из этих господ предложил занять большую сумму, и Шейлок нарисовал странный договор, но Антонио не должен был подписывать его, если не хотел соглашаться. Конечно, Шейлок был не совсем в своем уме, иначе он не стал бы требовать отрезать фунт плоти. Это, конечно, было нехорошим делом, так как не принесло бы ему никакой выгоды.

Позже в пьесе Льюисон отмечает,

Шейлоку предложили сумму, в три или пять раз превышающую сумму займа, и он мог бы сделать на своем договоре небольшое состояние. Если бы он так поступил, то можно было бы найти основания для того, чтобы выставить его плохим персонажем. Но чувство чести Шейлока оказалось сильнее его желания нажиться. Они поступили с ним жестоко, забрав его дочь и через нее похитив его имущество. Если учесть, что в то время для иудея значило быть евреем, что его дочь должна была выйти замуж за иноверца, то чувство возмущения и мести Шейлока не было противоестественным.

Затем Льюисон добавил: «Я думаю, что история говорит нам о том, что евреи не всегда поступали так непрактично, как Шейлок в пьесе».

Адольф извлек из истории Шейлока мораль для бизнеса: никогда не заключать «странных контрактов» и не извлекать из торговли чрезмерную прибыль. В 1873 г. он по-прежнему работал на отца и старших братьев, но время от времени имел возможность самостоятельно заниматься куплей-продажей. Летом того же года он был отправлен в Европу с заданием купить перья и щетину. Он хотел плыть на новом шикарном лайнере «Шиллер», одном из самых роскошных лайнеров Гамбург-Америка. Однако с неохотой он решил, что «для бизнеса будет лучше», если он отправится на более старом, менее шумном судне, и снова выбрал «Хаммонию». Это было удачное решение. Судно «Шиллер» затонуло в середине Атлантического океана, и никто из пассажиров не выжил. Другим пассажиром на борту «Хаммонии», который пересел с «Шиллера», был сенатор Карл Шурц. Адольф использовал совпадение бронирования как повод представиться Шурцу (бывшему генерал-майору армии Союза, впоследствии ставшему министром внутренних дел при Хейсе) и обрел друга.

Адольф высадился в Плимуте, поднялся в Лондон, чтобы посетить рынок щетины, и построил планы дальнейшего следования в Гамбург. Но он был еще неопытным путешественником. Купив железнодорожные и пароходные билеты и оплатив счет в гостинице, он обнаружил, что у него не осталось денег на питание во время путешествия. В поезде до Дувра он завел разговор с «христианским джентльменом», который упомянул, что собирался купить в Лондоне замшевые перчатки. Адольф ответил, что так получилось, что он купил несколько пар, которые с удовольствием продаст. Он продал их, причем с небольшой прибылью, «что казалось справедливым, так как к тому времени я был экспортером перчаток из Лондона, а в Париже джентльмену пришлось бы заплатить значительно больше», и этих денег хватило, чтобы прокормиться до Гамбурга. Как и у Шейлока, «чувство чести Адольфа было сильнее, чем желание нажиться».

Адольфу Левисону было двадцать четыре года, и он уже шесть лет не видел своего отца. Когда он приехал в Гамбург, была суббота, и когда он вошел в дом, отец, одетый в длинное субботнее одеяние, вышел ему навстречу и отвесил увесистый подзатыльник. Адольф нес свои саквояжи.

«Иногда в те дни, — писал он, — мои мечты казались далекими от исполнения».

28. МЕТАЛЛ БЕДНЯКА

Медь, «гадкий утенок среди металлов», долгое время считалась металлом бедняков, презираемым за свое изобилие. Поскольку меди в мире было очень много, она была одним из самых недорогих и самых забытых металлов, использовавшихся в качестве основы для самых дешевых монет и посуды. Медь была по всему Западному полушарию, от Аляски до Огненной Земли, а бережливые мормоны проигнорировали одну из крупнейших медных жил, расположенную неподалеку от Солт-Лейк-Сити; никто не потрудился вложить деньги в относительно дорогостоящий процесс извлечения меди, чтобы превратить сырую руду в готовую. Однако наступившая эра электричества начала менять ситуацию.

Адольф Льюисон впервые заинтересовался медью в 1870-х годах, когда вместе с двоюродным братом из Германии отправился в Бостон продавать щетинки. Там он наблюдал за демонстрацией молодого человека по имени Томас А. Эдисон. Эдисон утверждал, что может записывать человеческие голоса на маленькие металлические катушки. Адольф заговорил в устройство Эдисона и, к своему изумлению, услышал, как его голос воспроизводится. Затем Эдисон сказал Адольфу, что не за горами тот день, когда голоса будут передаваться через континенты по медному проводу. Подобные разговоры привели к резким колебаниям курса медных акций на рынке.

В то время большая часть американской меди добывалась в районе озера Верхнее в штате Мичиган, и в 1877 году американский рынок оказался перенасыщен медью, и значительная часть металла была продана на экспорт в Европу по низкой цене. Затем, в 1878 г., внезапно возник дефицит меди, и цены на нее резко возросли, причем настолько, что американские производители были вынуждены импортировать более дешевую медь с европейских рудников. Эта необычная ситуация натолкнула Адольфа и его братьев на необычную идею.

Вся медь, ввозимая в США из Европы, облагалась пошлиной в размере пяти центов за фунт. Но в таможенных правилах была лазейка, и медь, добытая в Америке, например сотни тонн, которые были проданы по дешевке в Европу годом ранее, могла быть ввезена обратно без уплаты какой-либо пошлины. Правда, существовали некоторые нюансы. Для беспошлинного ввоза американская медь должна была быть доставлена обратно в страну в тех же бочках, в которых она была отправлена, что служило доказательством ее американского происхождения. Кроме того, европейский продавец этой меди должен был предоставить сертификат, подтверждающий, что реимпортируемый металл действительно был произведен в Америке. На быстро меняющемся рынке, после того как груз несколько раз переходил из рук в руки, получить сертификат было непросто.

Медь, заказанная Адольфом и его братьями, не имела такого сертификата. Кроме того, она уже не находилась в оригинальных бочках, а была распакована и упакована заново. Но даже с учетом стоимости транспортировки тонна меди стоила дешевле, чем в Соединенных Штатах. На слитках, конечно, стояли клейма с названиями мичиганских рудников, и, возможно, надеялись братья, этого факта будет достаточно, чтобы удовлетворить требования таможни. Подобно американским туристам, перерасходовавшим свою квоту и молящимся о том, чтобы таможня не заглядывала слишком глубоко в их багаж, Льюисоны ждали прибытия своей меди, молясь о том, чтобы таможня не слишком строго следовала правилам. Это была авантюра, и она сработала. Груз прошел таможню без налогов, и ребята быстро продали медь.

Через год, когда их репутация как медедобытчиков возросла, ребятам предложили купить их первую шахту в Батте, штат Монтана. Цена была низкой, и Адольф отправился в Монтану, чтобы изучить ситуацию. В холмах вокруг Батта было много меди, но большая часть руды имела низкий сорт, и, кроме того, вывозить медь из этого района можно было только на мулах, что было непомерно дорого. Тем не менее, Батт был открытым городом — Монтана еще не стала штатом — и был полон жаждущих спекулянтов. Адольф купил участок под названием Colusa mine и создал в Батте компанию Montana Copper Company.

Теперь Льюисоны были владельцами рудника, на котором производился товар, который они не могли поставлять. Они принялись за работу. Первым, к кому они обратились, был Генри Виллард, президент Северной Тихоокеанской железной дороги, которого они попросили построить линию от Хелены до Батта. Виллард согласился, но с существенными условиями. Если Льюисоны хотели построить линию в Батте, они должны были гарантировать крупные грузовые перевозки руды — братья не были уверены, что смогут их выполнить. Далее они обратились к давнему другу Джейкоба Шиффа, Джеймсу Дж. Хиллу, главе Great Northern, и попросили его построить линию Great Northern в Батте через Грейт-Фоллс. Грейт-Фоллс был важен тем, что там была водная энергия, которую, по мнению Льюисонов, они могли бы использовать для создания плавильного и восстановительного завода. Хилл также согласился, но только после получения дополнительных гарантий. Теперь у Льюисонов было 75 000 долларов, привязанных к одному руднику, который не приносил им никакого дохода. Братья, по признанию Адольфа, «очень нервничали».

Их способность убедить железные дороги изменить маршрут своих линий была лишь началом более серьезной проблемы — как выполнить эти гарантии, что фактически представляло собой двойную задачу: сначала найти достаточное количество руды, чтобы выполнить гарантированные объемы, а затем, если возможно, отгрузить еще больше. В контрактах с двумя железными дорогами Льюисоны предусмотрели положение о том, что чем больше руды они отгрузят, тем ниже будет ставка фрахта. (С тех пор были приняты законы о перевозках, дающие мелким производителям равные шансы, но в те времена самые крупные грузоотправители получали лучшие льготы).

Пока прокладывались железнодорожные пути, Адольфу пришла в голову одна из лучших идей. Он посмотрел на низкосортную руду, сбрасываемую с рудника Colusa в огромные кучи шлака. Считая ее непригодной для продажи, он выбрасывал ее как отходы. Но, по расчетам Адольфа, если все эти тонны отходов отправить грузовым транспортом — куда-нибудь, куда угодно, — они дадут ему гарантированный тоннаж и позволят перевозить высокосортную руду гораздо дешевле. Эта мысль напомнила ему о том, что он делал в детстве. Когда он совершил свою первую торговую поездку по поручению отца во Франкфурт, то при заселении в гостиницу был смущен тем, что у него с собой был небольшой запас личных вещей. Он купил большой чемодан и набил его камнями.

Идея Адольфа с камнями, примененная к горному делу, была достаточно проста, но до нее еще никто не додумался. Горные инженеры изучали эту проблему, но для ее решения потребовался мальчик из Гамбурга, чей единственный опыт работы с землей заключался в гербарии у окна.

Его идея переправить якобы бесполезную низкосортную руду оказалась даже более ценной, чем ее приманка, поскольку в Англии существовал рынок для низкосортной медной руды. Но и здесь стоимость перевозки всегда считалась слишком высокой. Все еще думая о своем саквояже, набитом камнями, Адольф развил эту идею. Предположим, что после строительства железной дороги низкосортная руда будет доставляться в один из портов Западного побережья — Сан-Франциско, Портленд или Сиэтл. Оттуда ее можно было бы перегрузить на корабль за небольшую плату или вообще без нее — в качестве балласта. Предположим, что оттуда, обогнув мыс Горн, он попадет в Нью-Йорк и, наконец, оттуда его можно будет перегрузить на другое судно — опять же в качестве балласта — для отправки в Англию. Когда рельсы Northern Pacific достигли Батта, именно так и поступили братья Льюисоны.

Ребята отправились в путь.

29. ДАЛЬНЕЙШИЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПОД ЗЕМЛЕЙ

В народе их называли просто — и довольно ехидно — «Гуги». «Это что, Гуги?» — спрашивали люди, если кто-то устраивал вечеринку. Селигменцы вели себя так, как будто они спустились в мир, когда дочь Джеймса, Флоретта, вышла замуж за Гуга. (В конце концов, другая дочь Джеймса вышла замуж за Натана). Гуггенхеймы, вообще говоря, никогда не казались «вписавшимися» в толпу, что бы они ни делали. Они всегда казались немного в стороне. Этому есть несколько возможных причин. Во-первых, Гуггенхаймы были швейцарцами, а не немцами. С другой стороны, по своей финансовой философии они были совершенно противоположны таким людям, как Селигманы (хотя по своим взглядам они были ближе к Якобу Шиффу). Но самая главная причина их особого положения, пожалуй, заключается в том, что Гуггенхаймы как семейная группа сумели за двадцать лет заработать больше денег, чем любой другой человек в США, если не во всем мире, за исключением, пожалуй, Джона Д. Рокфеллера. (Вполне вероятно, что Гуггенхаймы заработали больше денег, чем Рокфеллер. Но когда речь идет о стомиллионных состояниях, точные цифры получить очень трудно.)

Мейеру Гуггенхайму было уже далеко за пятьдесят, когда перед ним открылись столь впечатляющие перспективы, хотя семейный кружевной и вышивальный бизнес в Филадельфии шел совсем не плохо. К 1880-м годам он и его сыновья управляли несколькими небольшими компаниями, в том числе собственными кружевными фабриками в Швейцарии и собственной компанией по импорту и дистрибуции. Мейер был богат. Но он все еще не достиг своей цели — «по миллиону долларов на каждого мальчика», а их было семь, — когда к нему пришел друг по имени Чарльз Грэм, чтобы поговорить с ним об акциях горнодобывающей компании. Любопытно, что при всем глубоком влиянии этого визита на жизнь и состояние Гуггенхаймов никто сегодня не знает, что именно произошло.[31] Грэм, квакер, управлял бакалейной лавкой в Филадельфии и занимался спекуляциями на западных горнодобывающих землях. Возможно, он пришел к Мейеру, чтобы продать ему акции горнодобывающей компании. Более вероятно, что Грэхем был должен Мейеру некоторую сумму денег и убедил Мейера принять акции горнодобывающей компании вместо наличных. В любом случае, получив за это 5 или 25 тыс. долл. (данные противоречат друг другу), Мейер, никогда не бывавший за пределами Питтсбурга, стал владельцем одной трети акций двух свинцово-серебряных рудников «A.Y.» и «Minnie» в окрестностях города Лидвилл, штат Колорадо.

Поскольку Джозеф Селигман всегда был больше заинтересован в финансах, чем в управлении, он предпочитал оставлять свои горнодобывающие предприятия в руках хранителей, которые, как и в случае с г-ном Бомом, часто оказывались ненадежными. Возможно, Мейер Гуггенхайм научился у Джозефа, как не надо поступать. Во всяком случае, он немедленно отправился в Лидвилл, чтобы осмотреть свои новые владения. Он не ожидал найти много интересного, поскольку в качестве страховки взял с собой большой запас кружев и вышивки Гуггенхайма. Когда один из лидвилльских торговцев купил несколько его товаров, Мейер пробормотал: «Это почти все, что я получу от Лидвилла». И, конечно же, и A.Y., и Minnie, несмотря на то, что они спускались с горного склона на высоте десять тысяч футов над уровнем моря, были затоплены сточными водами протекавшей неподалеку реки Арканзас. (Мейер определил это, опустив камень в ствол каждой шахты и дождавшись всплеска, — эксперимент настолько простой, что он не пришел бы в голову Селигману). Чтобы узнать, что в них находится, их нужно было выкачать или, как выразился Мейер, «выполоть». Он установил насосное оборудование.

В течение следующих нескольких месяцев все больше и больше денег Мейера уходило на поддержание работы насосов, и к августу, вернувшись в Филадельфию за новой партией кружев и вышивки для поддержки насосов, он уже почти потерял надежду, когда получил телеграмму из Лидвилла. Она гласила: «У вас богатая забастовка». Шахта A.Y., наконец-то не обводненная, давала пятнадцать унций серебра — почти двадцать долларов на тонну, а также значительное количество медной руды. Количество серебра в руднике внушало оптимизм — из одного штока было извлечено 180 000 долларов чистого серебра. В то же время преобладание меди разочаровывало.

Мейер немедленно вызвал в Лидвилл всех своих семерых сыновей, включая Бенджамина, который еще учился в Колумбийском университете, и Уильяма, который едва достиг подросткового возраста; им было велено закончить обучение на месте и на месте освоить практическую металлургию. Мейер и старшие мальчики должны были заниматься закупками и маркетингом, а главное — найти способ плавки медной руды, не требующий непомерных затрат.

Это не заняло много времени благодаря обстоятельству, еще более удачному, чем визит г-на Грэхема. Из нескольких существующих процессов один, разработанный, но до сих пор не опробованный, был детищем Р.Дж. Гатлинга, изобретателя скорострельного пулемета. В финансировании процесса Гатлинга по извлечению руды отказал Дж. П. Морган, но нашелся один молодой, малоизвестный, одинокий спекулянт, который поверил в эту идею. Его звали Бернард Барух. По совету Баруха Мейер сделал ставку на процесс Гатлинга, который практически сразу же снизил цену рафинирования меди до практических семи-восьми долларов за тонну.

Одна из главных «бед» Гуггенхаймов в нью-йоркской толпе, в которую они вскоре попали, заключалась в том, что почти все состояния XIX века до этого момента строились систематически и обладали некой неизбежной логикой. Но деньги Мейера Гуггенхайма были сделаны столь хаотично: от полировки печей до щелока, от специй до ирландского льна и швейцарской вышивки, от одного бизнеса, о котором он знал мало, к другому, о котором знал еще меньше, и, наконец, к богатой добыче серебра и меди из затопленной шахты. Ходили слухи, что Мейер был немного неуравновешен и добился успеха не благодаря уму, а благодаря везению. Но неизменным элементом карьеры Мейера Гуггенхайма было то, что он всегда был, по сути, посредником, дорабатывая и продвигая на рынок продукт, произведенный кем-то другим.

Точно так же, как он преуспел в улучшении существующей марки полироли для печей, он преуспел в улучшении выплавки меди. Ликвидируя свой кружевной бизнес, он продолжал действовать по этой схеме. Он решил сосредоточиться не на производственно-хозяйственной части медного бизнеса, а, как ему казалось, на той его части, где действительно лежат деньги, — на выплавке и рафинировании меди.

Теория Мейера была очень похожа на теорию другого эксперта в области подземных разработок того времени — Джона Дэвисона Рокфеллера. Рокфеллер никогда не был владельцем нефтяной скважины, считая буровые компании слишком рискованными и предпочитая доверить их мелким спекулянтам. Ему больше нравилось владеть нефтеперерабатывающими заводами. Тогда владельцы скважин должны были привозить ему свою нефть, которую он покупал по самой низкой цене (которая становилась тем ниже, чем больше добывали производители, и достигала дна, когда наступало перепроизводство). Аналогичным образом, когда Мейер покупал медные земли, он приобретал их в первую очередь для создания медеплавильных заводов; затем он либо сохранял свои горные владения в качестве дочерних предприятий, либо продавал их для покупки новых медеплавильных заводов.

По словам одного из биографов, к 1882 г. владения Мейера были достаточно велики, чтобы «привлечь и удержать внимание его сыновей», которые все это время работали на него. Для этой покупки Мейер создал компанию M. Guggenheim's Sons, в которой каждый из семи его сыновей был равноправным партнером. Мейер начал ссужать сыновьям деньги на покупку и строительство плавильных заводов. В 1888 г. мальчики купили свой первый завод в Пуэбло, штат Колорадо, за 500 тыс. долларов, а вскоре у них появился еще один завод в Мексике. Прибыль, которую они делили между собой, была достаточной, чтобы привлечь внимание любого. В 1890 году стоимость только одного рудника Минни составляла 14 556 000 долларов. Через год Гуггенхаймы заработали столько денег, что решили создать собственный трест, объединив около десятка своих нефтеперерабатывающих предприятий под названием Colorado Smelting & Refining Company.

Первый выпуск акций этой новой компании должен был быть осуществлен на средства J. & W. Seligman & Company. Однако в последний момент Айзек Селигман (чья семья еще не была связана с Гуггенхаймами узами брака) отказался от участия. Он не думал, что выпуск будет продаваться.

Однако это произошло. В 1895 году Гуггенхаймы купили огромный нефтеперерабатывающий завод в Перт-Амбое, штат Нью-Джерси, а через четыре года была создана отдельная геологоразведочная компания Guggenheim Exploration Company, получившая название Guggenex, которая очень быстро привела братьев на медные и серебряные рудники в Неваде, Юте и Нью-Мексико, золотые прииски на Аляске, оловянные прииски в Боливии, алмазные прииски в Африке, еще больше медных приисков в Мексике, медь и нитраты в Чили и даже каучуковые плантации в Бельгийском Конго.

К 1900 году Гуггенхаймы заработали столько денег, что два младших брата, Бенджамин и Уильям, решили уделять семейным предприятиям меньше внимания. Получив заверения, что из сентиментальных соображений они будут и дальше участвовать в прибылях, оба мальчика ушли на пенсию, оставив копание, выплавку и разведку Исааку, Даниэлю, Мюрри, Соломону и Симону. Тем временем Мейер, по словам Уильяма Гуггенхайма, «вел книги с небольшими аккуратными цифрами», наслаждаясь тем, что каждая новая запись «улучшала его финансовое положение».

Он заложил основу того, что сегодня является медной промышленностью США. Такие гиганты, как Kennecott, Braden и Anaconda Copper, возникли благодаря деятельности Мейера Гуггенхайма, и если бы г-н Грэм не заглянул в магазин Мейера, ничего этого могло бы и не быть.

Когда новости об успехах Льюисонов и Гуггенхаймов в горнодобывающей промышленности дошли до Селигманов в Нью-Йорке, их старый энтузиазм к подземным приключениям возродился. Не то чтобы они совсем угасли. Мечты о том, что они попадут в «золотую жилу», заставляли их посылать хорошие деньги за плохими во всевозможные горные предприятия. Они покупали шахты, несмотря на отсутствие знаний о производственной стороне горного дела. Они финансировали операции, которых никогда не видели. В разгар паники 1873 года, самой жестокой из всех, которые когда-либо знала страна, Селигманы с радостью вложили деньги в совершенно бесполезный золотой рудник «Онейда» и продолжали владеть рядом других бесполезных акций горнодобывающих предприятий. Но акции горнодобывающих компаний становились почти такими же «гламурными», как железные дороги, и Селигманы не могли поверить, что в скором времени не найдут победителя. В 1870-х годах Джозеф писал своим братьям: «Я не хочу больше никаких рудников ни за какую цену! Даже даром! Поскольку оценки[32] всегда самые плохие!». Но, конечно, он продолжал покупать рудники. На самом деле, одна из самых больших заслуг фирмы Селигмана состоит в том, что она смогла остаться крепкой и на плаву, без видимых финансовых потерь, несмотря на многочисленные убытки от добычи.

После смерти Джозефа Селигмана главой нью-йоркской фирмы стал Джесси, и, возможно, потому, что Джозефу не везло в Монтане, Джесси решил, что у него будет лучше. Логики в этом решении было немного, но ни в одной из горнодобывающих компаний братьев этот товар почти не проявлялся. Предприятие Джесси в Монтане называлось Gregory Consolidated Mining Company и располагалось к юго-западу от Хелены. «Звучит очень многообещающе», — написал он братьям, не потрудившись посетить Хелену; впечатляющее название рудника его вполне устроило. Он приобрел значительную долю акций Gregory, а затем направил для осмотра рудника эксперта — своего молодого сына Альберта, который действительно изучал горное дело. «На этот раз мы не будем доверять незнакомцам», — уверенно писал он, поздравляя себя с тем, что поступил умнее Джозефа, который доверился вороватому Бому.

Условия жизни в горнодобывающих районах Монтаны оказались для молодого Альберта несколько иными, чем в университетском городке. Он также обнаружил, что шахта Gregory работает с большими убытками и вскоре после его приезда не может выплачивать зарплату. Альберт хотел немедленно закрыть шахту, но Джесси хотел удержаться. Пока отец и сын спорили по телеграфу, шахтеры не получали зарплату. Наконец, когда зарплата не выплачивалась целых два месяца, шахтеры схватили Альберта и взяли его в заложники. В Нью-Йорке ходили мрачные слухи о том, что генеральный менеджер компании Gregory в сговоре с Альбертом инсценировал похищение, чтобы заставить людей работать. Но как только Джесси Селигман выплатил шахтерам зарплату, Альберт был освобожден, а шахта закрыта. Больше она никогда не работала.

Хотя Джесси продолжал заниматься шахтами, они стали запретной темой за обеденным столом Селигманов, когда жена Джесси Генриетта обнаружила, что в балансовом отчете Джесси указаны пакеты акций шести различных горнодобывающих компаний общей стоимостью шесть долларов.

30. СУМЕРКИ БАНКИРА

Джесси Селигман был на двадцать лет старше Якоба Шиффа, он возглавлял более солидный банкирский дом, и в 1880-х годах унаследованный от брата Джозефа титул «ведущего еврейского банкира Нью-Йорка», несомненно, все еще принадлежал Джесси. Он был одним из самых жестких, трудноуправляемых селигманов и одним из самых ярких. Он был крепкого телосложения, с серьезным, квадратным, по-домашнему красивым лицом, которое казалось неспособным к самозванству. Газета Daily Graphic описывала Джесси как «хладнокровного, осмотрительного и консервативного человека, который тщательно взвешивает все свои мнения, прежде чем высказать их, и его слово, данное однажды, так же хорошо, как и его залог». Газета также назвала главу фирмы Селигмана «простым, почти до аскетизма».

Джесси действительно был более популярным человеком в Нью-Йорке, чем его брат Джо. Жизнь Джо была практически полностью посвящена бизнесу, но Джесси находил время для значительной филантропии. Он был одним из основателей Еврейского приюта для сирот, Дома Монтефиоре, Объединенной еврейской благотворительной организации, являлся меценатом Метрополитен-музея и Американского музея естественной истории. Он много сделал для повышения «социальной значимости» семьи Селигман, которой таким семьям, как Гуггенхаймы, было очень трудно достичь. И поэтому особенно жаль, что этот уважаемый человек вскоре после смерти своего брата взялся за реализацию проекта, который хотя и сделал Селигманов намного богаче, но значительно подпортил их деловую репутацию.

В 1869 г. после десяти лет строительства был открыт Суэцкий канал, соединивший Средиземное и Красное моря, и великая «несбыточная» мечта Фердинанда де Лессепса стала реальностью. В последующие годы де Лессепс обратился к другим идеям соединения мест. Одной из них была прокладка железной дороги из Европы к тихоокеанскому побережью Китая. Другая идея заключалась в том, чтобы затопить пустыню Сахару со стороны Атлантики и превратить северо-западную Африку во внутреннее море. Наконец, он обратил внимание на идею, которая уже рассматривалась многими правительствами и исследователями, — канал между Тихим океаном и Карибским морем в Панаме.

Был бы жив Джозеф Селигман, попытался бы он умерить энтузиазм своего брата в отношении проекта де Лессепса — хороший вопрос. Джозеф всегда подходил ко всем новым проектам с некоторой осторожностью. Но ему также было свойственно бросать осторожность на ветер и смело ввязываться в проекты — железные дороги, туннели, — к которым он изначально относился с недоверием, поэтому, возможно, он поступил бы так же, как Джесси. Джесси, однако, признался, что Панамский канал привлек его по сентиментальным причинам. Ему нравилась идея прорыть траншею через горы, которые он тридцать лет назад пересек на мулах вместе со своим больным братом и запасом сухих товаров, направляясь в богатую золотом Калифорнию. Чувства, конечно, не всегда являются надежным ориентиром в бизнесе.

Джесси не составило большого труда уговорить французскую компанию Панамского канала позволить J. & W. Seligman & Company заниматься выпуском ее акций. Более того, французская компания настолько хотела работать с Селигманами, что было заключено любопытное соглашение. Сумма в 300 тыс. долл. была выплачена Селигманам в качестве своего рода дополнительной платы «за привилегию использовать имя Селигмана в качестве покровителя предприятия», — так легкомысленно объяснялось в то время. Никто и не подозревал, что имя Селигмана имеет такую ценность — 37 500 долларов за письмо.

Был создан синдикат по продаже акций, который в Америке возглавили Селигманы, а также компании Drexel, Morgan & Company и Winslow, Lanier & Company. (Во Франции комитет по продаже подписки на акции канала возглавили Seligman Frères и Banque de Paris. Первоначальная смета строительства канала, считавшаяся достаточной, составляла 114 млн. долларов США, а общий объем предполагаемой эмиссии акций — 600 млн. франков.

Управлять каналом должно было французское правительство, и с момента обнародования проекта де Лессепса в американской прессе появилось много негативной критики в его адрес. Никто не хотел, чтобы проход контролировала европейская держава. Кроме того, Соединенные Штаты уже много лет вели переговоры о строительстве канала через перешеек с Великобританией и различными странами Центральной Америки. Предпочтение всегда отдавалось маршруту через Никарагуа, где ряд естественных озер и рек обеспечивал частичный водный путь, и который многие первые золотоискатели успешно использовали для того, чтобы добраться до Калифорнии. Американские инженеры считали, что маршрут через Никарагуа лучше, и, собственно, американская компания уже собиралась приступить к строительству, когда паника 1873 года и последовавшая за ней депрессия остановили проект. И вот теперь самонадеянная Франция решила украсть славу у Америки.

Когда было объявлено, что американские банкиры во главе с Селигманами, включая Моргана, намерены поддержать французский канал, редакционные статьи стали еще злее и язвительнее. В Палате представителей и Сенате выступили ораторы с осуждением проекта и людей, стоящих за ним, а редакторы кричали о намерении Джесси Селигмана «продать Америку Франции». Снова появились злобные намеки на «международный еврейский заговор», а один репортер, пытаясь вписать участие Моргана в это понятие, дошел до того, что заявил, что Морган, не сумев их победить, «решил присоединиться к евреям».

Однако в хладнокровном интервью газете «Нью-Йорк Геральд» Джесси Селигман заявил: «Это полностью частное предприятие, и у нас есть полная уверенность в том, что такое предприятие окупится. Естественно, наибольшую долю выгоды от него получат Соединенные Штаты. Вся техника, которая будет использоваться при строительстве, будет закупаться здесь. Когда схема будет полностью понята и оценена, найдется много желающих подписаться на нее, но в настоящий момент весь необходимый капитал уже обеспечен».

Так оно и было. Благодаря французскому герою Де Лессепсу акции Панамского канала без труда продавались во Франции. И хотя американское общественное мнение по-прежнему было настроено резко против канала, оно также считало, что с такими людьми, как Селигман и Морган, за ним стоят деньги. Поэтому акции быстро раскупались и в Нью-Йорке. Первоначальный выпуск акций был перевыпущен, и сразу же начались земляные работы.

Де Лессепс решил строить канал на уровне моря, без шлюзов, и в течение семи лет он и его инженеры трудились вопреки горам и долинам, водоразделам и бедствиям панамской лихорадки, а главное — вопреки экстравагантности и нечестности, связанным с ценообразованием и закупкой материалов и оборудования. Поставщики и агенты по закупкам канала находились в постоянном сговоре, и в Панаму поставлялись тонны материалов, в которых компания никогда не нуждалась и которые никогда не использовала. Американская пресса и общественность продолжали недовольство, и в 1884 г. был заключен договор Фрелингхейзен-Завала с Никарагуа о строительстве конкурирующего и примерно параллельного канала. Некоторое время казалось, что каналов будет два.

Договор не был ратифицирован Сенатом США, но сразу же группа частных лиц в Нью-Йорке организовала Ассоциацию Никарагуанского канала и добилась уступок на строительство от Никарагуа и Коста-Рики. Вскоре этот проект стал называться «американским», а значит, «законным» каналом, в то время как Панамский канал был французским, или вражеским, каналом. Как никогда ранее, такие люди, как Селигманы и Морган, казалось, находились в состоянии войны со своей собственной страной. Чем больше было разговоров о Никарагуа, тем усерднее Джесси Селигман работал над продажей Панамы.

К тому времени, когда группа, занимавшаяся Никарагуа, приступила к раскопкам (а до краха проекта было пройдено некоторое расстояние), у де Лессепса и его друзей возникли серьезные трудности. Де Лессепс решил, что придется строить шлюзы, и занимался этим еще два года. Наконец, после девяти лет работы было потрачено 400 млн. долларов, что почти в четыре раза превышало первоначальную смету, а канал не был завершен и на треть. Компания Panama Canal Company обанкротилась, а де Лессепс с позором был отправлен на родину во Францию, где его ждало парламентское расследование. В Вашингтоне была создана комиссия Конгресса, которая должна была выяснить, почему десятки тысяч американских акционеров потеряли деньги на строительстве канала, в то время как такие люди, как Селигманы и Морган, получив комиссионные за продажу акций, заработали очень много.

Дж. Худ Райт, партнер Drexel, Morgan, был вызван в Вашингтон, где его допрашивал сенатор Паттерсон, председатель следственного комитета. Г-ну Райту удалось искусно снять с себя всякую ответственность за катастрофу. Он благочестиво объяснил, что роль Drexel, Morgan заключалась лишь в том, чтобы «помочь» селигманам. Он заявил, что его фирма не имела никакого отношения к покупкам, расходам или другим банковским операциям компании «Канал», но признал, что его фирма помогла селигманам приобрести для французской компании построенную американцами Панамскую железную дорогу.

Сенатор Паттерсон хотел выяснить, насколько сильным было давление банковских фирм, направленное на укрепление доверия общественности к обанкротившейся компании и ее продвижение. Он спросил Райта: «Не было ли моральное и деловое влияние этих трех великих банковских домов оказано на это предприятие?»

Райт осторожно ответил: «В каком отношении?»

«В том, что касается влияния на общественное мнение в Соединенных Штатах».

«Полагаю, что так», — сказал мистер Райт.

«Не было ли этого в значительной степени достаточно, чтобы сформировать общественное мнение в пользу компании Панамского канала?» — спросил сенатор.

«На этот вопрос, — ответил Райт с крайней осторожностью, — я не готов ответить».

Конечно, честным ответом было бы «да». Вскоре выяснилось, что альянс Селигман-Морган-Ланье приложил немало усилий, чтобы назначить в американский комитет по строительству канала людей, чьи имена придавали бы проекту блеск и престиж. В ходе расследования выяснилось, что Джесси Селигман предложил своему старому другу экс-президенту Гранту возглавить комитет по строительству канала с окладом 24 тыс. долл. в год, что, безусловно, могло бы пригодиться Гранту в тот момент. Но Грант отклонил это предложение, и тогда Джесси обратился к министру военно-морского флота президента Хейса Ричарду Томпсону, который оставил свой пост в кабинете министров, чтобы занять эту должность. Очевидно, что назначение бывшего министра ВМС в компанию по строительству каналов было как раз тем, о чем говорил сенатор Паттерсон. Обязанности Томпсона в компании отчасти сводились к лоббистской деятельности — он должен был влиять на мнение Конгресса (и убедить его заблокировать продвижение компании «Никарагуанский канал»), а также укреплять «имидж» компании в американской прессе и внушать доверие американским покупателям акций[33].

В ходе расследования выяснилось, что у Селигманов были не только альтруизм, но и причины, по которым они так усердно работали на компанию «Канал». У них самих были выгодные контракты на закупку машин и оборудования, и, наконец, гонорар в размере 300 тыс. долл. за право использовать имя Селигмана имел определенные условия. Он был выплачен «за оказанные услуги» по воздействию на американское общественное мнение в пользу канала. Считалось, что Селигманы настолько хорошо выполнили свою работу, что им было выплачено еще 100 000 долларов.

Когда Джесси Селигман был вызван в следственную комиссию, он оказался более откровенным свидетелем. Он признал, что вся затея с Панамским каналом была плохо спланирована и пронизана «коррупцией, мошенничеством и воровством».

Сенатора Томпсона заинтересовали некоторые назначения в комитет по строительству канала, и он спросил Джесси: «Почему председателем был выбран именно мистер Томпсон? Ведь он не был великим финансистом, не так ли?».

Джесси ответил: «Нет, но он был прекрасным государственным деятелем и юристом».

«Но вы предложили это место генералу Гранту. Он был отличным солдатом, народным кумиром, но он не был ни великим юристом, ни финансистом, ни великим государственным деятелем, не так ли?»

Улыбаясь, согласно протоколу Конгресса, Джесси начал: «Ну…».

Сенатор Гири вмешался: «На этот счет могут быть некоторые разногласия».

Сев в кресло, Джесси Селигман спокойно сказал: «Генерал Грант был моим близким другом, а я всегда забочусь о своих друзьях».

Затем Джесси признался, что ему было известно о настроениях в Америке, которые с самого начала были направлены против Панамского канала, и откровенно добавил: «Присутствие здесь комитета из представительных людей, связанных с компанией по строительству канала, способствовало бы формированию более благоприятных настроений среди американского народа».

В ходе расследования выяснился также удивительный и не лишенный смысла факт. Возможно, министр Томпсон согласился на это назначение потому, что, как и Джесси, считал себя обязанным заботиться о своих друзьях. Через несколько дней после смерти Джозефа он написал Джесси:

В моем официальном качестве министра военно-морского флота у меня были особые возможности понять и оценить его [Джозефа] характер. Впервые я познакомился с Вашим домом через него летом 1877 г., вскоре после того, как Министерство перешло в мое подчинение. В то время его финансовое положение было серьезно затруднено: он был должен Вашему дому несколько сот тысяч долларов, и эта сумма постоянно увеличивалась за счет тратт, выписанных военно-морскими чиновниками во всех частях света, которые были приняты и оплачены Вами в Лондоне. Погасить весь этот долг или даже значительную его часть было невозможно, не усугубив существующего положения и не нанеся серьезного ущерба Службе». Когда он понял это положение дел, то сразу же предложил перенести долг на начало следующего финансового года и разрешить до этого времени продолжать тратты, не обращая внимания на сумму. Это предложение было либеральным и в высшей степени патриотичным; с благодарностью принятое мною, оно позволило Департаменту преодолеть все свои финансовые затруднения. Если бы не это, ущерб, нанесенный его репутации и службе в целом, мог бы оказаться непоправимым.

И вот, как это ни необычно, братья-эмигранты Селигманы, всего за несколько лет до этого пересекшие Атлантику на пароходе, на какое-то время лично познакомились с платежной ведомостью Военно-морского флота США. Этот факт Джесси стремился занести в протокол.

В итоге следственная комиссия пришла к выводу, что банковские фирмы не совершали никаких правонарушений, добросовестно продавали эмиссию Панамского канала, и что определенная доля пиара, замешанная на банковских операциях, вполне оправдана. Но скандал с Панамским каналом не давал покоя Джесси, которому сейчас было уже за шестьдесят, и он чувствовал, что подвел своего умершего брата. Ведь именно Джозеф всегда настаивал на том, чтобы «наша репутация была безупречной».

То, что произошло с репутацией Селигманов, было не хуже того, что происходило с финансовым сообществом в целом. Сама Уолл-стрит испытывала серьезные проблемы с общественными отношениями. Американцы больше не говорили с восхищением и уважением о «людях, которые определяют финансовое будущее нашей страны». Вместо этого «брокерское племя» превратилось в маленькую и жадную банду корыстных злодеев, а Уолл-стрит — в самую злую улицу в мире.

В этот момент Конгресс решил вмешаться и сделать канал раз и навсегда проектом Соединенных Штатов, и вновь предпочтение было отдано маршруту через Никарагуа. (Отчасти это было связано с тем, что американские инженеры хотели отмежеваться от французского фиаско в Панаме). Селигманы могли бы спокойно уйти со своей немалой прибылью со всей арены строительства канала. Но они были слишком психологически и эмоционально вовлечены, чтобы сделать это. И дело здесь было не только в чувствах. Они были заинтересованы в том, чтобы любые активы (например, железная дорога и несколько частично готовых терминалов) старой компании были спасены и проданы новой американской компании. Естественно, братья были настроены на панамский маршрут. Поэтому они начали длительную кампанию по изменению американского общественного мнения и дискредитации Никарагуа[34].

Пока в Вашингтоне продолжались дебаты о маршрутах каналов, Селигманы обратились к своему другу, сенатору Марку Ханне. Для изучения возможных маршрутов каналов была назначена комиссия под названием «Межокеанская комиссия», и селигмовцы попросили Ханну обратиться к Конгрессу с просьбой не давать никаких рекомендаций до тех пор, пока не будет готов отчет комиссии. Ханна согласился, и Конгресс, по его просьбе, согласился подождать. Затем, к разочарованию Селигманов, комиссия представила свой отчет, в котором подавляющее большинство высказалось в пользу Никарагуа.

Теперь, в отчаянии, селигманисты в Нью-Йорке и Париже обратились к человеку по имени Филипп Буно Варилла. Буньо-Варилью называют «человеком, который изобрел Панаму», но в каком-то смысле именно селигманисты изобрели, или помогли изобрести, М. Буньо-Варилью. Это был обходительный усатый мужчина, который впервые привлек внимание селигманистов благодаря своей деятельности в деле Дрейфуса.[35] Селигманистам казалось, что Буньо-Варилья обладает уникальным талантом шокировать публику, заставляя ее изменить свое мнение. По удивительному стечению обстоятельств выяснилось, что Буно Варилла был предан идее строительства канала через Панаму с десятилетнего возраста, с тех пор как узнал о подвиге де Лессепса в Суэце. Не раздумывая, он согласился на эту работу.

Прибыв в США, он сразу же приступил к плотному графику выступлений. Тем не менее, через несколько месяцев после приезда Буньо-Варильи Конгресс единогласно проголосовал за маршрут в Никарагуа. Теперь, поддерживаемый селигманами, Буньо-Варилья включил мощную передачу, пытаясь в последний момент склонить на свою сторону Сенат. Буньо-Варилья так упорно боролся и произносил такие горячие речи, что министр иностранных дел Франции в Вашингтоне связался с братом Буньо-Варильи в Париже, заявив, что деятельность Филиппа позорит Францию, и предположив, что Филипп сошел с ума. Брат поспешил в Америку, но обнаружил, что Филипп стремится к победе и его не остановить.

На помощь селигманам и их тогдашнему главному пропагандисту пришло ветхозаветное божество. На острове Сент-Винсент в Вест-Индии произошло извержение вулкана, в результате которого погибло несколько тысяч человек. За два дня до этого на Мартинике произошло извержение якобы мертвого вулкана горы Пеле, в результате которого погибло тридцать тысяч человек. Никарагуа имела вулканическую историю. Панама — нет. Буньо-Варилья вдруг вспомнил о чем-то, что он когда-то видел. Он бросился в магазин марок, и там, конечно же, оказалась никарагуанская марка номиналом пять песо с изображением дымящейся горы Момотомбо. Буньо-Варилья купил девяносто марок с изображением вулкана, прикрепил каждую к бланку письма и написал под каждой: «Официальное свидетельство вулканической активности на перешейке Никарагуа». За три дня до голосования он отправил по одной марке каждому сенатору. Он и Селигманов ждали. Сенат провозгласил решение в пользу Панамы при восьми несогласных. Селигманы ликовали.

Затем Буньо-Варилья купил достаточное количество марок вулкана для Палаты представителей, и вскоре Палата тоже изменила свое решение. Но тут возникли новые проблемы. Панамский перешеек в то время входил в состав Колумбии, а Колумбия теперь передумала предоставлять новое право на проход. Буньо-Варилья начал оказывать давление, и определенные суммы денег стали попадать в руки колумбийских чиновников. Казалось, что Колумбия вот-вот передумает, но затем она проголосовала за отказ ратифицировать договор о канале. «Ничего не остается, — объяснял Буньо-Варилья селигманам, — кроме как заставить Панаму отделиться от Колумбии. Это будет означать революцию». Джеймс Селигман поинтересовался: «Сколько будет стоить революция?».

Это, конечно, зависит от ситуации. Буньо-Варилья снял номер люкс в отеле «Уолдорф-Астория» и пригласил туда на встречу группу потенциальных сторонников отделения. Главным вопросом повестки дня стала стоимость революции. Панамцы настаивали на том, что им необходимо не менее шести миллионов долларов на оплату партизан. Буньо-Варилья поспешил к селигманам, которые сказали, что шесть миллионов — это слишком много. Буно Варилла вернулся с лучшим предложением селигманцев — 100 000 долларов. Это должна была быть революция по сниженным ценам, но панамцы приняли условия.

Затем Буньо-Варилья быстро вернулся в офис Seligman. За столом в комнате партнеров он написал панамскую Декларацию независимости и конституцию. Он отправился в магазин Macy's, купил шелк для панамского флага, который разработал сам, и в летнем домике Джеймса Селигмана в Вестчестере провел долгий вечер, сшивая свой новый флаг. В следующий понедельник он сел на поезд до Вашингтона и, как он рассказывал позже, «позвонил президенту Рузвельту и в упор спросил его, не будет ли в случае восстания в Панаму послан американский военный корабль для защиты жизней и интересов американцев [включая интересы Селигмана]. Президент просто посмотрел на меня; он ничего не сказал. Конечно, президент Соединенных Штатов не мог дать такого обязательства, тем более такому иностранцу и частному лицу, как я. Но мне было достаточно его взгляда».

И, конечно, военный корабль «Нэшвилл» действительно отправился в Панаму для наблюдения за кризисом. Он стоял в море, и его присутствие стало значительным моральным фактором для отделившихся панамцев и помогло убедить колумбийцев сложить оружие. День был выигран для Филиппа Буньо-Варильи и для селигманцев. Сшитый вручную флаг развевался над головой, приветствуя один из величайших триумфов эпохи в области связей с общественностью.

Селигманам, понятное дело, не терпелось выразить благодарность своему новому другу. Они сделали ряд осторожных предложений некоторым своим друзьям в Вашингтоне, и вскоре произошло самое неправдоподобное событие в совершенно неправдоподобной карьере: Филипп Буньо-Варилья, гражданин Франции, был назначен первым послом Республики Панама в США.

Старина Джесси Селигман тем временем практически полностью отстранился от Панамского канала и его проблем. После провала первой компании по строительству канала и испытаний, связанных с расследованием Конгресса, он тоже начал терпеть неудачу. И вот теперь гордость Джесси снова подверглась нападению, причем из места, которое ранило его еще сильнее.

Ситуация в частных клубах Нью-Йорка в 1890-х годах, как и сегодня, была сложной. Среди членов-основателей клуба «Никербокер» был еврей — Моисей Лазарус, отец Эммы. В клубе «Юнион», более старом и величественном, было несколько сефардских Лазарусов, Натанов и Хендриксов. В нем также состоял Август Бельмонт, а теперь и его сыновья — Август-младший, Оливер и Перри — и, по крайней мере, один признанный немецкий еврей, банкир Адольф Ладенбург. Хотя Джеймс Спейер активно выступал против организаций, дискриминирующих евреев, сам он считался «единственным евреем в Racquet Club». В течение многих лет самым стойким антиеврейским клубом в Нью-Йорке был Университетский, хотя печать Йельского университета, частично на иврите, на фасаде клуба Маккима, часто заставляла людей думать иначе. Университетский клуб имел взаимные привилегии с лондонским клубом Bath Club, в котором состоял Исаак Селигман и несколько его сыновей. Однако когда Исаак Селигман посетил Нью-Йорк и попытался остановиться в Университетском клубе, ему посоветовали этого не делать. Другие клубы проводили политику, которая была последовательной только в своей непоследовательности[36].

Любимым клубом Джесси Селигмана была Лига Союза. Он и его братья Джозеф и Уильям были практически его основателями. Джозеф был вице-президентом клуба к моменту своей смерти, а теперь, в 1893 г., Джесси также стал вице-президентом. И все же, хотя, возможно, Джесси этого не замечал или не хотел верить, клуб Union League уже начал проводить определенную «политику». Сын Джесси Теодор был молодым юристом, недавно окончившим Гарвард и приехавшим в Нью-Йорк, чтобы заниматься практикой. И Джесси, и его сыну казалось естественным, что Теодор должен вступить в Union League, который Селигманы с нежностью считали частью своей семьи. Спонсором вступления Теодора в Лигу стал один из ее основателей г-н ЛеГранд Кэннон, а его кандидатуру поддержал генерал Гораций Портер. Многие другие уважаемые члены, включая Джозефа Чоута и Элиху Рота, решительно поддержали его. Однако, когда было принято решение о приеме в члены, Теодору Селигману было отказано. С образцовым отсутствием такта комитет по членству объяснил Джесси, что это «ни в коем случае не личный вопрос, ни в отношении отца, ни в отношении сына. Возражения носят чисто расовый характер».

Джесси немедленно подал заявление о выходе из организации. Так же быстро и, видимо, не понимая, почему Джесси должен быть хоть немного расстроен этим, члены клуба единогласно проголосовали за то, чтобы не принимать его. Джесси вышел за дверь.

Будучи Селигманом и не умея принимать оскорбления близко к сердцу, Джесси опубликовал эту историю в газетах. В газетах, как обычно, щелкали языками, качали головами и писали всякие передовицы, но на самом деле все было до тошноты знакомо. Мэр Нью-Йорка Томас Ф. Гилрой объявил, что он «потрясен» отношением клуба к Джесси, и уже на следующей неделе сообщил, что был разработан способ, с помощью которого весь Нью-Йорк сможет «отдать дань уважения» Джесси Селигману и продемонстрировать «великую честь», которой он пользуется у своих сограждан.

Это была странная дань, которую придумал мэр Гилрой. Испанский герцог Верагуа должен был прибыть в город с более или менее государственным визитом, и его должны были отвезти по Бродвею в мэрию, где он должен был быть представлен мэру. Мэр объявил, что в качестве дани уважения одолжит кучер Джесси — не сам Джесси, не Генриетта, не юный Теодор, чья реакция (безудержное смущение) на поднявшуюся шумиху была совершенно незаметна, а просто ландау Селигмана, лошади, кучер и лакеи, чтобы перевезти герцога и герцогиню. Утешила ли такая новаторская форма оказания почестей Джесси или просто позабавила, неизвестно, но Генриетту она сильно раздражала. Мэр распоряжался ее каретой в час, который совпадал с ее ежедневной прогулкой по парку.

Город стекался, чтобы поглазеть на королевскую чету, которая в центре длинной процессии, включавшей полный военный эскорт, марширующие оркестры и конную полицию, величественно двигалась по центру города в ландау Селигманов, причем лакеи Селигманов были одеты в розетки с испанскими цветами.

Несмотря на то, что формально Джесси все еще оставался членом клуба, он больше никогда не заходил в Union League Club. Горечь, вызванная этим эпизодом, вероятно, сократила его жизнь, так же как роман с судьей Хилтоном сократил жизнь его брата. Вскоре после этого здоровье Джесси стало подводить. Уставший и страдающий от болезни Брайта, он вместе с женой, тремя сыновьями и двумя дочерьми отправился на личном железнодорожном вагоне в Калифорнию. (В те времена путешествия, часто тщательно продуманные, считались полезными для больных людей). Поездка якобы совершалась ради здоровья Джесси, но в частном порядке он говорил, что никогда больше не хотел бы жить в Нью-Йорке. Семья прибыла на пляж Коронадо в апреле 1894 года. Там, на земле, куда он приехал в качестве золотоискателя за полвека до этого, Джесси Селигман умер.

Теперь уже Нью-Йорк предпринял длительную демонстрацию своей вины. Коллис П. Хантингтон, энтузиаст железных дорог и президент компании Southern Pacific, заказал специальный трехвагонный похоронный поезд, который должен был доставить тело Джесси, его вдову и детей обратно в Нью-Йорк. Хантингтон распорядился, чтобы этому поезду было отдано предпочтение перед всеми остальными, и по мере того, как он совершал свой долгий путь на восток, за его продвижением ежедневно следили все нью-йоркские газеты.

На вокзале поезд встречала большая делегация скорбящих, а в храме Эману-Эль на похороны собралась толпа из более чем двух тысяч человек, включая делегацию клуба «Юнион Лиг» из шестидесяти человек, которая во главе с президентом клуба пришла пешком из здания клуба в храм. Среди скорбящих были Сет Лоу, Корнелиус Н. Блисс, Оскар С. Страус, мэр Гилрой, Эмануэль Леман, Джон Ванамейкер, Карл Шурц, Абрахам Вольф, Джеймс Маккрири, Джон Кросби Браун, епископ Генри К. Поттер, а также представители банковской, торговой и правительственной сфер той эпохи. Сто пятьдесят детей, «чьи румяные щеки и веселый вид свидетельствовали о заботе о них», вошли в храм из Еврейского приюта для сирот Джесси. Снаружи, на Пятой авеню, полиция боролась с траурщиками, которые не могли попасть внутрь, и в единственный неприличный момент дня арестовала двоих из них, Морица Родебурга и Джеймса Бэка, которые были обозначены в галерее мошенников под номерами 23 и 2018 соответственно и промышляли среди богатой толпы в качестве карманников. После отпевания медленная процессия доставила тело в мавзолей Селигмана на Салемских полях, где у могилы играл «скрипач» Виктор Герберт.

Газетные восхваления Джесси продолжались несколько дней. Некоторые редакторы извлекали мораль из его карьеры. Например, газета «Бат, Мэн, Таймс» со здравым смыслом янки комментировала: «Покойный Джесси Селигман… приехал в эту страну в 1840 году и, когда высадился на берег, попросил место, где он мог бы жить за один доллар в неделю. Он умер с состоянием в 30 000 000 долларов. Молодой человек, если вы последуете его примеру, особенно в том, что касается одного доллара в неделю, вы сможете сделать то же самое».

В Нью-Йорке газета «Морнинг Адвертайзер» сделала Джесси поводом для едких политических комментариев:

Условия, в которых он процветал, существовали бы и сейчас, если бы не некоторые необоснованные требования трудовых организаций и не вредная доктрина, распространяемая политическими демагогами, согласно которой у труда нет справедливого шанса и он должен надеяться на законодательство, чтобы сделать для рабочего то, что г-н Селигман и тысячи других сделали для себя. Эти успешные люди, работающие своими руками и тратящие меньше, чем их небольшой заработок, не искали легкого пути к успеху. Индустрия, бережливость и осторожность, глухота к соблазнам мимолетных удовольствий и демагогическим речам — вот в чем секрет их успеха.

Один момент был упущен. Дело в том, что похороны Джесси несли в себе отголоски более глубокой и острой трагедии. Ушла целая эпоха. Джозеф, Джесси и Авраам Селигман были мертвы, как и две их сестры, Бабетта и Сара. Остальные пять братьев были уже стариками и теряли свою эффективность. (Семидесятилетний Джеймс Селигман, чье новшество в сфере торговли — лошадь и повозка — во многом способствовало улучшению состояния Селигманов, теперь с недоверием относился к «новому гаджету» — телефону, и требовал, чтобы все его звонки принимал и отправлял подчиненный). Мечта Фанни Селигман о «мальчиках, мальчиках» была пресечена логикой смертности.

Закончилась и великая эпоха J. & W. Seligman & Company как фирмы. Она действительно закончилась четырнадцать лет назад, когда Иосиф умер и больше не мог указывать своим братьям, что делать. У Иосифа и его братьев было много детей, но кто продолжит дело? Компания начала свой долгий путь от великого международного банковского дома с офисами в Нью-Йорке, Сан-Франциско, Новом Орлеане, Париже и Лондоне до того, чем она является сегодня — маленьким, престижным инвестиционным домом с единственным офисом в Нью-Йорке.

31. ДЕВУШКИ

В славные, невинные 1880-1890-е годы Уолл-стрит, когда на ней не было паники, была веселым, счастливым местом. Как отмечал журнал Harper's Magazine, «нервная сила, неизбежно затрачиваемая на быстрое рассуждение и принятие быстрого решения, часто направляется по другим каналам, чтобы разгрузить перегруженный мозг».

Молодые представители «брокерского племени», как их называли, разгружали свои перегруженные мозги такими делами, как ежегодная регата в гавани для их гребной ассоциации. Пиво лилось обильно, а мужчины появлялись в бойких соломенных лодках. (Главным гребцом на этих соревнованиях был Айзек Ньютон Селигман, сын Джозефа; Айк выступал в составе команды Колумбийского университета и помог своему колледжу победить Гарвард и Йель на озере Саратога). Также проводились бейсбольные матчи с командами колледжей и «дружеские поединки между собой, в которых «хорошие парни» сражались с «плохими». Также были популярны обеденные матчи по борьбе в Боулинг-Грин.

Самая большая вечеринка состоялась на Рождество, когда на Стрит разразился веселый ад, и члены финансового сообщества «наслаждались дудением в рожки и горны, разбиванием брокерских шляп, забрасыванием сдувшихся пузырей, мокрых полотенец и снежков, а также коварным засовыванием охлаждающих кристаллов между воротниками ничего не подозревающих собратьев. Иногда используются горячие копейки».

Но для немецких банкиров-евреев игра в лошадки и братство-ложи, как правило, прекращались по окончании рабочего дня, и мужчины возвращались в свои дома и к своим женщинам в центре города, а также к общественной жизни, которая становилась все более семейной и замкнутой.

У каждой женщины была своя группа подруг, мужья которых были друзьями ее мужа, и часто эти дружеские отношения приводили к более тесным деловым связям, а в молодом поколении, когда сыновья и дочери подруг женились друг на друге, дружеские отношения скреплялись родственными. Матери толпы изучали брачный рынок в поисках подходящих партнеров, а отцы изучали будущий урожай молодых людей как возможных деловых партнеров. Маркус и Берта Гольдман были особенно хорошими друзьями Джозефа и Софии Сакс, бедного репетитора и дочери богатого ювелира, сбежавших в Америку в 1848 году. В США Джозеф работал школьным учителем и некоторое время раввином в Балтиморе и Бостоне, а затем поселился в Нью-Йорке. Именно старший сын Джозефа, Юлиус, такой же ученый, как и его отец, основал Sachs Collegiate Institute, в котором училось большинство детей из толпы. Юлиус женился на дочери Голдманов, Розе, чему способствовали и Берта Голдман, и София Сакс. В 1880-х годах еще одна дочь Голдманов, Луиза, была пригодна для брака, и Берта с Софией решили, что она идеально подойдет для второго сына Софии, Сэма. Молодые люди согласились, и Маркус Голдман предложил Сэму стать его первым партнером в коммерческом бумажном бизнесе, который до сих пор он вел в одиночку, с помощью своей шляпы[37].

Чтобы присоединиться к новому тестю, Сэму Саксу пришлось ликвидировать небольшой бизнес по продаже сухих товаров, которым он занимался, и для этого Маркус предоставил Сэму кредит в размере 15 000 долларов США. Заем должен был быть погашен тремя векселями по 5 000 долл. каждый в течение трех лет. К моменту рождения третьего сына Сэма и Луизы Сэм погасил два из трех векселей, и дедушка Маркус, написав старомодным немецким шрифтом официальное письмо своему зятю, сообщил, что в знак признания «энергии и способностей» Сэма как партнера и в честь появления маленького Уолтера он прощает Сэму последний платеж. Сентиментальная Луиза Голдман Сакс всегда хранила письмо отца вместе с аннулированной запиской в маленьком ящике, где она держала, завязав выцветшими бантами, шелковистые белокурые колечки своих маленьких мальчиков и датированные и помеченные все их молочные зубы.

«И таким образом, — смог сказать Уолтер Сакс много лет спустя, — получилось, что в самый первый день моего появления на свет я заключил свою первую деловую сделку для Goldman, Sachs».

Однако в социальном плане Голдманы и Саксы все еще оставались относительно незначительными фигурами в толпе. На протяжении многих лет за лидерство в обществе боролись две дамы — миссис Соломон Лоеб и миссис Джесси Селигман. Бетти Лоеб прославилась прежде всего своими ужинами, а Генриетта Селигман — масштабностью жизни и пышностью манер.

Генриетта была существом привычки. Каждый день в одно и то же время к ее подъезду подъезжала карета, в которой она совершала прогулку по Центральному парку, причем ни продолжительность, ни маршрут экскурсии никогда не менялись. Они с Джесси часто принимали гостей, и поскольку Генриетта считала пунктуальность не только долгом королевской особы, но и вежливостью, которой королевские особы заслуживают, то, когда дворецкий объявлял ужин, она вставала и проходила в столовую, независимо от того, все ли гости прибыли. Во время поездок в Европу, которые она совершала с регулярностью, напоминающей часы, она всегда занимала одну и ту же каюту на одном и том же пароходе и, поскольку ее маршрут никогда не менялся, одни и те же номера люкс в одних и тех же отелях.

В Париже ее отелем, естественно, был «Ритц», и однажды старый кайзер Вильгельм планировал государственный визит в Париж, совпадавший по времени с визитом г-жи Селигман. Ритц, прекрасно знавший предпочтения госпожи Селигман, счел целесообразным обратиться к немецкому послу, чтобы выяснить, не согласится ли госпожа Селигман отказаться от своего номера в пользу кайзера и принять другой. Генриетта ответила, что она «не готова к смене номера», и что, хотя ей очень жаль, ничего нельзя сделать. Кайзер спал в другом месте.

С другой стороны, она испытывала истинное чувство благородства, когда дело касалось привычек рабочего класса спать. Однажды рано утром в своем нью-йоркском доме Генриетта была разбужена шумом внизу. Убедившись в присутствии грабителя, она поднялась и, надев тапочки, спустилась на пол в гостиной, чтобы найти преступника. Никого не обнаружив, она, будучи очень близорукой, оставив очки наверху и имея только свечу для освещения пути, продолжила путь в подвал. Там, в темноте, она услышала звук бегущих шагов: испуганный вор спешил к открытому окну и выбирался наружу. Анриетта подошла к окну и властно крикнула удаляющемуся по улице человеку: «Не возвращайся! Затем она закрыла окно на засов и пошла наверх спать.

На следующий день она рассказала об этом эпизоде своим друзьям и близким за чаем. Кто-то спросил, почему она не разбудила мужа. «Мистер Селигман поправлялся после болезни, — ответила она. «Я не могла его беспокоить».

«Но, тетушка, — сказал племянник, — почему вы не позвали кого-нибудь из слуг?»

Она бросила на молодого человека неодобрительный взгляд. «Мои слуги, — сказала она, — сделали свою работу. Мой долг — навести порядок в доме».

Дом Селигмана находился на Сорок шестой улице рядом с Пятой авеню, а особняк Джея Гулда — в квартале к северу. Между этими двумя домами находилась гостиница «Виндзор», которая сгорела с большими человеческими жертвами. Во время пожара Генриетта с присущей ей предусмотрительностью открыла нижние этажи своего дома для временного госпиталя для раненых и умирающих, а ее дочери и служанки угощали пожарных сэндвичами и кофе. Сама миссис Селигман не смогла спуститься: пожар случился в тот час дня, который она обычно посвящала вышиванию. Именно здесь, за рукоделием в своей гостиной наверху, она согласилась принять комиссара пожарной охраны Нью-Йорка, который сказал, что пришел передать какое-то срочное сообщение, хотя это был не самый подходящий час для звонков. Комиссара ввели в дом и объяснили, что оболочка Виндзора, похоже, вот-вот рухнет, и очень вероятно, что большая ее часть обрушится на дом миссис Селигман.

«Тогда, комиссар, я считаю, что хозяйка дома должна присутствовать при этом», — сказала Генриетта, заканчивая стежок.

«Ваша крыша уже трижды загоралась, — сказал комиссар и, явно осознавая, что находится в присутствии Персоны, добавил: — Я пришел сюда, чтобы иметь честь проводить вас».

«Большое спасибо, — сказала Генриетта, — но мои слуги — их было четверо — позаботятся о крыше».

«Именно так. И я хочу, чтобы они продолжали делать то, что делают — тушить пламя на крыше».

Генриетта бросила на него еще один строгий взгляд. «Господин комиссар, — сказала она, — вы предлагаете, чтобы я ушла, а мои слуги остались?»

«Конечно».

«Если дом достаточно безопасен для слуг, то он достаточно безопасен и для хозяйки», — сказала миссис Селигман и продолжила вышивать.

В десять часов, в свой обычный час, она приготовилась к отходу. Поднявшись, чтобы идти в спальню, она сказала одному из своих племянников: «Если ситуация станет слишком опасной, я рассчитываю, что ты меня разбудишь». В спальне она разделась и откинула постель. Это была ее единственная уступка ситуации — она не стала звонить в горницу, чтобы та откинула покрывало.

В нескольких футах от стены ее спальни в ночь поднималась башня пламени. В течение ночи над ней неоднократно загоралась крыша. Незадолго до полуночи пылающая шелуха Виндзора накренилась, покачнулась и с грохотом обрушилась вниз, пропустив дом Селигманов на несколько дюймов и разбросав раскаленные кирпичи по крышам Селигманов и Гулдов. Миссис Селигман спала дальше. Гулды эвакуировались из своего дома за несколько часов до этого.

Бабет Селигман, вдова Джозефа, была гораздо более скромной дамой, которую всегда скорее удивляли похождения ее аристократической невестки. После смерти мужа Бабет впала в тяжелый траур и, хотя пережила Иосифа почти на четверть века, так и не вышла из вдовьего одеяния и больше не появлялась на больших светских раутах и публичных мероприятиях. Ее развлечения ограничивались небольшими семейными обедами. Эдвард, ее кучер, также пребывал в вечном трауре по своей госпоже, облачившись в черный мундир с монограммой «J.S.», вышитой черной нитью на рукаве. Эдвард, по сути, стал единственным другом-мужчиной Бабет Селигман. Во время прогулок по парку они общались через говорящую трубку.

Совсем другая история была с женой Джеймса Селигмана, Розой. Роза была Контентом, и Джеймс женился на ней, когда ей было всего семнадцать лет, — красавица с высокородным, оливковым лицом Модильяни и огромными темными горящими глазами. Но у нее был буйный и непредсказуемый нрав, и Содержатели ясно дали понять, что, по их мнению, Роза выходит замуж за человека ниже своего положения и что они согласились на этот союз только потому, что Джеймс Селигман был богат.

К 1880-м годам брак Джеймса и Розы стал откровенно несчастливым. Роза прекрасно танцевала, а Джеймс — нет. «Немцы, — презрительно говорила она, — всегда тяжелы на ногах». Она серьезно относилась к своему наследию Контента и с удовольствием называла селигманцев «торгашами». Вскоре выяснилось, что она почти навязчивая транжира. Джеймс был скуп в своих личных расходах, но в семье говорили, что это потому, что ему стоило очень дорого оплачивать счета Розы. Она требовала мехов, платьев, драгоценностей, красивых домов, и Джеймс их ей покупал. Она настаивала на многочисленной прислуге, и он нанимал ее, хотя она часто указывала, что слуги имеют более знатные родословные, чем Селигманы. У нее был дворецкий-англичанин, фамилия которого совпадала с фамилией мужа, и ее забавляло, когда она говорила при гостях: «Джеймс, скажи, пожалуйста, Джиму, что ужин готов?».

Она вырастила восьмерых детей, но никому из них не разрешала приводить в дом друзей, считая, что чужие дети неполноценны и, возможно, заразны. В юности поведение Розы объяснялось «темпераментом», ее считали «вспыльчивой». По мере взросления ее поведение становилось все более неустойчивым, вспышки и истерики учащались и вызывали тревогу. Вскоре в семейных письмах Селигманов стали появляться мрачные слова о «скелете нашей семьи» — не о Розе, а о том, что Джеймс искал утешения в молодой любовнице. Роза стала проводить большую часть дня в универмагах, где удивляла продавщиц, наклоняясь через прилавки и доверительно шепча: «Как вы думаете, когда мой муж спал со мной в последний раз?».

Роза Контент Селигман, возможно, и была странной, но ее дети были еще более странными. Одна дочь, Флоретта, вышла замуж за сына Мейера Гуггенхайма, Бенджамина («плавильщика» из каблограммы Селигманов), и от этого союза родилась коллекционирующая предметы искусства Пегги Гуггенхайм, которая в своей автобиографии написала, что большинство ее тетушек и дядюшек Селигманов были «своеобразными, если не сумасшедшими». Она также утверждает, что у Джеймса и Розы было одиннадцать детей, хотя в «Семейном реестре Селигманов», опубликованном в 1913 г. в частном порядке, указано только восемь. Что стало с остальными тремя, если они вообще существовали, остается семейной тайной. Оставшиеся восемь детей, безусловно, были очень колоритными.

Одна тетя, пишет Пегги Гуггенхайм,

была неизлечимым сопрано. Если вы случайно встречали ее на углу Пятой авеню в ожидании автобуса, она широко открывала рот и пела гаммы, стараясь заставить вас сделать то же самое. Она носила шляпу, свисающую с затылка или надвинутую на одно ухо. В ее волосы всегда была воткнута роза. Длинные шпильки опасно торчали не из шляпы, а из волос. Ее шлейф платья вздымал уличную пыль. Она всегда носила боа из перьев. Она прекрасно готовила и делала прекрасное томатное желе. Когда она не сидела за роялем, ее можно было застать на кухне или за чтением бегущей строки. У нее был странный комплекс по поводу микробов, и она постоянно протирала мебель лизолом. Но она обладала таким необыкновенным обаянием, что я ее очень любила. Не могу сказать, что это чувствовал ее муж. После более чем тридцатилетней ссоры он попытался убить ее и одного из ее сыновей, ударив их клюшкой для гольфа. Не добившись успеха, он бросился к водохранилищу, где утопился, привязав к ногам тяжелые гири.

Еще одна из дочерей Розы выросла чрезвычайно толстой. Несмотря на этот недостаток, она убедила себя в том, что у нее была долгая и страстная любовь с аптекарем. Она даже знала его имя — Бальх. Родные пытались убедить ее в том, что аптекарь Балч был вымышленным, но безуспешно. Вина и угрызения совести настолько овладели ею, что она стала «меланхоличной», и ее пришлось поместить в дом престарелых.

Сын Джеймса Вашингтона придерживался любопытных диетических теорий и жил на древесном угле, колотом льду и почти без еды. Его зубы были черными от жевания угля, а лед, который он сосал между укусами угля, делал его несколько шумным собеседником на ужине. Виски также входило в его рацион, и он всегда выпивал стакан перед завтраком. Он шил свои костюмы со специальным карманом с цинковой подкладкой для кубиков льда, и однажды, когда портной перепутал инструкции Вашингтона, Вашингтон закричал: «Нет! Нет! Правый карман — для льда! Левый — для угля», — к недоумению других покупателей в магазине. Уже в раннем возрасте он начал угрожать самоубийством, если отец не даст ему то, что он хочет, и в результате ему разрешили держать в своей комнате собственную любовницу — в комнату, куда никто из остальных членов семьи не допускался. Это было, конечно, испытание. Но в конце концов он выполнил одну из своих угроз и выстрелил себе в висок.

Другой брат страдал неврозом, противоположным материнскому. Он вообще отказывался тратить деньги. Чтобы поесть, он появлялся в домах родственников во время трапезы, обычно говорил, что не голоден, а потом пожирал все, что попадалось под руку. После ужина он отплачивал хозяевам развлечением, которое всегда было одинаковым. Он расставлял стулья в длинный ряд, а затем скользил и извивался по сиденьям на животе. Его представление называлось «змея».

Брат Евгений был вундеркиндом в младенчестве, а в одиннадцать лет уже был готов к поступлению в колледж. Чтобы не выделяться, он подождал три года и в восемнадцать лет окончил Колумбийский университет с высшим отличием в своем классе. Он стал практикующим юристом и холостяком, единственной ярко выраженной особенностью которого была его одержимость чистотой. Он мылся по шесть-семь раз в будние дни, а по воскресеньям — гораздо чаще. Де Витт Селигман также имел юридическое образование, но практикой никогда не занимался. Его любимым занятием было написание пьес, ни одна из которых так и не была поставлена. Специалисты по драматургии говорили, что у Де Витта был талант — по крайней мере, он умел ставить своих персонажей в напряженные ситуации и затруднительные положения. Беда только в том, что он никогда не мог найти решения проблем, в которые попадали его герои. Его пьесы неизменно заканчивались так, что отражали дилемму автора: происходил гигантский взрыв, уничтожавший всех.

У Джефферсона Селигмана были пути более соблазнительные, чем у всех его братьев и сестер. Джефф женился на девушке по имени Джулия Вормсер, которая была ему малоинтересна. Вскоре супруги расстались, и Джефф снял два небольших номера в отеле East Sixties, где начал жизнь, посвященную тому, чтобы одевать и согревать молодых девушек. Пегги Гуггенхайм рассказывала, что комнаты ее дяди были забиты меховыми шубами, и «почти любая девушка могла получить одну из них по первому требованию». Джеффри Т. Хеллман, напротив, писал, что Джефф держал шкафы, полные платьев от Кляйна, которые были одинаково доступны всем его друзьям. Вероятно, у него был период меховых шуб, а затем, из соображений экономии, последовал период платьев от Кляйна. Известно, что однажды к нему приехала сестра Флоретта, которая схватила запас платьев своего размера и сказала: «Не понимаю, почему бы и мне не иметь такие же!»

У Джеффа было несколько очаровательных социальных теорий. Однажды в газетном интервью он резко выступил против рукопожатия, заявив, что этот обычай ускоряет передачу микробов. Вместо рукопожатия он рекомендовал целоваться. Он также предложил Департаменту по уборке улиц Нью-Йорка не посыпать улицы по всей их длине, а оставлять небольшие сухие промежутки через квартал или около того, чтобы старушки могли переходить улицы, не замочив ног.

Джефф Селигман заботился о здоровье и благополучии всего человечества. Он стал партнером компании J. & W. Seligman & Company, но никогда не интересовался банковским делом, и нет никаких свидетельств того, что он выполнил хоть одну работу, отдал хоть один приказ или участвовал в принятии хоть одного решения. Вместо этого, как пишет Джеффри Хеллман, «где-то в конце концов он пошел по новому пути. Он стал называть себя «фруктово-имбирным Селигманом». У него была теория, что обилие фруктов и имбиря полезно для тела и мозга, и каждое утро он приходил в офис с корзиной фруктов и коробкой имбиря. Начиная с комнаты партнеров, где якобы сосредоточены мозги компании, он раздавал свой товар двоюродным братьям и дядям. «Даже в самые напряженные дни партнеры принимали фрукты и имбирь, которые предлагал Джефф», — рассказал Хеллману один из бывших сотрудников Seligman. «Затем он распределял остатки среди нижних эшелонов. Однажды, когда я разговаривал с одним из партнеров в комнате для партнеров, Джефф дал мне банан. Я вернулся к своему столу в другой комнате, а через некоторое время появился Джефф и стал протягивать мне апельсин. Он посмотрел на меня и убрал апельсин. «Вы уже наелись фруктов», — сказал он».

Со временем компания J. & W. Seligman открыла столовую на верхнем этаже своего здания на Уолл-стрит, и, убедившись, что на кухне в изобилии имеются свежие фрукты, Джефф смог отказаться от фруктовой линии, но продолжал подавать имбирь. Джефф Селигман был любимым дядей Пегги Гуггенхайм. Она называла его «джентльменом старой школы».

Мать Пегги, Флоретта, была не без причуд. У нее была странная нервная привычка повторять фразы по три раза. Однажды, когда ее остановил полицейский за неправильную езду по улице с односторонним движением, Флоретта с некоторой долей логики ответила: «Но я ехала только в одну сторону, в одну сторону, в одну сторону». По другой семейной версии, Флоретта однажды сказала продавцу в универмаге: «Мне нужна шляпа с пером, пером, пером», — и ей продали шляпу с тремя перьями.

Пегги Гуггенхайм называла круг друзей своей матери и бабушки «самыми скучными дамами из высокой еврейской буржуазии». Но Пегги была бунтаркой, а скука — в глазах смотрящего. Конечно, эти дамы не скучали друг с другом. Они регулярно собирались после обеда в своих гостиных в центре города за серебряными чайными сервизами и обсуждали актуальные темы, одной из которых к 1888 году стала «Что делать с Гуггенхаймами?». Другими темами были дети, одежда, здоровье. Г-жа Семон Баче советовала редко кормить детей до трех лет фруктами. Особенно опасны бананы. «После того как ребенку исполнится год, его можно изредка кормить чайной ложкой апельсинового сока», — комментирует она. «Но только если он полностью здоров». Г-жа Лазарус Халлгартен была обеспокоена «беспорядочным купанием», поскольку на пляжах появлялись женщины не только в облегающих купальных юбках и блузках, но и в чулках, обнажающих пальцы ног. Г-жа Майер Леман заметила, что «ботинок на шнуровке быстро завоевывает сторонников», и поинтересовалась, как к этому относятся остальные члены группы. Миссис Соломон Лоеб слышала о новом средстве от коклюша: «Горсть сушеных листьев каштана, заваренных в пинте воды — по винным стаканам раз в час». Так и повелось.

По вечерам семьи развлекали друг друга большими и маленькими ужинами. Женщины особенно следили за тем, что было «модно», да и почему бы им не следить за этим? Многие из них родились в бедности и в другой стране, а теперь, выйдя из кокона, попали в новый, прекрасный свет. Они чувствовали себя примадонной, и теперь, когда их мужья становились такими влиятельными и значительными людьми, они хотели, чтобы в их новой стране не было ни одного неверного шага. Они отчаянно хотели быть частью своей эпохи, и так и говорили об этом. Вышивать бисером было модно. Его надо было делать. Это была эпоха «турецкого угла», и дамы шили из бисера маленькие чехлы для подушек. На одном из званых обедов, когда дамы обсуждали, что модно, а что нет, Маркус Голдман несколько чопорно поднялся из-за стола, сложил свою тяжелую дамастовую салфетку рядом с тарелкой, сказал: «Деньги всегда в моде» и вышел из комнаты.

32. СЫНОВЬЯ, ДОЧЕРИ, БУНТАРИ

От восьми братьев Селигманов родилось тридцать шесть сыновей, а от их сестер и свояков — еще восемь. Впечатляющая цифра. Но на исходе девятнадцатого века стало казаться, что мальчиков, проявляющих интерес к банковскому делу, а тем более талант к нему, крайне мало. Старший сын Джозефа, Дэвид, принял партнерство в J. & W. Seligman, но появлялся в офисе лишь раз в неделю или около того, обычно для того, чтобы проверить состояние собственного портфеля. Другой сын, Эдвин Р.А., преподавал политэкономию в Колумбийском университете, а еще один, Альфред Линкольн, занимался творчеством. Он и его жена Флорин, будучи бездетными, содержали салоны.

Другие представители второго поколения стали джентльменами досуга или поддались тому, что газета Morning Advertiser называла «манящими мимолетными удовольствиями». Фактически, единственным мальчиком Селигманом из сорока четырех, проявившим заметные финансовые способности, был второй сын Джозефа, Исаак Ньютон, который после смерти своего дяди Джесси стал главой фирмы в возрасте тридцати девяти лет.

Селигманы с их покладистым характером «nil admirari» никогда не проявляли излишней озабоченности по поводу отсутствия способных и послушных сыновей, которые могли бы продолжить их дело. Мальчикам разрешалось двигаться по тем путям, которые они выбирали (Джефф, например, с его теориями диетолога, когда-то хотел стать врачом и изучал медицину в Германии, прежде чем остановился на партнерстве с Селигманами). Однако другие отцы из поколения Джозефа и Джесси отчаянно заботились о том, чтобы их сыновья стали такими же банкирами, как они сами, и, когда ветки не гнулись в этом направлении, иногда применяли силу.

Леманам повезло. У всех трех братьев были компетентные сыновья, и к 1890-м годам в фирме было уже пять Леманов: помимо Майера и Эмануэля, сын Майера Зигмунд, сын Эмануэля Филипп и племянник Мейер Х. Леман, сын Генри Лемана, умершего на Юге. Фирма Лемана осторожно расширялась, вкладывая деньги в раннюю автомобильную компанию, в производителя каучука, но все еще оставалась сырьевым домом, торгующим хлопком, кофе и нефтью, и поэтому по престижности и значимости стояла гораздо ниже других нью-йоркских банковских домов.

Соломон Лоеб, напротив, основал банковский дом, который теперь соперничал с селигмановским. Вытесненный на задний план своим наглым зятем Якобом Шиффом, Соломон надеялся, что имя Лоеба будет увековечено в фирме через двух его сыновей, Морриса и Джеймса, которые к двадцати годам начали рушиться под тяжестью возвышенных амбиций своих родителей и слабеть от той интенсивности, с которой они были воспитаны в детстве.

Моррис Лоеб сбежал из дома, был найден в Филадельфии и вернулся, после чего за ним стали тщательно следить. Он стал застенчивым и нервным молодым человеком с быстрыми, испуганными жестами и охотничьим взглядом. Он боялся зеркал (именно он заклеил бумагой зеркало в гостиной Шиффов) и еще больше боялся стать банкиром. У него появился фетиш денег и страх их тратить. Он часто ссорился с матерью из-за пышности ее обеденного стола, а однажды предложил ей приз, если она сможет приготовить такой простой воскресный обед, что от него не останется и следа. (Моррис экономил и откладывал копейки. (Когда много лет спустя дом Лоебов был снесен, некоторые из вкладов Морриса были обнаружены за молдингами и под досками пола; обои в одной из комнат были проклеены тысячедолларовыми купюрами).

При всех причудах своего характера Моррис был отличным учеником в школе доктора Сакса, и хотя отец объяснил Юлиусу Саксу, что «его, конечно, будут готовить как банкира», лучшим предметом для Морриса была наука. Он окончил школу в шестнадцать лет, поступил в Гарвард в 1883 году, и, поскольку он был первым из детей своего отца, поступившим в колледж, Соломон Лоеб сказал ему: «Я не представляю, сколько стоит американское образование», и дал ему чистую чековую книжку. Моррис так и не выписал ни одного чека, хотя закончил Гарвард с отличием.

К моменту окончания Гарварда отец уже отчаялся сделать из него банкира. Понимая, что их сын — нравится им это или нет — химик, Соломон и Бетти направили все свои усилия на то, чтобы сделать его величайшим химиком в мире. Родители построили для него собственную, полностью оборудованную лабораторию прямо на территории и по соседству с летним домом в Элбероне. Здесь Моррис был счастлив со своими горелками, пробирками и ликсивием, а его юные кузены запомнили мягкого, рассеянного человека, который, когда они стучали в дверь своей лаборатории, иногда впускал их и развлекал тем, что выдувал для них стекло в ярких, странных формах. В конце концов Моррис получил должность профессора химии в Нью-Йоркском университете.

Моррис женился довольно поздно, в 1895 году, в возрасте тридцати двух лет (но это был брак Кун и Лоеб, что порадовало его отца), на красивой и статной Эде Кун, в некотором роде двоюродной сестре (тетя Эды была сестрой Соломона Лоеба, а другая тетя была первой женой Соломона). Если бы у Морриса и Эды были дети, то родственные связи между Лоебами и Кунами стали бы еще более запутанными, но их брак был бесплодным, одиноким и трудным. Иногда Моррис подходил к отцу и говорил, что ему нужно уйти, уехать из мира обитых шелком стен, позолоты и зеркал; ему хотелось снова убежать — куда-нибудь, куда-нибудь. «Но ведь твоя лаборатория находится здесь, Моррис, — мягко напоминал ему отец. «Прямо здесь, на этом месте. Что еще тебе нужно?»

У Морриса появилась навязчивая идея о чистоте пищи и страх быть отравленным. Одержимый, преследуемый, он подвергал каждую подаваемую ему пищу тщательным химическим испытаниям. По иронии судьбы, на химическом съезде в Вашингтоне, вдали от своей лаборатории, он съел плохую устрицу, заболел брюшным тифом и умер.

Отказавшись от Морриса, Соломон сосредоточился на Джеймсе. Джим Лоеб, на первый взгляд, совершенно не походил на Морриса — красивый, сильный, с ярким характером, полным жизни и юмора. Он был ученым, эстетом и талантливым музыкантом, игравшим на виолончели, а также на фортепиано и органе. После окончания школы доктора Сакса и Гарварда, где он снова был лучшим в классе, ему предложили изучать египтологию в Париже и Лондоне, а затем стать куратором Бостонского музея изящных искусств и получить должность преподавателя в Гарварде. В течение нескольких месяцев Джим Лоеб умолял отца разрешить ему принять это предложение, но Соломон был непреклонен. Один из его семян должен был стать членом банка, и альтернативы не было. В конце концов Джим согласился и поступил на работу в Kuhn, Loeb & Company. Шурин Джима, Джейкоб Шифф, любил помощников и советников, но не коллег. Джиму было нелегко работать в сфере, которую он ненавидел и от которой в то же время ожидал очень многого. Кроме того, он вскоре понял, что его юный племянник Морти Шифф — более послушный сын, и что Kuhn, Loeb, если Якоб Шифф захочет что-то сказать по этому поводу, когда-нибудь перейдет к Морти. Но Джим старался делать все, что ему говорили, а во внерабочее время играл на виолончели, начал собирать коллекцию ранних греческих фигур и влюбился.

Имя девушки, которую любил и на которой хотел жениться Джим Лоеб, относится к числу тех, что вычеркнуты из семейных архивов, но известно, что она была красива, очень любила его и была нееврейкой. Некоторые утверждают, что она была дочерью видного нью-йоркского семейства, которое, в свою очередь, дружило со старшими Лоебами. Но религиозный барьер для Соломона, даже если он был исповедующим агностицизм, оказался непреодолимым, и о союзе не могло быть и речи. На Джима Лоеба оказывалось давление, чтобы он отказался от девушки, и оно исходило от Соломона, Бетти, от всех Кунов и Вульфов, от самой гигантской компании Kuhn, Loeb и, что самое сильное, от Якоба Шиффа. Джим Лоеб некоторое время сопротивлялся, но затем, по словам членов семьи, на него было оказано «экстремальное давление».

«Жизнь в Нью-Йорке, — с нежностью писала его племянница Фрида Шифф, которая очень восхищалась своим красивым дядей Джимом, к тому же они были близки по возрасту, — стала давить на него, и он уехал за границу, чтобы проконсультироваться с невропатологом». Невропатологом оказался доктор Зигмунд Фрейд, и некоторое время Джим Лоеб жил в доме Фрейда. Затем он поселился в Германии. Ему выделили щедрую сумму денег, и он построил большой дом в лесистой местности в Мурнау, недалеко от Мюнхена, где жил затворником, собирая коллекцию произведений искусства, обширное собрание редких книг и спонсируя ставшую знаменитой Классическую библиотеку Лоеба. Над камином в гостиной Джим Лоеб повесил портрет своего отца, чтобы напоминать ему о том, что он оставил после себя. Вернувшись домой, в Нью-Йорк, Джейкоб Шифф созвал своих адвокатов и переписал завещание, в котором оговорил, что любой из его неженатых детей будет лишен наследства, если женится на нееврейке.

К печальной истории детей Лоебов добавилась еще и «красивая, темпераментная, музыкальная» дочь Соломона Лоеба Гута, которая в 1883 г. вышла замуж за Исаака Ньютона Селигмана — «первого настоящего американца», как с гордостью отмечали Лоебы, в традиционном немецкоязычном семействе Лоебов-Шиффов. У Айка и Гуты был один сын, Джозеф, но жизнь Гуты была омрачена чередой нервных срывов. «Мать перетренировала ее», — рассказывал один из членов семьи. «Она была настолько строга и дисциплинированна, что у нее не было собственных ресурсов». Большая часть супружеской жизни бедной Гуты прошла в санаториях.

Эмани Сакс написала роман о немецком еврейском обществе в Нью-Йорке, которое существовало на рубеже веков. Он назывался «Красный дамаск» и изображал закрытый и замкнутый социальный порядок, поразительно последовательный в своих установках, мир, где царили послушание и традиции, где при наличии трудолюбия и характера «не нужна религия»; где поведение сводилось к «наличию высоких стандартов и их соблюдению»; где «правильное было правильным, а неправильное — неправильным; в случае сомнения совесть подсказывала, как поступить». Это был мир, где фигуры двигались с механической точностью венецианских часов, где жизнь была расписана на нужные вещи в нужный момент, где женщина «не занималась бисероплетением, когда в моде была вышивка».

В мире, который героиня романа воспринимает как жесткий и тюремный, она жаждет вырваться из шаблона, стать «первопроходцем» в новом городе, где ее никто не знает и где ее фамилия ничего не значит. В решающий момент героиня плачет:

«Боже правый! Для чего жизнь?… Наша толпа здесь. Они покрывают свои стены такими же шелками. Нет ни одного дома, куда мы ходим, включая дом Шерри, где не было бы дамаста! Они ходят к одному и тому же дантисту, к одному и тому же бакалейщику, на одни и те же концерты. Они думают одинаково, ведут себя одинаково и до смерти боятся не говорить одинаково. Мужчины идут на работу, которую создали их отцы или деды, и все, что они делают, — это сидят за столами и предоставляют организациям работать… Они занимаются коллекционированием произведений искусства с экспертом, который им помогает. Они не рискнут ни копейкой на свой вкус. Они ничем не рискуют».

Место, куда стремится этот мятежный дух, — Эль-Пасо. Но, в конце концов, она никуда не уезжает. Шелковая паутина слишком сильна. Она попала в ловушку, как фигурка в хрустальном пресс-папье, «где даже снежные бури кажутся частными», где «назначенные на несколько недель вперед встречи менялись только из-за тяжелой болезни, или смерти, или отплытия парохода».

Хотя такие люди, как Соломон Лоеб и Якоб Шифф, были бунтарями, беглецами и азартными игроками (иммиграция сама по себе была азартной игрой), им было трудно понять подобные импульсы в своих детях. Вместо этого они ожидали от своих детей «Pflicht und Arbeit».

Ребенок в этом позолоченном гетто не должен был жить самостоятельной жизнью.

33. ЭЛЬБЕРОН И ТОЧКИ СЕВЕРА И ЮГА

Невероятный «позолоченный век» 1880-1890-х годов был также веком составления списков, и с появлением каждого нового списка устанавливалось новое разграничение между американцами первого и второго сорта. В 1887 году «Социальный регистр» был защищен авторским правом, и весной следующего года вышел его первый том для Нью-Йорка. В этой «летописи общества, включающей точный и тщательный список его членов с указанием их адресов, многих девичьих фамилий замужних женщин, адресов клубов мужчин, должностных лиц ведущих клубов и общественных организаций, владельцев оперных лож и другой полезной социальной информации», было менее двух тысяч семей. С появлением «Социального регистра» нью-йоркское общество почувствовало, что оно наконец-то превратилось в аристократию. В своей книге «Сага об американском обществе» Диксон Вектер писал: «Наконец-то здесь, не обремененный рекламой портних и виноторговцев, дополненный крупным, четким шрифтом и приятным переплетом оранжевого и черного цветов, что наводит на мысль о цветах самого элегантного университета Америки, появился удобный список друзей и потенциальных друзей. Это был немедленный триумф». В «Социальном реестре», разумеется, не было ни одного еврейского имени, но он пользовался таким успехом, что Уорд Макалистер предположил, что «наши добрые евреи, возможно, захотят выпустить собственную книжечку, названную, конечно, как-нибудь по-другому».

Сам МакАлистер, которого называли «Мистер Составитель», был автором еще более сокращенного списка имен «лучших» жителей Нью-Йорка — «Четыреста» для миссис Уильям Уолдорф Астор. Поскольку бальный зал миссис Астор вмещал всего четыреста человек, Макалистер в 1888 г., вскоре после появления «Social Register», начал утверждать, что в обществе на самом деле живет примерно столько же людей, несмотря на то, что в «Register» было указано две тысячи семей. «Если вы выйдете за пределы четырехсот, — говорил Макалистер, — вы столкнетесь с людьми, которые либо не в своей тарелке в бальном зале, либо заставляют других людей чувствовать себя не в своей тарелке». Входил ли Макалистер в число тех, кому комфортно в бальных залах, Август Бельмонт, владелец одного из первых нью-йоркских бальных залов, так и осталось невыясненным. Миссис Бельмонт и миссис Астор стали социальными соперницами, и Макалистер был на стороне миссис Астор. Хотя Макалистер начал говорить о «четырехстах» в 1888 году, свой официальный список (в котором было чуть больше трехсот человек) он опубликовал только в 1892 году, через два года после смерти Августа Бельмонта и его похорон с соблюдением всех христианских обрядов. В опубликованном списке МакАлистера (напечатанном в газете New York Times, что свидетельствует о внимании, которое уделялось в те времена подобным вопросам) было несколько вдов, но в нем не было Каролины Бельмонт. Однако обе Бельмонт вошли в самые ранние издания «Социального реестра».

«Наши добрые евреи» не стали составлять собственный социальный реестр, возможно, потому, что те, кто составлял еврейское общество, слишком хорошо знали, кто к нему принадлежит, а кто нет, и не нуждались в списке. «В годы, последовавшие за делом Селигмана-Хилтона, — сказал один из присутствующих, — немецкая еврейская элита стала… ну, не совсем неассимиляционной, но менее активно ассимиляционной». Называя группу миссис Астор «бабочками», евреи наблюдали за деятельностью «четырехсот» издалека и с некоторым прохладным презрением.

Хотя Якоб Шифф остался на Пятой авеню, началась общая миграция немецких евреев в Вестсайд Манхэттена, и кварталы между Семидесятой и Восьмидесятой улицами, Центральным парком и Коламбус авеню стали первым узнаваемым немецко-еврейским районом высшего класса. В этот период заговорили о том, что Центральный парк на западе стал «еврейской Пятой авеню». Район к югу от Семидесятой улицы был еще трущобным, стада коз паслись среди камней на краю парка, но к северу от Семидесятой, в красивых четырех- и пятиэтажных домах, многие из которых стоят сегодня как комнаты для проживания, обосновались несколько семей из толпы. Маркус Голдман и его зять Сэм Сакс приобрели соседние дома на Западной Семидесятой улице. На Семьдесят первой жили Каллманы, на Семьдесят второй — Мейеры. Гарри Сакс, брат Сэма, купил большой дом на Западной Семьдесят четвертой улице, а сын Маркуса Голдмана Генри — еще больший на Западной Семьдесят шестой.

Второе поколение продолжало оставаться таким же интрамуральным в вопросах брака, как и первое. Последние десятилетия XIX века стали периодом консолидации, собирания воедино. Сын Майера Лемана Зигмунд женился на своей двоюродной сестре, дочери Эмануэля Харриет. Как раньше Джозеф Селигман и его жена были двоюродными братьями, так и теперь сын сестры Джозефа, Юджин Штетгеймер, женился на дочери брата Джозефа Генри, Грейс. Дочь Уильяма Селигмана Леонор вышла замуж за Макса Вассермана, сын Уильяма Дэвид женился на сестре Макса, Софи, а дочь Джесси Селигмана, Эмма, вышла замуж за другого брата Вассермана, Эдварда. В 1878 году молодой Адольф Левисон женился на толпе. Его невестой стала Эмма Кан, которая состояла в родстве с Канами из компании J. S. Bache & Company, состоявшими в браке с Башами.

На широком участке побережья Нью-Джерси — в Элбероне и прилегающих к нему курортных городах на севере и юге, таких как Лонг-Бранч, Дил-Бич, Си-Брайт, Алленхерст и Вест-Энд, — развивалась летняя колония немецких евреев: «Еврейский Ньюпорт». Пегги Гуггенхайм описывала Элберон как «своего рода гетто», и так оно и было — впрочем, как и Ньюпорт. Пространство Атлантического океана, разделявшее эти два места, стало, подобно ширине Центрального парка между Центральным западным парком и Пятой авеню, символизировать социальное разделение двух сообществ, каждое из которых стало смотреть внутрь, на свои собственные проблемы и удовлетворения, а не на мир.

Жизнь в Элбероне отличалась как уединенностью и спокойствием, так и удобствами, которые она в себе таила, чувством уверенности и благодушия, которое, казалось, окружало каждый день. Конечно, были и те, кому Элберон казался удушающим в своем пристрастии к викторианскому конформизму. Эмани Сакс описывала жителей колонии как «обтянутых красным дамастом, построенных по шаблону, танцующих по кругу в золотой ловушке и никуда не попадающих». Но то же самое можно было бы сказать и о нееврейском аналоге Элберона на побережье Род-Айленда.

Пегги Гуггенхайм назвала Элберон «самым уродливым местом в мире». На этом бесплодном побережье не росло ни одного дерева или куста. Единственными цветами, которые я помню, были розы, настурции и гортензии, и с тех пор я не могу их выносить». У моего деда был фамильный особняк в Вест-Энде… ужасный викторианский дом». Рядом жили несколько ее дядей Гуггенхаймов: один — в «точной копии версальского Пти Трианона», другой — в «итальянской вилле с мраморными помпейскими внутренними дворами, прекрасными гротами и затопленными садами». По сравнению с ними дом моего деда Селигмана был скромным». Гуггенхаймы все еще считались нуворишами.

Сэм Сакс также выбрал европейскую тему для своего дома в Элбероне — «своего рода адаптация итальянского палаццо» из белой лепнины, с красной черепичной крышей, фонтанами и формальными садами, «адаптированными из Версаля». Дома на этом берегу были и у Соломона Лоеба, и у Якоба Шиффа, причем дома последнего были, как и следовало ожидать, более грандиозными, чем дома первого. Якоб Шифф был первым человеком из толпы, арендовавшим на сезон отдельную каюту на пароме «Эсбери Парк», на котором он добирался из Манхэттена. Каюту он использовал в качестве офиса, а всю поездку (она занимала чуть больше часа) проводил, сидя в плетеном кресле, и писал на клочках бумаги небольшие напряженные записки.

Многие Селигманы — Джесси и его сын Генри, сыновья Джозефа — Исаак и Дэвид, дочь Джозефа — Фрэнсис Хеллман, сын Джеймса — Джефферсон (из фруктов и имбиря) — имели летние дома на обрывах вокруг Элберона, и их дома были более характерны для стиля и настроения этого места: Большие викторианские дома, суматошно украшенные пряниками, фрезеровкой и декоративными куполами, окруженные со всех сторон широкими верандами, на которых стояли кресла-качалки с высокими спинками, которые целыми днями качались сами по себе под морским бризом, где селигменцы и их друзья собирались, чтобы сидеть длинными рядами, качаться, смотреть на море, курить сигары и говорить о делах. Женщины под зонтиками совершали небольшие прогулки между кивающими голубыми головками гортензий, и некоторые из них, наверное, спрашивали себя, почему, когда у них есть все эти удобства, кто-то предпочитает отель Grand Union в Саратоге?

Соленый воздух вызывал аппетит, и дважды в день семьи собирались в отделанных ореховыми панелями столовых на огромные обеды, которые начинались с помидоров, фаршированных икрой и анчоусами, продолжались вкуснейшими прозрачными супами, жарким «с самым прекрасным шпинатом», фруктами, сырами и красным вином. После еды, пока джентльмены затягивались сигарами и вели деловые беседы, дамы удалялись в гостиную, чтобы расположиться на плюшевых пуфиках и обсудить то, что они только что съели. В большинстве этих комнат можно было встретить одни и те же черты — стоящий в углу стул с коллекцией дрезденских статуэток, оправленную в золото лампу, поддерживаемую кольцом с бронзовыми херувимами, стол с мраморной столешницей, заставленный фотографиями, пальму в севрском горшке и кульминацию каждой такой гостиной — семейные портреты, торжественно глядящие со стен в тяжелых золоченых рамах, подвешенных на бархатных веревках: Дети в длинных кольцах, чопорно стоящие в черных бархатных платьях, с серьезными лицами над белыми кружевными воротничками, позирующие с птичками, библиями или обручами в руках. Дома могли быть «некрасивыми», но они были некрасивы до викторианского совершенства.

Из гостиной скоро снова можно было отправиться на прогулку среди гортензий — прогулку, которая так полезна для перегруженной печени и вызывает аппетит к следующей трапезе. Вечером рано — поздние вечеринки были редкостью — укладывались спать между льняными простынями в спальне, где пахло лучшим французским мылом, лавандовым саше и морским воздухом.

Изящество летней панорамы Элберона почти никогда не нарушалось неприятными событиями, да и вообще излишним весельем, как это случилось однажды, когда в Алленхерсте загорелась и сгорела дотла гостиница, не принимавшая евреев. Пока она полыхала, рядом стояли и веселились несколько хорошо знакомых немецких еврейских детей.

В Элбероне Селигманам всегда удавалось принимать самых знатных гостей на ужинах и выходных, особенно благосклонно относясь к знаменитостям из мира политики и правительства Вашингтона. На одном из субботних ужинов Селигманов никогда не было неожиданностью увидеть бывшего президента США, судью Верховного суда, нескольких сенаторов и одного-двух конгрессменов. Старый друг Селигманов Грант по их предложению купил летний дом в Лонг-Бранч и был частым, хотя и несколько ненадежным гостем.[38] Другим другом Селигманов был президент Гарфилд. Когда Гарфилда застрелили менее чем через три месяца после инаугурации, его отвезли в коттедж в Элбероне, где Джесси Селигман — «с тем вдумчивым вниманием и нежностью, которые отличали этого человека», как вспоминал позже генеральный почтмейстер Томас Лейн, — открыл свой дом для официальной семьи умирающего президента. «Селигманы, — отмечал другой наблюдатель того времени, — продемонстрировали наиболее близкий американский эквивалент европейской концепции благородства (noblesse oblige)».

И, несомненно, в какой-то момент в эти великие эльбероновские годы нью-йоркские немецко-еврейские финансисты и их семьи начали воспринимать себя как американскую аристократию определенного рода. Со своим моральным тоном и акцентом на семью они стали считать себя, возможно, чуть-чуть «лучше», чем «бабочки» из Ньюпорта.

В 1892 году Селигманов посетил настоящий европейский аристократ. Это был князь Андре Понятовский, племянник короля Польши Станислава. Он обратился к Селигманам в Нью-Йорке с просьбой открыть счет и отметил, что их офис «очень похож на офисы банкиров в лондонском Сити, очень прост, расположен на первом этаже здания Миллс, в те времена самого большого здания такого типа в Нью-Йорке». Он не отличался особым архитектурным стилем, но был, как говорят англичане, «существенным». Здесь, писал принц, селигменцы «приняли меня сразу же и с любезностью, которая продемонстрировала мне, в каких комплиментарных выражениях их парижский дом писал им обо мне».

Джесси Селигман в то лето находился в Европе, поэтому развлекать и сглаживать отношения с принцем взялся Исаак Ньютон Селигман, сын Джозефа. Открыв свой счет, принц спросил Айзека, есть ли в США другие бизнесмены, которые могли бы быть ему полезны, и Айзек ответил с быстротой решения, характерной для бизнесменов первого такого типа, с которыми я познакомился лично. В нескольких словах он объяснил мне, какой порядок действий следует предпринять и с какими людьми встретиться. Пока я пытался выразить ему свою признательность, он держал в одной руке телефон, по которому договорился о встрече на тот же день… а другой рукой звонил в звонок стенографистке, которой он продиктовал рекомендательное письмо, аккредитующее меня в Чикаго к г-ну Лайману Гейджу, президенту банка, который был их корреспондентом в этом городе[39].

Сказав: «Пойдемте, перекусим», Айзек пригласил Принца на обед на верхний этаж Миллс Билдинг, «где было что-то вроде гриль-рума, предназначенного для арендаторов и владельца заведения», и познакомил Принца с другими партнерами Селигмана. Здесь, как подозревал Принц, партнеры находились в психической финансовой связи друг с другом. По манере поведения Исаака остальные могли судить о размере и значимости счета принца.

Чтобы объяснить свое неожиданное присутствие четырем христианам, сидящим за столом, пришлось бы последовательно сообщить каждому из них, что мои рекомендательные письма подписаны таким-то и таким-то, что у меня есть важные дела, которые я должен передать в Париж, и еще черт знает что! Четыре христианина, сказал я, но надо было уточнить конфессию, так как для четырех протестантов этих намеков было бы недостаточно.

Но в присутствии еврейских банкиров принц не испытывал столь утомительной необходимости в подтверждении своих полномочий.

Слова были излишни, достаточно было взгляда главы фирмы. Его партнеры теперь знали обо мне столько же, сколько и он сам. Они наблюдали за ним с того момента, как мы сели за стол, и по выражению его лица определяли, на какое именно внимание, по его мнению, я имею право. Я подозреваю, что если бы речь шла о банковской выписке, то каждый из партнеров мог бы нацарапать на скатерти точную сумму, не сильно отклоняясь от оценки старшего.

Эту способность общаться без слов принц объясняет тем, что «природа, видимо, пожелала компенсировать этой удивительной расе ту незащищенность, с которой она боролась на протяжении веков, наделив ее ускользающей от нас способностью понимать друг друга в молчании».

Принц также с облегчением обнаружил, что партнеры Селигмана не выглядят ошеломленными тем фактом, что они обедают с королевскими особами. «Я почувствовал в них, — писал он, — оттенок — о, едва уловимый! — той сдержанности, которую имя и титул уже заработали для меня и еще много лет будут зарабатывать в присутствии бизнесменов, которые автоматически воспринимают меня как личность». Но этот едва уловимый оттенок почтения не мог не насторожить.

Айзек пригласил Его Высочество провести выходные с Селигманами на побережье Джерси, и, по крайней мере, вначале принц не был уверен, во что он ввязывается. О переправе на пароме он писал: «Как только мы отчалили от Нью-Йорка, на палубе появились напитки со льдом, и я с большей охотой, чем благоразумие, принял предложение Селигмана выпить сарсапариллу — гигиенический напиток, нечто среднее между пивом и средством для полоскания рта». Но как только пароход причалил к Элберону, принц начал понимать, что представляет собой нью-йоркское общество немецких евреев. Он понял, что попал в особый мир, не похожий ни на один из тех, что ему доводилось видеть в Америке или на континенте. Возможно, это была не совсем аристократия, с которой принц столкнулся в Элбероне, но это был мир изящества, непринужденности и доброжелательности, который полностью очаровал его и преследовал долгие годы. Спустя годы он вспоминал, что в тот уик-энд встретил людей, «аналогов которым не было тогда в Европе и, вероятно, нет теперь в Америке».

Вот что увидели удивленные глаза принца:

По прибытии парохода за пассажирами приехало множество карет, в основном управляемых женами или дочерьми, чьи дома были разбросаны на несколько миль вдоль побережья, а также вглубь острова, как это было в случае с Селигманами, чей дом выходил на Румсон-роуд.

Жена Исаака Селигмана была дочерью г-на Лоеба, основателя и партнера уже известного в то время дома Kuhn, Loeb, который со временем приобрел мировое значение. У них был один ребенок, тогда трех-четырех лет, которого я невольно разочаровал за завтраком, увидев, что на мне нет короны.

Дом был прост сам по себе — конечно, удобен, но без всякой показухи. Из кирпича и дерева, выкрашенный в белый цвет, с зелеными ставнями, он имел, должно быть, четыре или пять спален, ванную комнату — возможно, две, но я сомневаюсь в этом — столовую и гостиную, выходящую на крыльцо, где человек проводил большую часть времени…..

На следующий день я смог убедиться, что в соседних домах того же стиля и размера живут более или менее дальние члены семьи. Слева, рядом с домом Исаака Селигмана, почти такой же дом занимала его сестра миссис Хеллман, с которой мы обедали в тот вечер — очаровательная женщина, чей муж был братом главы фирмы Селигмана в Париже…. Справа жила старшая сестра миссис Селигман, которая вышла замуж за Якоба Шиффа… чуть дальше — мать миссис Селигман и миссис Шифф, миссис Лоеб, чей муж был в Париже. Наконец, еще дальше, на берегу моря, жил брат, Давид Селигман, с женой и дочерьми, из которых одна, г-жа ван Хойкелом, живет сегодня в Париже, а другая, г-жа Левисон, приезжает в Канны каждый год.

В каждой из этих семей мужская прислуга ограничивалась кучером, как правило, негром, который ухаживал за лошадьми, и садовником. В остальном прислугой были женщины — кухарки и горничные.

Если спустя сорок с лишним лет я так отчетливо помню обстоятельства жизни многочисленных членов этой семьи, то это потому, что в то время я был глубоко удивлен контрастом, который представляла их личная жизнь с жизнью большинства банкиров и бизнесменов англосаксонского происхождения, с которыми я познакомился в Америке в тот год. На Уолл-стрит их финансовая мощь ставила их всех почти на один уровень с крупными англосаксонскими банкирами.

Теперь принц сделал особенно важное замечание по поводу еврейских банкиров:

Деньги сами по себе, однако, не имели для них никакого значения вне бизнеса. Любой наблюдатель, слушая их разговоры в часы досуга, принял бы их за хороших рантье, увлекающихся спортом, литературой, искусством и особенно музыкой, щедро жертвующих на благотворительность и еще больше на финансирование своей политической партии, а главное, преданных семейной жизни с такой интенсивностью, которую сегодня можно встретить только во французских провинциях.

Принц все пытался понять, что же такого особенного и привлекательного было в этих немецких еврейских семьях, и пришел к выводу, что больше всего они напоминали ему французских провинциалов: «Кроме того, помимо пристрастия к спорту, личная жизнь этих мужчин весьма напоминала жизнь глав старых банкирских домов Лиона». (Многократное подчеркивание князем слова «спорт» вызывает некоторое недоумение. В Элбероне играли в теннис, крокет, много гуляли. Но в 1892 году в толпе еще не было настоящих «спортсменов». Возможно, на принца слишком сильно повлиял гребец Айк Селигман, который был исключением).

Принцу показалась чужой атмосфера толпы — европейская из маленького городка — и в то же время очень американская:

В предыдущем поколении отец и дядя, основатели фирмы, играли важную роль в политике… Люди этого поколения унаследовали бизнес и работали над его развитием… Родившись в США, они с ранних лет дышали живительным воздухом этой страны, и их детство, как и юность, проходили по образцу современного «американского студента»… проникнутого уверенностью в будущем своей страны, а также гордостью за славу ее прошлого. В то время это прошлое было довольно ограниченным, но именно благодаря этому оно было гораздо ближе, жизненнее и дороже. С самым искренним чувством они рассказывали мне о героях Войны за независимость и Гражданской войны — первой эпопеи, предшествовавшей выбору этой новой страны их родителями, поскольку, будучи прекрасными гражданами, они сохранили связь с предшествующими событиями через легенды, которыми их укачивали на ночь матери в детстве, и которые позже, в колледже, соединились с изучением Гете, Шиллера и Гейне.

Князь Понятовский никогда не посещал Ньюпорт, но вряд ли это место показалось бы ему таким же заманчивым, как Эльберон. Очевидно, что дворянин чувствовал себя здесь как дома. И все же это тот самый участок побережья Джерси, который критик Эдмунд Уилсон, выросший в окрестностях Дила, назвал курортом «второсортных богачей».

Утром в понедельник, все еще окрыленный, принц вернулся в Нью-Йорк и вечером был приглашен на ужин в клуб Knickerbocker. За ужином он случайно упомянул о восхитительном уик-энде, который он провел с Селигманами в Элбероне. За столом воцарилась жуткая тишина, и принц начал вникать в социальные реалии жизни, существовавшие в Нью-Йорке. После ужина его отвел в сторону один из членов клуба, который,

с некоторым смущением выразил свое удивление тем, что я общаюсь с еврейскими семьями в нерабочее время. Очень удивленный, я слушал его описание мирских условностей, которые не допускают израильтян в «ближний круг», независимо от их заслуг, культуры, выдающейся роли в развитии страны! С его стороны не было ни страсти, ни враждебности. Он говорил со мной, как будто излагал факты, как мог бы изложить принципиальные различия между Республиканской и Демократической партиями.

Но князь был князем, и его не должен был опускать душный клубный человек. «Я, несомненно, скандализировал его, — пишет он,

когда я сказал ему, что принял приглашение вернуться в следующий уик-энд, на этот раз в дом миссис Хеллман, и что я не могу и не хочу менять этот план, во-первых, потому что встретил там особенно интересных людей, а главное, будучи иностранцем в этой стране, я не чувствую себя вправе менять правила, которых я придерживался до сих пор в этом отношении. Будь то во Франции или в Англии, я всегда поддерживал самые теплые социальные отношения с Ротшильдами и семьями некоторых еврейских банкиров, с которыми у меня были деловые связи, и в данном случае у меня не было причин вести себя иначе.

Получив такой холодно-королевский ответ, американский клубист повернулся и, бормоча, пошел прочь.

34. БОРЬБА ГУГГЕНХАЙМА И ЛЬЮИСОНА

Познакомившись с Адольфом Льюисоном, один нью-йоркский бизнесмен как-то заметил: «Наверное, его брат Леонард — самый умный». Через несколько недель он познакомился с Леонардом Льюисоном. После этой встречи он сказал: «Нет, наверное, это Адольф умный».

Ни один из Льюисонов не был финансовым гением, подобным Шиффу. Но к делу обогащения они подошли с усердием и с помощью немалой доли везения. К 1890-м годам братья считались медными королями — одна из их шахт принесла 35 млн. долл. дивидендов, и впечатление, которое складывается о них к этому времени, таково, что они перестали заботиться о заработке. Сам Адольф однажды сказал: «Я заработал столько денег, сколько хотел заработать, а потом перестал».

Остановившись, он начал тратить, и здесь он снова стал противоположностью экономному г-ну Шиффу. Он купил особняк Э. Х. Гарримана на Пятой авеню, огромный дом в Элбероне и замок на вершине холма в округе Вестчестер, и быстро начал заполнять все эти места друзьями, цветами, охлажденным шампанским, красивыми женщинами и коллекциями драгоценных камней в подсвеченных витринах. Невысокий, кругленький и близорукий — он никогда не был похож на себя — Адольф Льюисон стал первым в толпе убежденным плейбоем.

Его подход к жизни неизбежно отразился на его подходе к бизнесу. В 1898 г. Адольф и его брат решили объединить усилия с Уильямом Рокфеллером и Генри Х. Роджерсом, одним из лидеров рокфеллеровской компании Standard Oil, и образовать, имея капитал около пяти миллионов долларов, Объединенную компанию по продаже металлов. Вклад Lewisohn в эту компанию состоял из их медного завода в Перт-Амбое и всех медных активов Lewisohn Brothers. Группа Рокфеллера-Роджерса внесла в комбинат компанию Amalgamated Copper Company, которая контролировала Anaconda и другие медные предприятия. Адольф Льюисон стал президентом этого треста, а зять Роджерса — казначеем. Слияние почти сразу же принесло успех, и вскоре 55 % всей меди, производимой в США, продавала компания United Metals Selling Company.

Успех торгового треста подтолкнул Адольфа к следующему шагу — созданию плавильного треста. Это был гораздо более амбициозный проект с капитализацией более 100 млн. долларов, в котором снова участвовала группа Рокфеллера-Роджерса. Он назывался American Smelting & Refining Company и представлял собой слияние двадцати трех различных металлургических концернов. Очевидно, что это был трест, призванный доминировать на американской горнодобывающей арене и обеспечить интересам Рокфеллера фактический контроль над всем, что находится под американской землей, а Адольф и Леонард Льюисоны ехали с ним в качестве очень важных попутчиков. Была только одна трудность. Интересы Гуггенхайма, когда им предложили присоединиться к American Smelting & Refining Company, вежливо отказались. Это было одно из самых строгих правил старого Мейера: плавильные заводы Гуггенхаймов не должны выходить за пределы семьи. Возможно, к этому моменту Адольф Льюисон почувствовал, что он уже заработал столько денег, сколько ему «нужно», и готов остановиться. Во всяком случае, он, видимо, не понял важности отказа Гуггенхаймов стать частью его слияния и удовлетворился их заверениями, что они будут действовать «в согласии».

С созданием компании Guggenheim Exploration Company семья вступила в свою самую амбициозную эпоху. Ее целью было захватить лучшие рудники Северной Америки, пройдя с юга на север, начиная с Мексики и пересекая полушарие через Соединенные Штаты, Канаду и Аляску. Во главе этого грандиозного плана стоял самый амбициозный из сыновей Мейера — Дэниел, второй по старшинству. В комнате партнеров компании Guggenheim Brothers в Нью-Йорке различные Гуггенхаймы увековечены на холстах, и, по устойчивому слуху, площадь портрета каждого из них напрямую зависит от размера его вклада в семейное состояние. Конечно, портрет «мистера Дэна», как его называли, гораздо больше остальных. Он был на семь лет моложе Адольфа Льюисона, и в 1899 г. ему было еще около сорока. Он был маленьким человеком, как и его отец, но, по словам Бернарда Баруха, Дэниел Гуггенхайм был «одним из трех маленьких людей, которых я знал — другими были Сэм Гомперс и Генри Дэвидсон — и которые сидели выше, чем большинство мужчин стоят». Я вижу Дэна… маленьким человеком, сидящим в большом кресле и доминирующим над всей комнатой». Самыми привлекательными чертами его лица были зеленовато-голубые глаза, которые (похоже, это было обязательным условием для магнатов начала века) всегда описывались как «пронзительные». Дэниел Гуггенхайм также решил, что хочет доминировать в американской горнодобывающей отрасли. Его компании приносили миллион долларов в год, но с образованием American Smelting & Refining Company он впервые оказался в обороне. Его не столько интересовала «гармония», сколько победа.

В этот момент начинает складываться впечатление, что Адольф Льюисон возится, пока горит Рим. Занятый своими вечеринками, он, по-видимому, полагал, что огромные размеры его American Smelting & Refining Company и его компаньонов, Рокфеллера и Роджерса, позволят ему выиграть. Роджерс, похоже, тоже был в этом заблуждении, в то время как Рокфеллер, как это часто бывало, оставлял все на Роджерса. Дэниел Гуггенхайм тем временем предпринял несколько смелых шагов. Он привлек в свою команду спекулянта Уильяма К. Уитни, который женился на сестре Оливера Х. Пейна, крупного акционера Standard Oil. У Уитни был спекулятивный капитал, который можно было потратить. Далее Гуггенхайму улыбнулась удача. Забастовка вывела из строя ряд предприятий American Smelting & Refining Company, что сделало траст временно уязвимым. Дэн Гуггенхайм воспользовался этим обстоятельством, выпустив на рынок кучу свинца и вынудив трест продавать его ниже себестоимости. Дэн начал скупать акции A S & R. В декабре 1900 г. траст сделал Дэну Гуггенхайму еще одно предложение выкупить его, но на этот раз траст вел дело от слабости. Гуггенхайм знал об этом и воспользовался этим. Он объявил, что будет продавать за 45,2 млн. долл. И за эту цену трест получит все имущество Гуггенхайма, кроме самых лучших — колорадских и мексиканских рудников и геологоразведочной компании. Вместе с остальными объектами доставались и Гуггенхаймы. Таким образом, Американская плавильная и перерабатывающая компания сразу стала компанией Гуггенхаймов. Дэниел Гуггенхайм стал президентом, а четверо других Гуггенхаймов вошли в совет директоров. Все произошло настолько быстро, что казалось ловкостью рук.

Ошеломленные, Роджерс и Льюисоны поняли, что произошло «невозможное». Выкупив Гуггенхаймов, они одновременно поставили Гуггенхаймов во главе компании. Селигманы на этот раз были в восторге; они возглавили синдикат, который вывел на рынок первую эмиссию A S & R — размещение по номиналу привилегированных акций на сумму 40 млн. долларов, которые были проданы с большой легкостью.

Теперь группа Роджерса-Льюисона попыталась нанести ответный удар. Они наняли Дэвида Ламара, одного из нескольких спекулянтов, получивших титул «Волк с Уолл-стрит», и велели ему снижать цену на акции A S & R до тех пор, пока компания не будет разрушена. Но у Гуггенхаймов был Уитни, который был не менее влиятельным спекулянтом, чем Ламар, и которому было предписано делать все наоборот. В итоге битва двух спекулятивных волков закончилась практически вничью. Акции упали всего на семь пунктов, и Гуггенхаймы устояли. Далее Роджерс и Льюисоны обратились в суд. Закон, конечно, был в пользу группы Роджерса, но когда Гуггенхаймы предложили пойти на компромисс, результат компромисса, похоже, оказался еще более благоприятным для Гуггенхаймов. Когда дым от судебного процесса рассеялся, председателем совета директоров American Smelting & Refining Company был Даниэль Гуггенхайм, казначеем — его брат Саймон, а еще три брата по-прежнему входили в совет директоров.

Получение контроля над A S & R стало величайшим событием в карьере Гуггенхаймов. Он сделал их мировыми королями горнодобывающей промышленности, и с тех пор состояние Гуггенхаймов росло с той самовоспроизводящейся силой, которой часто обладают деньги. Адольф Льюисон тем временем все еще владел своими акциями A S & R. То, что он проиграл битву, казалось, не имело никакого значения. В какой-то решающий момент он просто потерял к ней интерес. Он не был таким уж приобретателем. Кроме того, он был слишком занят тем, что тратил и наслаждался своими миллионами.

Финансовые историки называют борьбу Гуггенхайма и Льюисона за контроль над медной промышленностью «битвой эпических масштабов». Но с точки зрения того, как весело обе семьи распорядились своими состояниями впоследствии, кажется, что все это было просто забавой.

В Нью-Йорке вальс и два шага постепенно вытеснялись с танцплощадки регтаймом таких танцев, как индюшачья рысь, медведь-гризли, объятия кролика и латиноамериканский Maxixe. Вскоре под свист стали подниматься женские юбки, а на шляпах размером с зонтик появились чучела птиц. Даже «знатные люди», как утверждалось, появлялись в брюках с пегим верхом, ботинках с двумя пуговицами и шлепанцах.

Точнее, некоторые выдающиеся люди. Гуггенхаймы отказались быть лидерами моды и остались консерваторами, одной ногой стоящими в XIX веке. Шел последний из грандиозных балов миссис Астор — балов, в которых публика все равно не принимала участия. Но балы и друзья миссис Астор выполнили свою функцию. Если нееврейское общество в Нью-Йорке, казалось, становилось все более раздробленным и корыстным, то еврейское общество могло успокоить себя тем, что оно становится все более солидным и ответственным. «Общество миссис Астор, — писал один из собравшихся, — было совсем не таким, как наше. Можно сказать, что ее общество было противоположным. Ее общество было основано на публичности, показухе, жестокости и стремлении. Наша же была основана на семье и спокойном наслаждении любимыми людьми». Это разумная оценка. Исключительность была взаимной и обоюдоострой. Если языческое общество предпочитало быть ярким, то еврейская толпа была незаметной.

«Незаметность» вообще стала ключевым понятием в жизни немецких евреев. Именно для того, чтобы быть незаметными, Мейер и Барбара Гуггенхайм, а также многие другие отказались от ортодоксальности своих родителей, стали реформированными (или менее заметными) евреями и присоединились к немецкому еврейскому храму Эману-Эль. Чтобы быть незаметными, многие Гуггенхаймы поселились в больших, но безымянных особняках в менее фешенебельном Вест-Сайде. Незаметность была синонимом благопристойности. Если Мейер Гуггенхайм проезжал по парку в санях или карете, он ехал один, сам управляя вожжами, избегая демонстративного присутствия кучера и лакеев. Существовало почти эмпирическое правило: чем богаче человек, тем более приличным и незаметным он старался быть[40].

Конечно, с таким состоянием, как у Гуггенхаймов, быть незаметным было трудновато. Кроме того, в случае с Гуггенхаймами сказывалась их невезучая способность создавать скандалы. 1900 год стал в Америке началом нового отношения к любви и сексу. Это была эпоха содержанок, и, естественно, предполагалось, что у каждого состоятельного мужчины есть такая женщина. (Газеты посвящали целые метры болтливой прессы тому или иному джентльмену из знатной семьи, который был «мельком» замечен с той или иной «фигуристой мисс» или «пушинкой». Общество, как языческое, так и еврейское, гудело от перешептываний о «любовных романах», «любовницах» и любовниках. Похоже, это касалось даже маленьких детей, ведь маленькой Пегги Гуггенхайм было всего семь лет, когда она сказала своему отцу Бенджамину: «Папа, у тебя, наверное, есть любовница, раз ты так часто ночуешь дома» — и была изгнана из-за обеденного стола.

Барбара Гуггенхайм умерла в 1900 г., и вскоре после этого появилась женщина по имени Ханна Макнамара, сорока пяти лет, которая заявила, что была любовницей Мейера в течение двадцати четырех лет, обвинила его в нарушении обещания и потребовала 100 000 долларов в качестве компенсации. Мейер отрицал все, включая ее утверждение о том, что она была домашней прислугой в доме Гуггенхайма. Он пошел настолько далеко, что предложил вознаграждение в размере 10 000 долл. тому, кто когда-либо видел его в присутствии истицы, и иск был отозван. Тем не менее, этот эпизод оставил впечатление, что семидесятилетний старик Мейер был грабителем, а Пегги Гуггенхайм в своей автобиографии писала: «Когда умерла моя бабушка, за дедом ухаживала его кухарка. Она, должно быть, была его любовницей». Пегги основывала это утверждение на том, что однажды видела, как кухарка «плакала обильными слезами», когда старый Мейер Гуггенхайм был болен.

Между тем у отца Пегги действительно было несколько любовниц (некоторые из которых после его смерти предъявили постыдные требования к его имуществу). Одна из них, формально называвшаяся «массажисткой», жила в его нью-йоркском доме; к подругам Бенджамина, очевидно, терпимо относилась его жена Флоретта. Другой была маркиза де Серутти, которую он содержал в Париже и всегда называл «Т.М.». (от The Marquise). Однажды, совершая свою обычную утреннюю прогулку в Булонском лесу, Бен и Флоретта Гуггенхайм столкнулись с Т.М., которая тоже гуляла. На ней был элегантный костюм, полностью сшитый из меха ягненка, и Флоретта отругала Бена за такую экстравагантность. «Вы совершенно правы, дорогая», — сказал Бенджамин и, чтобы поступить правильно, дал ей денег на покупку такого же костюма из ягненка для себя. (Флоретта, будучи практичной женщиной, взяла деньги и пополнила ими свой портфель акций). Хотя все остальные, в частности семья Флоретты, Селигманы, были в шоке от похождений Бена Гуггенхайма, он скорее наслаждался своей репутацией бабника. Однажды он сказал своему четырнадцатилетнему племяннику: «Никогда не занимайся любовью с женщиной до завтрака по двум причинам. Во-первых, это утомительно. Во-вторых, в течение дня ты можешь встретить другую, которая понравится тебе больше».

При всей своей веселости Бен не был столь терпим к деятельности своего брата Уильяма, последнего из сыновей Мейера, которого описывали как «одного Гуггенхайма слишком много», а также как «самого красивого из мальчиков». Безусловно, одной из проблем Уилла было ощущение, что он — остаток Гуггенхайма, а также убежденность в том, что он не похож на еврея. Он начал питать фантазию о том, что он не еврей, и где-то в это время придумал для себя другую личность, которую назвал Гейтенби Уильямс. Трудно сказать, восхищался ли Уилл Гуггенхайм Гэтенби Уильямсом больше, чем Гэтенби Уильямс Уиллом Гуггенхаймом; они были пожизненными поклонниками друг друга. Более того, Гейтенби написал благодарственную книгу об Уилле «в сотрудничестве с Чарльзом Монро Хитом», в которой Гейтенби говорит об Уилле, что все братья Гуггенхаймы, «кроме Бенджамина и его самого, были темнокожими», и что любой, увидев «светлый цвет лица и черты его лица… не смог бы предположить его семитское происхождение». Уилл, по словам Гейтенби, «был приятным на вид молодым человеком…. с хорошими пропорциями… Он держал себя прямо и с достоинством. Его руки были выразительны, а жесты указывали на утонченность…. Он был опрятно одет…. Его глаза были серовато-голубого цвета, губы сходились в ровную линию, но при этом казались необычайно чувствительными, что говорило о напряженной деятельности и обязанностях, которыми он долгое время занимался».

Одним из видов деятельности Уилла, о котором Гейтенби Уильямс любезно умалчивает, была его женитьба в 1900 г. на миссис Грейс Браун Герберт, разведенной женщине из Калифорнии. Уилл с гордостью привез свою невесту домой к отцу и братьям, которые сразу же узнали в ней «шикарную женщину видного ньюйоркца». Гуггенхаймы предъявили Уиллу ультиматум: избавиться от Грейс или лишиться наследства.

Это стоило семье 78 тыс. долл. наличными и поездки в Иллинойс для развода с Грейс, где, как надеялись, скандал не дойдет до нью-йоркских газет (так и случилось), но и это не стало концом. Уилл снова женился, у них родился ребенок, и Грейс снова объявилась, подав иск об аннулировании развода по причине мошенничества, поскольку ни она, ни Уилл не проживали на тот момент в Иллинойсе. Если бы Грейс выиграла этот иск, она сделала бы Уилла не только участником мошенничества, но и двоеженцем, а также незаконнорожденным его сыном. К счастью, дело Грейс было прекращено без дополнительных затрат для Гуггенхаймов.

Когда вышла в свет книга Гейтенби Уильямса «Уильям Гуггенхайм: история авантюрной карьеры», несколько человек обратили внимание на то, что издатель, компания Lone Voice Publishing Company, имеет тот же адрес, что и Уилл Гуггенхайм, — 3 Riverside Drive. Однако гордость за свое авторство возобладала, когда Уилл готовил свою биографию «Кто есть кто», и в абзаце Уилла было написано следующее: «Автор: Уильям Гуггенхайм (под псевдонимом Гейтенби Уильямс)».

Некоторые Гуггенхаймы были менее незаметны, чем другие. Бенджамин Гуггенхайм приобрел роскошный дом на углу Пятой авеню и Семьдесят второй улицы с мраморной прихожей с фонтаном и чучелом американского лысого орла на стене напротив двойной входной двери, расправившего крылья в полете и прикрепленного к мраморной стене латунными цепями. Орел был собственным штрихом г-на Гуггенхайма. Он сам подстрелил его в августе этого года у себя дома в Адирондаках. Когда ему указывали на то, что стрелять в американских лысых орлов, а также набивать их чучела запрещено законом, он возражал, что ему никогда не говорили о таком законе, а когда он отнес птицу таксидермисту, тот просто сказал: «Как скажете, мистер Гуггенхайм!».

Наверху находился «салон Луи Сейза», украшенный высокими зеркалами, гобеленовыми стенами и гобеленовой мебелью, а также концертным роялем. А на полу лежал огромный ковер из медвежьей шкуры с раскрытой в злобном оскале пастью. Зубы вечно выпадали, а иногда и язык, что приводило в замешательство, но медведь нравился и г-ну Гуггенхайму, поэтому он остался среди позолоченных стульев и столов эпохи Людовика XVI. Центральная гостиная, где миссис Гуггенхайм приглашала своих подруг на чай, была украшена огромным гобеленом от пола до потолка, изображающим триумфальный въезд Александра Македонского в Рим.

Гуггенхаймы, как оказалось, никогда не умели делать все с той легкостью или хотя бы с той попыткой легкости, с которой это делали другие люди. Например, путешествуя, Гуггенхаймы, казалось, никогда не понимали, что такое чаевые. Когда они переезжали из одного грандиозного европейского курорта в другой, мстительные носильщики и посыльные рисовали мелом на чемоданах и сундуках Гуггенхаймов многозначительные символы, а Гуггенхаймы так и не поняли, почему их багаж постоянно роняли, мяли и теряли.

Бенджамин Гуггенхайм — тот самый Гуггенхайм на «Титанике», который отказался от предложения плачущего стюарда надеть спасательный жилет, а вместо этого отправился в свою каюту и переоделся в вечернюю одежду, чтобы пойти на дно как джентльмен. Кроме того, он настоял на том, чтобы его молодой камердинер сделал то же самое, и, когда женщина входила в одну из спасательных шлюпок, Бен Гуггенхайм вложил ей в руку записку следующего содержания: «Если со мной что-нибудь случится, передайте моей жене, что я сделал все возможное, чтобы выполнить свой долг»[41].

Но сделал ли он все возможное? В устоявшихся сплетнях о Гуггенхаймах говорится, что выжившая пассажирка «Титаника» ехала как «миссис Бенджамин Гуггенхайм», и ее опознали как «молодую белокурую певицу». Семья неоднократно отмечала, что в списке пассажиров «Титаника» такого имени нет. Тем не менее Пегги Гуггенхайм рассказывала о том, какое потрясение испытала, когда, еще не зная о смерти отца, спустилась по трапу на пирс, чтобы встретить выживших на «Карпатии», и увидела любовницу своего отца.

Брат Бена Уилл (или «Гейтенби Уильямс») оказался не намного удачливее в том, что касалось женщин и известности. Расставшись со второй женой, Уилл «вернулся к своей старой любви — театру, взяв себе в протеже целую череду шоу-герлз». Его протеже часто проводили неофициальные пресс-конференции, и одна из этих девушек, актриса, игравшая в «Баллиху», рассказала журналистам, что познакомилась с Уиллом, потому что «читала экземпляр «Литературного дайджеста», и это привлекло его внимание». После смерти Уилла все его состояние было завещано «Мисс Америке» 1929 г., «Мисс Коннектикут» 1930 г. и еще двум девушкам из шоу-бизнеса примерно того же возраста. Газеты с жадностью обсуждали, сколько миллионов разделят эти четыре девушки, но, увы, вторая жена Уилла, с которой он не успел развестись, имела право на наследство. Кроме того, само наследство было значительно истощено тратами Уилла. Четыре молодые леди разделили между собой всего 5 229 долларов.

Но самым эффектным плейбоем из всех Гуггенхаймов был сын Дэна Гуггенхайма, Мейер Роберт. У М. Роберта было в общей сложности четыре жены, и в какой-то момент, женившись на второй, он стал католиком. («Я в восторге», — сказал тогда Дэн Гуггенхайм. «Мой сын всегда был очень плохим евреем. Надеюсь, из него сделают лучшего католика»). В любом случае, католиком он оставался недолго. М. Роберт недолго был американским послом в Португалии. Когда португальское правительство отправило его на родину как персону нон грата, он посмеялся над этим, сказав, что все произошло из-за того, что он случайно уронил чайную ложку на платье одной португальской дамы. Свидетели этого события, однако, утверждают, что из-за упавшей чайной ложки Роберта Гуггенхайма не вышвырнули бы из Португалии, если бы он не стал так настойчиво гоняться за столовым серебром руками. Его четвертой женой стала известная вашингтонская хозяйка Полли Гуггенхайм, ныне миссис Джон А. Логан, которая относилась к своенравию своего мужа с терпимым юмором. После смерти Роберта Гуггенхайма его имя вновь всплыло в газетах. Федеральное правительство хотело взыскать около 169 548 долл. налогов, которые, по его мнению, должны были быть уплачены за подарки наличными, драгоценностями и «сравнительно скромным домом в Джорджтауне», сделанные «неустановленной женщине-другу».

В этот момент вспомнили, что М. Роберт Гуггенхайм умер вечером, садясь в такси у сравнительно скромного дома в Джорджтауне, после того как поужинал там со своим другом.

35. НОЧНАЯ РУБАШКА МЕСЬЕ ЖУРНЕ

К 1900 году в Нью-Йорке появилось как минимум два важных средства передачи светских новостей, ни одно из которых не было абсолютно надежным. Одним из них была еженедельная газета сплетен под названием «Городские темы». Вторым был телефон. Town Topics был почти полностью посвящен эпатажным похождениям Вандербильтов, Веббов, Уитни, Гоэлетов, Гулдов, Морганов, Хантингтонов, Швабов и Райанов. Издание драматизировало тот факт, что принадлежность к «обществу» имеет определенные недостатки, поскольку «Town Topics» получал значительный доход за счет простого вымогательства: если Вандербильт, Уэбб, Уитни, Гоулт, Гулд, Морган, Хантингтон, Шваб или Райан не хотели, чтобы его очередная выходка была напечатана, он должен был заплатить. Поскольку они не считались обществом, семьи толпы были милосердно пощажены (хотя к Джимми Спейеру однажды подошел «представитель» Town Topics и галантно заявил: «Мне все равно, что вы обо мне напишете, лишь бы не говорили ничего неприятного о моей жене»). Его оставили в покое).

Тем временем благодаря телефону сплетни распространялись быстрее и эффективнее, чем когда-либо прежде. Большинство женщин той эпохи проводили у телефона не менее двух третей каждого утра, и многие считали, что не могут начать свой день, пока не покончат с телефонными разговорами. И все сразу (или так казалось) — с девяти до полудня телефонные линии верхнего города были заняты разговорами о любовницах, любовниках, шоу-герлз и скандалах. Фрида Шифф Варбург, как вспоминают ее дети, «выглядела так, словно ее протащили через сучок», когда она выходила из утреннего телефонного разговора. И вполне возможно, что так оно и было.

Сколько из этих романов и жутких историй было реальностью, а сколько — выдумкой, конечно, остается под большим вопросом. Слово «любовница» стало настолько привычным, что любая женщина, с которой мужчина разговаривал в пятницу вечером в Schiff, к утру субботы могла быть названа его любовницей. Однажды госпожа Альфред Либманн, жена пивовара, обедала со своей подругой Хульдой Лашанской, концертной певицей. Госпожа Лашанская по-девичьи сказала госпоже Либманн при встрече, что к ним может присоединиться «кавалер». И кто же появился, как не гламурный «Черный принц» — Феликс Варбург! Скандал! Новости об этом романе и «любовнице» еще несколько дней заполняли телефонные разговоры. Но, поскольку обед проходил в узком кругу, за его пределы новости не попали. (А Лашанская, между тем, была еще и хорошей подругой Фриды Варбург, что делало ситуацию похожей на бурю в чайнике).

Иногда, как это было принято в ту эпоху, когда разводы «не делались», за исключением экстренных случаев, подобных Гуггенхайму, любовница действительно входила в семью и становилась, по выражению Мэри Маккарти, «другом семьи». В других случаях это оказывалось непросто, и вокруг постоянно возникали уязвленные чувства. Были мужья и жены, которые, хотя и путешествовали и развлекались вместе, никогда не разговаривали, были пары, которые, хотя и ходили на одни и те же званые вечера, не разговаривали с другими парами о делах сердечных.

Среди них был один очень любимый всеми человек, жена которого, как вдруг стало известно, завела любовника, причем женатого. В итоге роман закончился, а через некоторое время молодая жена умерла. Хотя можно было бы считать, что на этом все закончилось, но это не так, и было созвано семейное совещание, на котором решался вопрос о том, что делать с шокирующим отношением покойной жены к своему мужу при жизни. В ее столе был произведен обыск, и, конечно, нашлись письма, которые «доказывали» ее вину. Они были упакованы и отправлены не отправителю, а его жене как «доказательство» его поведения. Затем было сочтено необходимым рассказать о проступках матери маленьким детям покойной жены. Этот обмен информацией был жестким, но в то же время и защитным, ведь где теперь еще можно было поговорить? Все прошло по кругу, и все «в кругу семьи».

Не все дела можно было завершить с такой хирургической аккуратностью, что и продемонстрировала другая досадная «семейная проблема», связанная, как ни странно, с Селигманами. К началу века с этим элегантным и несомненным семейством, хотя оно существует дольше других, было связано совсем немного скандалов. У них была своя «особая ветвь», но в остальном они казались безмятежно выше тех невзгод, которые выпали на долю других. На самом деле это казалось несправедливым, и Селигманы за это обижались.

В 1900 году «фанера» Селигманов начала трескаться. Альфред Линкольн Селигман, пятый и последний сын Джозефа, как и многие его братья и кузены, как два сына Соломона — Джим и Моррис Лоеб, как Бен и Уилл Гуггенхайм, не интересовался бизнесом и был больше склонен к тому, чтобы быть джентльменом на досуге. Альфред был общительным и мягким человеком с дилетантским интересом к искусству. Он прекрасно играл на виолончели, а также был скульптором-любителем. Он очень любил детей, хотя у них с женой их не было, и подарил Нью-Йорку очаровательный памятник — бронзовую статую в Морнингсайд-парке на 114-й улице, изображающую олененка, притаившегося под камнем, над которым склонился свирепый медведь. Надпись гласит:

Детям Нью-Йорка,

Подарено Альфредом Линкольном Селигманом,

вице-президентом Общества защиты национальных магистралей,

и установлен под их эгидой, 1914 г.

Положение олененка символизирует положение, в котором оказался Альфред четырнадцатью годами ранее. Он был женат на бывшей Флорин Арнольд, и они с женой считали себя «богемой». Они любили развлекать художников, писателей, композиторов и музыкантов в своей большой квартире в старом отеле Murray Hill. И, как писал покойный Джордж С. Хеллман в неопубликованном рассказе о Селигманах, «доброе сердце Альфреда билось с детской верой в доброту человеческой природы — верой настолько детской, настолько невероятно доверчивой, что она привела к первой глубокой трагедии семьи Селигманов». (Г-н Хеллман немного романтик, когда речь заходит о родственниках Селигманов).

В 1901 году, как помнят старые жители Нью-Йорка, произошел сильнейший пожар в отеле Murray Hill. Здание потрясла серия сильных взрывов, в коридорах лежали раненые и умирающие, большая часть гостиницы была разрушена. Но по какой-то причине пожар не затронул сорок первую улицу, а квартира Альфреда и Флорин находилась именно в этой северной части. В момент пожара Альфреда не было дома, но поблизости оказался племянник Селигмана, и, объяснив, что у него есть родственник, живущий в этом доме, он был пропущен через пожарные линии, чтобы проведать Флорин. (Г-н Хеллман не утверждает, что это был именно его племянник, но, судя по приведенным им свидетельствам, это вполне вероятно). «Он нашел Флорин, — пишет г-н Хеллман, — сидящей в своей гостиной. Она была одна, выглядела прекраснее, чем когда-либо, и оттенок волнения усиливал цвет ее персиковых щек». (Другими словами, в кризисной ситуации она проявляла совершенное селигмановское самообладание, а «оттенок волнения» можно объяснить тем, что она находилась в горящем здании, и шум взрывов, визг сирен и крики умирающих должны были вызывать у нее тревогу). Галантный мистер Хеллман не может удержаться, чтобы не добавить в этот момент: «Светловолосая, голубоглазая, с идеальным носом и ртом, Флорин Арнольд была одной из самых красивых нью-йоркских женщин».

Прекрасная Флорин Арнольд Селигман грациозно поднялась с кресла, поблагодарила своего молодого племянника за столь заботливый визит — «Но, как видите, я в полном порядке» — и затем сказала, почти задорно: «Я хочу показать вам, какими потрясающими были взрывы!».

Затем она провела его через свою спальню в смежную спальню и сказала: «Посмотрите, что случилось с ночной рубашкой месье Жорне!».

(Ночная рубашка, поясняет г-н Хеллман, — это то, что мужчины того времени носили вместо пижамы).

Племянник посмотрел на ночную рубашку. Явно мужская, она была сброшена силой взрыва с поверхности кровати, на которой, очевидно, лежала, и теперь свисала с потолка над кроватью, задрапированная хрустальной люстрой. Но это явление произвело на племянника меньшее впечатление, чем известие о том, что месье Жорне занимает спальню в квартире Селигманов по соседству с квартирой миссис Селигман, а спальня мистера Селигмана находится в другом конце коридора, за гостиной.

Месье Жорне — это Марсель Жорне, красивый французский оперный певец, который в это время исполнял ангажемент в Метрополитен-опере.

«Совершенно поразительно», — пробормотал молодой племянник, вспоминая при этом некоторые связанные с этим факты. Альфред и Флорин Селигман недавно вернулись из Калифорнии, путешествуя с Жорнетом, и вскоре должны были отправиться в Европу, опять же в сопровождении М. Жорнета. Очевидно, что сложилась «ситуация», которая требовала от семьи самого деликатного обращения.

В последующие дни после пожара Флорин продолжала рассказывать историю об удивительной летающей ночной рубашке, вела гостей в спальню Жорне, чтобы те посмотрели, где это произошло, не обращая внимания, видимо, на внешний вид вещи. Брови поднимались все выше и выше. Наконец, эта история достигла ушей старшего брата Альфреда Исаака и их сестры Фрэнсис, и было принято решение о необходимости конфиденциальной беседы с Альфредом.

«Конечно, Альфред, — сказали старшие Селигманы, — мы все очень любим Флорин, и мы знаем, что в этом нет ничего плохого. Но нам кажется, что вы были несколько… неосмотрительны».

Реакция Альфреда была настолько шокирующей, что остальные убедились в его искренности, когда он воскликнул: «Я не понимаю, о чем вы говорите!»

Исаак был более конкретен. «Вы недавно вернулись из Калифорнии, где путешествовали с Жорнетом. Теперь у него есть комната в вашей квартире. В следующую субботу вы вместе едете в Европу. Люди начинают говорить».

«Вы же не имеете в виду…» — задыхался Альфред.

«Конечно, нет», — сказал Исаак. «Но разговоры идут, и ты должен принять это во внимание. Это неудобно для всех нас».

«Но, Айк, — сказал Альфред, — ты не совсем понимаешь. Я так же предан Жорнету, как и Флорин».

«Конечно, — сказал Айк немного жестко, — и он мне тоже очень нравится. Но люди сплетничают больше, чем вы думаете».

Затем Исаак предложил решение. Альфред должен был пойти домой, не упоминая об их разговоре, и сказать Флорин, что из-за «напряженной деловой обстановки» он не сможет отправиться в Европу на субботнем пароходе. Жорнет уедет один. Разговор будет прекращен. С явной неохотой Альфред согласился.

Когда он обратился к Флорине с предложением изменить планы, Флорина заволновалась. Она рассчитывала на эту поездку. Она устала от Нью-Йорка и должна была попасть в Европу. Это было ее любимое судно. Она не поверила в сфабрикованную историю о «прессе бизнеса». У Альфреда не было никакого «бизнеса». Айзек управлял инвестиционным домом. Чем больше она протестовала, тем больше воодушевлялась.

Наконец, Альфред сказал: «Нравится тебе это или нет, но я решил, что в субботу мы не поплывем».

«Будем!» — закричала она. «По крайней мере, я!» Она разрыдалась и закричала: «Вы можете это знать! Жорнет — мой любовник!»

Пораженный, Альфред Селигман вышел из отеля «Мюррей Хилл». Он отправился жить к своей матери, которая в то время жила в одном доме с его сестрой Фрэнсис, и на несколько месяцев погрузился в страшную депрессию. Он часами сидел в кресле, отказываясь говорить и выходить из дома, смотрел в пространство, не видя никого. Временами на его глаза наворачивались слезы.

Тем временем семья Селигманов заняла разные стороны. Фрэнсис, хотя и любила Альфреда, обвиняла брата в распущенности и слепоте. Тетя Флорин, которая была замужем за одним из сыновей Джеймса Селигмана, также настаивала на том, что во всем виноват Альфред. Эдвин Селигман, чтобы спасти доброе имя семьи, возглавил стойкую группу селигманов, которые обвинили Флорин.

Глубокий разрыв между ветвями семьи Джеймса и Джозефа, начавшийся из-за религии и настояния Джеймса на том, чтобы на могиле Джозефа говорил раввин, и продолжавшийся из-за «семейного скелета» любовницы Джеймса, расширялся и углублялся по мере того, как задумывался самый страшный из возможных вариантов — развод Селигманов. «Можно представить, что это случится с такими людьми, как Гуги, — с отчаянием писала Генриетта Хеллман Селигман, — но не с нами!»

Когда адвокаты Селигманов начали готовить свои аргументы, судьба вмешалась в процесс. Флорин стало плохо, ее срочно доставили в больницу, где ей была сделана срочная операция, после чего у нее началось заражение крови. Умирая, она позвала к себе Альфреда. В слезах она рассказала ему, что роман с Жорне был не более чем «наваждением». По ее словам, это было так же, как мечта его кузины Анжелины о ее любовной связи с аптекарем Балчем. Она умоляла Альфреда простить ее, но на самом деле прощать было нечего. Она клялась, что Альфред был единственным мужчиной, которого она любила, и что она составила завещание, оставив ему все, что у нее было (это было правдой, и Альфред, в свою очередь, пожертвовал все, что она ему оставила, на благотворительность). Она умерла у него на руках.

Альфред продолжал жить, рисовать, лепить, играть на виолончели, работать в благотворительных организациях, занимающихся проблемами детей, и больше не женился. Через несколько лет он погиб в автомобильной катастрофе.

Флорин был похоронен в мавзолее Селигмана на Салемских полях. Несмотря на то, что вход туда был запрещен, М. Жорнету удавалось посещать мавзолей во время каждой своей поездки в Америку вплоть до самой смерти. Он всегда оставлял небольшой букет цветов у подножия мраморного антаблемента, носящего ее имя.

История Флорин имела красивый живописный, почти опереточный финал. А вот год спустя, когда сын Альберта Селигмана, Джесси II, застрелил свою «неверную» жену, а затем покончил с собой, все оказалось не так радужно[42].

Несмотря на то, что это было убийство внутри семьи и «внутри толпы», Селигманам, похоже, было трудно сохранить свое «социальное отличие».

36. ВЕЛИКАЯ БИТВА ЗА ДОМ 1109 ПО ПЯТОЙ АВЕНЮ

В 1904 году Якоб Шифф находился на пике своей карьеры. Летом того года он встретился в Лондоне с бароном Корэкиё Такахаси, финансовым комиссаром японского правительства и президентом Йокогамского спекулятивного банка. Суть встречи заключалась в том, что Японии необходимо было собрать не менее пяти миллионов фунтов стерлингов — в те времена, когда британский фунт стоил около шести долларов США, — для финансирования войны с Россией. Британия была политическим и торговым союзником Японии, но сейчас лондонские банкиры испытывали трудности с финансированием войны, а в Нью-Йорке шансы Японии на победу в войне считались ничтожными. В течение нескольких дней Шифф и Такахаси обсуждали проблемы Японии. Встреча закончилась тем, что Шифф согласился заняться займом. Как писала Фрида, «не столько интерес моего отца к Японии, сколько его ненависть к императорской России и ее антисемитской политике побудили его пойти на такой большой финансовый риск».

Шифф был возмущен царскими погромами и сделал ряд публичных заявлений, в которых назвал российское правительство «врагом человечества» и призвал к вооруженной революции против царя. Такахаси цитирует слова Шиффа: «Система правления… способная на такие жестокости и бесчинства как внутри страны, так и во внешних отношениях, должна быть перестроена с самого начала в интересах угнетенной расы, русского народа и всего мира… и стать наглядным уроком». Теперь Шифф взялся единолично содействовать этому процессу, помогая Японии выиграть ее войну.

Находясь в новом положении равного со своим старым противником Дж. П. Морганом, Шифф обратился к Моргану и Джорджу Ф. Бейкеру из Первого национального банка с предложением помочь Японии выиграть войну. Первого национального банка, предложив им присоединиться к займу. Когда они согласились, оставалось только убедить интересы Рокфеллера-Стиллмана и National City Bank. Поскольку Шифф и Морган выступили спонсорами займа, группа National City быстро согласилась принять в нем участие. Впервые в истории Япония смогла получить деньги за пределами Лондона, и потребовалось три крупных займа, организованных Шиффом, прежде чем Япония была объявлена победителем в 1905 году.

После этого началась длинная череда почестей, оказанных Шиффу. Англия тоже поддержала Японию, и король Эдуард VII пригласил Шиффа на обед в Букингемский дворец, где Шифф нашел короля «приятным человеком». Затем японский император попросил Шиффа приехать в Японию и получить одну из высших наград империи — второй орден «Священное сокровище». Шиффу предстояла личная аудиенция у самого микадо и обед в императорском дворце, где, как он с удовлетворением отметил, «император впервые пригласил иностранного частного лица на трапезу во дворец, до этого такой чести удостаивались только иностранные принцы». (Чем успешнее он становился, тем более формальным становился его литературный стиль).

Как великий американский железнодорожный финансист, он мог перемещаться по континентам так же грандиозно, как и по комнатам. Отправляясь из Нью-Йорка в Сан-Франциско, на первом этапе путешествия компания Шиффа разместилась в двух частных железнодорожных вагонах, а также в багажном и офицерском вагонах. Вместе с г-ном и г-жой Шифф были Эрнст Шифф, неженатый племянник, г-н и г-жа Альфред Хайдельбах (из компании Heidelbach, Ickelheimer Heidelbachs), г-н и г-жа Зигмунд Нойштадт (из компании Hallgarten & Company), г-н и г-жа Генри Бадж (Бадж был партнером г-на Шиффа в его первом брокерском бизнесе), по личной горничной для каждой дамы и дворецкий Шиффа Джозеф. Их сопровождали девяносто с лишним мест багажа, многие из которых были огромными чемоданами. Видимо, им было тесновато, потому что в Чикаго они прицепились к четвертому частному вагону — вагону-ресторану. Когда поезд Шиффа переходил с одной железнодорожной линии на другую, его торжественно встречали президенты и вице-президенты железных дорог, следившие за продвижением свиты.

Большая часть проплывающих мимо пейзажей показалась г-ну Шиффу неинтересной. Но, возможно, это объясняется тем, что по этикету в частном автомобиле полагается ехать с закрытыми шторами. Остановившись в Солт-Лейк-Сити, Шифф написал, что в нем «мало что примечательного и интересного, кроме скинии и храма, причем последний недоступен для тех, кто не принадлежит к мормонской церкви». В Сан-Франциско Гейдельбахи получили известие о болезни родственника и с сожалением были вынуждены вернуться в Нью-Йорк. Остальные члены группы сели на пароход S.S. Manchuria, где для них была отведена большая секция первого класса.

В Гонолулу г-н Шифф получил сообщение, что королева Лилиуокалани желает принять его и его спутницу. Шифф был не из тех, кто отказывается от приглашения королевы, хотя Лилиуокалани на тот момент была всего лишь бывшей королевой, но возникла небольшая трудность. Судно «Маньчжурия» должно было провести на Гавайях всего час или два, после чего отправиться на Восток, а приглашение королевы было сделано на следующее утро. Г-н Шифф обратился с этой проблемой к капитану, который в конце концов согласился задержать судно на Гавайях еще на шестнадцать часов. (Как отнеслись к этой задержке другие пассажиры «Маньчжурии», не сообщается).

Но и в этом случае все шло своим чередом. Приглашение на Queen было сделано на 9:30 утра. Капитан объяснил, что из-за приливов и отливов он не сможет задержать судно после 10 утра. И г-н Шифф, который не был так надежен в отношениях с пароходными компаниями, как с железными дорогами, стал очень нервничать, что судно поплывет без него. В шутку один из его собеседников предложил похитить одного из членов экипажа «Маньчжурии» и держать его у себя до окончания аудиенции. Шифф подумал, что это отличная идея, и без лишних слов приказал капитану «Маньчжурии» проводить их на «Королеву» — «в качестве заложника, чтобы быть уверенным, что их не бросят», как он объясняет в своем дневнике об этом путешествии. Якоб Шифф не любил возиться с каютными мальчишками.

Королева показалась ему «величественной пожилой коричневой дамой, окруженной несколькими фрейлинами, которые, как мы поняли, являются ее родственницами». Это, должно быть, показалось Шиффу, окруженному собственными родственниками, весьма уместным.[43] Было уже немного за десять, когда группа вернулась на борт корабля, который, как отмечает Шифф, «не мог без нас уйти».

Вечером за капитанским столом, где, конечно же, сидели Шиффы, г-н Шифф спросил: «Капитан, будет ли «Маньчжурия» заходить еще в какие-нибудь порты, где будут короли или королевы?»

«Нет!» — ответил капитан. «Нет! Нет!»

Остальная часть путешествия прошла без особых происшествий.

Шифф был волевым человеком и человеком традиций. Приехав на обед в японский императорский дворец, Шифф объявил начальнику протокола, что хочет произнести тост за императора. Начальник протокола в недоумении убеждал его не делать этого, поскольку при японском дворе тосты «не принято» произносить, император может неправильно понять. Тем не менее, когда гости расселись, Шифф встал и поднял бокал: «За Императора. Первого в войне, первого в мире, первого в сердцах своих соотечественников». К всеобщему облегчению, когда высказывание Шиффа было переведено, император выглядел довольным.

Не все высказывания Шиффа в Японии приводили к мирным решениям. Однажды за ужином г-н Шифф оказался рядом с пятнадцатилетней дочерью барона Такахаси, Вакико, и в ходе разговора сказал ей через переводчика: «Вы должны когда-нибудь приехать к нам в Нью-Йорк». Заявление Шиффа, очевидно, имело в Токио не меньший вес, чем на Уолл-стрит, так как на следующее утро барон с поклоном вошел в апартаменты Шиффов и сказал, что, хотя для молодой японской девушки крайне необычно покидать свой дом и страну в столь юном возрасте и совершать столь долгое и трудное путешествие в чужую страну, он, поскольку г-н Шифф оказался таким другом, согласен с ним. Шифф, проявивший себя таким другом Японии, согласился разрешить Вакико вернуться в Нью-Йорк вместе с Шиффами, но он искренне считал — и надеялся, что г-н Шифф поймет, — что Вакико не должна приезжать к Шиффам дольше, чем на три года.

«Мама, — писал г-н Шифф в своем дневнике, — считает, что мы берем на себя некоторую ответственность за девочку и ее образование, но мы решили взять эту ответственность на себя». Здесь есть намек на истерику Шиффа, поскольку он обычно был слишком осторожным стилистом, чтобы трижды употребить слово «ответственность» в одном предложении. А на самом деле произошло следующее: «мать» — Тереза Шифф — не протестовала так горячо ни против одного действия Джейкоба с тех пор, как он пригрозил ей переехать на Риверсайд-драйв. Но мистер Шифф оказался человеком слова. Вакико вступила в партию Шиффов, вернулась с ними в Америку, прожила с ними три года и получила здесь образование[44].

Тем временем у Фриды и Феликса Варбургов довольно быстро родилось пятеро детей, четверо из которых были бойкими мальчиками, и им стало тесновато в их доме на Семьдесят второй улице. К тому времени у них уже было довольно удобное летнее жилище в Уайт-Плейнс. Поместье, названное «Вудлендс», начиналось с тридцати акров, но Феликс, всегда любивший «прикидывать» свои владения, неоднократно увеличивал их площадь, пока она не составила около шестисот акров (Пенури Моррис Лоеб хотел назвать его «Манисанк»). Поместье было построено в стиле Тюдоров вокруг большой центральной башни, в нем был крытый бассейн, который одновременно являлся теплицей, заполненной орхидеями и тропическими растениями. Еще одна идея Феликса — «Президентские скамейки», серия деревянных скамеек, на каждой из которых выгравировано имя президента Соединенных Штатов, протянувшаяся вдоль пяти миль узкоколейных дорожек. (Скамейку Франклина Пирса, расположенную в дальнем углу участка, соседи постоянно воровали на дрова). Феликс любил открывающиеся виды и для их создания вырубал огромные просеки в окружающем лесу. Когда Нина и Пол Варбурги впервые увидели Вудлендс, Нина сказала, что он прекрасен, но ей хотелось бы иметь вид на воду, чтобы он напоминал ей о Кестерберге на Эльбе, где многие немецкие Варбурги проводили лето. Феликс тут же приказал вырубить еще один вид, на этот раз до самого пруда для гольфа в Scarsdale Country Club. (Нине это так понравилось, что они с Полом переехали жить туда и построили собственный дом в поместье, где Пол построил для нее прекрасный деревенский «кабинет под открытым небом» с собственным бассейном). Феликс был человеком неожиданных энтузиастов. Однажды Фрида сказала: «Было бы здорово арендовать двух коров, чтобы у нас было свое молоко для детей». «О!» — воскликнул Феликс, — «Я всегда хотел иметь стадо гернси». И они его приобрели.[45] Он также сделал несколько лунок для гольфа на поле для игры в поло, которое появилось примерно в то время, когда он строил свою подъездную дорогу.

А вот мистеру Шиффу Вудлендс не понравился. Вероятно, он завидовал тому, что Фриде и Феликсу там так нравится. Он становился очень грубым, когда молодая пара пыталась остаться в Вудлендсе после второй недели июня, когда он ожидал, что они присоединятся к нему на побережье Джерси. Всякий раз, приезжая в Уайт-Плейнс, он пренебрежительно отзывался об этом месте и говорил: «Жду не дождусь, когда дети подышат хорошим морским воздухом на Румсон-роуд». Кроме того, что еще больше нервировало Фриду, всякий раз, когда ее отец приезжал в Вудлендс, все шло наперекосяк: то жара, и колодцы пересыхали, то гроза, и отключалось электричество.

Но возражения г-на Шиффа против Вудлендса были пустяком по сравнению с тем, какой шум он поднял из-за нового плана Варбургов — построить себе новый дом в городе.

Пока его тесть путешествовал по Японии, Феликс купил участок земли размером 100 × 100 на пересечении Пятой авеню и Девяносто второй улицы, особенно красивый угол, выходящий на водохранилище Центрального парка. Феликс, со свойственной ему экспансивностью, любил готический стиль, всегда восхищался старым домом Флетчера на Семьдесят девятой улице и говорил: «Если я когда-нибудь построю дом, я хочу, чтобы архитектор этого дома спроектировал его». Архитектором дома Флетчера был К. П. Х. Гилберт, и, когда у него появилась своя собственность, Феликс нанял его.

Дом, спроектированный Гилбертом, должен был быть очень красивым. На первом этаже располагалась большая прихожая с примыкающей к ней «комнатой офортов», где должна была храниться коллекция печатных изданий Феликса, а также кухня и кладовые. На втором этаже располагались музыкальная комната, построенная вокруг электрического органа Aeolian, на котором играл Феликс; Красная комната для размещения итальянских картин, в том числе «Мадонны с младенцем» Рафаэля; огромный зимний сад с витражными окнами; официальная столовая. На третьем этаже Гилберт разместил совместную гостиную для Фриды и Феликса, где у обоих были столы для хранения семейных фотографий и вечерних пятничных свечей; комнату для семейных завтраков; будуар Фриды и ванную комнату; их совместную спальню; гардеробную и ванную Феликса. На четвертом этаже располагались детские комнаты и школьный класс, а Феликс спроектировал сложную игрушечную электрическую железную дорогу, рельсы которой входили и выходили из дверей всех комнат этого этажа. Пятый этаж был занят площадкой для игры в сквош и комнатами для гостей (а позднее — картинной галереей Эдварда Варбурга). Шестой этаж и подвал занимали помещения для прислуги. Феликс также приобрел прилегающий участок, где задумал построить многоквартирный дом для родственников Варбургов, соединенный с главным домом пуповиной. (Этот план, однако, так и не был реализован).

Как только г-н Шифф узнал о планах Варбургов построить дом 1109 по Пятой авеню, он впал в одну из своих страшных яростей. Проблема заключалась в том, что никто, похоже, не знал, в чем заключаются его возражения. «Возможно, — сказала Фрида, — он злился из-за того, что мы не посоветовались с ним. Возможно, он чувствовал, что мы делаем это за его спиной». В то время он отрицал это. Ближе всего к тому, чтобы сформулировать свои возражения, он сказал: «Это бросается в глаза. Если молодая пара построит такой богато украшенный дом прямо на Пятой авеню, это еще больше усилит социальный антисемитизм в Нью-Йорке». Но в этом не было особого смысла. У самого Шиффа тоже был богато украшенный дом на Пятой авеню, всего в нескольких кварталах к югу, да еще и новый. Он приобрел дом № 965, а когда его сын женился на Адель Нойштадт, он подарил дом № 932 Морти в качестве свадебного подарка, который заметил: «Приятно владеть домом, в котором меня так часто шлепали». По сути дела, Шифф возглавил шествие толпы на Пятую авеню.

По мере строительства дома 1109 Феликсу становилось все труднее — он вынужден был целыми днями терпеть своего тестя в офисе Kuhn, Loeb. Дом стал закрытой темой для обсуждения, а атмосфера между ними — ледяной. В какой-то момент Феликс признался Фриде: «Я просто не думаю, что смогу дальше работать с твоим отцом при таких обстоятельствах», и Феликс пошел к Шиффу с предложением об отставке. Господин Шифф, глядя на него, сказал: «Если ты уйдешь из этой компании, я позабочусь о том, чтобы ты больше никогда не работал нигде в Америке». Это была серьезная угроза, и Джейкоб был человеком, способным ее выполнить.

Ситуация для Фриды была не легче. Отец не хотел обсуждать с ней этот дом. Хотя каждое воскресное утро он проходил мимо места строительства вместе с Сэмюэлем Саксом по дороге в больницу Монтефиоре, где они ритуально навещали пациентов и проверяли состояние одной из своих любимых благотворительных организаций, когда он подходил к углу Девяносто второй улицы, он обязательно поворачивал голову в противоположную сторону. Наконец, отчаявшись, Фрида сказала: «Возможно, его так расстраивает то, что это готика. Может быть, ему больше понравится, если мы изменим ее на стиль Ренессанса». С этим предложением она обратилась к Гилберту, но тот заметил, что, поскольку наружные стены уже построены, менять тему поздновато.

Строительство дома было завершено осенью 1908 года, то есть через год. К счастью, Шиффы находились в Европе, когда пришло время Фриде и Феликсу переезжать в дом, поэтому они были избавлены от необходимости приглашать Якоба принять участие в этом процессе. Они решили переехать в день рождения своего сына Фредерика, 14 октября. Но, оказавшись в доме, Фрида столкнулась с вопросом, что может произойти, когда отец вернется в Нью-Йорк. Она была уверена, что он больше никогда не будет с ней разговаривать. В ночь перед его приездом она не могла уснуть от волнения, а на следующее утро была слишком больна, устала и напугана, чтобы пойти на пристань встречать родителей, как она всегда делала. Феликс отправился один.

После обеда к ней зашел отец. Его провели в дом 1109 по Пятой авеню и подняли в спальню. Он просидел на кровати рядом с ней больше часа, рассказывая о том, как провел лето в Европе, ни разу не упомянув о том, что живет в новом доме.

Но на следующий день Фриде принесли записку. В ней говорилось следующее: «Мы с мамой желаем тебе большого счастья в твоем новом доме. Хотя он показался мне очень полным, но, наверное, есть что-то, что Вам еще нужно, и мы надеемся, что этот чек поможет Вам». Записка не была подписана, но чек, конечно, был. Он был на сумму 25 000 долларов.

Некоторые ночные сторожа особняка Варбургов, в котором сейчас находится Еврейский музей, утверждают, что в доме водятся привидения. Озорной призрак по ночам патрулирует галереи, грохоча витринами. Если это так, то, скорее всего, это беспокойная тень Якова Х. Шиффа, пытающегося найти свою дочь.

37. «ОСТРОУМНЫЕ И ИНТЕРЕСНЫЕ ЛИЧНОСТИ»

В 1870 г. число евреев в Нью-Йорке оценивалось в восемьдесят тысяч человек, что составляло менее 9 % населения города; как таковые они были не более чем объектом случайного любопытства. К 1907 г. в город ежегодно прибывало девяносто тысяч евреев, в основном из России и Польши. (Поскольку русские и поляки казались неотличимыми друг от друга, их всех объединяли в группу «русские»). Еврейское население города составляло около миллиона человек, или примерно 25 % от общего числа жителей. К 1915 году их будет почти полтора миллиона, или 28 %. Эта статистика поставила перед американизированными немецкими евреями Нью-Йорка самую острую и болезненную проблему, с которой они когда-либо сталкивались, и между немцами и русскими, между верхним городом, где жили немцы, и нижним Ист-Сайдом образовался глубокий раскол.

В царской России 1870-1880-х годов жизнь евреев стала невыносимой. Огромное гетто, известное как Палеопас, включавшее в себя Украину, Белоруссию, Литву и большую часть Польши, превратилось в трясину всепоглощающей нищеты, да и положение евреев, живших за пределами Палеопас, было не намного лучше. В 1880-х годах тирания над евреями была узаконена Майскими законами, которые запрещали евреям владеть или арендовать землю за пределами городов и поселков и не рекомендовали им жить в деревнях. Усиление экономического давления вызвало «стихийные» вспышки 1881 г., резню в Кишиневе в 1903 г. и последовавшие за ней массовые и жестокие погромы. В 1891 г. тысячи евреев были без предупреждения высланы из Москвы, Санкт-Петербурга и Киева, а шесть лет спустя, когда правительство захватило и монополизировало торговлю спиртными напитками, тысячи еврейских трактирщиков и рестораторов были выброшены из бизнеса.

Одной из причин погромов, конечно же, были отчаянные и в основном безуспешные попытки еврейских рабочих организовать профессиональные и рабочие союзы. В 1897 г. была организована Всеобщая лига еврейских рабочих России, Польши и Литвы — Der Algemainer Iddisher Arbeter Bund, которая в течение последующих трех лет возглавила несколько сотен забастовок сапожников, портных, щеточников, квилтеров, слесарей и ткачей, работавших по восемнадцать часов в день за зарплату от двух до трех рублей в неделю. Но многие из этих забастовок были отмечены насилием, кровопролитием и арестами. В первые годы ХХ века по политическим мотивам были арестованы тысячи человек, большинство из них — евреи. В 1904 г. из тридцати тысяч организованных еврейских рабочих почти шестая часть была брошена в тюрьмы или сослана в Сибирь. Палестина превратилась в очаг революционной активности. Революция 1905 года, казалось, перечеркнула все надежды. Единственным выходом было бегство в Америку, страну свободных людей.

За период с 1870 по 1905 год более трети евреев Восточной Европы покинули свои дома. Более 90 % из них приехали в США, и большинство из них поселилось в Нью-Йорке.

В Нью-Йорке они нашли небольшую, устоявшуюся, американизированную колонию немецких еврейских семей, солидных, с хорошим достатком, капиталистическим мировоззрением и богатством. По сути, они нашли то, что сами немцы нашли в сефардах за пятьдесят лет до этого. Новоприбывшие из Восточной Европы были оборванными, грязными, бедняками, культурно энергичными, закаленными годами мучений, идеалистами и социалистами. За исключением одного факта — общей религии, немцы и русские не могли быть менее похожи друг на друга.

Для немцев старшего поколения, приобретших патину воспитанности и респектабельности, огромная масса хриплых голосов, «неотесанных, немытых» русских, имевших наглость называть себя евреями, а значит, братьями, была явным неудобством. Газетные публикации об «ужасных условиях жизни в еврейском квартале» на Нижнем Ист-Сайде с сообщениями о перенаселенности квартир, паразитах, мусоре, супружеских расстройствах, насилии, голоде и преступности были серьезной занозой в боку немецких евреев. Причисление себя к евреям вместе с «этими людьми» становилось все более неприятным. «Эти люди» были шумными, назойливыми, агрессивными — «отбросы Европы». Они создавали дурную славу всем. В этот период г-жа Соломон Лоеб советовала своим детям и внукам: «Когда едешь в поезде на короткие расстояния, никогда не спеши выходить, когда он подъезжает к твоей остановке. Люди подумают, что вы назойливый еврей». Адольф Ладенбург предупреждал своего шофера — и это должно было стать правилом жизни для всех членов семьи: «Никогда не пытайтесь проскочить сквозь поток машин. Жди своей очереди, прежде чем ехать. Чем строже он будет соблюдаться, тем лучше для всеобщего блага». И он повторил, чтобы подчеркнуть: «Всем хорошо». Обвиняя русских в антисемитизме, существовавшем в Нью-Йорке, немцы сами стали проявлять антисемитские настроения.

Немецкий еврейский антисемитизм начал формироваться, когда раввин храма Эману-Эль Кауфман Колер, восхваляя превосходство Германии, заявил, что немецкие корни означают «мир, свободу, прогресс и цивилизацию» и что немецкие евреи освободились от «оков средневековья», а их сознание «пропитано немецкими чувствами… больше не восточное». По странной логике немцы стали говорить о русских как о чем-то сродни «желтой опасности», а русский «ориентализм» стал постоянной темой. Немецкая еврейская пресса вторила им, говоря о «неамериканских путях» «диких азиатов» и называя русских евреев «кусочком восточной древности посреди постоянно прогрессирующей окцидентальной цивилизации». Американский иврит спрашивает: «Ждем ли мы естественного процесса ассимиляции между ориентализмом и американизмом? Возможно, этого никогда не произойдет». Газета Hebrew Standard заявила еще более категорично: «Тщательно акклиматизированный американский еврей… не имеет с ними ни религиозных, ни социальных, ни интеллектуальных симпатий. Он ближе к окружающим его христианским настроениям, чем к иудаизму этих жалких омраченных евреев». Да, русские действительно казались людьми с другим цветом кожи. Поскольку многие русские фамилии оканчивались на «ки», их называли «киками» — вклад немецких евреев в американский жаргон. (Считается, что немцы также изобрели термин «бохунк», обозначающий евреев из Богемии).

Оглядываясь по сторонам, русские иммигранты видели немецких евреев-миллионеров и быстро узнавали, что эти люди начинали как торговцы. Если это был путь к успеху, они его выбирали. Будущее торговцев в 1880-90-е годы было совсем не таким, как в 40-50-е годы, но русским евреям предстояло узнать это на собственном опыте. Русские евреи-торговцы с ранцами или за тележками выходили на улицы Манхэттена. В своих темных мешковатых костюмах, шляпах, галстуках-бабочках и с кудряшками-сосисками они скандировали ставший уже привычным уличный рефрен: «Suspendahs, collahbuttons, 'lastic, matches, hankeches — please, lady, buy!».

Не обошлось и без обидного вопроса о языке идиш, на котором говорили русские. Появились газеты на идиш, которые немцы осуждали как «социалистические» и даже хуже. Театр на идиш они называли «варварским». Сам идиш они называли «свинским жаргоном» и утверждали, что это «язык, понятный только польским и русским евреям». Но на самом деле идиш, который является иудео-немецким языком, был вполне понятен немцам, которые не были евреями. И все же идиш, как и вьюк пешего торговца, был еще одним символом похороненного прошлого. Идиш означал нищету, подлость, уродство юденгассе — все то, от чего немец хотел убежать.

В тот момент, когда казалось, что язык лежит в основе всей этой горечи, две молодые немецкие еврейские девушки заняли несколько иную позицию. Это были Алиса и Ирен Льюисон, дочери Леонарда Льюисона, которые заключили договор о том, что никогда не выйдут замуж, а посвятят свою жизнь благополучию евреев-иммигрантов и самой большой любви девушек — театру.[46] Девушки начали выделять средства на строительство Neighborhood Playhouse как штаб-квартиры исполнительских искусств в самом центре гетто Нижнего Ист-Сайда. Они планировали ставить пьесы на английском и идиш, но когда их первая пьеса «Дочь Иефтиха» была представлена на английском языке, идишская пресса обвинила девушек в том, что они обслуживают верхние кварталы и не поддерживают театр на идиш, в котором так нуждались и которого так не хватало иммигрантам. Хотя девушки продолжали представлять большинство пьес на английском языке, впоследствии в Neighborhood Playhouse было поставлено несколько пьес на идиш. В центре города, конечно, к сестрам относились как к скандальным бунтаркам, особенно когда узнали, что в их театре выступает группа «Фольксбюне» (спонсором «Фольксбюне» был «Социалистический» рабочий кружок). «Соседский театр» также дал возможность известному актеру-режиссеру Бен Ами впервые заявить о себе в США, хотя он не знал английского языка.

Для большинства обеспеченных немцев одним из самых пугающих моментов в русских была их заинтересованность в создании профсоюзов. Это угрожало карману немца, всегда самой уязвимой части анатомии любого богатого человека. Так для немцев верхнего города русские Нижнего Ист-Сайда стали врагами. Раскол между двумя лагерями усилился. Рабочий против босса, масса против класса, вульгарный против благовоспитанного, «иностранец» против «американца», русский против немца, еврей против еврея.

И все же, несмотря на то, что немцы буквально ничего не одобряли в русских, русских нельзя было игнорировать. Их просто было слишком много. Понятно, что немцы предпочли бы, чтобы русские никогда не приезжали, но они были. Некоторое время Объединенные еврейские благотворительные организации и Фонд барона де Хирша — фонд, созданный немецким капиталистом на сумму 493 тыс. фунтов стерлингов с целью помочь еврейским иммигрантам обосноваться в Америке, — осуществляли программы, направленные на то, чтобы убедить восточноевропейцев поселиться не в Нью-Йорке, а в другом месте. Эти организации, стараясь казаться благотворительными, указывали на то, что «деревенский воздух» Нью-Джерси или Катскиллов, несомненно, пойдет на пользу иммигрантам. Но успеха они не имели. В 1888 г. двести евреев были отправлены обратно в Европу в лодках для скота. Но что такое две сотни из сотен тысяч? Уптовладельцы, все более встревоженные, пытались добиться принятия в Вашингтоне законов, сдерживающих дальнейшую иммиграцию. Но остановить поток было невозможно.

Следующим логическим шагом, с точки зрения немцев, была попытка, по возможности, переделать этих потрепанных иммигрантов по «приемлемым», по мнению немцев, немецким образцам — отмыть иммигрантов, вытереть с них пыль и заставить их вести себя и выглядеть как можно более похожими на американцев. В Ист-Сайде были созданы поселенческие дома, первоначально представлявшие собой не более чем пункты дезинфекции. Объединенная еврейская благотворительная организация начала предоставлять иммигрантам бесплатный ночлег, питание и медицинское обслуживание, а также организовывала развлекательные мероприятия и лекции о манерах, морали, браке и опасностях социализма, призванные показать бедным русским неразумность их прежнего образа жизни. Когда беженцы переполнили Касл-Гарден и близлежащие постоялые дворы, нью-йоркский комиссар по делам эмиграции открыл здания на острове Уордс, а Якоб Шифф выделил 10 тыс. долл. на строительство вспомогательных казарм.

Другие вносили свой посильный вклад. Особо деятельной дамой того времени была г-жа Минни Луис, многословная женщина, чье богатырское тело было переполнено добрыми намерениями. Минни не совсем принадлежала к немецкой «толпе», занимавшей высокое общественное положение, но она представляла ее точку зрения. И если, поскольку у сефардов была Эмма Лазарус, немцам нужен был свой поэт, то Минни выполняла эту роль. В стихотворении, обращенном к русским иммигрантам, она объяснила «Что такое быть евреем». Она начала с того, что заявила, кем еврей не является:

Носить желтый значок, замки,

Длинный кафтан, низко склоненную голову,

В карманы неспровоцированные стучать

И шататься в подневольном страхе…

Не таков должен быть еврей.

Но, добавила она:

В рядах людей стоять

С благороднейшими стоять;

Помогать праву в каждой земле

Умом, силой, сердцем, молитвой…

Это и есть вечный еврей!

Иными словами, быть человеком, подобным Якобу Шиффу, Соломону Лоебу, Леманам, Варбургам, Селигманам, Льюисонам. Это был большой заказ. Якоб Шифф восхищался поэмой. Русские восхищались им меньше.

Минни Луис в накидке из каменной куницы стала привычной фигурой в Нижнем Ист-Сайде, где она раздавала печенье и призывала иммигрантов перестать говорить на идиш и отрезать свои кудри. Но для русских Минни стала объектом подозрений. В Нижнем Ист-Сайде ходили слухи, что она вовсе не еврейка, а христианская миссионерка.

Чтобы возвысить иммигранта до того уровня, который немцы считали своим, требовалось нечто большее, чем поэзия и печенье. И вот под руководством таких людей, как Якоб Шифф, начались масштабные филантропические программы. Как с горечью заметил американский иврит, «все мы должны осознать, что обязаны не только этим… единоверцам, но и самим себе, на которых наши соседи-язычники будут смотреть как на естественных спонсоров этих наших братьев». Немцы восприняли эту задачу с тяжелым коллективным вздохом, как бы принимая на себя бремя белого человека. Такова была атмосфера филантропии — деньги давались в основном, но неохотно, не из великого религиозного принципа «зедака», или благотворительности в ее высшей форме, даваемой из чистой любви, а из тяжелого, горького чувства обиды, неловкости и беспокойства о том, что подумают соседи. Многие состоятельные языческие семьи были привлечены к помощи немцам в их нелегком деле подъема русских. В 1890-х гг. миссис Рассел Сейдж, Уорнер Ван Норден и Генри Фиппс внесли значительный вклад в деятельность Объединенной еврейской благотворительной организации, а миссис Джозефина Шоу Лоуэлл основала свой комитет по оказанию помощи в Ист-Сайде, чтобы «устроить наших бедных евреев на работу и одеть бедных негров на Морских островах»[47].

По мере того как колеса филантропии начинали вращаться, увлекая за собой тяжелый груз обнищавшего человечества, дух благожелательности, который мог существовать в самом начале, становился все меньше. Филантропия стала чем-то очень близким к патронажу, когда немцы, господа-меценаты, раздавали средства бедным, несчастным, зависимым и опекаемым, новым «сгорбленным массам». Из десятинной системы сбора денег получилось нечто, до боли напоминающее налогообложение, и состоятельные немцы, которым в грубой форме объяснили, сколько они должны внести, выходили с собраний Объединенной еврейской благотворительной организации с красными и злыми лицами.

Неудивительно, что русские, получавшие эту помощь, без труда чувствовали дух, в котором она оказывалась. Социальные работники и следственные бригады из верхних кварталов города вторгались в Нижний Ист-Сайд, пробираясь через кварталы железнодорожных квартир, ворча о грязи и мусоре, задавая дерзкие вопросы личного характера — часто людям, которые в их собственном кругу считались людьми значительными. При этом немцев часто удивляло, что русские, приняв их щедрость, не всегда отвечали благодарностью. Как писала в 1894 году газета «Идише газетт»:

В филантропических учреждениях наших аристократических немецких евреев вы видите красивые кабинеты, столы, все убранство, но строгие и злые лица. Каждого бедняка допрашивают как преступника, смотрят на него свысока; каждый несчастный страдает от самоуничижения и дрожит как лист, как будто он стоит перед русским чиновником. Когда тот же русский еврей оказывается в учреждении русских евреев, каким бы бедным и маленьким ни было здание, оно кажется ему большим и уютным. Он чувствует себя как дома среди своих собратьев, которые говорят на его языке, понимают его мысли и чувствуют его сердце.

Увы, не исключено, что этот журналист говорит именно о таких немецких филантропах, как Якоб Шифф. Шиффу, при всей его щедрости, не хватало простоты. Его застегнутое на все пуговицы немецкое чувство превосходства было слишком велико. Когда он сталкивался с русским, его голубые глаза стекленели. Когда сын одного из немецких друзей Шиффа заявил, что влюбился и хочет жениться на русской девушке, его отец воскликнул: «Она, наверное, от тебя забеременела!».

Неудивительно, что по мере роста благосостояния еврейских семей в России они создавали благотворительные организации для заботы о своих близких. Нуждающиеся россияне стали отказываться от немецкой филантропии в пользу русской. Хотя Объединенные еврейские благотворительные организации выступали против этого, врачи Ист-Сайда организовали в 1906 г. Еврейский родильный дом, где еврейские матери могли быть уверены, что им подадут кошерную пищу (что немцы также не одобряли), и где отношения между врачом и пациентом были не отношениями благотворителя и нищего, а отношениями равенства. В верхней части города, в больнице Mount Sinai Hospital, хотя 90 % пациентов составляли восточноевропейцы, существовало правило, согласно которому восточноевропейцы не могли быть приняты в штат.

Некоторые семьи русских и польских евреев, начав зарабатывать деньги, попытались скопировать немецкую модель и приняли на себя немецкую манеру поведения. Они стали «Kalvarier Deitsch» и хвастались: «Mayn weib iz gevoren ah deitschke un ich bin gevoren ah deitsch». («Моя жена стала дамой, а я — джентльменом»). Но, несмотря на то что они пытались греться в лучах немецкой респектабельности, на них также смотрели свысока. Многие русские германизировали свои имена: Селиг стал Зигмундом и т. д. Другие брали немецкие фамилии, но часто это происходило потому, что с русской фамилией невозможно было получить кредит в немецком банке в центре города.[48] И каким бы успешным ни был русский, как бы ни старался он германизироваться, священный круг немецкого еврейского общества в центре города оказывался для него закрытым. Хотя немцы раздавали русским иммигрантам миллионы, они никогда не приглашали их на свои званые вечера, в клубы и на танцы.

Когда в редких случаях русские оказывались в немецком особняке на Пятой авеню, они реагировали на это с благоговением. У Феликса Варбурга, который был еще более филантропичен, чем его тесть Шифф, была личная шутка, которая забавляла его семью всякий раз, когда появлялся адресат его благотворительности. В детстве в Берлине, когда мимо проезжал автомобиль кайзера, он играл на своем клаксоне небольшую мелодию из четырех нот. В Германии шутили, что слова этой мелодии звучат как «Mit unserem Gelt» — «На наши деньги». Иногда в дом Варбургов приходил пенсионер с небольшим подарком для Феликса. Принимая его, Феликс напевал под нос мелодию. Это вызывало хихиканье его детей.

Однажды Феликс пригласил двух русских на встречу еврейских благотворительных организаций у себя дома. Он никогда не встречал их раньше, но знал, как их распознать. Это были те двое, которые пришли не в пиджаках. Он подслушал, как эта пара стояла перед одной из его итальянских картин и говорила: «Когда наступит коммунизм и произойдет раздел имущества, я надеюсь, что нарисую этот дом». Феликс подошел к неподобающе одетым мужчинам и обходительно сказал: «Когда наступит коммунизм и произойдет перераспределение собственности, я надеюсь, что если вам достанется мой дом, вы также пригласите меня быть вашим гостем, потому что мне это всегда нравилось», — и ушел.

Но Адольф Льюисон, который всегда был в чем-то индивидуалистом и часто совершал необычные, довольно удивительные поступки, однажды решил пригласить на обед в свой дом на Пятой авеню несколько семей русских евреев. Они пришли, и, к его удивлению и восторгу, они с русскими очень хорошо поладили. Публика была шокирована и спрашивала: «Как Адольф может так поступать?». Но Адольф защищал свой поступок и утверждал, что его русские друзья вовсе не хамы и не грубияны, а, напротив, «остроумные и интересные личности», с которыми он вел интеллектуальные беседы о музыке, литературе и искусстве. «Они прочитали больше Шекспира, чем я», — сказал он.

Но, несмотря на такие жесты, суровая стена между немецким и русским языками сохранялась. В начале 1900-х гг. группа евреев Ист-Сайда задумала создать Объединенную еврейскую общину «для объединения еврейских обществ и конгрегаций в Нью-Йорке». Но для того, чтобы хотя бы частично реализовать эту идею, потребовались события мирового и немыслимого масштаба.

38. РОМАН О СПРАВЕДЛИВОЙ ЖИЗНИ

Одним из самых ярких и известных молодых людей Нью-Йорка начала века был Джеймс Хейзен Хайд. Сокурсники по Гарварду прозвали его «сенокосом», но теперь, спустя пять лет после окончания колледжа, он уже не считался «сенокосом».

После смерти своего отца, Г. Б. Хайда, молодой человек в возрасте 23 лет стал хранителем страховки жизни на миллиард долларов и распоряжался сбережениями 600 тыс. человек, имевших полисы старшего Хайда в Equitable Life Assurance Society of the United States, «Защитнике вдов и сирот», крупнейшей страховой компании в стране. В казне Equitable находилось более 400 млн. долл. Молодой Хайд, чей отец создал компанию с нуля, владел 51 % ее акций.

Как только Equitable перешла в руки Джеймса Хейзена Хайда, он, учитывая огромные масштабы Equitable, стал директором сорока шести других корпораций, включая Метрополитен-оперу, но было ли у него достаточно интеллектуальных способностей, чтобы справиться с этими директорскими обязанностями, сомнительно. Его гораздо больше интересовали развлечения. У него был парикмахер, привезенный из Парижа, который стриг его и подравнивал бороду на французский манер, а в ресторанах, где он любил останавливаться, он размещал различных французских поваров, которым ничего не оставалось делать, как ждать момента, когда их работодатель заглянет к ним и пожелает какое-нибудь фирменное блюдо. Хайд обожал костюмированные балы, да и вообще всевозможные вечеринки. Он устроил бал-маскарад в ресторане «Шерри», который обошелся ему в 200 000 долларов. У него было загородное шато на Лонг-Айленде с частным «кабинетом» в конюшне, где он принимал «актрис» и других друзей, где «ставились французские костюмированные драмы и другие развлечения». Репортер парижской газеты «Фигаро» описал загородный офис Хайда как

комната, полная телефонов и электрических звонков, обставленная прекрасными коврами, старой мебелью красного дерева, спортивными фотографиями и гравюрами, тренерскими трофеями и охотничьими рогами; рядом с кабинетом находится кухня, что позволяет ему и его гостям приходить, когда им вздумается, и ужинать в конюшне свободнее и веселее, чем в замке; Я помню очень праздничный ужин, который мы устроили там, когда на термометре было пятнадцать градусов выше нуля, где дамы надели старые шляпы постильона или чепцы тореадора и дудели в охотничьи рожки, а все танцевали танец с пирожными.

Жизнь в городе была такой же яркой, как и в деревне, и другой репортер описывает, как щеголеватый молодой изысканный человек, направляясь в свою контору в Equitable, «лихо едет по центру города в своем личном кэбе, букет фиалок кивает на голове лошади, другой букет кивает на шляпе кучера, а третий букет дышит ладаном из петлицы самого молодого человека». При всем том — а может быть, и из-за всего этого — финансовое сообщество подозревало, что Хайд не имеет ни малейшего представления о том, как управлять страховой компанией. И они были совершенно правы. Среди многочисленных финансистов, которые сватались к нему после смерти отца, предлагая помочь управлять компанией и следить за тем, чтобы он «делал правильные вещи», первым, кто завоевал доверие Хайда, был Нед Гарриман. Вместе с Гарриманом, также желавшим помочь, пришли Джейкоб Шифф и Kuhn, Loeb & Company. В 1900 году Шифф был включен в состав правления Equitable.

Однако в делах Equitable были и другие люди, принимавшие самое активное участие. Это были Александеры — семья, отличавшаяся таким возрастом и знатностью, что они отвергли миссис Астор, которую считали «забавной маленькой выскочкой». Александры были настолько величественны, что предпочитали вообще не отождествлять себя с Нью-Йорком и называли себя «старой принстонской семьей». Александры были не только крупными держателями акций Equitable. Джеймс У. Александер, глава клана, был назначен старшим Хайдом попечителем имущества младшего Хайда до достижения им тридцатилетнего возраста и, как надеялись, благоразумия. По мнению г-на Александера, дела Джеймса Хейзена Хайда нуждались в серьезном управлении, чего, разумеется, не разделял молодой Хайд. Нед Гарриман заявил, что он твердо стоит на стороне Хайда, и сказал, что «не считает метод управления Equitable, предложенный Александерами, правильным».

Дж. П. Морган тем временем владел крупной долей в другой страховой компании — New York Life — и внимательно следил за событиями в Equitable. Морган хотел купить Equitable и присоединить ее к New York Life; он и его клиент Джим Хилл считали, что полумиллиардная казна Equitable может быть использована для финансирования железнодорожных предприятий, а это, конечно же, именно то, что Гарриман и Шифф имели в виду для своих железных дорог. Вскоре после назначения Шиффа в совет директоров Equitable страховая компания начала инвестировать в железнодорожные проекты, рекомендованные, что неудивительно, компанией Kuhn, Loeb.

Таким образом, борьба за контроль над Equitable и Hyde стала такой же, как и в случае с Northern Pacific: Морган и Хилл против Гарримана и Шиффа. Пятьдесят два директора Equitable начали принимать разные стороны.

Встревоженный ухудшением ситуации, Джеймс Александер вместе с другими сотрудниками компании составил протест, в котором потребовал, чтобы Хайд отказался от контроля над Equitable и чтобы компания была «взаимной», т. е. чтобы право выбора директоров было отобрано у Хайда и передано самим страхователям. (Однако Александр обладал большим влиянием на страхователей Equitable и поэтому в действительности хотел только того, чтобы иметь возможность самому голосовать по акциям Equitable).

Поскольку и группа Гарримана, и группа Моргана давили на Хайда, требуя продать им свою долю в Equitable, Хайд, возможно, чувствовал себя окруженным. Возможно, ему было просто все равно. В любом случае, по причинам, которые так и остались невыясненными, он неожиданно продал все свои акции Equitable спекулянту-одиночке по имени Томас Форчун Райан. Причем цена, которую Райан заплатил за контрольный пакет акций страховой империи, была поразительно мала — 2 500 000 долларов. А когда было объявлено, что дивидендный доход по этому пакету акций составляет всего 3 514 долл. в год, все стало казаться подозрительным. «Почему?» — воскликнула редакция New York World. «Каков реальный мотив?» На данный момент, когда группы Шиффа и Моргана молча удалились, никто не был готов ответить.

В последовавшей за этим буре угроз, порицаний, обвинений и претензий Джеймс Хейзен Хайд уехал в Париж. И больше не вернулся. В 1929 г. он снова ненадолго появился в новостях, когда стало известно, что в парижском ресторане Durand's в качестве десерта подают персик, фламбированный в кирше, под названием «Персик с приправой а-ля Джеймс Хейзен Хайд».

Уйдя, Хайд удобно избежал участия в последовавшем затем полномасштабном расследовании Комитетом Армстронга законодательного собрания штата Нью-Йорк операций с ценными бумагами крупных страховых компаний, в частности New York Life с Морганом в составе совета директоров и Equitable с Джейкобом Шиффом. Шифф, Морган, Гарриман и Хилл были вызваны в комитет и к его советнику по расследованиям Чарльзу Эвансу Хьюзу. Хьюз обнаружил ряд интересных фактов. Компания Моргана New York Life, чтобы скрыть тот факт, что она владеет акциями, и чтобы в годовом отчете можно было написать: «Компания не инвестирует ни в какие акции», выдала ряд фиктивных займов своим сотрудникам. Например, клерк по работе с облигациями получил кредит на сумму 1 857 000 долларов, а пятнадцатилетнему негру-посыльному, согласно отчетности компании, был предоставлен щедрый кредит в размере 1 150 000 долларов.

Хьюз был особенно заинтересован в продаже акций Джейкоба Шиффа компании Equitable. Согласно закону штата Нью-Йорк о страховании, директор страховой компании, получивший прибыль от «продажи или содействия в продаже акций или ценных бумаг такой корпорации, должен лишиться своей должности… и в дальнейшем не иметь права занимать такую должность в любой страховой корпорации». Спросил Хьюз, продавала ли фирма Kuhn, Loeb, партнером которой являлся г-н Шифф, какие-либо ценные бумаги компании Equitable, директором которой он являлся? Да, признал Шифф, продавал, но акции были надежными, а цены — справедливыми[49]. Многие из них принадлежали его любимым железным дорогам. Он добавил, что, в конце концов, его фирма продала Equitable акций «всего» на 49 704 408 долларов, и этот мизерный объем сделок был осуществлен за пять лет. Он также указал, что проданные Kuhn, Loeb акции на сумму 49 704 408 долларов составили «всего» 16 % от общего объема акций, купленных страховой компанией за тот же пятилетний период, и, наконец, самая необычная цифра в процентах — продажи на сумму 49 704 408 долларов составили «менее 3 %» от всего бизнеса Kuhn, Loeb. До этого Шифф никогда не раскрывал цифр, указывающих на масштабы Kuhn, Loeb. Теперь он это сделал. За пять лет, с 1900 по 1905 год, фирма продала ценных бумаг на сумму 1,75 млрд. долл. Это означает 350 млн. долл. в год. В те золотые времена до введения подоходного налога такие партнеры Kuhn, Loeb, как Шифф, Феликс Варбург и Отто Кан, должно быть, приносили домой очень хорошие чеки.

Скромное представление этих баснословных цифр, должно быть, удовлетворило комиссию Хьюза. По окончании расследования было отмечено, что Джейкоб Шифф «был одним из немногих людей, связанных с Equitable, которые остались невредимыми». Тем не менее, расследование привело к ужесточению правил страхования. И оно вскользь дало хотя бы одно объяснение тому, почему акции Equitable, которые Райан купил у Хайда за 2,5 млн. долл., приносили столь скудный дивидендный доход — 3514 долл. в год. Устав компании, как оказалось, предусматривал, что вся прибыль, за исключением 7 % от номинальной стоимости акций в размере 100 тыс. долларов, должна направляться страхователям. При этом сами акции могли использоваться как инструмент заимствования, обеспечивая кредиты, значительно превышающие их номинальную стоимость. Как отметила комиссия по расследованию: «Акции должны рассматриваться как огромное залоговое преимущество для тех, кто заинтересован в финансовых операциях». Томас Форчун Райан, очевидно, так и считал. Он купил огромный дом на Пятой авеню, пристроил к нему частную часовню, а соседний дом превратил в картинную галерею, которую заполнил гобеленами, лиможской эмалью и бюстами, в основном своими — тремя из них работы Родена.

Тем временем Якоб Шифф, как только закончилось расследование, тихо вышел из состава правления Equitable.

39. «ПРИЛАГАЮ ЧЕК НА 2 000 000 ДОЛЛАРОВ…»

Гламур в грандиозном, даже международном масштабе был представлен нью-йоркской публике в лице Отто Кана. Как и его друг и партнер Феликс Варбург, Кан был блат, и даже больше. Он был настолько великолепен в сарториальном плане, что, когда он предстал перед Сметной комиссией Нью-Йорка, чтобы представить бюджетный план города, газета New York World посвятила полколонки его высказываниям и три четверти колонки — описанию его одежды: жемчужно-серый фасон, кашемировые брюки, заколка из черной жемчужины размером с яйцо, даже крошечная орхидея в петлице.

Через Отто Кана еврейская и языческая элита города начнет новые отношения, и для этого Кан появился как раз в нужный момент. Когда в 1908 году умерла миссис Астор, было сказано, что «с ней ушла не только социальная династия, но и вся идея наследственного или иным образом произвольного социального превосходства в Америке; с ней, действительно, ушло «общество» в старом смысле этого слова». Более тридцати лет посещение ее балов было единственным и неповторимым критерием социальной значимости в Нью-Йорке. «Если она приглашала тебя, ты был в деле; если не приглашала, ты был вне игры», — объяснял современник. С помощью Уорда Макалистера она определила границы общества, и в период расцвета ее социальной власти ее ложа № 7 в Метрополитен-опере была «светским троном». Именно миссис Астор всегда давала сигнал о том, что пора уходить. Время не имело никакого отношения к сцене, на которую выходила опера, а выбиралось потому, что подходило матроне; время, которое она выбирала, обычно наступало сразу после антракта».

Американское общество долгое время проявляло к опере довольно закрытый интерес. Причина этого была довольно проста. На заре становления американских городов, когда богатые люди развлекали друг друга, они часто оказывались нарядно одетыми и им некуда было пойти. После изысканного званого ужина в Нью-Йорке не оставалось ничего другого, как отправиться домой и лечь спать. Как писал Генри Джеймс, «здесь не было ничего, как в Лондоне или Париже, куда можно было бы отправиться «дальше»; а «дальше» для нью-йоркского стремления — это всегда камень преткновения». Только великий придворный спектакль мог бы выдержать напряжение… только он мог бы достойно увенчать этот час». В отсутствие придворных церемоний опера и оперный сезон заполнили этот тоскливый пробел. Позже Джеймс назвал оперу «единственным известным американскому праву подходом к импликации диадемы» и «великим сосудом социального спасения».

Опера была более модной, чем театр, по нескольким причинам. Театр всегда давал более личный, умозрительный опыт. Никогда не знаешь, с чем столкнешься на новом спектакле. Но сама формальность и искусственность оперы делает ее надежной: в Нью-Йорке начала века можно было быть уверенным, что в опере не услышишь ничего неприличного, «вульгарного» или особенно удивительного. В большинстве стран Европы опера принадлежала простому человеку, но к началу 1900-х годов ситуация за рубежом начала меняться. Высшие классы захватили оперу и стали ее владельцами. В Берлине оперный сезон приобрел вид «придворного мероприятия», а в Англии об Эдуарде VII говорили, что «он свободно разговаривал только тогда, когда ходил в оперу».

В Америке каждый город имел свои правила, связанные с оперой. В Сан-Франциско, который построил свой оперный театр и открыл «сезон», будучи не более чем шахтерским городком с немощеными улицами, модным вечером был четверг, когда можно было показать, что умеешь стильно развлекаться, невзирая на условности «выходного дня горничной». В Нью-Йорке модным вечером для посещения оперы был понедельник, по той простой причине, что миссис Астор и Макалистер выбрали понедельник в качестве вечера для посещения оперы. Миссис Астор, установившая шикарную практику раннего выезда, также — а-ля Август Бельмонт — сделала модным поздний приезд. В огромной подкове позолоченных лож, окружавших трон миссис Астор, находились другие члены ее «четырехсот». За узкой, запертой и занавешенной дверью каждой ложи на продолговатой латунной табличке было выгравировано имя владельца ложи — своего рода провозглашение того, что этот человек достиг вершины социального успеха. Абитуриенты тщетно боролись за собственные оперные ложи, которые в «Бриллиантовой подкове» продавались по цене до 30 тыс. долл. за штуку, и даже младшие члены старых семей, владевших ложами, вынуждены были годами дожидаться собственной позолоченной и бархатной святыни. В оперных ложах существовали и другие правила. Например, считалось «вульгарным» посещать другие ложи до второго антракта. А вот пара оперных очков Lemaire, инкрустированных бриллиантами и сапфирами, стоимостью 75 тыс. долларов, напротив, не считалась вульгарной. Само собой разумеется, что ни один еврей не мог быть обладателем ложи Метрополитен-опера.

Оперный ритуал к началу 1900-х годов стал настолько жестким и заученным, что качество исполняемой и поемой музыки имело крайне малое значение. Появление в опере стало гораздо важнее, чем ее прослушивание. В любом случае, в опере человек проводил так мало времени — что-то вроде пищеварительного интервала между ужином и балом Ассамблеи, — что вряд ли удосуживался слушать. Да и, учитывая жесткую однотипность программ — они были почти все итальянские — слушать было не обязательно. Гарриет Бичер-Стоу, посетившая оперу, была удивлена, услышав во время тихой музыкальной паузы женский голос: «Я всегда готовлю в уксусе». Интерес общества к настоящей музыке был настолько вялым, что импресарио «Метрополитен» откровенно заявил: «За всю свою жизнь я не открыл ни одного голоса. Я не занимаюсь открытием опер. Я для этого не музыкант. Опера для меня не более чем холодный бизнес».

Именно дело Equitable Life впервые привлекло Отто Кана к работе в Метрополитен. Когда Джеймс Хейзен Хайд вошел в совет директоров «Метрополитен», а Джейкоб Шифф стал его банкиром, естественно, что Шифф должен был больше интересоваться страховыми активами Хайда, чем его связями в оперном театре. Однако Хайд, несмотря на антисемитскую направленность Метрополитен-музея, пригласил Шиффа войти вместе с ним в совет директоров Метрополитен-музея. Шифф отказался, предложив Хайду рассмотреть кандидатуру его молодого партнера, г-на Кана.

Кан поначалу сомневался, стоит ли принимать предложение Хайда. Будучи банкиром, он хотел иметь возможность участвовать во всех делах, происходящих в центре города. Но он также любил музыку и театр, играл на трех инструментах, и романтика оперы его привлекала. Он также опасался, что директорство в опере может повредить его положению как бизнесмена. Как сказал Кан,

В то время я стоял на пороге своей деловой карьеры. Тогда еще больше людей, чем сейчас, смотрели на искусство с опаской.[50] Они считали радость жизни и искусство несочетаемыми элементами в общей гармонии сферы бытия. Благонамеренные друзья предупреждали меня, что лучше не связываться с оперным и театральным искусством, что в этом случае я потеряю авторитет среди серьезных людей, что степенному и солидному банкиру не подобает связывать свое имя с оперной труппой, что мои мотивы будут неправильно поняты и истолкованы.

Столкнувшись с этими соблазнами, предупреждениями и опасениями, Отто Кан обратился к Неду Гарриману, который дал ему удивительный совет.

«Занимайтесь своим искусством, но не балуйтесь им», — сказал ему Гарриман. «Сделай это одним из своих серьезных занятий. Если оно не будет мешать вам заниматься другими делами, не будет мешать вашим деловым обязанностям, амбициям и мыслям, оно не принесет вам никакого вреда. Напротив, это будет способствовать развитию воображения и разнообразит вашу деятельность. Это должно сделать из вас лучшего бизнесмена».

Кан стал членом правления Метрополитен-опера и сразу же начал следовать советам Гарримана. В те времена структура оперной компании существенно отличалась от современной. Metropolitan Opera and Realty Company была акционерной корпорацией, владевшей зданием оперного театра; корпорация сдавала здание в аренду импресарио, в обязанности которого входило нанимать труппу и ставить оперы. Первоначально Отто Кан приобрел двести акций корпорации. У Хайда было триста акций Metropolitan Opera, и, когда он уезжал в Париж, Отто Кан купил их. Генри Моргентау, другой директор, вскоре ушел на пенсию, и Кан купил его триста акций. Внезапно Кан стал ведущим акционером оперы. Он начал скупать акции оперы везде, где они были доступны, и в настоящее время у него было 2750 акций, и он фактически владел Метрополитен-оперой. Как согласился бы его наставник Якоб Шифф, владение труппой стало первой предпосылкой для того, чтобы сделать ее одним из своих «серьезных занятий».

Одним из первых его шагов в 1903 году стал прием на работу нового импресарио из Германии Генриха Конрида, который, по мнению критиков, мгновенно оформившихся, не обладал никакой квалификацией. В то время один из авторов газеты New York Herald заметил: «Единственным объяснением мотивов, которыми руководствовался Кан, выбирая Конрида, было то, что само по себе незнание музыки могло дать его спонсору шанс руководить, направлять и управлять». Тот же автор предупреждал г-на Кана, что Конрид «сам ведет большую игру» и «хочет стать главой оперы не только по названию, но и по сути», и что Отто Кан использовал «тактику Уолл-стрит», чтобы добиться назначения Конрида: он торопил нового директора, заставляя занятых членов совета директоров подписывать свои доверенности в пользу Кана. (Кан, который уже начал свою пожизненную практику требовать от газет печатать опровержения материалов, которые он считал неточными, никак не прокомментировал этот случай, поэтому можно предположить, что в нем содержится правда). Никто не обратил внимания на то, что в Метрополитен-опере происходит великая революция, и первая премьера Конрида, ознаменовавшая американский дебют молодого итальянского тенора Энрико Карузо в «Риголетто», была встречена в «Бриллиантовой подкове» с той же скучающей медлительностью, что и обычно, и получила неоднозначные отзывы в прессе.

Только в декабре первого сезона Конрида нью-йоркские газеты и зрители поняли, что в величественном Метрополитен-театре произошли важные перемены. Речь идет о блестящей постановке Конридом первого американского спектакля «Парсифаль» Вагнера, который критики с восторгом назвали «без сомнения, самой совершенной постановкой, когда-либо осуществленной на американской лирической сцене». Затем последовала еще одна американская премьера — «Элизир д'Аморе» Доницетти, которая показала, что Карузо обладает незаурядным комедийным талантом, и вдруг было замечено, что никогда еще в сезоне не было представлено столько новых опер. Когда выяснилось, что и оперы, и главных исполнителей выбирал Отто Кан из компании Kuhn, Loeb & Company, в «Бриллиантовой подкове» не знали, что и думать. Впрочем, как и Уолл-стрит.

Генрих Конрид, вероятно, остался бы в Метрополитен-музее на долгие годы, если бы не три обстоятельства, не связанные между собой. Во-первых, очевидный успех Манхэттенской оперы Оскара Хаммерстайна, расположенной в пяти кварталах от дома. Кроме того, к Метрополитену добавилась неприятная огласка, когда одна из жительниц Нью-Йорка обвинила Энрико Карузо в домогательствах к ней в Центральном парке. И наконец, здоровье Конрида стало подводить в 1907 году, когда Кан был избран председателем правления Метрополитен-опера. Кан спокойно занялся поиском преемника и вскоре убедился, что им должен стать Джулио Гатти-Касацца, который последние десять лет был генеральным менеджером миланского театра Ла Скала.

Когда в Милан пришло первое письмо Кана к Гатти-Касацца, импресарио показал его дирижеру «Ла Скала» Артуро Тосканини. Тосканини сказал, что, по его мнению, Гатти должен согласиться, и, кроме того, заявил, что хотел бы поехать с ним в Нью-Йорк. Встреча Кана и Гатти была назначена в Париже, и после согласования деталей зарплаты и контракта Гатти-Касацца произнес следующую витиеватую речь (по крайней мере, так он вспоминал ее в своей автобиографии):

«Благодарю Вас, господин Кан, за веру, которую Вы проявили ко мне. Я прекрасно понимаю, что Вас осаждает и донимает большое количество людей, претендующих на место Конрида. Я, конечно же, не буду Вам мешать, тем более что в миланском Scala я занимаю очень выгодное положение во всех отношениях. Тем не менее, если Вы и Ваши коллеги считаете, что я — именно тот человек, который подходит для Метрополитен, пожалуйста, дайте мне знать, и в этом случае я надеюсь, что мы сможем прийти к соглашению, я хотел бы, чтобы в этом случае предложение было сделано и маэстро Тосканини».

Конечно, это был большой переворот для Кана, которому удалось заполучить для Met не одного, а двух величайших музыкальных деятелей Европы. Его оперный театр, как он уже начал говорить, однажды наденет «голубую ленту оперного мира». Объявляя о найме Гатти-Касацца и Тосканини, Кан, чтобы никто не подумал, что акцент в труппе будет «слишком итальянским», предусмотрительно оговорился, что французские, немецкие и итальянские оперы будут исполняться с одинаковой частотой.

Были и другие нововведения. Кан объявил, что впервые в истории Метрополитен-музея весь руководящий состав будет получать зарплату, и что Гатти-Касацца не придется заботиться о кассовых сборах, как это делали предыдущие импресарио. Любые убытки будут покрываться «правлением Метрополитен-опера», под которым подразумевался Отто Кан. Газеты приветствовали эту новость как «смену старого порядка на новый…. власть перешла от старшего поколения к младшему». Искусство и культура, говорилось в газетах, наконец-то пришли в Америку, доставленные Метрополитен-оперой и Отто Каном.

В одночасье он стал очень заметной фигурой в городе. Его приходы и уходы — в театр, в оперу, в рестораны, в клубы — освещались в газетах. По утрам в воскресенье его можно было увидеть на Пятой авеню, прогуливающимся со своей таксой в высокой шелковой шляпе и с тростью с серебряной ручкой. Поражали начищенные кончики ботинок под шлепанцами, совершенство мохеровых перчаток, неизбежная крупная жемчужная булавка в галстуке, расположенная чуть выше буквы V в бархатном воротничке «честерфилд». Немногие мужчины того времени обладали подобной дерзостью. Многим он напомнил описание Гете родного города Кана — Мангейма: «Дружелюбный, безмятежный, симметричный». В его фигуре была некая элегантная хрупкость. Тем не менее, он всегда стоял и ходил прямо, что осталось от его службы в Майнцских гусарах, и не было ничего неопределенного в его больших, голубых, оценивающих глазах под тяжелыми темными бровями, и ничего случайного в его усах-рукоятках, настолько идеально сформированных и зачесанных, что они могли бы быть искусным тромпелем в живописи. По сути, он был образцом моды почти ренессансного масштаба.

Кроме того, он обладал качеством, которое было большой редкостью в нью-йоркской толпе немецких евреев. Он умел улыбаться. Он улыбался часто, легко и хорошо, и его улыбка особенно хорошо служила ему в эпоху и в городе, который все больше привыкал к холодным и плохо воспитанным миллионерам. Он также умел говорить. В отличие от Якоба Шиффа, чей акцент часто затруднял понимание, Кан вызывал восхищение своим «прекрасным английским акцентом», который на самом деле представлял собой стиль речи, называемый «континентальным английским» — обрезанный, сглаженный, без дифтонгов. Он был одним из первых в толпе, кто часто пользовался спросом как оратор. На трибуне он чувствовал себя как дома. Он обожал свет софитов.

Кроме того, хотя он и делал вид, что с патрицианским презрением относится к личной публичности, он любил ее, и его собственные отношения с общественностью и прессой почти всегда были безупречны. Подобно Гарриману и Джейкобу Шиффу, он считал необходимым лично осматривать железные дороги, в которых была заинтересована компания Kuhn, Loeb. Однажды, отправляясь в Денвер для осмотра новой линии, он спустился по ступенькам своего личного автомобиля, чтобы дать интервью репортерам, которые с удивлением заметили, что великий Отто Кан был «самым просто одетым человеком». (У него хватило ума отказаться от высоких шелков, шляп и штиблет в провинциях). В другой раз, выступая перед широкой аудиторией, он сказал, что государственный контроль над крупным бизнесом должен быть не меньше, а больше — он был привязан к рабочим. В театре «Метрополитен» он взял за правило в дни премьер заходить в зал для прессы и собирать вокруг себя рецензентов. Затем он выводил их на улицу — в ближайший салун, чтобы пропустить стаканчик-другой, или насладиться несколькими водевильными номерами в соседнем театре, или, во времена Мински, посмотреть бурлеск. Затем, значительно взбодрившись, он проводил их обратно в оперный театр для исполнения последней арии. Его издевательски-формальные приглашения — «Может быть, кто-нибудь из вас, джентльмены, захочет составить мне компанию на несколько минут?» — стали настолько привычными, что, как только Кан входил в зал для прессы, рецензенты тянулись за пальто. Нет необходимости говорить о том, что выступления в Метрополитен-музее почти всегда получали положительные отзывы.

Собирать вырезки о себе он начал примерно в 1901 году. С этого момента он вступил в длительную любовную связь с прессой. Утром и вечером он просматривал газеты на предмет упоминания своего имени, и «вид его фотографии в газете доставлял ему больше удовольствия, чем известие о том, что он заработал несколько тысяч долларов на биржевой сделке», — пишет один из биографов. В конце концов он нанял известную фирму по связям с общественностью Айви Ли для того, чтобы пресса была должным образом информирована о его деятельности, и хранил все свои вырезки из газет в дорогих томах из ткани и кожи объемом более ста страниц каждый. В итоге их набралось с десяток. На корешке каждого толстого тома золотыми буквами была выбита надпись «ИЗ ПРЕССЫ», а на титульном листе — крошечные, очень скромные инициалы «О.Х.К.».

Этими инициалами он подписывал свои меморандумы, которые приводили в движение многие вещи в Метрополитен-опере, а один из его сотрудников заметил, что на самом деле они означали «Кан из Оперного театра». Его записки касались самых мельчайших деталей работы Метрополитен-оперы: новые светильники для вестибюлей, защелки для дверей в фойе, более широкая дверь для дамской комнаты, записки о декорациях, костюмах, гриме и освещении. В своем крошечном европейском письме О.Х.К. хотел узнать: «Почему куранты для сцены в храме в «Парсифале» не были отправлены в Филадельфию?». Гатти-Касацца писал: «Президент и миссис Тафт будут в «Аиде» 15-го числа в ложе № 35. Пожалуйста, украсьте ее флагом и поставьте красивый букет, я предлагаю орхидеи и ландыши, в ложу для миссис Тафт, с комплиментами от Совета директоров». Далее он писал неизвестному посетителю оперы, который жаловался на то, что простоял в очереди два часа, а в зале все было распродано. Он приложил два бесплатных билета.

Для его партнеров из Kuhn, Loeb все это было очень удивительно. Они не осуждали, а просто недоумевали. Им было трудно представить, как он может выполнять свою работу в офисе и при этом так много делать для Метрополитен-опера. Еще сложнее было понять, что он и есть Метрополитен. На самом деле Кан, который говорил, что девиз его семьи — «Immer rastlos voran» — «Вечно вперед», работал на двойной работе по восемнадцать часов в день, и часто ему приходилось совмещать обе работы.

Так, например, одним из главных достижений Кана считается решение спора между Пенсильванской железной дорогой и компанией Delaware & Hudson. В то время основными линиями между Нью-Йорком и Чикаго были четыре: New York Central, Pennsylvania, B&O и Erie, в порядке убывания их значимости. Г-н Л. Ф. Лори из компании Delaware & Hudson начал мечтать о создании «пятой системы» до Чикаго и с этой целью тайно скупать крупные пакеты акций Nickel Plate, Wabash, Western Maryland и Lehigh Valley в надежде объединить эти линии в линию, конкурентоспособную с Pennsylvania.

Когда Кан узнал о плане Лори, он пришел в ужас. Он до боли напоминал великую борьбу между Union Pacific и Northern Pacific в 1901 г., которая стала для него незабываемым знакомством с железнодорожной войной. Однако здесь все было гораздо хуже. В деле Хилла-Харримана, по крайней мере, были замешаны конкурирующие банковские дома. Но и Pennsylvania, и Loree были клиентами Kuhn, Loeb. В истории железнодорожного транспорта и банковского дела не было ни одной подобной ситуации.

Стратегия Кана заключалась в том, чтобы пригласить Лори и Сэмюэля Ри, президента Pennsylvania, на встречу с ним в офисе Kuhn, Loeb в субботу утром.[51] Он разместил Ри в одном конференц-зале, а Лори — в другом. Kuhn, Loeb и раньше проводила подобные встречи, размещая враждующие группировки в соседних комнатах, но проблема всегда заключалась в том, чтобы одна из них не знала о присутствии другой. Однако Кан решил изменить эту тактику. По отдельности он сообщил каждому, что его соперник ждет за дверью, и что дверь между ними не будет открыта до тех пор, пока не будут согласованы условия мира. Этот прием произвел любопытный психологический эффект: каждый осознал важность момента и то, как много зависит от его исхода. Это был прием, заимствованный из театра, но он работал. И Ри, и Лори, приехавшие с намерением уничтожить друг друга, вдруг оказались настроены на компромисс.

Между тем, напряженность ситуации и работу Кана усиливало то, что в третьем конференц-зале Kuhn, Loeb синьор Гатти-Касацца ожидал в одном из своих не слишком частых приступов гнева. С момента своего приезда в Нью-Йорк Гатти жаловался на Метрополитен. Сцена была слишком короткой и узкой, хранилища декораций находились слишком далеко от театра, и декорации приходилось складывать на улице, на тротуаре. Не было репетиционных залов для балета, хора и оркестра. В зале было слишком много «слепых» мест в боковых секциях оркестра. И т. д. Кан согласился с ним и пообещал: «Через два-три года для вас будет построен новый театр Метрополитен-опера». Впоследствии это обещание неоднократно повторялось, но, к сожалению, мечту Кана о новом оперном театре ему так и не удалось воплотить в жизнь.

В четвертом конференц-зале сидел молодой тенор, который написал Кану письмо с просьбой о прослушивании. (Это был тот случай, когда Гатти-Касацца не одобрял его действий).

И вот в то субботнее утро Кан проворно перемещался по коридорам, туда-сюда, между четырьмя отдельными встречами.

Вскоре нрав Гатти-Касацца остыл, и он удалился, расцеловав Кана в обе щеки. Молодой человек спел арию, получил чек и ушел. Не обращая внимания на пение рядом, президенты двух железных дорог договорились о встрече, и Кан, открыв дверь, свел их вместе. Ри предложил купить акции железной дороги Лори по такой щедрой цене, что Лори едва ли смог бы возразить, и крупная железнодорожная война была предотвращена.

Несмотря на великолепное управление Гатти-Касацца, у Met постоянно не хватало денег, и Отто Кан оказался столь же искусен в сборе средств, как и в общении с прессой. Особенно хорошо ему удался прием «сопоставления подарков», который, конечно же, успешно использовал Шифф. На каждый крупный подарок он отвечал таким же подарком. Уже в 1909 году, спустя год после того, как Гатти-Касацца стал сотрудником Метрополитен-музея, Кан мог написать в правление Метрополитен-музея: «Прилагаю два чека по 50 тыс. долл. от г-на Вандербильта и от себя лично», а месяцем позже: «Прилагаю два чека от себя и г-на Вандербильта на сумму 25 000 долл. каждый». В следующем году он написал: «Прилагаю свой чек на 43 375 долларов США….».

Его подарки Метрополитен-опере стали составлять не менее 100 тыс. долл. в год. В 1932 году молодой композитор прямо спросил Кана, сколько всего он пожертвовал Метрополитен-опере, и тот ответил со свойственной ему приятной сдержанностью: «Для вашего личного и конфиденциального сведения могу сказать, что мои усилия, так или иначе направленные на помощь Метрополитен-опере, обошлись мне более чем в два миллиона долларов».

Однако коллеги по совету директоров называют несколько более высокую цифру — 2,5 млн. долларов. При этом и они, и Отто Кан, похоже, забыли о двух довольно важных пунктах: о миллионе с лишним долларов, который Кан потратил на неудачную попытку разместить труппу в новом оперном театре, и о 1,2 млн. долларов, которые он заплатил Оскару Хаммерстайну за здание Манхэттенской оперы, чтобы устранить конкурентов Метрополитен-опера.

В 1917 году Отто Кан получил ложу в «Бриллиантовой подкове» — событие, которое газета New York Herald сдержанно назвала «примечательным», учитывая вероисповедание Кана, и которое, по всем разумным меркам, несомненно, давно назревало. Это была ложа № 14. Якоб Шифф, отмечает «Геральд», при всей своей филантропической деятельности, хотя и являлся американским гражданином с 1870 года, никогда не имел права владеть ложей, хотя ему и разрешалось арендовать «ложу 18 для некоторых представлений».

С присущим ему апломбом и знанием дела Кан не отказался от предложения ложи. Он благосклонно принял его. Но он продолжал сидеть в директорской ложе, где сидел всегда. Новая ложа, пояснил он, будет предоставляться во временное пользование иностранным гостям, посещающим город.

Это был, пожалуй, самый великий жест, который он мог сделать. В нем были и терпимость, и остроумие, и легкая насмешка. Каким-то образом этот жест сделал банальность антисемитизма еще более очевидной, и в то же время стало ясно, что для некоторых евреев некоторые из прочных социальных барьеров, возводившихся на протяжении двух поколений, рушатся, выходя из моды.

40. «ЗЛОВЕЩАЯ ТРАНСМУТАЦИЯ»

«Отец, мы не должны больше так поступать», — шептала Фрида Шифф Варбург Якобу Шиффу. Это было летом 1915 года, семья находилась в Бар-Харборе. Когда они с отцом прогуливались по тенистой улице городка и разговаривали, Фрида заметила, что люди бросают на них странные и враждебные взгляды. Она поняла, что это потому, что они говорили, как всегда, по-немецки. С того дня Шиффы и Варбурги больше никогда не говорили по-немецки на публике.

Первая мировая война оказала глубокое и тревожное воздействие на немецкую еврейскую толпу и стала, пожалуй, самым серьезным испытанием ее эмоциональной устойчивости со времен прибытия отцов-основателей на американские берега. Среди наиболее глубоко переживавших это событие был Якоб Шифф. Ему было уже шестьдесят восемь лет, и он начинал показывать свой возраст. У него появилась пробочная сухость, жесткость и корка, нежелание менять свои взгляды. Он привык ежегодно принимать воды в Мариенбаде, и мысль о войне между его приемной страной и родиной приводила его в ужас. Поначалу ему казалось, что война затеяна против него лично, чтобы доставить ему неудобства и нарушить его привычный уклад жизни.

За последние годы ему пришлось многое пережить. В частности, у него начал отказывать слух, а поскольку он был слишком горд, чтобы признаться в своей неспособности, произошло несколько печальных и неловких событий. В свое время он пригласил президента Теодора Рузвельта выступить на банкете в честь одного из своих благотворительных фондов, и Рузвельт, рассказывая о своем назначении в 1906 году Оскара Страуса в свой кабинет, сказал: «Когда эта страна оказала мне честь сделать меня президентом Соединенных Штатов, я, конечно, сразу же позвал к себе моего хорошего друга Оскара Страуса и попросил его стать министром торговли. Это не было вопросом религии, политики или угодничества перед какой-либо определенной группой. Это был просто вопрос лучшего человека для этой работы».

Шифф, который ничего этого не слышал, поднялся на ноги и сказал: «Президент Рузвельт в прошлом был настолько любезен, что удостоил меня своим доверием, и для меня было большой радостью, когда, став президентом, он сказал мне, что хотел бы иметь в своем кабинете представителя еврейской национальности. Он спросил меня, кто мог бы стать лучшим кандидатом, представляющим наш народ. Я без колебаний сразу же сказал, что Оскар Страус — идеальный человек, и, полагаю, в результате он сразу же назначил г-на Страуса министром торговли».

Бедняга Шифф, когда ему потом рассказали о случившемся, пришел в ярость и стал отрицать, что когда-либо делал подобное заявление, хотя, конечно, тому были сотни свидетелей.

Первое десятилетие ХХ века принесло и другие проблемы. Паники возникали с пугающей частотой. В 1903 году произошла так называемая «паника богачей», вызванная манипуляциями с акциями U.S. Steel, когда они упали с $58 до $8, унеся с собой большую часть рынка. Затем, четыре года спустя, паника 1907 года грозила разрушить всю структуру Уолл-стрит. Эти паники, естественно, привели к более громким разговорам о необходимости «банковских реформ» и создания централизованной резервной банковской системы.[52] В шуме после паники 1907 года было почти забыто, что Джейкоб Шифф некоторое время призывал к радикальной банковской реформе и называл американскую денежную систему «позором для цивилизованного сообщества». Вместо этого, как это обычно бывает, поскольку он был банкиром, его стали называть одним из злодеев паники.

Паника 1907 года привела, с некоторым запозданием, к расследованию денежного траста в 1912 году Комитетом Пуджо, названным так по имени его председателя в Сенате. К этому времени Уолл-стрит уже привыкла к схеме: паника, затем расследование, затем щелканье языком, качание головой и раздувание грязи в прессе. Но намерения Комитета Пуджо были, на первый взгляд, предельно серьезными. Он должн был выяснить, действительно ли существует «денежный трест», контролирующий все промышленные и финансовые дела в США, то есть национальный финансовый заговор, подобно тому как тресты обвинялись в попытках контролировать целые области промышленности. Комитет обратил свое внимание на семь человек. Единственным человеком, не связанным с так называемой «банковской группой белых протестантов», был Якоб Шифф.

Хотя комитет не обнаружил чудовищного треста, который он искал, он обнаружил почти неразрешимую систему управления и контроля в промышленности и банковской сфере, поляризованную вокруг двух основных денежных групп, возглавляемых Морганом и Рокфеллером, и настолько сложную в своей схеме, что казалось маловероятным, что даже ее главные люди понимают ее. Казалось, что американские финансовые дела живут своей собственной жизнью и сплели свой собственный странный и удивительный кокон. Комитет выяснил, что компания Kuhn, Loeb, несмотря на прекрасные отношения с Морганом, в первую очередь была связана с контролируемым Рокфеллером National City Bank, директором которого долгое время являлся Джейкоб Шифф, и поэтому Шиффу казалось, что он получает лучшее из двух миров.

Все крупнейшие банки были доставлены в комитет Пуджо и попросили представить отчеты об их операциях с 1900 года. Это были времена до введения подоходного налога, и, конечно, можно задаться вопросом, насколько полными были представленные записи. Но, во всяком случае, Kuhn, Loeb, судя по всему, неплохо себя чувствовал. За пять лет после 1907 г. фирма самостоятельно продала ценных бумаг на сумму более 500 млн. долларов, а за десять лет до 1907 г. — более 800 млн. долларов в сотрудничестве с другими домами. Шифф признал, что существовал «некоторый сговор» при установлении запрашиваемых и предлагаемых цен на выпуски. «Создавать необоснованное вмешательство или конкуренцию не было хорошей формой», — свидетельствовал он. «Хорошая практика не оправдывала конкуренцию в вопросах безопасности». Тем не менее, между фирмами существовало «своего рода соперничество», и Шифф упомянул случаи, когда Speyer & Company иногда, тайком, пыталась заключить сделку с клиентом Kuhn, Loeb. В качестве аргумента против денежного заговора на Уолл-стрит это выглядит довольно слабо.

Комитет Пуджо, таким образом, показал, что, несмотря на отсутствие формального соглашения о «денежном трасте», между крупными воротилами Уолл-стрит существовало тесное сотрудничество. Группа Моргана-Бейкера-Первого национального банка и группа Рокфеллера-Стиллмана-Нэшнл Сити Бэнк образовывали внутренний круг. Другими державами были металлургическая и нефтяная, каждая из которых имела свой крупный банк. И, вопреки ожиданиям, между этими «конкурирующими» группировками не было выявлено никакого соперничества. Kuhn, Loeb, — несколько туманно решил комитет, — была «только квалифицированным союзником внутренней группы». Если одни недоумевали, что значит «только квалифицированный союзник», то другие, в частности, некоторые представители прессы, считали, что Джейкоб Шифф имеет «инсайдерские» связи с обеими ведущими фигурами Уолл-стрит. Что ж, даже он сам признал, что это так.

Как это обычно бывает после расследований, проводимых Конгрессом, когда огласка утихает, все возвращаются к тому, чем занимались все это время. Никто не был наказан или даже отруган, и не было никаких немедленных реформ. Но все же — и Джейкоб Шифф это понимал — расследование Комитета Пуджо в 1913 году ознаменовало конец целой эпохи. Американские банкиры строили своего рода крепость, из которой они доминировали не только в финансовой, но и в промышленной сфере. В этом сооружении появилась первая трещина.

В 1914 году в Европе началась война. Встревоженный Якоб Шифф заговорил о «мире на основе переговоров» с Германией и в письмах к своему другу, президенту Гарварда Элиоту, изложил свои предложения. Когда эти письма были опубликованы, они были неверно истолкованы. Вместо мира, заключенного путем переговоров, был сделан вывод о том, что Шифф хочет победы Германии, а на Уолл-стрит и в других местах распространились слухи о том, что Kuhn, Loeb & Company выступает за Германию. Это была эпоха напряженности и подозрительности, когда все необычное считалось подрывным. Хотя Шифф послушно перестал говорить по-немецки со своей семьей на публике, один из его собственных партнеров не помог делу, когда выразил сомнение в том, что «американец, родившийся на свет, сможет понять хотя бы половину того, что говорит Шифф, даже если он говорит по-английски».

С самого начала войны в 1914 году Kuhn, Loeb прекратила прямое или косвенное финансирование любых сделок в пользу Германии или ее союзников. В конце лета 1915 года, после того как Шиффы вернулись домой из Бар-Харбора, в Нью-Йорк прибыл финансовый волшебник Великобритании лорд Руфус Рединг в качестве главы англо-французской комиссии, надеясь договориться с банкирами с Уолл-стрит о предоставлении союзникам кредита. Отто Кан и Морти Шифф посчитали, что это отличный момент, чтобы навсегда развеять все представления о симпатиях фирмы к Германии и заставить Kuhn, Loeb решительно выступить на стороне союзников. Встретившись с лордом Редингом, Кан и Морти заверили британца, что для Франции и Англии может быть получен кредит на сумму до 500 млн долларов США, причем без залога. Молодые люди сообщили Редингу, что, хотя они и выступают за то, чтобы Kuhn, Loeb взяла на себя организацию займа, но, конечно, перед окончательным согласованием необходимо проконсультироваться со старшим партнером.

Когда Кан и Морти обратились к Джейкобу Шиффу, тот отреагировал характерно. Он одобрил бы заем в полмиллиарда долларов при одном условии. Союзники смогут получить свои деньги, если министры финансов Франции и Великобритании дадут Якобу Шиффу письменное заверение, что «ни один цент из средств займа не будет передан России».

Это было похоже на Морти и бильярдный стол. Партнеры Шиффа были в шоке. Нельзя было во время войны предлагать деньги такого размера одному союзнику за счет другого. И снова условие Шиффа оказалось невыполнимым. Лорд Рединг вежливо ответил, что, хотя он и понимает мотивы г-на Шиффа, «ни одно правительство не может принять условия, дискриминирующие одного из его союзников в войне». Когда ответ Рединга был получен, в комнате партнеров Kuhn, Loeb была быстро созвана встреча. Г-н Шифф величественно поднялся и сказал: «Я не могу оказать помощь тем, кто в лютой вражде мучил и будет мучить мой народ, какие бы прекрасные профессии они ни делали в трудную минуту. Я не могу пожертвовать своими глубочайшими убеждениями. Это дело моей совести».

Все, кто знал его, понимали, что он имеет в виду. Он снова и снова отказывался участвовать в займах, в которых участвовала царская Россия. Он предсказывал, а фактически поощрял революцию в России. Он способствовал тому, что Россия проиграла войну с Японией. В знак протеста против массового убийства российских евреев в Одессе в 1905 году он обратился к президенту Рузвельту с просьбой призвать Конгресс к действиям против царского правительства и добился того, что Рузвельт написал личное письмо царю. После выступления Якоба наступило короткое молчание. Затем он предложил уйти из Kuhn, Loeb, чтобы не быть связанным с займом. Разумеется, его предложение об отставке было немедленно и единогласно отвергнуто. Лорду Редингу фирма направила короткую записку, в которой просила освободить ее от участия.

Вечером, выходя из офиса, Отто Кан с сожалением сказал Морти: «Старик сегодня был великолепен, но подожди, пока ты увидишь утренние газеты». Конечно, заголовки газет гласили:

KUHN, LOEB, GERMAN BANKERS,

ОТКАЗЫВАЮТСЯ ПОМОГАТЬ СОЮЗНИКАМ

Как будто на дверь Kuhn, Loeb повесили похоронный венок. Если реакция в Нью-Йорке была шокированной и молчаливой, то реакция в Лондоне была гневной и шумной. В одночасье имя Kuhn, Loeb стало неупоминаемым в любом городе. Двери по обе стороны Атлантики, которые до этого были открыты, внезапно закрылись.

Казалось, Отто Кан должен был что-то предпринять. Конечно, никто не мог с полным основанием назвать его прогермански настроенным. Уже с 1907 года Кан котировался как эксперт по европейским делам, а в своих выступлениях выражал сожаление по поводу того, что Германией «постепенно овладевает демоническое, навязчивое поклонение силе и стремление к мировому господству». Немецкий народ, по его словам, был «введен в заблуждение, развращен и систематически отравлен прусским правящим классом, его сознание извращено, а моральные устои сгнили». Еще мальчиком в Мангейме он видел, как прусский дух «безжалостно разрушает старую Германию, которая была мне дорога, с которой я был связан кровными узами, приятными воспоминаниями и заветными чувствами». Во время последующих поездок в Германию он наблюдал то, что он называл «зловещей трансмутацией», которую пруссачество произвело в Германии и которая, по его мнению, представляла угрозу для всего мира. Кан читал Шопенгауэра и Ницше и лучше, чем большинство американцев, понимал некоторые доктрины — «воля к войне, воля к власти и воля к превосходству», — которыми руководствовалась немецкая мысль. Осенью 1914 г. он приказал Гатти-Касацца исключить все немецкие оперы из репертуара Метрополитен на время европейской войны, и его целью было, прежде всего, прекратить исполнение произведений Вагнера, которые, по его мнению, «перевели философию Ницше «Übermensch» на язык, вызывающий тревогу и понятный даже неграмотным». Это было нелегко сделать, ведь музыка Вагнера была, пожалуй, самой большой его любовью. И, наконец, конечно, нелегкой была его собственная антинемецкая позиция. Как и у Феликса Варбурга, и у многих других американцев немецкого происхождения, выступавших за союз, у Отто Кана были друзья и родственники в Германии и в немецкой армии.

Например, его сестра была замужем за человеком по имени Феликс Дойч, который возглавлял одну из крупнейших в Германии корпораций коммунального хозяйства. В марте 1915 г. Кан написал своему шурину письмо, в котором выражал сожаление по поводу объявления войны Германии, считал, что Германия спровоцировала войну, и что «изнасилование Бельгии» заставляет его стыдиться того, что он немецкого происхождения. Дойч ответил отрывисто и неприязненно, и это побудило Кана написать Дойчу письмо на двадцати трех страницах, в котором он изложил все свои чувства. Письмо, на написание которого ушло четыре дня, показывает его как стилиста особой силы. Он обвиняет пруссачество в том, что оно выбросило за борт все, что цивилизация и гуманитарный прогресс веков сделали для уменьшения жестокости, ненависти и страданий, порождаемых войной, и для защиты некомбатантов от ее ужасов… Нарушение невинной Бельгии, вопреки торжественным договорам, и невыразимое обращение с ее народом, бомбардировка без предупреждения открытых мест (которую первой стала практиковать Германия), разрушение великих памятников искусства, принадлежащих всему человечеству, ужас «Лузитании», разрывы мин, применение отравляющих газов, вызывающих смерть от пыток или неизлечимых болезней, захват заложников — таковы факты, которые невоюющие страны предъявляют Германии… Подобные слова и идеи ваши представители встречают с презрением, называя их пустыми фразами и сентиментами. Если это только фразы, то вся борьба мира за подъем в течение бесконечных лет была основана на сентиментальности».

Толстое письмо Кана к Дойчу было замечено французским цензором, который в ходе обычной проверки вскрыл его, чтобы посмотреть, что же говорит великий американский финансист великому немецкому промышленнику. Вскоре он понял, что у него есть нечто, возможно, очень важное. Он скопировал письмо, отправил оригинал дальше, а копию передал министру информации Франции. Оттуда оно попало в Англию, и очень скоро копия письма Кана оказалась в каждом иностранном ведомстве союзников. Выдержки и перепечатки на немецком языке в массовом количестве вскоре стали одним из основных элементов пропаганды союзников и разбрасывались над Германией с самолетов. Кан поначалу был не очень доволен таким развитием событий, поскольку не предполагал использовать свое письмо к шурину в качестве антигерманской листовки. Однако вскоре после отказа Якоба Шиффа от участия в займе союзников Кан, пытаясь хоть немного снять с Kuhn, Loeb нависшую над ними тень, разрешил опубликовать свое знаменитое письмо в газете New York Times.

Он продолжил свою работу по выводу фирмы из неудачного положения. И он, и Морти Шифф попросили сделать частные взносы в счет займа союзников — Кан внес 100 тыс. долларов, и это тоже помогло. Кан, который всегда был англофилом и до сих пор является британским подданным, в течение нескольких лет содержал в Лондоне большой дом St. Dunstan's в Риджентс-парке, который имел четырнадцать акров сада и территории и являлся одним из главных достопримечательностей английской столицы. Во время принятия Якобом Шиффом решения об отказе в кредите в окна St. Dunstan's бросали «соды земли», и теперь Кан решил сделать определенный ход, чтобы привлечь на свою сторону общественное и финансовое сообщество Англии.

В настоящее время лондонская газета «Таймс» сообщает:

Король и королева проявляют большой интерес к завершенным мероприятиям по обеспечению благосостояния офицеров и солдат обеих служб, потерявших зрение во время войны. Эта программа находится в ведении Комитета слепых солдат и моряков, председателем которого является г-н К. Артур Пирсон.

Г-н Отто Кан щедро предоставил в распоряжение комитета общежитие Святого Дунстана, на территории которого будет оборудован клуб под открытым небом, где слепых, желающих жить в деревне, будут обучать птицеводству, работе в саду и на ферме, ориентированию на местности, маркетингу, спорту и играм.

К осени 1915 г. в приюте Святого Дунстана обслуживалось 130 слепых британских ветеранов, и в адрес Отто Кана посыпались поздравления. «Вы, безусловно, понравились всем по эту сторону воды», — говорилось в одном из писем. «Ни одно дело, сделанное американцем, не было столь заметной и эффективной помощью, как превращение больницы Святого Дунстана в госпиталь и учебное заведение для слепых», — писал другой.

Справедливости ради следует отметить, что не все связи Отто Кана с общественностью проходили так гладко. По мере того как его богатство росло до размеров Кроза, любовь Отто Кана к величественным особнякам стала чрезмерной. Помимо St. Dunstan's, у него была итальянская вилла в Морристауне, штат Нью-Джерси, и не менее трех домов на Восточной Шестьдесят восьмой улице. Однако он собирался продать эти три дома и построить свой огромный дом на Пятой авеню, 1100, прямо по соседству с Варбургами, и, как будто одного загородного дома было недостаточно, он строил еще один в Колд-Спринг-Харборе, на Лонг-Айленде. Якоб Шифф, ругавший Варбургов за показное поведение, сдался, когда дело дошло до Кана. В итоге строительство дома Кана на Лонг-Айленде заняло у рабочих и садовников два года. Дом был выполнен в нормандском стиле, имел форму буквы H и требовал 125 человек прислуги. По размерам он почти не уступал старому отелю Grand Union в Саратоге. Столовая в георгианском стиле вмещала двести человек, а комнат для гостей было так много, каждая с утопленной ванной, что к каждой двери была прикреплена небольшая картотека (из чистого серебра), чтобы слуги могли следить за гостями, а гости — друг за другом. На многие мили простирались сады и акры теплиц. В период затягивания поясов в военное время, дефицита и общей экономии дом в Колд-Спринг-Харборе подвергся широкой критике.

Тем временем знаменитое письмо Феликсу Дойчу сделало Кана востребованным как антинемецкого памфлетиста. В детстве он хотел стать драматургом и с радостью взялся за перо. Ему лучше всего удавались инвективы, и в его аллитерационной полемике речь шла о «коварных заговорщиках… архитекторах анархии… нарушителях международного права». Германия, писал он, виновна в «преступлении, нагроможденном на преступление, в отвратительном попрании законов Божьих и человеческих». В Германии его нападки достигли цели, и в настоящее время против Отто Кана ведется согласованная немецкая пропагандистская атака. Его называли «предателем… изменником… изменником и разлагателем немецкой морали». И неизбежно вместе с этими нападками поднялась волна антисемитизма, которая, конечно же, захлестнула и бедного Якоба Шиффа. Теперь его очерняли и в США, и в Германии. Такие люди, как Отто Кан, заявило немецкое правительство, не более квалифицированы для выступления от имени союзных держав, чем Якоб Шифф — от имени Германии.[53] Эти люди, заявили представители кайзера, были евреями — «чужаками, людьми без родины, лишенными всех чувств, кроме любви к деньгам». Не падая духом, Отто Кан продолжал писать эссе и выступать с речами.

В то время как президент Вильсон продолжал отстаивать американский нейтралитет, Кан убедился в неизбежности и необходимости интервенции. Однако он не решался комментировать американскую политику в своих речах или эссе, поскольку не был американским гражданином. В то же время он не хотел отказываться от британского гражданства, опасаясь, что такой шаг вызовет критику в Англии. В январе 1917 г. он принял решение и, что характерно, объявил о нем в газете New York Times. Он стал натурализованным американцем. 28 марта он получил последние документы, и у него было менее десяти дней, чтобы изложить свои интервенционистские взгляды. 6 апреля Америка вступила в войну.

Теперь его речевая и пропагандистская кампания пошла полным ходом. В одной из своих самых пламенных речей под названием «Проклятый дух пруссачества», впервые произнесенной на мероприятии, посвященном займу Liberty Loan, он говорил об «отвратительном духе… и германское правительство, одержимое им, заслуживает того, чтобы называться врагом всего человечества». Его речи печатались в газетах по всей стране, а также в Париже и Лондоне. Затем, переведенные на немецкий язык, они попадали в правительственную типографию США, откуда сотнями тысяч разбрасывались с воздуха над Германией. Особой специальностью Кана стали выступления перед немецко-американскими группами, в которых он призывал их увидеть современную Германию в ее истинном свете и «ожесточить свое лицо против чудовищных доктрин и действий, лишающих их той Германии, которую они любили, той Германии, которая была объектом любви и восхищения всего мира». Он выступил перед немецким населением Милуоки и Миннеаполиса, а в Мэдисоне (штат Висконсин) объявил, что передаст весь свой доход на военные и благотворительные цели — «после вычета необходимых расходов на себя и свою семью». Эта новость попала на первые полосы газет во всех городах Америки, и радостный Кан написал: «Какая слава быть американцем! Какое счастье жить в эти волнующие душу дни!». Редко какой банкир получал такое удовольствие от войны, а ведь впереди были еще более славные моменты. Когда немецкая армия продвигалась к Марне, она встретила, как ей показалось, брошенную колонну американских грузовиков со снабжением. Солдаты набросились на грузовики, разрывая упаковки, в которых, как ожидалось, находились продукты питания, но обнаружили кипы пропагандистских брошюр Отто Кана. Немецкие солдаты сидели и читали то, что говорил Кан, и в тот же вечер произошло несколько случаев дезертирства.

Гнев кайзера, и без того едва сдерживаемый, вскипел, когда он узнал об этом инциденте. Газеты Берлина, Франкфурта и Кельна начали массированные нападки на Кана, цитируя слова самого кайзера о том, что Отто Кан и подобные ему люди — «шмутцфинкены», или грязные свиньи.

Не обращая внимания на гадкие прозвища кайзера, Кан активизировал свою памфлетную деятельность. «Очернение Боше и сторонников Боше я ношу как почетный знак!» — кричал он. Мое имя уже четыре года находится на самой черной странице «Черной книги» германского правительства». Затем он объявил о своем самом смелом шаге: он сам отправится в Европу и «оценит ситуацию». И снова он попал на первые полосы газет.

Был апрель 1918 г., Северная Атлантика была полна подводных лодок. Тем не менее он отплыл в Англию, совершенно не зная, как его там примут. Отказ от британского гражданства, как он и ожидал, был подвергнут критике, к тому же англичане не забыли позицию Якоба Шиффа по вопросу о союзном займе. Еще в феврале того года — спустя почти четыре года после визита лорда Рединга — лондонская газета Times негативно отзывалась о Шиффе, цитируя его слова, сказанные корреспонденту Times, что он «скорее готов помочь кайзеру, чем союзникам». Однако, когда Кан отплывал в Европу, его антикайзеровской позиции значительно помогло опубликованное сообщение о том, что Германия теперь считает Отто Кана врагом государства номер один. Утверждалось, что все подводные лодки в Атлантике получили указание торпедировать лодку Кана и придать этому проекту наивысший приоритет. Кайзер якобы сказал: «Мы скорее устраним его, чем президента или Першинга»[54].

Хотя Кан позже признался, что был «напуган» во время переправы, плавание прошло без происшествий, и Кан был уважительно принят в Англии, где он был известен благодаря церкви Святого Дунстана, и где его описывали как пример «изменившегося отношения к немцам в Соединенных Штатах». Гораздо больший успех он имел во Франции, где помнили Отто Кана по его работе по включению французских опер в репертуар Метрополитен, и устроили ему героический прием. Выступая на французском языке, он объявил, что передаст 10 000 франков Французскому обществу драматических писателей, назвал Францию «Святой землей человечества», и оглушительные аплодисменты, как говорят, продолжались в течение восьмидесяти минут. Он обедал с Клемансо, который назвал его «величайшим из ныне живущих американцев», а затем, хотя битва на Эсне продолжалась, посетил фронт и пообедал с генералом Першингом в замке, который за час до этого подвергся обстрелу.[55] Затем он отправился в Испанию и, возможно, внес самый важный из своих вкладов в военные действия союзников.

В Мадриде, после беседы с королем Альфонсо XIII, которого Кан назвал «очень умным, прекрасно одетым и одним из самых привлекательных мужчин, которых я когда-либо встречал», Кан случайно подслушал на дипломатическом приеме разговор «пары смуглых парней».

Мужчины, говорившие на испанском языке, видимо, полагали, что Кан, американец, не понимает, о чем они говорят. Они ошиблись. Некоторые из их высказываний показались Кану весьма интересными. Один из них намекнул, что очень скоро в Брюсселе должно произойти восстание Лиги Спартака. Лига Спартака, которую иногда называли немецкими ленинцами, в конечном итоге стала основой Коммунистической партии Германии, а во время войны Лига действовала как подпольная группа, разжигавшая внутреннее несогласие и подрывавшая единство Германии. (Позже руководитель Лиги Карл Либкнехт получил тюремный срок за свою юнкерскую деятельность во время войны).

Кан сразу же понял, насколько важными для союзников могут оказаться новости о подпольной революции. Дрожа от волнения, вызванного международной интригой, он поспешил к британскому послу в Мадриде. Посол внимательно выслушал его слова и вечером того же дня отправил донесение Кана в дипломатической почте в Лондон. В Лондоне он попал прямо на Даунинг-стрит в руки Ллойд Джорджа, который, по его словам, «едва ли мог поверить в то, что прочитал». Но, зная репутацию Кана, отличавшегося скрупулезной точностью, он проверил отчет и нашел его правдивым».

Доклад Кана убедил союзных стратегов в необходимости решительного продвижения вперед. «Он оказал нам большую услугу, сообщив об этом деле», — сказал впоследствии один из министров Ллойд Джорджа, и даже утверждалось, что окончательное перемирие было бы отложено на целых шесть месяцев, если бы не усилия секретного агента Отто Кана.

К концу войны Отто Кана стали называть «королем Нью-Йорка». При этом кислая репутация Kuhn, Loeb & Company, сложившаяся в начале войны, значительно подсластилась.

41. БЕДА И РЕШЕНИЯ

После реакции на его позицию по военным займам Якоб Шифф больше почти ничего не говорил о войне с Германией. Одно из его редких публичных заявлений о войне было сделано летом 1918 года, за несколько месяцев до перемирия, когда он сказал: «Хотя я покинул Германию совсем молодым человеком и принял ее как свою страну пятьдесят три года назад, я считаю, что достаточно понимаю стремления Пруссии и методы Гогенцоллернов, чтобы подтвердить свою убежденность в самой настоятельной необходимости полной победы в этой войне». В течение всей войны он был сосредоточен на другом, не менее важном для него вопросе.

Он всегда верил в принцип «зедака» — благотворительности, что буквально означает «справедливость». Во время своей юности в Германии, вспоминал он, «доброта была главным стержнем в семье, и с первых десяти пфеннигов, полученных в качестве пособия, мы обязаны были откладывать десятую часть на благотворительность, согласно старой еврейской традиции». Эту систему десятины в 10 % он сохранил на всю жизнь и, хотя его называли одним из самых выдающихся нью-йоркских филантропов, настаивал на том, что «филантропией» можно считать только то, что он отдал сверх этой цифры. Однажды он удивил благонамеренную женщину, поздравившую его с особенно крупным подарком, сказав несколько резко: «Это не мои деньги». Конечно, он имел в виду, что подарок был сделан из той десятой части его дохода, которую он считал необходимым отдать.

Он отличался индивидуалистическим подходом к пожертвованиям, что не могло не удивить современного руководителя фонда. Помимо того, что он изобрел систему «совпадающих подарков», он также считал, что человек должен жертвовать в течение всей своей жизни и, что самое главное, под личным контролем. В свободное время он ходил по Нижнему Ист-Сайду и искал достойные «дела» среди иммигрантов. Он лично руководил своим любимым проектом — больницей Монтефиоре, изначально созданной для еврейских «неизлечимых больных», а затем расширенной по его настоянию, нанимал персонал, а также регулярно навещал всех пациентов. Для сбора средств он организовал и возглавил благотворительный базар в Центральном парке, который принес больнице 160 тыс. долларов — гораздо больше, чем сегодня может заработать самый блестящий благотворительный бал. Он также считал, что самопомощь является неотъемлемой частью любой благотворительности, и часто писал личные письма, чтобы устроить иммигрантов на работу. Для одного молодого человека, который хотел стать торговцем, он купил кондитерский магазин; для человека, который стриг волосы в Европе, он купил парикмахерскую. Он арендовал любое количество газетных киосков и устанавливал за ними свои витрины. Иногда он нанимал людей прямо в Kuhn, Loeb & Company, а его зять, Феликс Варбург, перенял его привычку нанимать перспективных молодых людей. (Однажды он нанял мальчика-шляпника в ресторане Savarin's и сделал его офисным мальчиком; им оказался Джордж В. Бовенизер, ставший впоследствии одним из самых важных партнеров фирмы. Феликс также нанял сына мельничихи своей жены). Вместе с Дж. П. Морганом, Сетом Лоу и Джеймсом Спейером Шифф разработал план создания «ломбарда на гуманитарных принципах», который превратился в Общество провиденциального кредитования. Каждый учредитель внес по 5 тыс. долл., и Шифф оценил в эту сумму каждого партнера Kuhn, Loeb, и общество начало свою деятельность с капиталом в 100 тыс. долл. Вскоре объем выдаваемых займов составил 34 млн. долл. в год.

В 1912 г. газеты пестрели мрачными рассуждениями о трестах, и все говорили о злоупотреблении огромным богатством. Однако газета New York Times опубликовала статью о так называемом «нью-йоркском тресте общественного обслуживания» и о людях, чья благотворительность принесла городу наибольшую пользу. «Невозможно представить, — писала газета, — что бы делала так называемая общественная деятельность Нью-Йорка без этих людей. Если мы называем вещи «трестами», то здесь у нас есть один — это трест общественного духа». Список лидеров возглавляли сын Джозефа Селигмана, Исаак Ньютон Селигман, Феликс Варбург и Якоб Шифф. Имя Рокфеллера в этом списке отсутствовало.

Статья в Times огорчила Шиффа, который верил в талмудический принцип, гласящий, что дважды благословен тот, кто дает тайно. Хотя он подарил здание Еврейской теологической семинарии, два здания Еврейской ассоциации молодых людей, общественный зал Барнард-колледжу, здание Семитского музея и большую часть его содержимого Гарварду, крупный фонд Франкфуртскому университету в Германии и здание, в котором располагается Израильский технологический институт в Хайфе, он никогда не разрешал ставить свое имя ни на одном из этих объектов. Единственным исключением из этого правила был павильон Шиффа в его больнице Монтефиоре. Он никогда не обсуждал размеры своих подарков и отвергал репортеров, которые спрашивали его о благотворительности. Из-за скрытности Шиффа точную сумму его пожертвований сейчас подсчитать невозможно. По разным оценкам, она составляет от 50 до 100 млн. долл.

В 1906 году небольшая группа самых важных людей из еврейской банковской среды Германии собралась в доме Якоба Шиффа, чтобы обсудить один насущный вопрос. Их беспокоил антисемитизм. Дело Дрейфуса еще не было решено, и угли кишиневских погромов не остыли. Шиффу стало казаться, что все завоевания, которых евреи добились за последние сто лет, находятся под угрозой и вскоре могут быть потеряны. В результате встречи возник Американский еврейский комитет — организация, призванная защищать права и улучшать положение евреев во всем мире. В своем роде это была инновация, поскольку AJC предлагал объединить традиционную еврейскую общинную помощь с методами таких американских зарубежных благотворительных организаций, как Красный Крест.

На первых порах AJC был организацией, спонсируемой горсткой чрезвычайно богатых людей. В действительности все было в семье и «в толпе», и вскоре стало ясно, что для выполнения поставленной перед AJC задачи потребуется менее свободная структура, более крупная, более официальная и всеобъемлющая организация. По мере приближения 1914 года — «запятой в двадцатом веке» — проблема помощи евреям в Восточной Европе стала гораздо более насущной, чем проблема евреев Нижнего Ист-Сайда. В России и Румынии государственной политикой стало принуждение евреев к эмиграции, но куда их девать? Трущобы Нью-Йорка и Лондона были переполнены и, казалось, не могли вместить больше ни одного человека, в то время как миллионы просили принять их. В салонах Парижа, Берлина и Вены становились модными антисемитские разговоры, и даже некоторые политики в Вашингтоне и Лондоне делали расистские намеки, используя в качестве мишени карикатуру на бедного восточноевропейского еврея, попавшего в Нижний Ист-Сайд или в Уайтчепел. Последствия того, с чем евреям придется столкнуться в течение следующего полувека, начали проясняться, когда на всем европейском континенте начали гаснуть огни.

Во время войны от 600 до 700 тыс. евреев бежали на восток из Польши и стран Балтии, а еще 100 тыс. из Галиции и Буковины. Другие бежали на запад — полмиллиона в Австрию, возможно, 100 тыс. в Германию. Миграция была пугающей и неустойчивой, поскольку никто не знал, куда он направляется, разрешат ли ему остаться и на какой срок. Около тридцати тысяч еврейских беженцев расположились лагерем без крова в русском лесу. Когда Турция вступила в войну на стороне Германии, еврейские общины в Палестине оказались в отчаянном положении. Многие евреи на Святой Земле бежали из царской России, и теперь их подозревали как вражеских иностранцев. В конце августа 1914 г. Генри Моргентау, занимавший пост посла США в Турции, направил Якобу Шиффу письмо с просьбой о немедленной помощи в размере 50 тыс. долл. Американский еврейский комитет выделил из этой суммы 25 тыс. долларов, Шифф лично — 12,5 тыс. долларов, а Временный сионистский комитет — еще 12,5 тыс. долларов. Но по мере распространения войны и исчезновения надежд на скорый мир Шиффу стало ясно, что работа по оказанию помощи Европе выходит за рамки возможностей AJC.

Американские евреи, конечно, были разделены. AJC был лишь еще одним символом этого разделения. В кризисе, с которым столкнулись все евреи, нельзя было найти решение на основе фракций. Все евреи Америки должны были каким-то образом объединить свои усилия.

В то время в США существовали сотни еврейских благотворительных организаций. В октябре 1914 г. Шифф попросил представителей сорока крупнейших из них встретиться с его AJC. На этой встрече комитету, состоящему из Оскара С. Страуса, Джулиана В. Мака, Луиса Д. Брандейса, Гарри Фишеля и Мейера Лондона, который «пользовался уважением всех элементов», было предложено выбрать сто ведущих американских евреев для создания Американского еврейского комитета помощи. «Всем евреям, — торжественно объявил Шифф, — всех оттенков мышления, независимо от страны их рождения, рекомендуется внести свой вклад с максимальной щедростью». Президентом этой новой организации должен был стать Луи Маршалл, а казначеем — Якоб Шифф. Однако Шифф попросил предоставить эту честь своему зятю, Феликсу Варбургу.

Работая в тесном контакте с Шиффом, Феликс решил, что главной задачей казначея будет создание расходного агентства, через которое американские средства можно будет направлять в Европу. Для этой цели, которая поначалу казалась простой, но впоследствии приобрела такое ошеломляющее значение, что полностью затмила свою головную организацию, Феликс провел 27 ноября 1914 г. первое заседание Объединенного распределительного комитета американских фондов помощи еврейским жертвам войны (Joint Distribution Committee of American Funds for the Relief of Jewish War Sufferers). Это был знаменитый Объединенный распределительный комитет, доход которого к концу войны достигал 16,4 млн. долл. в год.

В основе деятельности Объединенного комитета лежало простое предположение: евреи имеют право либо жить там, где они живут, либо эмигрировать; Объединенный комитет был создан для того, чтобы облегчить любую из этих альтернатив. Как сказал Оскар Хэндлин, «историческая программа «Джойнта» предлагала всем евреям основу для единства действий. Ее американский принцип «предоставления всем равных возможностей для выживания и творческой жизни» был обогащен «библейской концепцией социального долга и милосердия». Поэтому она могла подняться над всеми фракционными разногласиями». Стефан Цвейг сказал о «Джойнте»: «Позже, в будущем, мы снова будем с удовольствием и страстью обсуждать, кем должны быть евреи — сионистами, ревизионистами, территориалистами или ассимиляторами; мы будем обсуждать вопрос о том, кто мы — нация, религия, народ или раса. Все эти трудоемкие теоретические дискуссии могут подождать. Сейчас мы должны сделать только одно — оказать помощь».

В течение последующих пятидесяти лет Джойнт продолжал оказывать свое объединяющее воздействие на спорное, расколотое еврейство Америки. В то время как молодой Отто Кан стильно помогал военным, Якоб Шифф в свои сумерки тихонько добавлял к своему имени еще больше славы.

Становился понятен масштаб того, что называли «сложной восточной натурой» Шиффа. Задолго до того, как у американских миллионеров вошло в моду проявлять гуманитарные инстинкты, он выступал в защиту негров, за бесплатное государственное образование, за поправку о детском труде, за права профсоюзов. В нем жила неизменная идеалистическая вера в Отцовство Бога и братство людей. Неудивительно, что вплоть до самой своей смерти он всегда считал, что Объединение — это сугубо временная организация. Он всегда ожидал — и, по сути, предвидел — тот день, когда несправедливость, которую призвано было разрешить Объединение, исчезнет, когда необходимость в нем отпадет, и его можно будет распустить.

42. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ЭМИССИОННОГО ДОМА

В 1900 г. компания Lehman Brothers, несмотря на свой успех, все еще считалась, по сути, товарной брокерской конторой. По престижности и значимости она была настолько ниже Kuhn, Loeb, что ее даже не рассматривали в том же бизнесе. Леманы не обладали ни социальным влиянием Селигманов, ни богатством Шиффов, Варбургов или Отто Кана.

Однако Леманы были далеко не бедны. От хлопкового брокера они перешли к подпольным товарам, в частности, к нефти, и Майер с Эмануэлем упоминались во всех списках богатейших людей города. Одним из самых впечатляющих молодых людей в классе 1899 года в колледже Уильямса был Герберт Х. Леман. Среди компаний, которые приобрели его отец и дядя, а также П. А. Б. Виденер и Джон Джейкоб Астор, были Electric Vehicle Company, один из первых производителей автомобилей, и Rubber Tire Wheel Company из Спрингфилда, штат Огайо, первый американский производитель пневматических шин. Молодой Герберт приехал в университетский городок Уильямс не только на собственном автомобиле — что само по себе редкость, — но и с собственным шофером. Периодически водитель Герберта красил номерной знак автомобиля маслом, в результате чего дорожная пыль затушевывала цифры на номере, и молодого денди было трудно опознать полиции, когда он мчался по окрестностям. Трудно было поверить, что этот человек, ведущий разгульный образ жизни, впоследствии станет одним из самых щепетильных губернаторов Нью-Йорка, настолько заботившимся о сохранении своего личного достоинства, что в течение многих лет пребывания в Олбани он отказывался обедать в своем любимом ресторане Keeler's, опасаясь, что это «не будет выглядеть правильно, если губернатора увидят обедающим в общественном ресторане», а на одном из демократических мероприятий в Нью-Йорке вышел, когда ему показалось, что его неправильно усадили за банкетный стол.

На Уолл-стрит эпоха трастов, казалось, вот-вот обойдет Леманов стороной. Только за период с 1898 по 1904 год через банкиров инвесторам было продано новых ценных бумаг промышленных комбинаций на сумму более четырех миллиардов долларов. В 1893 году насчитывалось двенадцать крупных трастов с совокупным капиталом менее 2 млрд. долларов. К 1904 году таких трастов было 318, один из которых имел капитал почти в полтора миллиарда долларов. Система трастов, разработанная юристами Джона Д. Рокфеллера, предполагала передачу права голоса группы компаний в руки группы доверенных лиц. Формально отдельные компании оставались независимыми в своей деятельности и, следовательно, не подлежали антимонопольному преследованию. Но централизованный контроль над голосованием означал, что ни одна компания не сможет сильно отклониться от курса. (Джейкоб Шифф никогда не одобрял трасты голосования и тот контроль, который они предоставляли над деятельностью компаний, но он достаточно охотно продавал их ценные бумаги). Теория траста заключалась в том, что устранение конкуренции между консолидированными подразделениями приведет к немедленной экономии и, следовательно, к увеличению прибыли. Иногда это срабатывало.

Эпоха трастов была эпохой инвестиционных банкиров. Деньги, необходимые для запуска новых предприятий и вывода их ценных бумаг на рынок, сделали вклад банкиров крайне важным. Банковские дома имели опыт продажи государственных и железнодорожных облигаций в Европе, и это было им на руку. Теперь они могли продавать новые корпоративные акции, стоимость которых могла меняться, а могла и не меняться. По мере развития двадцатого века европейский рынок для американских ценных бумаг становился все менее значимым: появилась состоятельная инвестиционная публика в Америке.

Появились компании, которые решили, что могут обойтись без инвестиционных банкиров. В 1902 г. Пенсильванская железная дорога предложила ввести свою линию непосредственно в Нью-Йорк через тоннели под рекой Гудзон, что сделало бы Пенсильванскую железную дорогу конкурентоспособной по отношению к Нью-Йоркской центральной железной дороге. В Нью-Йорке и Нью-Джерси существовали влиятельные круги, выступавшие против этого плана, но Джейкоб Шифф, который более двадцати лет был банкиром Pennsylvania, активно взялся за его реализацию, написав письмо своему другу Исидору Страусу из компании Macy's, в котором указал на преимущества для города и его бизнеса и попросил его о помощи.

Выпуск облигаций для финансирования строительства тоннелей был достаточно выгодным, и железная дорога решила, чтобы сэкономить на комиссии андеррайтера, выпустить его самостоятельно. Шифф не советовал этого делать, да и Пенсильвания, похоже, была в весьма неблагодарном расположении духа, учитывая всю тяжелую работу Шиффа. Но Шифф принял это решение с благосклонностью. Вскоре, однако, без поддержки рынка и одобрения со стороны инвестиционно-банковского дома туннельные облигации оказались в затруднительном положении, и их цена упала настолько катастрофически, что Kuhn, Loeb пришлось вмешаться и в последнюю минуту провести спасательную операцию. Для промышленности это был драматический пример важности банковского дома и его способности найти и «продать» рынок. Кроме того, это был последний случай, когда компания пыталась предложить ценные бумаги публике без поддержки «эмиссионного дома».

Инвестиционные банки продавали ценные бумаги населению одним из трех основных способов или в любой комбинации. Они могли выступать андеррайтерами — или, проще говоря, гарантировать успех выпуска, который они будут продавать. В обмен на больший риск андеррайтер получал право решать, по какой цене продавать выпуск, кому, где и какими способами. Или же банкир может продавать ценные бумаги на рынке по договорной системе, продавая акции компании за комиссионное вознаграждение и одновременно предоставляя ей деньги в долг на операционные расходы, развитие или расширение. В идеале банкир зарабатывает на такой операции двумя способами. (Это была любимая банковская техника Джозефа Селигмана в работе с железными дорогами; разумеется, он часто проигрывал). Третий метод — контрактинг, когда инвестиционный дом скупает весь выпуск целиком, а затем либо распределяет его между другими домами, либо продает его исключительно. Это был излюбленный способ работы Kuhn, Loeb, и стороннему наблюдателю может показаться, что он связан с наибольшим риском. На самом деле контракты заключались редко, только в тех случаях, когда вопрос считался беспроигрышным.

К началу века дом Lehman Brothers мало чем занимался из этого прибыльного бизнеса. Фактически за первые пятьдесят лет своего существования Lehman Brothers выпустил только один выпуск — в 1899 г. для так называемой International Steam Pump Company, насосного треста, состоявшего из пяти производителей насосов. Комбинат не оправдал надежд, и в соответствии с антимонопольным законодательством он был реорганизован в Worthington Pump & Machinery Corporation. Укушенные, Леманы на несколько лет прекратили заниматься андеррайтингом. Они продолжали заниматься сырьевыми товарами — хлопком, кофе, нефтяными фьючерсами, а для собственных портфелей покупали выпуски акций того времени[56].

Но после смерти Эмануэля Лемана управление фирмой полностью перешло в руки второго поколения — группы неугомонных, нетерпеливых, амбициозных мальчишек: Филипп, Зигмунд, Артур, Мейер Х. и Герберт. Особенно изобретательным в банковском деле был Филипп, сын Эмануэля, и именно мастерство Филипа Лемана, а также сила его воли и напористость («Во всем, что бы он ни делал, Филипп должен был побеждать», — говорит один из членов семьи) позволили ветви семьи Эмануэля Лемана занять доминирующее положение в делах компании. В эпоху, когда ни один уважающий себя частный банкир не осмелился бы поддержать розничные магазины, производителей текстиля, одежды или сигарет, не говоря уже о позорных домах заказов по почте и операциях «пять и десять», Филипп Леман привел своих кузенов непосредственно в такие предприятия и быстро добился прибыльных результатов. Очень рано Lehman Brothers помогла профинансировать и развить Американскую калийную и химическую корпорацию и продолжала поддерживать ее до тех пор, пока она не была продана за неплохую сумму Standard Oil Company of New Jersey.

Именно поколение Филипа Лемана впервые вошло в элиту нью-йоркского немецкого еврейства. Он и его двоюродные братья женились на Штраусах, Альтшулях, Льюисонах, Лауэрах, Лимбургах, Фатманах, Гудхартах, а в случае его двоюродного брата Зигмунда — на первых кузинах Леманов, тем самым связывая Леманов с другими состояниями и банковскими домами. Важное значение имел брак Артура Лемана с дочерью Адольфа Льюисона, благодаря которому горнодобывающие предприятия Льюисона перешли под крыло Лемана.

Именно по настоянию Филипа Лемана фирма впервые начала заниматься андеррайтингом, что впоследствии привело Lehman Brothers к инвестиционно-банковской деятельности. Он часто обсуждал эту тему со своим лучшим другом Генри Голдманом.

Отец Генри, Маркус Голдман, умер за несколько лет до смерти Филипа, и доходы от бизнеса, который старый Маркус носил в подкладке своей шляпы, оставили его наследникам более чем комфортное состояние. Генри тоже был амбициозен и стремился выйти за рамки продажи коммерческих бумаг, по которым Goldman, Sachs стала ведущим дилером в Нью-Йорке. В те времена слияния компаний не были столь модными, как сейчас, и поэтому друзья не рассматривали этот вариант. Но они допускали мысль о создании собственной андеррайтинговой фирмы Goldman & Lehman. Но давление, как практическое, так и сентиментальное, не позволявшее им оставить свои семейные фирмы, было очень сильным, и в конце концов они решили сотрудничать в области андеррайтинга в качестве побочного направления. Каждый дом продолжал бы заниматься своей специализацией — Lehman сырьевыми товарами, Goldman, Sachs — коммерческими бумагами, — а два друга входили бы в андеррайтинговые предприятия в качестве партнеров, деля прибыль пятьдесят на пятьдесят.

Goldman, Sachs, как и Lehman Brothers, была фирмой, связанной крепкими брачными узлами. Две сестры Генри Голдмана были замужем за двумя братьями Сакс. В 1906 году сестра шурина Генри Голдмана, Эмелия, вышла замуж за мужчину по имени Сэмюэл Хаммерслау.[57] Старшая сестра Хаммерслау, Августа, была замужем за мужчиной по имени Сэмюэл Розенвальд, и их сын, Джулиус Розенвальд, о котором никто не думал, что он чего-то добьется, в нежном возрасте отправился в Чикаго и купил почтовый магазин Sears, Roebuck & Company. Возможно, их отношения были непрочными, но когда Джулиусу Розенвальду понадобились деньги, он обратился к своему «кузену» Генри Голдману. Джулиус хотел расширить Sears, Roebuck и попросил у Голдмана кредит в размере пяти миллионов долларов.

Голдман познакомил Розенвальда с Филипом Леманом, и оба банкира предложили Розенвальду более выгодное предложение. Почему бы не провести публичное размещение акций Sears и не заработать десять миллионов долларов? Это была довольно смелая идея, поскольку на рынке еще никогда не было почтовых ценных бумаг. Невозможно было предугадать, как отреагирует на Sears покупательская публика. Розенвальд согласился, и фундамент гигантского почтового дома был заложен. Сегодня мало кто из акционеров Sears, Roebuck сожалеет о том, что Филип Леман и Генри Голдман реализовали эту идею.

В дальнейшем Леман и Голдман сотрудничали и по другим вопросам, почти все из которых решались в интересах клиентов Goldman, Sachs. Они стали специалистами по оказанию помощи частным компаниям в «выходе на биржу» — операции, которая всегда была сопряжена с большим риском. В 1910 г. они выступили гарантами выпуска акций для корпорации Underwood, в 1911 г. представили Studebaker. Годом позже друзья вывели на рынок первые акции сети магазинов разнообразных товаров — F. W. Woolworth Company. В следующем году они представили компанию Continental Can Company. В общей сложности эти два человека участвовали в четырнадцати крупных выпусках ценных бумаг и считались самой «горячей» молодой командой андеррайтеров Уолл-стрит, когда в 1914 г. грянул августовский выстрел.

Зять Генри Голдмана, Сэм Сакс, вернулся из поездки в Англию сразу после начала войны. Там он заверил корреспондента лондонской фирмы Goldman, Sachs, Kleinwort, что Goldman, Sachs твердо стоит на стороне Великобритании. Однако в Нью-Йорке, к своему ужасу, он узнал, что Генри Голдман уже произнес несколько прогерманских речей.

Когда англо-французский заем был отклонен компанией Kuhn, Loeb, он перешел к J. P. Morgan, и большинство ведущих фирм Уолл-стрит обратились к Morgan с просьбой о долевом участии. Однако Генри Голдман, один из важнейших партнеров Goldman, Sachs, заявил, что не желает иметь ничего общего с этим займом, причем по откровенно прогерманским причинам. Кроме того, в Goldman, Sachs существовало правило, согласно которому фирма не могла спонсировать ни один вопрос, если все партнеры не были единодушны в своем решении. Будучи человеком интенсивным, вспыльчивым, дидактичным, партнеры и сестры Генри умоляли его сгладить или хотя бы скрыть свои чувства, но он отказывался, и его публичные выступления становились все более частыми и поразительными. Пруссачество, которое осуждал Отто Кан, Генриха Гольдмана восхищало. Он цитировал Ницше всем, кто хотел его слушать. Сэм и Гарри Сакс тем временем обратились непосредственно к Моргану, как это сделали Отто Кан и Морти Шифф, чтобы взять личные подписки на кредит в попытке спасти положение. Но ущерб, нанесенный Goldman, был нанесен, и Goldman, Sachs стала еще одной немецкой фирмой, на которую пал тяжелый груз.

Даже вступление США в войну в 1917 году не смогло умерить язык Генри Голдмана. Ситуация, которую в семье называют «болезненной», но которая наверняка была гораздо более серьезной, начала складываться как на деловом, так и на бытовом уровне. Пока Генри Голдман разглагольствовал, его племянник Говард Сакс находился на действительной службе в 26-й дивизии; сын Сэма Сакса Пол, еще один племянник, служил в Красном Кресте во Франции; другие члены совместных семей продавали облигации Свободы, наматывали бинты и выступали на митингах «за похороны кайзера».

Лондонский банк Kleinwort передал в Нью-Йорк сообщение о том, что Goldman Sachs грозит попасть в «черный список» в Англии. В этот момент Голдман сам понял, что происходит, и пришел к своим партнерам, чтобы сказать, что, по его мнению, он «не в своей тарелке». Они охотно согласились, и его отставка была принята.

В течение нескольких месяцев Голдман, хотя и не был больше партнером, сохранял свой офис в компании Goldman, Sachs. Но по мере накаления атмосферы военного времени это стало невозможным. Он переехал в собственный офис в центре города. Вместе с Генри Голдманом ушла и его доля в капитале фирмы, которая была весьма значительной. Этот факт нанес фирме еще больший ущерб, чем его прогерманская позиция, а поскольку Goldman Sachs не повезло иметь в своем штате такого патриота-крестоносца, как Отто Кан, для фирмы наступили тяжелые времена, из которых она вышла только после войны. Это мало способствовало расположению Генри Голдмана к остальным членам его семьи. Генри Голдман и Сэмюэл Сакс больше никогда не разговаривали. Не общались Генри и со своей сестрой Луизой, которая была женой Сэма Сакса. Вражда продолжалась и в следующем поколении, и по сей день практически нет Голдманов, которые бы общались с Саксами.

В начале 1930-х годов Генри Голдман отправился в свою любимую Германию с идеей поселиться там на постоянное место жительства. В условиях прихода к власти Гитлера это было, конечно, ошибкой. По словам членов семьи, Голдмана схватили, обыскали и подвергли «многим другим унижениям». Он вернулся в Нью-Йорк побежденным и разочарованным и умер там, став жертвой собственной мечты о ницшеанской власти.

Филип Леман был удивлен и расстроен чувствами своего старого друга не меньше, чем партнеры Голдмана. После первой встречи, посвященной этому вопросу, они расстались в гневе. Когда Голдман покинул Goldman, Sachs, разрыв между друзьями стал окончательным. Lehman Brothers и Goldman, Sachs продолжали пытаться сотрудничать по вопросам андеррайтинга, но отношения между двумя фирмами уже не были такими, как прежде. Часто возникали споры. Почему, требовали Леманы, Goldman, Sachs берет на себя все обязательства, выставляя свое имя в рекламных объявлениях, в отношении предприятий, на которые Lehmans предоставил деньги? Goldman, Sachs, в свою очередь, спрашивал, почему Lehmans рассчитывает на половину прибыли по сделкам, инициированным Goldman, Sachs. Споры часто переходили в гневное обзывательство. «Они оба были слишком амбициозны, — сказал один из банкиров, — чтобы оставаться женатыми». Но дело было не только в этом.

На смену Генри Голдману в Goldman, Sachs пришел обходительный и полированный южанин по имени Уоддилл Катчингс, работавший в металлургической промышленности. В настоящее время Кэтчингс привлек к себе внимание общественности серией книг, написанных в соавторстве с Уильямом Т. Фостером, в которых в определенном литературном стиле развертывались все более радужные перспективы послевоенной экономики Америки. Однако Леманы с недоверием относились к эпатажному Катчингу. Филип Леман считал, что Катчингсу «не хватает уравновешенности», что он «слишком амбициозен и агрессивен» и «слишком оптимистичен». (События десятилетия спустя, в 1929 г., доказали правоту Леманов и застали Катчингса врасплох). В то же время бруклинский юноша, только что окончивший школу № 13, по имени Сидни Вайнберг, смотрел через гавань на возвышающийся финансовый район Манхэттена и решил, что именно там находятся деньги. По его собственному признанию, он отправился «на вершину самого высокого здания» в этом районе, которое в то время называлось 43 Exchange Place, и начал спускаться вниз, прося работу на каждом этаже. Он дошел до второго этажа, после чего нашел компанию Goldman, Sachs и был принят на работу в качестве офисного работника. Катчингс взял Вейнберга под свое крыло, и Леманы считали, что у Вейнберга есть перспективы.[58] Но Вейнберг был нетерпим к связи с Леманами и хотел разорвать ее. Отношения между двумя фирмами становились все более горькими, пока, наконец, не был составлен официальный меморандум о разделении.

В меморандуме перечислялись 60 различных корпораций, которые Lehman и Goldman, Sachs совместно андеррайтили, а затем эти компании были разделены в зависимости от того, какая из них имела «главный интерес». Goldman, Sachs получила сорок одну компанию, а Lehmans — оставшиеся девятнадцать. Sears, как и следовало ожидать, досталась Goldman, Sachs. Каждый из банковских домов согласился не вторгаться на территорию другого.

Неприязненные отношения между двумя компаниями сохранялись вплоть до 1956 года, когда Sears, Roebuck решила создать дочернюю компанию по приему продаж. В этот момент Сидни Вайнберг позвонил Роберту Леману, сыну Филипа Лемана, и попросил Lehman Brothers вернуть свое историческое место в финансировании Sears.

В конечном итоге от разделения выиграли обе компании, но больше всего Lehman Brothers. Это заставило Филипа Лемана самостоятельно заняться инвестиционно-банковской деятельностью, не опираясь на костыль Goldman, Sachs. Как сказал один из инвестиционных банкиров, «я думаю, что это лучшее, что когда-либо случалось с Lehman, потому что они сняли пальто, засучили рукава и отправились на поиски бизнеса». У Lehman всегда было много денег, но это совсем не то, что быть агрессивным, чтобы получить бизнес. После спора они стали по-настоящему энергичными».

Среди прочего, Леманы получили уединенную элегантность дома номер один по Уильям-стрит — строение, впервые построенное Селигманами, благодаря которому Lehman Brothers является единственным инвестиционно-банковским домом на Уолл-стрит, занимающим собственное здание. (И здание это вполне достойное, с собственной столовой на восьмом этаже и спортивным залом). Леманы продолжили политику Филипа, занимаясь акциями, которые, по крайней мере, вначале казались слишком «недостойными» для других банкиров. Среди них были акции авиакомпаний, электроники, кинокомпаний и ликероводочных компаний, которые помогли Леманам стать, по выражению Fortune, «одним из самых крупных производителей прибыли — многие считают, что самым крупным в бизнесе». Сегодня партнеры Lehman входят в советы директоров десятков американских корпораций, управляют инвестиционными фондами стоимостью в несколько миллиардов долларов, включая активы корпорации Lehman, которая сама по себе является делом на полмиллиарда долларов.

Леманы любят называть себя «торговцами деньгами», посредниками между людьми, которые хотят производить товары, и людьми, которые ищут, куда пристроить излишки средств. Они также могут — благодаря сохранению семейного контроля — называть себя «старейшим партнерством» среди американских инвестиционных компаний. Но их по-прежнему интересует то, что Филип Леман впервые назвал «попыткой купить что-то за доллар, а продать за два».

В социальном плане, начиная с поколения Филипа Лемана, Леманы также преуспели, хотя их, как семью, называли «скучной», «заурядной» и «банкирской». Другой друг говорит: «Все женщины в семье Леманов были очаровательны, но многие мужчины Леманы — грубые, настоящие торговцы лошадьми, как Филипп». Безусловно, Леманам, как семье и как банковской фирме, в конечном счете, очень помог Герберт Леман. Хотя некоторые члены семьи, особенно из ветви Филипа Лемана, и по сей день скандализируют из-за политической карьеры Герберта и его ухода из Lehman Brothers, что некоторые считают нарушением семейного доверия, большинство признает, что он вознес фамилию на высоту национального значения, а его репутация честного и эффективного человека, сначала как губернатора, а затем как сенатора, не могла не помочь банку.

Хотя он был достойным губернатором Нью-Йорка, именно в качестве сенатора Соединенных Штатов в возрасте семидесяти лет он пережил свой звездный час и проявил ту смелость и мужество, которыми славится его семья. Сенатор от штата Висконсин Джозеф Р. Маккарти, держа в руках один из своих обычных фальшивых листов бумаги, выступил в 1950 г. с заявлением, что это фотостатья письма Оуэна Латтимора в Управление военной информации с призывом нанимать на работу в УВИ людей, симпатизирующих делу коммунистического Китая. Сенатор Чарльз Тоби из Нью-Гэмпшира спросил Маккарти, почему он не предложил это письмо для публикации в протоколе Конгресса. Маккарти объяснил, что он не мог этого сделать, поскольку письмо имело гриф «секретно». Тогда почему, спросил Тоби, Маккарти раскрыл его содержание на заседании Сената? На это Маккарти уклончиво ответил, что к письму прилагались документы, свидетельствующие о «необычных личных привычках» высокопоставленных лиц в правительстве.

Для Герберта Лемана это было слишком. Он встал, чтобы спросить, можно ли ему прочесть письмо.

«Не хочет ли сенатор подойти?» — крикнул Маккарти. крикнул Маккарти, после чего Герберт Леман перешагнул через проход в Сенат и обратился к Маккарти: «Могу ли я увидеть письмо?». Он протянул к нему руку.

Маккарти, поколебавшись, ответил: «Сенатор может подойти к моему столу и прочитать письмо».

«Я здесь для того, чтобы прочитать письмо», — сказал Леман. «Позволит ли мне сенатор от Висконсина ознакомиться с письмом?»

Прижимая к груди связку бумаг, срывающимся голосом Маккарти прохрипел: «Желает ли сенатор подойти достаточно близко, чтобы прочитать его?».

Леман в течение драматического момента презрительно смотрел на него, все еще держа руку. Затем он повернулся на пятках и пошел на свое место.

Письмо, которое в итоге было опубликовано, оказалось безобидным, как и предполагал Леман. А тем временем его братья и партнеры на Саут-Уильям-стрит, должно быть, поняли, что Герберт, пусть и «грязный демократ», пусть и «дикоглазый друг» Рузвельта, Эла Смита и Джима Фарли, тем не менее еще больше прославил дом Лемана.

43. «PFLICHT UND ARBEIT»

В каком-то смысле в том, что Джейкоб Шифф решил уйти из жизни, была почти логическая правильность. Хотя он был более искушенным финансистом, чем Джозеф Селигман, он, тем не менее, был финансистом XIX века. В каком-то смысле он был мостом между Селигманами и современным банковским делом. Кроме того, он не вписался бы в новое десятилетие, которое только начиналось. В своих старомодных белых галстуках с аскотом и фраках он не вписывался в 1920-е годы.

Лето 1920 года прошло так же, как и все предыдущие. Был тот же жесткий график. После зимы в городе июнь и июль прошли в доме на Румсон-роуд в Джерси. Август прошел в Бар-Харборе. Там, потерпев неудачу с детьми, Джейкоб попытался привить внукам свою любовь к пешим прогулкам и альпинизму; им это не понравилось еще больше, чем Морти и Фриде, но, поскольку он ожидал от них этого, они пошли с ним. Он всегда был приверженцем физических упражнений и занялся велоспортом. По воскресеньям в Бар-Харборе вся семья каталась на велосипедах: младшие дети мчались вперед, а потом останавливались, чтобы подождать, пока пожилой дедушка и бабушка, медленно крутя педали, доберутся до них. Для внуков он был «дедушкой», для слуг — «старым джентльменом». В его поведении произошли лишь некоторые изменения. Одним из них была его внезапная привычка протягивать руку вниз, чтобы взять на руки маленького внука и прижать его к своему усатому подбородку, давая ему понюхать свежую розу в петлице. Каждое утро в Рамсон Роуд он гулял по саду, читая молитвы. Затем он выбирал по красной розе для каждой дамы в доме. Это были маленькие жесты удовольствия и любви, которые он никогда не позволял себе раньше.

В сентябре семья вернулась на Румсон-роуд. Было только одно отличие. Хотя он не признавался в этом и никому не позволял говорить об этом, Якоб Шифф, которому уже исполнилось семьдесят три года, был нездоров. В День искупления, хотя Тереза и слуги умоляли его ослабить свое правило, он настаивал на посте, заявив в конце концов, что если ему суждено умереть, то он предпочтет сделать это, соблюдая строгости своей веры. Ему напомнили, что Писание не требует от больного человека поститься, но он все равно ответил, что хочет этого. На следующий день, сильно ослабев, он сообщил об одном из редких изменений в своих планах: он хочет вернуться в Нью-Йорк прямо сейчас, а не ждать конца месяца. Наступило 23 сентября. Без лишних слов семья собрала вещи для переезда в город.

Дом № 965 по Пятой авеню выглядел гораздо более изысканно, чем старый «дом, полный ужасов» по адресу 932. Друг Шиффа сэр Эрнест Кассель стал его художественным наставником, а в освещенных шкафах гостиной была выставлена прекрасная коллекция майолики и старинного фарфора, которую сам лондонский финансист подарил Шиффам. Сэр Эрнест помог Шиффу собрать хорошую коллекцию картин французской школы XIX века — «Придерживайся школы, придерживайся школы», — напоминал ему сэр Эрнест, — а также великолепную коллекцию восточных нефритов и кристаллов. Единственными реликвиями старого дома были портреты Якоба и Терезы Шифф и бронзовый барельеф Августа Сен-Годенса с изображением двух детей Шифф, для которого Фриду и Морти заставили позировать в течение всего рождественского праздника.[59] Сэр Эрнест не без труда добился изменений в стиле Шиффов. Якоб неоднократно жаловался на «экстравагантность» и «излишнюю роскошь», отказывался тратить деньги на ту или иную вещь, которую хотел купить Эрнест.

Якоб тоже был прав, говоря о склонности Морти к экстравагантности; несмотря на все усилия отца приучить его к бережливости, Морти стал немного транжирой. Став партнером Kuhn, Loeb в возрасте 23 лет, Морти стал очень общительным и присоединился к той группе, которая в послевоенные годы стала известна как «международный набор». Несмотря на дальтонизм, Морти питал неутолимую любовь к живописи и приводил в отчаяние дилеров, которые говорили, что никогда не смогут показать Морти Шиффу второсортную работу и убедить его в том, что это шедевр. Морти создал коллекцию произведений искусства, книг, переплетов и мебели, которая со временем была оценена почти в миллион долларов. Он построил огромный дом на сотне акров земли в Ойстер-Бей (Лонг-Айленд), соседом которого вскоре стал Отто Кан, и перестроил еще один старый дом в Париже. Времена, когда он покупал велосипеды, новые или подержанные, давно прошли. На самом деле, к огорчению Якоба Шиффа, сэр Эрнест стимулировал расточительность Морти. «Знаешь, — сказал однажды сэр Эрнест Фриде, — я скорее поощрял траты Морти, потому что считаю, что мужчина должен научиться тратить изящно, но не показушно. Твой отец, как ты знаешь, не всегда разделял мои взгляды».

Теперь дети и внуки были созваны в большой дом на Пятой авеню, чтобы ожидать неизбежного, в чем они были уверены. В ожидании они шепотом рассказывали о том, как за два дня до этого старый джентльмен настаивал на соблюдении поста в Йом-Кипур. Пост человека, который в детстве залез в водосточную трубу, чтобы избежать урока иврита, казалось, придавал концу жизни Якоба Шиффа, тихо наступившему 25 сентября, тоже некую благочестивую логику. В молчании семья прошла мимо, прощаясь. На следующее утро газета New York Times посвятила его карьере первую и вторую страницы.

Похороны были необычным событием, но не из-за их пышности и великолепия, хотя и этого было предостаточно, и не из-за веса свидетельств, которые сыпались из уст глав государств, правительственных чиновников, общественности и прессы, хотя и этого тоже было предостаточно. Она была поразительна по силе эмоций, охвативших тысячи скорбящих во время церемонии. Евреи, пережившие погромы в России, чувствовали себя обязанными жизнью непосредственно ему. Для миллионов людей, никогда не видевших его, знавших его только как основателя Американского еврейского комитета и руководителя Объединенного распределительного комитета, его имя означало спасение. У храма Эману-Эль, по обеим сторонам Пятой авеню, стояли люди, многие в бородах и шайтанах. Евреи из Нижнего Ист-Сайда, которых Шифф считал своим долгом навестить, теперь пришли пешком, чтобы попрощаться с ним. Толпа стояла в благоговейном молчании, некоторые плакали, многие стояли на коленях в молитве. И богатые, и бедные были охвачены общим чувством утраты, и, когда груз медленно спускался по ступеням храма, казалось, весь город погрузился в тишину.

В прессе появились обычные спекуляции по поводу размера его состояния. Оценки варьировались от пятидесяти до двухсот миллионов. На самом деле его состояние составляло около сорока миллионов долларов. Понятно, что за свою жизнь он раздал гораздо больше этой суммы.

В двадцатые годы прошлого века стало казаться, что Якоб Шифф был одним из последних благочестивых евреев в немецкой еврейской аристократии. Казалось, что с уходом Шиффа все могли немного разогнуться и, не опасаясь его недовольства, принять гиюр. В 1920-е гг. произошло обращение ряда селигманов, которые стали методистами, унитариями, епископалами, христианскими учеными и римскими католиками. Отто Кан, который в частном порядке стал говорить, что «святой Павел, святой Франциск и Иисус — три величайшие фигуры в истории», подумывал о том, чтобы стать католиком, и начал «приуменьшать» свое еврейское происхождение. (Согласно апокрифической, возможно, истории, которая долгие годы циркулировала в толпе, двух дочерей Отто Кана, Маргарет и Мод, тщательно скрывали от того, что они еврейки; когда озорная французская гувернантка сообщила им эту новость, обе маленькие девочки бросили подносы с завтраком на пол и несколько часов проплакали в своей комнате). Смешанные браки стали неожиданно модными, а когда они случались, то, как правило, еврейский партнер проходил гиюр — хотя, по крайней мере, одна нееврейка, вышедшая замуж за Селигмана, стала еврейкой после «раввинистической ванны».

Вместо гордости Якоба Шиффа за свою веру, среди евреев высшего класса стало проявляться некое двойственное отношение к своему религиозному наследию. Временами можно было подумать, что на одном дыхании они евреи, а на другом — неевреи, что быть евреем или нет — это все равно что выбирать вилку для нужного блюда за ужином. Даже те, кто прошел гиюр, считали неправильным отрицать, что они евреи, и создавалось впечатление, что они рассматривают еврейство не только как религиозный, но и как расовый вопрос. В то же время они не считали нужным «подчеркивать» свою принадлежность к еврейству, считая это «личным» делом, подразумевая, что еврейство — это все-таки чисто религиозное дело.

Для еврея жизнь в двух общинах всегда была в некотором роде напряжением. Когда грани между этими общинами начинают стираться, неизбежно возникает определенная путаница в чувствах и лояльности, и никогда это не было так очевидно, как когда третье поколение немецких евреев достигло зрелости. Молодой Уилл Гуггенхайм был не единственным человеком, который питал иллюзию, что он не совсем еврей. Сын Адольфа Левисона, Юлиус, лелеял ту же фантазию, как и внук Джозефа Селигмана, Джозеф II.[60] В Германии старший из Варбургов — брат Феликса, Аби — после дерзкой женитьбы на язычнице начал распадаться. Было ли это давление, связанное с попыткой соответствовать обеим общинам, которое делало такого человека, как Аби, чужим в каждой из них? Вместо религии Аби Варбург начал подменять ее астрологией. Он стал одержим своими личными увлечениями, среди которых было изучение примитивных культур. Он стал навязчивым коллекционером книг и автором статей на такие разные темы, как гобелены, почтовые марки «как символы политической власти», танцы индейских змей, примитивные религии и суеверия, живопись и театральные рисунки. Его библиотека в итоге насчитывала около шестидесяти тысяч томов и двадцать тысяч фотографий, в основном связанных с возрождением греческой античности. Он также собрал замечательную коллекцию фотографий, посвященных сохранению символизма в веках, что удивительным образом напоминает исследования Зигмунда Фрейда, которые проводились примерно в то же время.

При всем этом беличьем коллекционировании Эби был неудовлетворен, беспокоен. Во время Первой мировой войны у него случился нервный срыв, от которого он так и не смог полностью оправиться, и, по словам членов семьи, у него развился ряд «фобий», одной из которых были другие Варбурги. Он винил Варбургов в том, что был евреем, — вполне разумный вывод — и был убежден, что два его брата-американца, Феликс и Пол, ставшие такими богатыми благодаря бракам с Лоебами и Шиффами, поступают с ним несправедливо в финансовом смысле. Все свободное от коллекционирования время он тратил на написание длинных и горьких писем родным, в которых излагал свои претензии. Бывало, что одно упоминание о братьях приводило его в неконтролируемую ярость, и в такие моменты только мягкосердечный Феликс, которого он очень любил, казалось, мог его успокоить. «Создавалось впечатление, — задумчиво говорит один из членов семьи, пытаясь разгадать бедного Аби, — что он ненавидел быть Варбургом и в то же время не мог избавиться от того факта, что он Варбург». Аби умер в Гамбурге в 1929 году. Его жене, Марии, удалось несколько лучше сохранить свою часть смешанного брака. Наблюдая за приходом Гитлера к власти, она начала потихоньку организовывать вывоз коллекций мужа в другие места. Через американского консула в Берлине племянник Аби, Эрик Варбург, организовал отправку материалов в Англию. Потребовалось 535 ящиков на двух небольших пароходах «Гермия» и «Джессика», чтобы доставить коллекции Аби по Эльбе, через Северное море в Темзу, где они составляют основу библиотеки Института Варбурга при Лондонском университете. Во время погрузки вдова Аби, Мэри, угощала чаем и бутербродами на пристани упаковщиков, которые были настроены антинацистски.

Еще одним джентльменом, состоящим в смешанном браке, был Джимми Шпайер, наследник нью-йоркской компании Speyer & Company своего дяди Филипа. Как и Эби Варбург, Джимми Спейер никак не мог определиться, по крайней мере, с тем, насколько он еврей. Шпайер был маленьким, щеголеватым, с накрахмаленными воротничками и довольно колючим человеком. Он настолько гордился своим именем, что никогда не позволил бы своей фирме занять более низкую позицию, чем чья-либо другая, при получении кредита, и это тщеславие Шпайера к 1920-м годам привело к некоторому снижению могущества фирмы. Тем не менее он занимал офис с высокими потолками в здании на Пайн-стрит, построенном по образцу флорентийского Палаццо Пандольфини, и управлял из него патрицианским банковским домом, состоящим из одного человека. Личный облик г-на Спейера был настолько старосветским, настолько континентальным, что казался прямо-таки экзотическим. Он был настолько ярко выраженным европейцем, что казалось маловероятным, чтобы он вообще интересовался американскими вещами. Тем не менее, именно он стоял у истоков создания Музея города Нью-Йорка — красивого колониального здания на верхней Пятой авеню, где хранится самая восхитительная в городе коллекция американских экспонатов. Он был директором больницы Mount Sinai, постоянным жертвователем на еврейские благотворительные организации, а также выдающимся критиком клубов и школ, где практиковалась расовая или религиозная дискриминация. Тем не менее, он был членом клуба Racquet Club, где другие евреи не принимались даже в качестве гостей членов клуба. Гордость за свою фамилию Шпейер привела к тому, что по королевскому указу он создал несколько искусственных Шпейеров. Однажды, обедая со старым кайзером Вильгельмом (таков был старосветский Джимми Шпайер), г-н Шпайер упомянул о своем огорчении по поводу отсутствия сыновей, которые могли бы продолжить род. «Но ведь во Франкфурте наверняка остались Шпайеры», — сказал кайзер. «Ни одного», — печально ответил Шпейер. «Так не пойдет», — сказал кайзер. «Во Франкфурте всегда должен быть Шпейер!» И тогда кайзер присвоил зятю Шпейера, Эдуарду Бейту, титул, разрешив Эдуарду добавить к своему имени «фон Шпейер». Это был облагораживающий «фон», которого не было даже у таких благосклонных «придворных» евреев, как Альберт Баллин.

Загородный дом Джимми Шпейера на Гудзоне назывался «Вальдхайм», но женился он на язычнице Эллин Принс, чья родословная восходила к колониальным временам. Он так гордился происхождением своей жены, что в своем списке «Кто есть кто» указал имена ее родителей (включая девичью фамилию матери). А вот имена своих собственных родителей, Эдуарда Гумперца и Софи Рубино Шпейер, он опустил.

В то время как некоторые участники дискуссии, казалось, не были уверены, заявлять ли о своем еврейском происхождении, другие были настроены вполне определенно. Одним из них был Говард Гудхарт, сын миссис Хэтти Леман Гудхарт. В свое время он выдвинул теорию, согласно которой он является прямым потомком Филона Иудея, греко-иудейского философа 20-х годов до н. э. Причина такого мнения Гудхарта была проста. Он считал, что со сменой поколений — по крайней мере, среди евреев — некоторые имена появляются вновь, хотя их написание несколько изменяется. Тот факт, что его отца звали Филипп Дж. Гудхарт, убедил Говарда в том, что все началось с Филона Иудея. Чтобы укрепить связь с Филоном, если не доказать ее, Гудхарт за определенную плату нанял профессора Гуденау из Йельского университета для написания книги о Филоне. Хотя книга не стала большим бестселлером, она понравилась Гудхарту, и он подарил ее всем своим друзьям.

«Гольф», как было модно его называть, начинал доминировать на спортивной сцене высшего класса. Вместе с гольфом появился загородный клуб, и вскоре клуб «Хармони» уступил свое звание самого модного еврейского клуба загородному клубу «Сенчури» в Уайт-Плейнс. В течение многих лет «Век» был почти исключительно немецким клубом, в котором действовало неписаное правило, запрещающее посещение «восточных». Кроме того, это был почти исключительно клуб Уолл-стрит, с несколькими, как говорили, «символическими Гимбелами» из мира обычной торговли. Только в последнее время социальный состав «Века» начал меняться, но до сих пор проводится различие между евреями «Века» и евреями гольф-клуба Sunningdale в Скарсдейле, который многие немецкие евреи считают несколько приезжим.

В двадцатые годы в толпе появились семьи, которые хотели несколько расширить свои социальные горизонты и не терпели еврейских загородных клубов. Например, Морти Шиффу больше нравился клуб Piping Rock, один из самых элегантных клубов для неевреев на Лонг-Айленде. В Century он практически не появлялся. Другие семьи попадали в странные ситуации. Леманы, Варбурги, Строки, Иттлсоны, Стралемы и Селигманы в двадцатые годы стали проводить зиму в Палм-Бич (нет нужды говорить, что эта публика решительно избегала еврейской мекки — Майами-Бич), где они комфортно общались в кругах язычников, не получая при этом приглашения вступить в элитный христианский клуб Everglades. В то же время Генри Селигман, хотя и не был принят в Everglades, но из своего летнего дома в Элбероне был приглашен в столь же элитный и столь же христианский гольф-клуб Deal Golf Club, что дало повод заметить, что Генри был «сезонным евреем». На Лонг-Айленде глянцевый клуб Maidstone и более скромный яхт-клуб Devon считаются клубами для неевреев. Однако одна нью-йоркская семья, отвергнутая клубом Century, сменила имя, обратилась в Maidstone и была принята, причем в чужой кукурузе дела шли гораздо лучше.

Поместье Отто Кана в Морристауне примыкало к территории Морристаунского клуба высшего класса (и нееврейского), в который Кан не был приглашен. В какой-то момент клуб пожелал расширить свое поле для гольфа и спросил у Кана, не согласится ли он продать несколько сотен акров земли. Кан, обладая прекрасным чувством связи с общественностью и любовью к грандиозным жестам, заявил, что с радостью отдаст клубу любую землю, которая ему понадобится. Ошеломленный, клуб согласился, а затем с чувством вины решил, что лучше попросить г-на Кана вступить в клуб. Так и произошло, и Отто Кан с радостью согласился, хотя один из членов клуба позже заметил: «Он был джентльменом. Он так и не пришел».

Примерно в это же время дочь Адольфа Левисона Адель, вышедшая замуж за сына Майера Лемана Артура, внесла свое имя в нью-йоркский социальный реестр.

Стало казаться, что набожное и благочестивое еврейство Якоба Шиффа имело под собой основания. Что бы он сам подумал об этих увлечениях? Со своей философией Pflicht und Arbeit — долг и работа — он был совестью немецкой еврейской толпы. Но его больше нет.

ЧАСТЬ V. НЬЮ-ЙОРК 21, Н.Ю

44. КОНЕЦ СТРОКИ

J. & W. Seligman & Company, несмотря на то, что ее затмили сначала Kuhn, Loeb, а затем Lehmans, которым Селигманы продали свое здание, все еще продолжала вызывать моменты финансового ажиотажа. В 1910 г. давний соперник Джозефа Селигмана, Дж. П. Морган, был уже пожилым человеком, который все чаще позволял другим принимать решения и вести свои дела, и одним из них был Джордж В. Перкинс, который громко рассмеялся, когда «прозорливый олух» по имени Уилл Дюрант сказал ему, что однажды на дорогах Америки будет уже пятьдесят тысяч автомобилей. С криком «Невозможно!» Перкинс выгнал Дюранта из офиса. Это было очень плохо для Моргана, потому что Дюрант еще больше снизил свои амбиции и приблизился к селигманам.

Созданная Дюрантом корпорация General Motors уже поглотила несколько отдельных компаний — Buick, Oldsmobile, Cadillac и еще около двадцати. Но даже «селигманы», возможно, потому, что знали о неприятии Моргана, поначалу отнеслись к этому настороженно. Они согласились взять на себя Дюранта, но на невероятно жестких условиях. В обмен на андеррайтинг облигаций GM Дюранта на сумму 15 млн. долл.[61] банкиры потребовали, чтобы Дюрант предоставил в качестве залога все активы своей компании, а также передал контроль над советом директоров группе Селигмана. Дюрант также хотел получить 2,5 млн. долл. наличными, и для этого селигмановцы заставили его предоставить в качестве залога акции на сумму 4 млн. долл. и начислили 6 % годовых на пять лет. О том, насколько шатким считалось предприятие Дюранта, свидетельствует тот факт, что юристы, готовившие документы по сделке, снизили свой обычный гонорар менее чем наполовину, чтобы получить в качестве вознаграждения не акции, а деньги.

Это было в 1910 г. Три года спустя Альберту Штраусу, который вместе со своим братом Фредериком[62] был одним из первых несемейных партнеров Селигманов и вошел в совет директоров General Motors, предложили 30 долл. за акцию за его обыкновенные акции General Motors. Штраус отказался от продажи, а Селигманы остались при своих. К концу войны, в 1919 г., первоначальные обыкновенные акции GM продавались по цене 850 долл. за штуку.

Не слишком прозорливая оценка автомобильной промышленности, данная Домом Моргана, часто называется причиной того, что Ford Motor Company в течение многих лет отказывалась выходить на биржу. Акции автомобильных компаний того времени считались настолько спекулятивными, что «только еврейские банки могут ими заниматься», а это не устраивало Генри Форда-старшего, ярого антисемита. Тем не менее ведущий банкир-язычник Морган не стал встречаться с Фордом. Именно в газете Dearborn, Michigan, Independent, которую контролировал Форд, он впервые в Америке опубликовал «Протоколы сионских старейшин» — подложный документ, якобы подготовленный на международной конференции евреев и масонов и излагающий их планы по захвату мира. (Это была доказанная фальшивка, которую удалось обнаружить у русского писателя-антисемита, жившего в Кишиневе во время погромов). В результате этого большинство евреев еще много лет не покупали автомобили Ford.

И все же после смерти Генри Форда именно еврейский банк Goldman, Sachs & Company первым выпустил акции Ford и под руководством Сиднея Вайнберга разработал сложную конструкцию Фонда Форда. Сегодня Вайнберг является главным финансовым советником Генри Форда II и входит в совет директоров Ford Motor Company. Ирония судьбы высоких финансов не прекращается. Там, где можно сделать большие деньги, многое можно простить.

Между тем отдельные члены семьи Селигман, которые всегда называли миссис Астор и ее окружение «бабочками», сами начинали проявлять некоторые странные черты, напоминающие бабочек. Мужчины семьи, похоже, предпочитали быть джентльменами на отдыхе, а не работать, а некоторые дамы посвящали себя хозяйству с той же усердностью, что и миссис Астор. Например, миссис Генри Селигман, жена сына Джесси. Бывшая Адди Уолтер, она была двойной Селигман: сначала она вышла замуж за сына Джозефа Дэвида, а после его смерти — за его двоюродного брата. Все двадцатые годы в ее домах в Элбероне, Палм-Бич и на Восточной Пятьдесят шестой улице проходили торжественные вечеринки. У нее был дворецкий Де Витт (не путать с Де Виттом Селигманом, другим двоюродным братом ее мужа), который, как она любила говорить, «установил стандарт для целого поколения» немецких еврейских семей. Он стоял у подножия лестницы, и прибывающие гости научились бояться его ледяного неодобрительного взгляда. Когда Адди Селигман умерла — в самый разгар депрессии в 1934 г. и на пике своей развлекательной карьеры, — только ее обеденные тарелки, не считая чашек, блюдец и суповых мисок, принесли на аукционе 2 660,92 долл. Де Витт, ставший миллионером благодаря чаевым, которые он получал от гостей, ушел на пенсию.

Но, несмотря на все эти приятные моменты, некоторые члены семьи заметили тревожные симптомы Селигмана. Внук Джозефа, Джордж Хеллман, был встревожен тем, что происходит с рождаемостью в Селигмане. По расчетам г-на Хеллмана, при том уровне рождаемости, который был у Дэвида и Фанни Селигман — восемь сыновей и три дочери — в Нью-Йорке должно было родиться 1536 мальчиков Селигман в его собственном поколении. Однако все произошло с точностью до наоборот. У первых Селигманов рождались в основном мальчики, у последующих поколений — женщины или вообще никто. Фамилия Селигман за три поколения стала вымирать.

Это был генетический факт, с которым приходилось сталкиваться и другим семьям из толпы. Казалось, что по мере того, как семьи богатели и потребность в сыновьях становилась все менее острой, сыновей рождалось все меньше.

Нет необходимости говорить о том, что число партнеров J. & W. Seligman & Company, носящих фамилию Селигман, сокращалось с той же скоростью. В 1920-е годы место фирмы на Нью-Йоркской фондовой бирже принадлежало Джефферсону Селигману, партнеру по продаже фруктов, имбиря и платьев от Кляйна. Во время обвала фондового рынка в 1929 г. Джефф Селигман был там, внося свой вклад. По словам одного из партнеров, «в октябре 1929 года, когда паника длилась день или два, Джефф впервые за много лет появился на бирже. Он не делал ни одного движения, сколько себя помнит. Я не думаю, что он выполнял какие-либо заказы — он просто появился, надев цветок в петлицу своего принца Альберта Одна из дневных газет прокомментировала успокаивающий эффект, вызванный появлением «известного международного банкира».

Успокаивающий эффект или нет, но Джефф Селигман ничего не сделал для повышения рождаемости в Селигмане. Он умер в 1937 г. в возрасте семидесяти восьми лет, оставив, по словам Джеффри Т. Хеллмана, «несколько уменьшенное состояние, состоявшее, в частности, из довольно большого остатка платьев Джинджер и Клейн», и без наследников.

Селигманы стали очень заботиться о семье и гордиться ею, и в один прекрасный момент наняли дизайнера и печатника для подготовки тщательно продуманного семейного реестра Селигманов. Переплетенный и изданный ограниченным тиражом в сто экземпляров, он напечатан на плотном пергаменте и содержит имена 255 человек, а также портреты одиннадцати детей Селигманов из Байерсдорфа. Через реестр можно проследить паутинную взаимосвязь семьи Селигман с другими семьями этой толпы — Бирами, Вальтерами, Гудхартами, Гуггенхаймами, Льюисонами, Вассерманами, Натанами, Лилиенталями, Леманами, Вольфами и Лоебами. Селигманы становятся настоящей якорной семьей толпы. Можно понять, как Селигманы могут — и с достаточной степенью достоверности — связать себя с королевским домом Виндзоров и говорить о «нашей кузине, принцессе Маргарет». («Как вы думаете, — лукаво предположил один из присутствующих, — принцесса Маргарет когда-нибудь говорит «мои кузены, Селигманы»?»). Связь работает следующим образом: Исаак Селигман женился в Лондоне в 1869 году на мисс Лине Мессел. Позднее одним из представителей рода Месселей был сэр Оливер Мессель, который состоит в родстве с молодым человеком по имени Антони Армстронг-Джонс, ныне лордом Сноуденом. Селигманы могли похвастаться и собственным британским рыцарем, сыном Исаака, ставшим сэром Чарльзом Селигманом.

Но, несмотря на весь блеск и то, что Джордж Хеллман с некоторой тоской называет «легкой дымкой социального престижа», которая все еще сохраняется за фамилией Селигман, в настоящее время за ее продолжение отвечают всего два маленьких мальчика, оба прапраправнуки Джозефа.

45. ОСЕНЬЮ И ПОСЛЕ

У брата Феликса Варбурга Пола было несчастливое детство, над ним издевались старшие братья Эби и Макс, называя его некрасивым и слабым. Даже мать, казалось, не понимала его. К юношескому возрасту у него сформировался ярко выраженный комплекс неполноценности, и он постоянно извинялся за себя. У него была привычка предварять свои высказывания словами: «Вам не понравится то, что я скажу, но….». Тем не менее он был, возможно, самым блестящим и разносторонним из всех Варбургов и в течение многих лет был своего рода странствующим партнером Kuhn, Loeb, проводя половину года в Нью-Йорке, а другую половину — в банке Варбурга в Германии, выполняя функции финансового связующего звена между двумя странами. Он всегда считал американское банковское дело примитивным и бессистемным. Он тайно встречался с сенатором Нельсоном Олдричем на Си-Айленде, штат Джорджия, и разработал Федеральную резервную систему, но когда Олдрич попытался предоставить Полу Варбургу все полномочия, Пол, как обычно, отказался от каких-либо заслуг. Ему предложили пост председателя Федерального резервного совета, но он, настаивая на своей недостойности, отказался от должности выше вице-председателя. Поскольку во время Первой мировой войны усилились антигерманские настроения, и Kuhn, Loeb стала мишенью для многих из них, Пол глубоко переживал это. В 1918 г. он обратился к президенту Вильсону с письмом, в котором в свойственной ему самоуверенной манере заявил, что, по его мнению, натурализованный гражданин не должен занимать столь высокий пост в Совете директоров. Втайне он надеялся, что Вильсон не примет его предложение об отставке, но, к его разочарованию и огорчению, Вильсон принял его. К еще большему огорчению, Пол Варбург вернулся из Вашингтона в Нью-Йорк и стал председателем правления Манхэттенского банка. В свободное время он написал монументальную историю Федеральной резервной системы и несколько грустных, интроспективных стихотворений.

Как оказалось, он был Кассандрой, и, поскольку пророки судьбы обычно не находят сочувствующей аудитории, Пол Варбург стал еще более несчастным. В 1920-е годы он начал говорить о том, что процветание было ложным и не могло продолжаться долго, что «пузырь» лопнет. За такие высказывания он вскоре стал самым непопулярным человеком на Уолл-стрит. «А вот и старый хмурый Гас!» — крикнул кто-то в 1928 году, когда Пол Варбург вошел в загородный клуб Century, и его освистали на собрании директоров. Однако он продолжал работать. В начале 1929 г. в годовом отчете Международного акцептного банка Пол прямо заявил, что рост цен на акции «в большинстве случаев совершенно не связан с соответствующим увеличением заводов, имущества или доходности», и предсказал, что если не обуздать и не контролировать «оргии безудержной спекуляции», то «окончательный крах, несомненно, затронет не только самих спекулянтов, но и приведет к общей депрессии, охватившей всю страну». В зале раздались одобрительные возгласы. Это заявление было сделано в марте. Окончательный крах» наступил лишь через полгода. Насколько прав был Пол Варбург, говорить не приходится, но когда в 1930 году он попытался сказать: «Я же говорил», его еще более горячо невзлюбили.

Между тем были и другие проблемы — неспокойные политические события в Германии. Пауль и Феликс Варбурги считали, что будущее не сулит еврейским банкам в Германии, и хотели ликвидировать M. M. Warburg & Company. Но брат Макс, глава гамбургского дома, был упрям. Он настаивал на том, что может «договориться» с этим человеком, Гитлером.

Великий биржевой крах 1929 года сказался на каждом банкире по-разному, но те немногие, кто последовал совету Пауля Варбурга, оказались в значительно лучшем положении. Одним из них был шурин Пола, Морти Шифф. Бедный Морти. Несмотря на все его попытки двигаться в ногу с международным сообществом, большую часть своей жизни он провел под отцовским началом. Теперь ему предстояло прожить на свободе чуть более десяти лет. Он скоропостижно скончался в 1931 г. после приятного ужина с дочерью Дороти. В 1929 году Пол Варбург предупредил Морти, чтобы тот «уходил с рынка» и вкладывал свои средства в наличные. Когда была проведена оценка имущества Морти, оказалось, что он оставил 28 718 213 долларов в ценных бумагах, недвижимость во Франции стоимостью около миллиона долларов, коллекцию книг, переплетов, картин и мебели стоимостью 153 427 фунтов стерлингов и, благодаря Полу Варбургу, 7 683 527 долларов наличными. За время, прошедшее с момента оценки имущества до его передачи наследникам, стоимость ценных бумаг Морти упала на 54 %. Если бы не все эти наличные деньги, ситуация была бы сложной. А так наследники Морти очень гордились им. Несмотря на все опасения Джейкоба Шиффа по поводу расточительности Морти, Морти удалось отложить кругленькую сумму.

Goldman, Sachs повезло меньше. Под влиянием оптимистичного Уоддилла Катчингса в 1928 г. компания с некоторым запозданием решила заняться инвестиционно-трастовой деятельностью, в рамках которой банковский дом создавал траст, осуществлял инвестиции, продавал акции населению и, как надеялись, оставлял жирную долю себе. Идея Катчингса заключалась в том, чтобы создать торговую корпорацию Goldman, Sachs Trading Corporation с капиталом 100 млн. долл. и продать публике 10 % своих акций, оставив 10 % себе. Затем компания объединила эту долю с Финансово-промышленной корпорацией, которая, в свою очередь, получила контроль над акциями Manufacturers Trust Company. Все это могло бы поставить Goldman, Sachs в завидное положение, если бы было сделано в 1923, а не в 1928 году. В действительности же все эти взаимосвязи были настолько сложными, что после краха потребовалось десять лет судебных тяжб, чтобы разобраться, кто и кому что должен. Тем временем Кэтчингс вышел из состава фирмы и уехал в Калифорнию, чтобы стать радиопродюсером.

В результате обвала рынка в неловком положении оказались и другие. Старшая дочь Отто Кана, Мод, вышла замуж за генерал-майора сэра Джона Марриотта, переехала в Англию, и за некоторое время до краха Кан продал Мод крупные пакеты пяти различных ценных бумаг. Все пять ценных бумаг к 1930 г. почти ничего не стоили, когда Мод вернула их ему, и он смог продать их с удобным для себя рыночным убытком в 117 000 долл. Так казалось Следственному комитету Пекоры в 1933 г., изучавшему «внебиржевые» сделки, подобные этой, в попытке свалить вину за 1929 год. Отто Кан со свойственной ему урбанистичностью отрицал, что в этой внутрисемейной сделке было что-то «особенное». Когда же выяснилось, что Кан не заплатил подоходный налог за 1930, 1931 и 1932 годы, Кан вежливо объяснил, что, «видимо», он понес настолько большие убытки, что ему не пришлось декларировать доход. Когда на него надавили, он признался, что просто не может объяснить, почему он не платил подоходный налог. По его словам, он был «чудовищно невежественен в вопросах заполнения деклараций», которыми полностью занимался бухгалтер, «которому я очень доверяю». Как обычно бывает в таких расследованиях, никто на Уолл-стрит не пострадал, но расследование Пекоры привело к ужесточению правил банковской и инвестиционной деятельности, к созданию Комиссии по ценным бумагам и биржам и к концу безудержного финансирования.

В те тяжелые дни Великой депрессии даже семьи, пережившие крах, считали не только разумным, но и целесообразным снизить уровень жизни. Миссис Генри Селигман, состояние которой пострадало незначительно, оставила у себя Де Витта, но для видимости сократила расходы, уволив своего лакея Джона.

Не то было с Адольфом Льюисоном. В то время как все остальные то тут, то там вводили небольшую экономию, он продолжал жить как повелитель, тратя столько же, сколько и раньше, если не больше. Он сохранил четыре дома — на Пятой авеню, 881, в Элбероне, в Проспект-Пойнт на Верхнем Саранакском озере и на ферме «Хизердейл» в Ардсли-на-Гудзоне в округе Вестчестер. В Ардсли, помимо великолепных теплиц, в которых выращивались экзотические растения всех сортов, у него была миниатюрная железная дорога и собственная кузница. Его жена умерла в раннем возрасте, и с тех пор, к несчастью семьи, Адольф стал наступать на пятки. Он стал неисправимым. Разжав руки, его сын Сэм пришел к нему и закричал: «Отец! Ты тратишь свой капитал!» «Кто его сделал?» ответил Адольф Льюисон.

Он всегда любил музыку и никак не мог забыть те дни, когда был хористом в гамбургской синагоге. Теперь, когда ему было уже за семьдесят, он вдруг снова занялся пением. Он нанял нескольких учителей пения, в том числе известного в то время Дж. Бертрама Фокса. Всякий раз, когда Адольф принимал гостей, а это случалось часто, он требовал, чтобы гости слушали, как он тонким и дрожащим голосом поет немецкие лидеры — репертуар песен Шумана, Шуберта, Моцарта и Брамса. Семье это казалось недостойным, но, как будто пение было недостаточно плохим, в возрасте восьмидесяти лет он начал танцевать чечетку. Адольф утверждал, что эти занятия доставляют ему удовольствие. Он говорил, что танцевать чечетку — хорошая физическая нагрузка, а пение помогало ему в публичных выступлениях.

Он любил совершать экскурсии, как на автомобиле, так и на поезде. На протяжении всей депрессии он совершал грандиозные переезды в Европу и обратно, а также между своими резиденциями. Вместе с ним в длинной процессии автомобилей с шоферами (или частных железнодорожных вагонов, или отгороженных секций первого класса) ехала его свита — личный секретарь (мужчина), стенографистка (женщина), камердинер, повар, учителя пения, учителя танцев, преподаватель французского языка и личный парикмахер Густав Пурманн. (Зарплата Пурманна составляла всего 300 долл. в месяц, но Льюисон регулярно подкидывал ему чеки на 500 долл., картины импрессионистов, яйца и кур с «фермы Хизердейл» и, по крайней мере, в двух случаях, автомобили Buick). Затем были его друзья.

Мальчик, который с удовольствием читал Fremdenliste, теперь любил окружать себя людьми самых разных профессий. Возможно, из-за враждебного отношения семьи к его тратам, личный мишпох Адольфа Левисона состоял из гостей и онхенгеров. В обмен на их питание и дорожные расходы он просил только, чтобы они составляли ему приятную компанию.

Он предпочитал творческих людей (некоторые ревнители говорили, что он предпочитал и неевреев) — писателей, художников, певцов, танцоров, актеров. Он предпочитал «неизвестных», чьи таланты он мог открыть и помочь продвинуть. (Бэзил Рэтбоун был одним из первых членов свиты Льюисона, чье обещание было выполнено). Кроме того, поскольку он был таким веселым вдовцом, он не возражал против молодых дам, которые присоединялись к его вечеринкам и выполняли в основном декоративную функцию. Члены мишпоче всегда были желанными гостями в любом из домов Льюисона, и порой труппа последователей становилась настолько большой, что если друг не следил за планами хозяина на следующий день, то легко мог остаться позади.

Как ведущий Адольф имел несколько прерогатив. Хотя он был больше слушателем, чем собеседником, но, когда ему было что сказать, он требовал, чтобы все остальные в комнате молчали. Он любил играть в бридж, но подходил к игре сугубо индивидуально. Ниже приводится типичный бриджевый контракт Льюисона:

Льюисон (дилер): «Одна трефа».

Запад: «Две бубны».

Север: «Две пики».

Восток: «Пять бубен».

Льюисон: «Одна бубна».

Рука была сыграна на одной бубне.

В своем золотисто-белом бальном зале на Пятой авеню, 881, он в течение многих лет устраивал свои знаменитые новогодние вечеринки. По первоначальному замыслу они были организованы для определенного круга гостей, включая всю немецко-еврейскую верхушку. Но вечеринки стали настолько популярными, а зазывалы — настолько многочисленными, что превратились, по сути, в большие дни открытых дверей для всего Нью-Йорка. Один житель Нью-Йорка, выросший в 1930-е годы, вспоминает, что он никогда не знал, что есть другой способ встретить Новый год, кроме как нарядиться в белый галстук и фраки и пойти к Адольфу Левисону. Было понятно, что на этих вечеринках действует только одно правило: Никто из гостей не должен был выносить более одной бутылки спиртного, которую можно было спрятать под пальто.

Оглядываясь назад, кажется чудом, что больше ничего не было украдено. Но лишь изредка вечеринки Льюисона выходили из-под контроля. Главный распорядитель всегда стоял у подножия мраморной лестницы в подвале, чтобы следить за коллекцией драгоценных камней и украшений, выставленных в стеклянных витринах с подсветкой — многие из них были найдены во время горных работ Льюисонов. И вот на одной из вечеринок на вершине лестницы появился, покачиваясь, неизвестный мужчина в огромном пальто. Один раз он крикнул: «Долой грязных капиталистов!». Затем он покачнулся и упал вниз по лестнице среди взорвавшихся бутылок шампанского, которые были спрятаны за его спиной.

Но в обычных условиях кульминацией вечера стало то, что круглолицый маленький ведущий, похожий, правда, на пожилого хориста, поднялся на ноги и начал петь.

В Нью-Йорке и Европе он начал покупать картины барбизонской школы — Дюпре, Дюбиньи, Жака, Франса, что было тогда «модно». Импрессионистов мало кто покупал в большом количестве. Но по совету знакомой женщины, которая сказала ему, что модно быть немодным, он продал свои барбизонские картины по верхней границе их рынка и купил, холст за холстом, такую же коллекцию импрессионистов по нижней границе их рынка, получив при этом кругленькую прибыль. Люди считали его сумасшедшим и хихикали над «дешевыми картинами», которые глупый Адольф развешивал на своих стенах — таких художников, как Ренуар, Сезанн, Моне, Дега, Гоген и молодой человек по имени Пикассо. Один маленький Моне обошелся ему в 1919 году всего в триста долларов. К концу двадцатых годов Адольф с гордостью говорил: «Это маленькое полотно стоит десять тысяч долларов!». Сегодня за него можно выручить сто тысяч.

По мере взросления и осуществления мечты о большом богатстве у него появилось еще одно стремление — быть не только «богатым человеком», как он выражался, но и любимым «горожанином». Он хотел, чтобы его отождествляли с его городом и его страной, и его, как и многих других людей, раздражало, что на него навешивали ярлык «передового еврея». По мере того как в тридцатые годы из Германии приходили все более тревожные вести, это становилось для него все более важным.

Стремясь быть другом человечества, он приступил к длительной программе раздачи огромных сумм на полезные дела и учреждения. Многие из его благотворительных проектов хорошо известны — стадион Льюисона, здание патологической лаборатории в больнице Маунт-Синай, горная школа в Колумбии, детский дом Еврейского общества попечителей в Плезантвилле (Нью-Йорк). Но о других делах написано меньше, например, о его работе по реформированию тюремной системы. Однажды он признался другу, что в детстве в Гамбурге после смерти матери и повторного брака отца часто чувствовал себя узником в отцовском доме. Юность, по его словам, дала ему почувствовать, что такое страдания людей в заточении. Он трудился и жертвовал деньги на улучшение условий содержания в тюрьмах, на создание агентств, которые помогали бы бывшим заключенным найти работу после освобождения, и мечтал о том дне, когда тюрьмы можно будет отменить совсем. В этом он намного опередил свое время, а также был постоянным «посетителем тюрем» — благотворительная деятельность, которая никогда не была популярна в нашей стране, хотя в Англии она очень распространена. Он с гордостью рассказывал о том, как ужинал с осужденным убийцей.

Но почему-то при всей его работоспособности и филантропии некий таинственный ингредиент, необходимый для того, чтобы быть любимым, всегда ускользал от него. Ему никак не удавалось достичь престижа Якоба Шиффа. Несмотря на все свои развлечения, он никогда не соответствовал социальному статусу Селигманов, а когда его сын Сэм женился на внучке Джозефа Селигмана, Маргарет Селигман, Селигманы фыркнули с неодобрением.

Он говорил: «Я бы не отказался потерять все свои деньги. Мне не обязательно жить так, как я живу, я мог бы жить очень просто. Но я бы не хотел, чтобы меня считали дураком». Больше всего на свете он боялся показаться смешным. И все же — со своей круглой маленькой фигуркой, полированной лысиной, близорукими глазами, глядящими сквозь комично толстые очки, в безупречных серых шлепанцах и жилетах, сверкающих черными пуговицами, устраивая все более громоздкие вечеринки, окруженный преклонной свитой «друзей», — он временами казался объектом шуток. Он был еврейским Великим Гэтсби не того десятилетия и, как следствие, всегда выглядел несколько неуместно.

В старости он начал диктовать свою автобиографию, которую назвал многозначительно: «Гражданство Адольфа Льюисона». Она так и не была опубликована, и это интересный, а в чем-то и озадачивающий документ. Он упоминает о своей женитьбе на Эмме Кан из Нью-Йорка в 1878 г., но больше никогда не называет ее по имени. Далее следует несколько упоминаний о ней — всегда как о «моей жене» или «миссис Льюисон». Во время свадебного путешествия он взял ее с собой в Англию на борту теплохода «Россия». Она жаловалась на то, что их каюта находилась рядом с угольными мусоропроводами, но с этим ничего нельзя было поделать. Кроме того, для Адольфа это была деловая поездка, и он писал: «Мы не всегда могли быть вместе, так как в Лондоне я должен был находиться в офисе, в то время как моя жена отправлялась осматривать достопримечательности». Он добавлял: «Я полагаю, что, как правило, необходимость заниматься делами во время путешествия, особенно свадебного, считается тяжелым испытанием; но при правильном настрое бизнес с его интересными контактами не только является постоянным образованием, но и превращается в великолепное времяпрепровождение». После этого жена Адольфа полностью исчезает со страниц книги.

Остальная часть книги посвящена многочисленным успехам Адольфа в медной промышленности. Он не упоминает о смерти своей жены в 1916 году. Он не упоминает ни о пяти детях, которых она ему родила, ни о внуках. Похоже, что в начале жизни он был человеком, поглощенным самим собой.

Но его сын Сэм всегда был рядом с ним и в последние годы жизни Адольфа, похоже, был единственным, кто по-настоящему любил его. Сэм был остроумным, умным и обаятельным человеком. Но даже с Сэмом Адольф был отстраненным и замкнутым, слишком замкнутым в своем личном горе и одиночестве, чтобы быть отцом. Когда Сэм женился на Маргарет Селигман, он привел свою молодую невесту жить в дом отца. У них была своя квартира на верхнем этаже, но вечернюю трапезу они всегда принимали у старого джентльмена. Там родились и выросли их четыре дочери.

Одна из внучек, Джоан Льюисон Саймон, написала автобиографический роман «Портрет отца», в котором она резко отзывается и об отце, и о деде, последний из которых, по ее словам, похож на «черепаху, стоящую на задних лапах».

Маленькие девочки ужинали с няней и гувернанткой наверху, и каждый вечер ровно в три минуты шестого, когда дворецкий убирал сервировочные тарелки, они слышали скрип и скрежет поднимающегося лифта. Затем с лязгом открывались и закрывались ворота, и шаги деда шаркали по толстому ковру в сторону столовой. Слуги напрягались и предостерегающе смотрели на девочек. «Лучшие манеры!» — шипела гувернантка, когда дедушка проходил во главу стола и доставал из жилетного кармана маленькую черную книжку. Затем он начал читать им из книги с густым акцентом, который они не могли понять. Девушки и слуги сидели в оцепенелом молчании, пока он не закончил этот ритуал. Затем он слегка кланялся, поворачивался и уходил.

Девочки восприняли это как некое благословение. Только спустя годы они узнали, что черная книга была его обручальной книгой. Каждый вечер он читал им список своих встреч на неделю.

Джоан Саймон вспоминает, как в восемнадцать лет она жила в доме на Пятой авеню и «сидела внизу, нервно ожидая вечернего свидания, на жестком деревянном стуле, придвинутом к длинному официальному столу, который в клубе был бы уставлен журналами», и услышала, к своему «ужасу», звук открывающегося лифта. Это был ее дед, он вошел в комнату и сел в другое жесткое кресло — близнец ее кресла — на расстоянии одного стола от нее, чтобы дождаться шофера, который должен был заехать за ним на ужин. Так они и сидели, «два жильца одного дома в течение восемнадцати лет», и не могли найти, что сказать друг другу. Наконец они заговорили о погоде, а потом «отшатнулись в молчании».

Еще труднее было Маргарет Селигман Льюисон, красивой и умной женщине. Джоан Саймон рассказывала о том, как неловко чувствовала себя ее мать в доме во время больших новогодних вечеринок, на которых она официально была хозяйкой, но на самом деле таковой не являлась. На девяностом году жизни — последнем — Адольф Льюисон пел и танцевал на своей новогодней вечеринке до трех часов ночи.

Неутешительный размер его наследства стал причиной многих горьких сцен. Его наследники, которые в 1930 году рассчитывали разделить между собой тридцать миллионов долларов, через восемь лет обнаружили только три миллиона. (Сегодня его потомки с некоторым сожалением говорят, что в свое время его состояние оценивалось в двести миллионов). Хотя он оставил, помимо прочего, бесценную коллекцию картин, две его внучки поссорились из-за владения телефонной стойкой в Гранд-Рапидсе.

Одна внучка, которая не жила с ним в одном доме, вспоминает о нем с добром. «Он обладал, — энергично говорит миссис Ричард Бернхард, — удивительным умением доводить дело до конца, ставя точку в любом споре. С ним можно было говорить, и ты не верил, что он тебя слушает, а потом все равно выходило». Однажды, вспоминает она, когда ее покойному мужу, партнеру компании Wertheim & Company, в конце двадцатых годов предложили особенно заманчивую новую работу в Англии, они обратились с этим вопросом к г-ну Льюисуну, патриарху семьи. Он молча выслушал все доводы молодого человека в пользу возвращения в Англию, а может быть, и не слушал. Потом вдруг поднял голову и сказал: «Ваши предки приехали в Америку, потому что это была земля обетованная». Это было все. Г-н Бернхард остался в Нью-Йорке.

В детстве, в Гамбурге, Адольф подолгу гулял в одиночестве в лесу за городом, собирая полевые цветы. Однажды он создал свой собственный маленький гербарий, который постоянно расцветал в его окне, выходящем на канал. В его огромном поместье Ардсли были разбиты сказочные сады и огромные теплицы, в которых росли растения. Он любил водить своих друзей и различных наставников на прогулки по своим садам, а иногда опускался и нежно разговаривал с цветами.

В конце своей автобиографии он делает такое призрачное заявление: «Когда я сижу здесь, в комфорте и отдыхе моего дома, диктуя время от времени эти случайные воспоминания о долгой жизни, я чувствую, что говорю не с публикой, а с любезно снисходительной компанией моих друзей… но расстояние между человеческими сердцами кажется большим, чем в прежние времена».

Так оно и было. Но он так и не понял, почему.

46. КОНЕЦ МЕЧТЫ

В начале 1930-х годов неожиданно появился некий вымышленный Варбург. Он представился Сиднеем Варбургом, или, как он сам себя назвал, Сидни Варбургом, и выступил как автор брошюры под названием «Ресурсы национал-социализма: Три разговора с Гитлером». В предисловии к этой апологии этот Варбург утверждал, что является сыном Феликса Варбурга. У Феликса было четыре сына — Фредерик, Джеральд, Пол и Эдвард, но не было Сиднея. Сидней Варбург был мистификацией. Никакой Варбург никогда не общался с Гитлером. Но один, брат Пола и Феликса, Макс, был близок к этому.

Макс Варбург, глава немецкой компании M. M. Warburg & Company, был, как говорили в семье, «не типичным Варбургом». Типичные Варбурги были смуглыми, с горящими глазами, широкими лбами и выдающимися носами. Макс же был похож на семью своей матери, Оппенгеймов, — голубые глаза, светлые волосы, маленький нос. Эти физиологические особенности важны, поскольку во времена правления Гитлера еврею часто было выгодно «не выглядеть евреем».

В молодости Макс Варбург поступил на службу в немецкую армию, выбрав нарядных гусар. Он любил свою форму и был настолько хорошим солдатом, что в качестве особого одолжения ему разрешили посещать собрания офицерского корпуса, хотя он знал, что как еврей он никогда не сможет получить комиссию. Тем не менее, в возрасте двадцати лет он написал Гроссватеру Варбургу письмо, в котором сообщил, что хочет сделать карьеру в немецкой армии. Гроссватер был потрясен и написал в ответ, что не знает, что хуже — иметь сына, который отвернется от семейного банка в пользу армии, или терпеть унижения сына, который никогда не станет больше чем унтер-офицером. В конце концов Макс сдался и вернулся в Гамбург, чтобы учиться банковскому делу.

Макс был в некотором роде туфтоискателем. В рамках обучения его отправили на год в Англию, где он работал на дом Ротшильдов. Он был привычной фигурой на вечеринках в Вест-Энде и, чтобы не запутаться в различных представителях английской аристократии, ночами напролет заучивал «Пираты» Берка и Дебретта. Он был удивительно адаптивен, и, по словам членов семьи, к концу года пребывания в Лондоне Макс был «более британцем, чем англичане», с безупречным итонским акцентом. Вернувшись в Германию, он стал близким другом Альберта Баллина, знаменитого придворного еврея, друга кайзера, возглавлявшего чрезвычайно процветающую компанию Hamburg-America Line, которая была одним из самых значительных факторов в жизни Германии не только как бизнес, но и как самая мощная реклама Германии всему миру.

Несмотря на то, что придворная жизнь в Германии отличалась строгостью и незыблемостью правил — одним из самых незыблемых было правило о недопустимости приема евреев, — неожиданно Макс Варбург, наряду с Баллином, оказался знакомой фигурой на яхте кайзера. По мере того как век переходил в третье десятилетие, линия «Гамбург-Америка» становилась все более гитлеровской, а Макс Варбург стал членом исполнительного комитета «Гамбург-Америка».

Оглядываясь назад, можно сказать, что в жизни Макса Варбурга было много иронии. Конечно, особое отношение к нему стало убеждать его в том, что он каким-то особым образом приспособлен для решения «еврейского вопроса», как его называли в Германии. Во время Первой мировой войны Макс был финансовым советником Имперского правительства Германии, а по окончании войны был назначен в специальный комитет по оказанию помощи немецкой мирной делегации в Версале. Он был настолько предан Германии, что, увидев «унизительные» условия договора, представленные союзными державами, немедленно подал в отставку и потребовал, чтобы все остальные члены комитета также ушли в отставку. Но создавались ядовитые мифы о том, что немецкая армия не потерпела поражения, а получила удар в спину от «ноябрьских преступников» — республиканцев, социалистов и евреев. Вскоре «еврей Макс Варбург» был назван в числе ответственных за Версальский договор, а по мере распространения ложных слухов его стали называть архитектором этого печально известного договора. На него было спланировано покушение, и в течение нескольких месяцев после Версальского договора Макс был вынужден скрываться в деревне под Гамбургом. Именно в этот период его братья в Америке, учитывая перспективу, которую дает расстояние, стали уговаривать Макса покинуть Германию.

Но Макс был слишком большим немцем. В период становления Германской республики Максу предложили на выбор два поста: министра финансов или посла в США. К всеобщему удивлению, он отказался от обеих должностей — по причинам, свидетельствующим о некоторой двойственности его натуры. По его словам, он предпочел бы не соглашаться на пост министра финансов, поскольку считал эту работу «слишком большой и важной», поскольку проблемы, стоявшие перед молодой республикой, были «очень серьезными» и поскольку «любая ошибка, которую я мог бы совершить, отразилась бы на всем немецком еврействе». Он отказался от должности посла, заявив, что, будучи в течение многих лет главой М.М. Варбурга, он «больше привык командовать, чем подчиняться». Он добавил, что «посол — это не более чем прославленный мальчик-посыльный».

При всей возвышенности, даже надменности тона совершенно очевидно, что к 1930 году Макс Варбург был серьезно напуганным человеком. Его главной заботой стало спасение, если это было возможно, банка и собственности Варбурга в Германии. Для этого он использовал свои старые связи с кайзером и императорским двором, чтобы стать близким другом видного нациста Хьялмара Шахта, президента Рейхсбанка (Федерального банка Германии)[63]. Шахт часто обращался к Максу за советом по финансовым вопросам и продолжал это делать в течение нескольких лет после прихода Гитлера к власти. Благодаря Шахту Макс убедился, что банк Варбурга никогда не будет захвачен и что он сам может стать для Гитлера тем же, кем был Альберт Баллин для кайзера, — придворным евреем. Увы, по мере того как шли месяцы, эта возможность казалась все менее отдаленной, особенно братьям Макса в Нью-Йорке, которые были в отчаянии. Закон от апреля 1933 г. предписывал увольнение всех евреев с государственной службы и из университетов, а также запрещал им заниматься профессиональной деятельностью. Однако уже через неделю Макс Варбург обедал со своим другом, нацистом Шахтом. В сентябре 1935 года были запрещены браки между евреями и лицами «немецкой крови», а евреи были лишены практически всех оставшихся прав.

Однако Макс Варбург все еще держался за семейный банк и зимой того же года представил Шахту «план Варбурга» — систему, призванную облегчить эмиграцию евреев из Германии. План Варбурга должен был помочь другим немецким евреям спастись; сам Макс, похоже, все еще верил, что его пощадят. Шахт потратил несколько месяцев на проработку «плана Варбурга», представил его ряду комитетов и «экспертов» по «еврейскому вопросу», и, как говорят, план несколько дней пролежал на столе самого фюрера. Однако, несмотря на то, что Макс неоднократно наводил справки о состоянии своего плана, по всей видимости, мало что было сделано. План Варбурга все еще переходил из рук в руки нацистского режима осенью 1937 г., когда Макс Варбург, все еще питая безнадежную надежду на то, что его план спасет евреев Германии, отплыл из Гамбурга в Нью-Йорк, чтобы найти сторонников в Америке. В 1938 г. он еще находился в Нью-Йорке, когда до него дошла весть о сожжении магазинов и синагог, и только тогда он убедился в бесполезности возвращения в Германию. Вскоре после этого у Варбургов насильно отобрали 140-летний банк. Макс, старый и сломленный человек, попросил своего сына Эрика, уже гражданина США, помочь ему получить американское гражданство.

В США Макс начал писать мемуары, в которых откровенно рассказал о том, каково это — быть важным евреем, выжившим при Гитлере вплоть до 1937–1938 гг. В начале 1940-х годов рукопись была принята к публикации компанией «Макмиллан», и ей был выплачен аванс. Но семья Варбургов, поскольку США находились в состоянии войны, опасалась, что «момент не подходящий» для такого документа. Возможно, так оно и было. Слишком много страшных пожаров уже полыхало. Макс отозвал рукопись, вернул аванс, и теперь, когда многое из того, что в ней содержалось, могло бы быть познавательным как для нацистов, которых он знал, так и для его собственного сложного характера, она исчезла. Макс Варбург стал американским гражданином в 1944 году, в возрасте семидесяти семи лет, и умер два года спустя.

Эрик Варбург, обладавший гораздо большей прозорливостью, чем его отец, и первым из немецких Варбургов получивший гражданство США, в начале войны поступил на службу в американскую армию, став одним из немногих офицеров немецкого происхождения в американских войсках. В свойственной Варбургам манере, с большим мастерством, Эрик сумел отомстить за обращение с его отцом в Германии и свести счеты Варбургов с нацистами. Во время африканской кампании в звании подполковника разведки ВВС Эрик, зная язык, смог допросить сбитых немецких солдат. Он принимал участие во вторжении в Нормандию и, когда Герман Геринг попал в плен, был главным американским дознавателем Геринга. Допрос длился сорок восемь часов, и, хотя он был изнурительным, проходил с идеальным варбурговским апломбом.

Последнее сардоническое слово обычно оставалось за Эриком. Однажды, когда он сопровождал пленного немецкого генерала в отведенное ему помещение в фермерском доме, генерал бурно протестовал против размещения, крича: " Я — генерал Вермахта!». Эрик Варбург с великолепным спокойным тактом ответил: «Ja, aber leider haben wir Sie nicht erwartet.» («Да, но, к сожалению, мы вас не ждали»).

После войны именно Эрик убедил союзников разрешить семейному банку в Гамбурге возобновить работу, и сейчас он является старшим партнером гамбургского офиса, хотя и он, и его маленький сын Макс II остаются гражданами США[64].

Война не только сплотила семьи, но и разлучила их, и в Нью-Йорке последствия политики Гитлера в отношении евреев оказались наиболее глубокими. Это был конец мечты. Мечте удалось пережить Первую мировую войну почти в целости и сохранности. В этой войне легко было обвинить, как это сделал Отто Кан, «прусский правящий класс». Отчасти эта мечта была связана с романтическими ассоциациями с родиной и сентиментальной ностальгией по «старой Германии», которая в воображении всегда была зеленой и весенней:

Я думаю о Германии ночью

Потом меня уложили спать…

Но еще более важной частью мечты было представление немецкого еврея, как в Германии, так и в Америке, о своей «особости». Когда немецкий еврей думал о себе, он, как правило, делал это в терминах поэзии Гейне и музыки Мендельсона, а также многочисленных вкладов евреев, которые каждый хороший немецкий еврей может перечислить, в немецкую науку, образование и промышленность. По мере того как все это систематически стиралось в Германии, немецкие еврейские семьи Нью-Йорка с ужасом смотрели друг на друга, заново оценивая все то — свою немецкую культуру и язык, свои немецкие пароходы, свои немецкие вина, — из чего они когда-то черпали чувство значимости и превосходства. С тяжелым чувством утраты они взялись за сбор разрозненных членов своих семей из охваченной пламенем Европы.

Например, Леманы принадлежали к числу семей, учредивших специальные трастовые фонды для помощи родственникам за рубежом. Насколько деликатной и болезненной могла быть эта проблема, видно из письма Герберта Лемана, в то время губернатора Нью-Йорка, своей племяннице Дороти Леман Бернхард, которую семья назначила ответственной за этот траст, в 1939 году. Когда речь зашла о том, кто является «родственником», а кто нет, миссис Бернхард столкнулась с трудностями в определении границ, и губернатор не оказал ей особой помощи:

Я принял к сведению очень длинный список людей, которые писали с просьбой о помощи, но которым, по Вашему мнению, мы не могли оказать ее, поскольку их родство не могло быть доказано, или они были слишком стары, или нежелательны для эмиграции. Хотя многие из этих случаев, несомненно, достойны или очень жалки, я думаю, что Вам придется придерживаться той позиции, которую Вы уже заняли…. Я думаю, что мы взяли на себя всю ответственность, которую осмелились взять, и тем людям, которые не являются родственниками или не имеют связей, придется помогать из общих фондов. Список тех, на кого мы уже дали аффидевиты, действительно ошеломляет, и я считаю, что сейчас мы должны просто разрешить тем, кто хочет эмигрировать, работать по обычным каналам. Мне неприятно занимать такую позицию, поскольку я знаю о срочности ситуации…..

Завершается письмо на такой мрачно-пророческой ноте: «Я думаю, однако, что эти люди, которые написали нам, ничем не отличаются от тысяч людей, которые нуждаются в помощи и должны помогать, если это вообще возможно, за счет общих фондов».

Тереза Лоеб Шифф беспокоилась о своем сводном брате Джиме Лоебе, который по-прежнему жил в лесном поместье под Мурнау (Германия). Через много лет он женился на женщине по имени Тони Хамбухен, которая была его сиделкой и спутницей в самые тяжелые периоды его депрессии. Работая над коллекцией редких книг, супруги стали практически затворниками и редко выходили за пределы своего дома. Тем не менее, жители Мурнау полюбили своего загадочного и одинокого соседа и на шестидесятилетие Джеймса Лоеба наградили его Свободой города. Он робко принял эту честь и удалился в свой дом. Вскоре после этого Тереза Шифф получила известие о том, что и Джеймс Лоеб, и его жена тихо скончались в течение нескольких недель друг от друга. Это было в 1933 году, но борьба бедного Джима Лоеба с нацистской Германией еще не была закончена.

Вскоре Мурнау передал «Свободу города» Адольфу Гитлеру. Джеймс Лоеб умер, не имея прямых наследников, но он привязался к своему пасынку, Джозефу Хамбухену, сыну Тони от предыдущего брака. Большая часть имущества Лоебов досталась Джозефу, что было очень удачно, поскольку Джозеф получил американское гражданство через отчима и, таким образом, избежал конфискации своего имущества нацистами. Коллекция книг была спешно переправлена в Англию, где хранилась в течение всей войны. Свою коллекцию произведений искусства он завещал Мюнхенскому музею, где она находится до сих пор, хотя после Гитлера имя Джеймса Лоеба ни разу не упоминалось в связи с ней. Джим Лоеб был обеспокоен своим психическим здоровьем, а также здоровьем своего брата Морриса, химика, который, безусловно, был «своеобразным», и сестры Гуты, миссис Исаак Ньютон Селигман, которая находилась в санатории штата Нью-Йорк. И вот Джим Лоеб выделил несколько крупных сумм денег на создание в Мюнхене центра неврологических и психиатрических исследований под руководством доктора Бинсвангера, который лечил его. Исследовательский центр был проектом, который волновал его даже больше, чем библиотека, и планы по его созданию заполнили последние месяцы его жизни. Но вскоре после смерти Лоеба здание, захваченное нацистами, было превращено в центр экспериментов по теории расового превосходства, а его имя было высечено из камня.

В 1947 году сын Феликса Варбурга Пол вместе с послом Льюисом Дугласом совершал инспекционную поездку по американской зоне в Германии и остановился в пансионе американской армии в Мурнау, под Мюнхеном. Первое, что увидел молодой Варбург, открыв дверь, был портрет его прадеда, Соломона Лоеба. Он сразу же понял, что это дом его двоюродного деда Джеймса Лоеба, и что этот добродушный, озабоченный, страдающий диспепсией основатель Kuhn, Loeb & Company, одного из крупнейших еврейских банковских домов Нью-Йорка, бесстрастно взирал на немецкую гостиную на протяжении всего периода становления и падения гитлеровского Третьего рейха.

Ирония судьбы продолжается и продолжается. В начале 1930-х годов Отто Кан, которому было уже за шестьдесят, внезапно загорелся желанием вернуться в Германию. Написав о городах своей юности — Мангейме и Бемберге, он сказал: «Как прекрасны эти места! Какие романтические чары на них наложены! Чем старше я становлюсь, тем больше по весне у меня развивается регулярная сентиментальная «Тоска по родине»… Моего здесь сердца нет.

В Мангейме, где находился тоскующий по родине Кан, его отец основал читальный зал для рабочих, и Кан продолжал его поддерживать. В 1932 г. Отто Кан отправил свой взнос в размере тысячи марок в библиотеку Бернхарда Кана при Мангеймской фольксштурме, заявив при этом, что не сможет продолжать оказывать поддержку «с чувством собственного достоинства как еврей, если по прошествии еще одного года гитлеровская партия будет оставаться самой сильной и популярной партией в Германии». Не прошло и года, как нацисты закрыли библиотеку, уволили директора, конфисковали книги, и с этой мечтой было покончено. К сожалению, Кан отказался от приглашения посетить ужин Академии политических наук, когда узнал, что там будет присутствовать посол Германии в Вашингтоне. Он также посоветовал своему стюарду больше не подавать к столу Кана мозельские и рейнские вина, а все последующие заказы у виноторговца во Франкфурте были отменены.

И наконец, самое болезненное решение — Отто Кан отказался от планов по переходу в католицизм, которые тихо вынашивались в течение некоторого времени. Он просто не мог заставить себя бросить свой народ в момент, когда тот переживал тяжелейший кризис. Как он сказал на банкете в честь Объединенного распределительного комитета: «Сейчас настало время, когда каждый из нас должен внять зову крови, которая течет в его жилах, и преданно и гордо встать в один ряд со своими собратьями-евреями». И все же мы почти слышим, как он добавляет: «Mein Herz ist nicht hier».

Другие евреи, обвинявшие Отто Кана в пассивном антисемитизме и так и не понявшие, что он просто равнодушен к иудаизму, ликовали. «Наконец-то Отто Кан прошел бар-мицву!» — кричали они. Зимой 1934 года он, как обычно, уехал в Палм-Бич, вернувшись в Нью-Йорк в конце марта. 29 марта он отправился в свой офис и там, поднявшись после обеда в частной столовой Kuhn, Loeb, упал вперед, замертво. Все были уверены, что он был бы доволен тем, что так хорошо выглядел: красивые усы расчесаны, костюм от Savile Row безупречен, в петлице — свежая гвоздика, а английские туфли от Peale's под безупречными шлепанцами подбиты и натерты до тонкого мягкого блеска.

В том же году закончилась мечта и для селигминцев. Задолго до Первой мировой войны они основали в родной деревне Байерсдорф детский дом и продолжали его содержать. Это было несектантское учреждение, и, действительно, в нем всегда воспитывалось больше языческих детей, чем еврейских. Тем не менее, она была закрыта. При этом улица Генриха Селигмана сменила свое название на улицу Адольфа Гитлера.

«Этот человек, — сказал однажды Отто Кан, — враг всего человечества. Но он нападает на каждого из нас таким глубоко личным способом».

47. ГДЕ ОНИ СЕЙЧАС?

Приходя в себя после агонии Второй мировой войны, немецкая еврейская толпа попыталась, не говоря уже об этом, навязать себе некий порядок, систему ценностей, систему решения проблем, которые она начала воспринимать как неизбежные. Например, было решено, что «рассказать» мальчику о том, что он еврей, а значит, «другой», следует накануне его отъезда в школу-интернат. В гостиной созывалось маленькое совещание, на котором присутствовали мать, отец, бабушка, дедушка, часто в очень торжественном кругу. Затем излагалось то, что можно назвать фактами веры. Один молодой человек, считавший себя «свободомыслящим», вспоминает такой момент незадолго до отъезда в Тафт и с трепетом спрашивает: «Значит ли это, что я родственник таких людей, как Альберт Эйнштейн, Отто Кан и Роберт Мозес?». Ему ответили, что да, это так, но что есть и определенные трудности, присущие еврейству, и что с ними так или иначе придется столкнуться и справиться. В результате этих откровений молодые еврейские мальчики часто отправлялись в Тафт, Мидлсекс, Хотчкисс, Кент и Эксетер в состоянии повышенной нервозности, и, поскольку подростки могут быть бессердечным возрастом, многие из них сталкивались с предсказанными неприятностями.

Джеймс Варбург учился всего лишь в седьмом классе, когда сделал для себя тревожное открытие. Его родители, Пол и Нина Варбург, стали «дважды в год иудеями», посещая синагогу только на еврейский Новый год и в День искупления, и о вере своих родителей юный Джеймс знал только то, что «я с теплотой относился к пятничным вечерам дедушки Варбурга и любил звучание иврита. С другой стороны, меня отталкивала прозелитическая религиозность моего нью-йоркского дяди, Якова Шиффа». В начальной школе мисс Бови в Нью-Йорке, которую посещал Джеймс, было принято, чтобы каждый ученик ставил свои инициалы в верхнем углу каждого школьного сочинения, прежде чем передать его дальше. Как вспоминает Варбург в своей автобиографии «Долгая дорога домой», «мальчик чуть постарше, который мне очень нравился, вставлял букву Е между буквами JW, которыми я подписывал свои бумаги, пока я не положил этому конец, подписав себя JPW». Очевидно, слово «еврей» могло быть термином, вызывающим осуждение; и, видимо, были некоторые, а может быть, и многие люди, которые недолюбливали евреев и смотрели на них свысока. Моя мама подтвердила, что это действительно так. Она сказала, что из-за этого еврейский мальчик всегда должен быть очень осторожен и не выпячивать себя вперед. Это меня озадачило. Это было похоже на согласие с каким-то статусом второго сорта».

Разумеется, мальчик, воспитанный в строгой ортодоксии или даже с тем акцентом на ритуале, который рекомендовал Якоб Шифф, не испытал бы такого замешательства. Джеймс Варбург продолжает: «От обоих моих родителей я вынес впечатление, что, независимо от того, что могут чувствовать другие люди, быть евреем — это повод для гордости. Почему это так, оставалось неясным. Очевидно, мои родители хотели, чтобы их сын чувствовал, что он стал наследником драгоценного наследия, но никто из них не мог и не хотел объяснить, что останется от этого наследия, если отбросить еврейскую религию. Мне казалось, что остается только неверие в божественность Иисуса Христа».

Столкнувшись с этими неопределенностями и имея родителей, которые, как шутили в толпе, были «немного евреями», Джеймс Варбург отреагировал так же, как и многие представители его поколения. Он решил, что если уж быть евреем «и терпеть все социальные и прочие неудобства, которые это может повлечь за собой», то он будет «настоящим евреем», как его дед Варбург. В возрасте десяти лет он объявил, что хочет изучать иврит, историю еврейской религии и пройти бар-мицву. Он также сообщил, что намерен стать раввином, и это известие «весьма удивило моих родителей — обрадовало или огорчило, я не могу сказать». (Впрочем, это можно себе представить).

В том, что раввинат не привлек Джеймса Варбурга и что его религиозное рвение было недолгим, можно винить его дядю Феликса, который с самого начала обладал безошибочным чутьем на то, что делает американец из высшего класса. Он позаботился о том, чтобы его собственные дети научились всем необходимым для высшего класса вещам — играли в теннис, хорошо ездили верхом, умели обращаться с парусной лодкой. Он сделал традицией для мальчиков Варбургов посещать Мидлсекс, одну из самых безупречных в социальном отношении школ Новой Англии, с безупречным в социальном отношении директором Фредериком Уинсором, жена которого была «бостонской Пейн», и где обязательными были ежедневная и воскресная христианская часовня.

Пол Варбург никогда не был уверен в том, как он относится к школам-интернатам Новой Англии — многие мальчики выходили из них, казалось, полностью утратив свое еврейство, но Феликс настаивал на том, что Мидлсекс — это то, что нужно для начинающего раввина Джеймса. Через четыре года Джеймс Варбург окончил Мидлсекс, не будучи даже дважды евреем; он был, по его словам, «деистом Джефферсона». Кроме того, он добавил, что «никогда не знал ни малейших следов антисемитизма среди учителей или мальчиков», как, впрочем, и антиджефферсонианства.

Однако другие сыновья толпы сталкивались с антисемитизмом, как скрытым, так и явным, в отличных школах для мальчиков, где «травля евреев» остается популярным видом спорта. Возможно, этот вид спорта сохраняется потому, что юный еврей так хорошо подготовлен к нему — оборонительный, вспыльчивый, быстро чувствующий упреки там, где их, возможно, и не было. Но зачастую они все же направлены. Не так давно в школе Hotchkiss сын одной из самых видных еврейских семей Нью-Йорка, яркий, активный и любимый мальчик, считался перспективным скульптором и получил право на индивидуальную выставку. На выставке было представлено несколько красивых голов, вылепленных из мягкой глины для лепки. Однажды утром обнаружилось, что кто-то ночью изуродовал каждую из голов, приделав ей большой семитский нос. Осквернение возмутило директора школы Джорджа Ван Сантворда, и он сделал это основой для захватывающей проповеди в часовне. Интереснее всего было отношение самого молодого скульптора, который просил забыть об этом и был настолько смущен тем, что стал предметом проповеди, что ему стало плохо.

Тем временем в колледже Уильямса племянника губернатора Герберта Лемана приняли в губернаторское братство Phi Gamma Delta, а затем вежливо сообщили, что он будет «последним из вашей семьи. Мы не можем принять слишком много вас, вы же знаете». Однако молодой человек решил остаться в братстве, хотя с тех пор сами братства исчезли из кампуса Уильямса.

Хотя антисемитизм не закончился с приходом Гитлера, говорят, что Вторая мировая война во многом способствовала устранению неприязни между немецкими евреями и более поздними выходцами из Восточной Европы. «Вторая мировая война сделала из американского еврейства одно целое», — не так давно сообщалось в еврейской прессе. Это, однако, вызывает некоторые сомнения. Когда старшая дочь миссис Джон Д. Гордан (она — Гудхарт, Уолтер и праправнучка Майера Лемана) рассматривала колледжи, она остановилась на Барнарде, «в основном из-за высокого процента еврейских девушек». Но когда мисс Гордан приехала в Барнард и рассказала о связях своей семьи с Леманами, Гудхартами, Уолтерами и храмом Эману-Эль, «все остальные девушки, — говорит ее мать, — сразу же решили, что она — самый худший сноб».

А в беспечных краях острова Файр-Айленд недавним летом между двумя соседними семьями — назовем их «А» и «Б» — сложилась ситуация, которая на несколько недель расколола общество. Все началось с того, что маленький мальчик миссис А. — назовем его Билли — появился у большого парадного окна миссис Б. и, по непонятным причинам, скорчил неприятную рожицу и плюнул на стекло. Миссис Б., увидевшая этот поступок, пришла в ярость. Она выскочила из дома, схватила маленького Билли и отшлепала его так сильно, что Билли прибежал домой, причитая, что миссис Б его «побила». Миссис А, возмущенная, подошла к телефону, и между двумя женщинами посыпались грубые слова. Вражда разгорелась до такой степени, что обе семьи обратились к своим адвокатам, и А. возбудили иск против Б. за жестокое обращение миссис Б. с Билли. В самый разгар разборок один из соседей полусерьезно заметил: «Ну, по крайней мере, никто не может сказать, что в этом есть антисемитизм», поскольку и А, и Б были евреями. «О, но ты совершенно не прав!» — воскликнул друг. «Вот что лежит в основе всего этого. Разве ты не знаешь? Пятерки — это белые евреи».

Продолжает существовать и классовый вопрос. Старое различие между немецким евреем из «верхнего города» и русским из «нижнего Ист-Сайда» превратилось в различие между «тихим, воспитанным типом с Уолл-стрит» и «шумным, напористым типом с Седьмой авеню» — которые смешиваются не легче, чем масло с водой. И из всего этого сложилось впечатление, что евреи «доминируют» в обеих этих сферах в городе.

Однако в исследовании Fortune, проведенном в 1936 году и посвященном разгулу антисемитизма как в Европе, так и в Америке, отмечалось, что еврейская община вовсе не монополизировала промышленность, как это часто утверждалось, хотя евреи и тяготели к определенным ее сегментам. В страховом бизнесе как тогда, так и сейчас было мало евреев, занимающих важные посты. Тем не менее, ликероводочный бизнес, который традиционно был прерогативой евреев в Польше (по одной причине — они не пили), в США в значительной степени находится в руках евреев (не немцев) и составляет около половины всех ликероводочных компаний. Реклама в Нью-Йорке — это, по сути, бизнес «белых англосаксонских протестантов», а вот телерадиовещание, которое так тесно с ней связано, можно сказать, наоборот, поскольку во главе крупнейших телесетей стоят евреи. В автомобилестроении евреев было мало, если они вообще были, хотя в дилерском и прокатном бизнесе их много; в тяжелой промышленности их мало, в транспорте и коммунальном хозяйстве их почти нет. Журнал отметил «склонность к скоплению людей и ярко выраженные психологические черты: клановость, племенные наклонности», а также заявил, что влияние и положение евреев «можно найти в тех областях промышленности, где встречаются производитель и торговец, отсюда и доминирование в розничной торговле».

В обзоре отмечались исторические случайности, в результате которых еврейские бизнесмены переходили из одной области в другую: из театра в киноиндустрию, из барахла, которое было таким легким началом для иммигранта без гроша в кармане, в металлолом. Журнал добавлял: «Где бы ни находились евреи, в промышленном, культурном, профессиональном или просто географическом плане, они всегда присутствуют в большом количестве и почти всегда как евреи». Но при этом отмечалось, что многие немецкие евреи, начинавшие свою карьеру в торговле сухими товарами и одеждой и обеспечивавшие работой многих прибывших позже восточных евреев, считали себя «переквалифицировавшимися» в банкиры и «передавшими» швейную промышленность грубым восточным евреям.

Однако даже в финансовой сфере позиции евреев ограничивались определенными видами банковской деятельности. В 1930-е годы из 420 директоров Нью-Йоркской клиринговой палаты только тридцать были евреями. В крупнейших коммерческих банках практически не было и нет еврейских служащих. В инвестиционном банкинге евреи занимали сильные, но не подавляющие позиции. Kuhn, Loeb стал крупнейшим еврейским домом, за ним следовали Seligmans, Speyers, Ladenburg-Thalmann и Lehman Brothers, но ни один из них не был так велик, как Дом Моргана, а в совокупности их легко перевешивали нееврейские дома, включая Dillon, Read, который можно назвать полуеврейским домом[65]. В сфере иностранных кредитов Морган занимал 20 % бизнеса, за ним следовали National City Bank и Dillon, Bead с 12 % на каждого. Однако во внутреннем бизнесе Kuhn, Loeb и Morgan шли почти вровень, что несколько опровергало представления о «международном» аспекте еврейского банкинга. Из 252 членов Нью-Йоркской фондовой биржи только сорок шесть были евреями.

С созданием Комиссии по ценным бумагам и биржам и целой сети законов, контролирующих фондовый рынок, банковское дело на Уолл-стрит утратило былую изюминку и, по мнению многих людей, романтику и веселье. На смену былому вольному азарту — шуму и гаму, достопримечательностям и звукам, которые так привлекали первых братьев Селигман, — на Уолл-стрит пришла новая трезвость; дни лихачества прошли, и на смену им пришло новое настроение осторожности, новый акцент на конформизме и рутине. Рукопожатное соглашение, равно как и двойной обман, стали менее популярны в эпоху счётных машин, бумажной работы и юристов. Инвестиционный банкинг и биржевой брокерский бизнес стали, по словам одного человека с Уолл-стрит, «меньше игрой и больше бизнесом». В то же время все существенные различия между деятельностью немецких банкиров-евреев, которые раньше во многом опирались на дружеские и родственные связи, и их коллег из языческих семей стали размываться и исчезать. И, по иронии судьбы, по мере того как Уолл-стрит, эта пресловутая нарисованная дама, становилась респектабельной, немецкие евреи в третьем и четвертом поколении во многих случаях переходили к более «респектабельным» видам деятельности, чем банковское дело, — к преподаванию, медицине, юриспруденции, издательскому делу. Вскоре не осталось ни одного так называемого «еврейского дома», который не имел бы партнеров-неевреев, и лишь некоторые из них сегодня возглавляются членами семей-основателей. Среди них Kuhn, Loeb, старшими партнерами которой сегодня являются Джон М. Шифф и Фредерик М. Варбург, правнуки Соломона Лоеба, а также Гилберт В. Кан, сын Отто Кана, который через свою мать является внуком другого основателя, Абрахама Вольфа. Lehman Brothers также возглавляет внук Эмануэля Лемана, Роберт Леман. Но другие, такие как Goldman, Sachs и J. & W. Seligman & Company, вышли «из толпы».

Есть один молодой еврейский дом, который продемонстрировал, что многого можно добиться старым способом — путем разумного сочетания браков, сыновей, слияний и денег. Карл Моррис Лоеб родился во Франкфурте, сын торговца сухими товарами, и, как это уже стало традиционным, в юности сбежал из семейного торгового бизнеса, чтобы работать конторщиком в одной из ведущих немецких металлообрабатывающих фирм — Metallgesellschaft. В 1892 г., когда Лоебу было семнадцать лет, фирма направила его на работу в Сент-Луис в офис своего филиала в США — Американской металлической компании. Он обладал удивительным «чутьем» на товарные ценности и уже через три года стал управляющим офиса в Сент-Луисе.

В этот момент молодой Лоеб попал в поле зрения президента American Metal Якоба Лангелота. Но еще более важным с точки зрения будущей карьеры стал выбор жены Карла Лоеба. Ею стала Аделина Мозес, дочь Альфреда Хьюджера Мозеса, главы одной из самых известных еврейских семей Юга.[66] Семья Мозес была торговым банкиром в Монтгомери, и, хотя отец Аделины пережил тяжелые времена на Юге после Гражданской войны, что объясняет его присутствие в Сент-Луисе в сфере недвижимости, он обладал и другими важными качествами. Братья Леманы, Майер и Эмануэль, были его лучшими друзьями в Монтгомери.

Якоб Лангелот привез Карла Лоеба в Нью-Йорк в возрасте тридцати лет на должность вице-президента компании American Metal, и там — хотя, как все отмечали, это были не «настоящие» Лоебы — связь Аделины с Леманами оказалась полезной в социальном плане. Новые Лоебы стали частью немецкой еврейской тусовки, и через десять лет Карл М. Лоеб стал президентом American Metal Company. Это было его удачное положение, когда во время Первой мировой войны American Metal отделилась от своей немецкой материнской компании Metallgesellschaft, и в одной из самых коротких историй успеха Карл Лоеб оказался во главе американской компании.

Вскоре, однако, Карл Лоеб рассорился с советом директоров, который счел своего президента слишком диктаторским. Летом 1929 года Лоеб подал заявление об отставке, и оно было принято. И снова он выбрал, как ни странно, самый благоприятный момент. Частью соглашения об отставке была продажа принадлежащих ему восьмидесяти тысяч акций American Metal по значительно завышенной рыночной цене. Он так и сделал, а через полгода акции American Metal упали на 50 % в результате великого краха. В 1930 г. Карл Лоеб остался без работы, но был очень богат.

Он был красивым, властным мужчиной, жена которого никогда не называла его иначе, чем уважительно «мистер Лоеб». В Нью-Йорке супруги занимали так называемую «квартиру для себя» — огромную квартиру, расположенную в таком большом здании, что их спальни находились ровно в квартале друг от друга. Любимым средством общения г-на Лоеба на этой большой территории были рукописные меморандумы с подписью «C.M.L.». Он любил роскошно развлекаться и перед важным званым ужином устраивал полную генеральную репетицию предстоящего ужина за одну ночь до его начала, во всех деталях, включая запасных гостей, которые заменяли гостей, ожидаемых на следующий вечер.[67] Иногда, как это часто бывает в шоу-бизнесе, репетиции проходили лучше, чем само представление, как это случилось, когда Лоеб развлекал приезжего бельгийского финансиста, на которого он особенно хотел произвести впечатление. Ужин прошел катастрофически. Миссис Лоеб удалилась в свою спальню, когда услышала шаги мужа, приближающегося по длинному коридору, разделявшему две квартиры. Затаив дыхание, она ждала его сердитого стука, но вместо этого увидела подсунутый под дверь меморандум. В ней было написано следующее: «Уволить кухарку. К.М.Л.».

Аделина Лоеб была для публики миссис Малапроп, любимой за ее промахи на языке, а иногда, казалось, и за промахи в голове. Впервые встретившись с Отто Каном, она, как говорят, воскликнула: «Я знаю вашего отца, Ага!». Когда ей рассказали историю о том, как Оскар Левант, чья бывшая жена вышла замуж за Артура Лоеба, злобно позвонил молодоженам в их брачную ночь и спросил: «Что идет в Loew's State?». Миссис Лоеб терпеливо ждала развязки и, когда ее не последовало, спросила: «А что же было?». В другой раз, когда один из ее сыновей подрался в Century Country Club и она упрекнула его, он сказал: «Но мама, он же назвал меня сукиным сыном!». Миссис Лоеб ответила: «Смешно. Он меня даже не знает».

Некоторое время после ухода из American Metal Карл Лоеб занимался собой как джентльмен на отдыхе, вместе с женой он отправился в кругосветное путешествие. Но он был беспокойным и амбициозным человеком, и вскоре Аделина Лоеб обратилась к своему сыну Джону со словами: «Сделай что-нибудь со своим отцом. Я готова на все, лишь бы он ушел из дома». Решение Джона Лоеба было простым и прямым. Он предложил отцу купить место на Нью-Йоркской фондовой бирже. Карл задал сыну один вопрос: «Как ты думаешь, сможешь ли ты управлять инвестиционно-банковским домом?».

Джон ответил, что, по его мнению, сможет. Он уже усвоил определенные уроки, полученные от предыдущих поколений банкиров, и среди них — важность удачной женитьбы. Как Леманы обеспечили себе положение, женившись на Гудхартах и Льюисонах, так и Джон Л. Лоеб обеспечил себе положение, женившись на Леман — младшей дочери Артура Лемана, Фрэнсис, которую всегда называли «Питер», потому что, по мнению одних, она в детстве была похожа на Питера Кролика. Другие говорят, что ее отец, по старинному обычаю, всегда хотел мальчика. Когда Джон и Питер Лоеб поженились, говорили, что он был авантюристом и женился на ней ради денег, хотя огромное состояние, которое она могла унаследовать от своего деда, Адольфа Льюисона, так и не было реализовано благодаря трудолюбивой трате последнего. Больше, чем деньги, она обладала положением в обществе и, конечно, связями в банковской сфере. Одна сестра была замужем за Ричардом Бернхардом, партнером компании Wertheim & Company. Другая вышла замуж за Бенджамина Баттенвизера, по-прежнему одного из самых важных партнеров Kuhn, Loeb.

Новая фирма Джона Лоеба открыла свои двери в январе 1931 года. Шесть лет спустя в результате слияния со старой языческой фирмой Rhoades & Company, нуждавшейся в деньгах, фирма Лоебов, которой требовалось престижное имя, стала Carl M. Loeb, Rhoades & Company. Как и его предшественники-банкиры, Джон Лоеб сохранил свой дом в узком кругу семьи, наняв в качестве партнеров Loeb, Rhoades, среди прочих, своего сына Джона Лоеба-младшего, племянника Томаса Кемпнера и, до недавней смерти, зятя Ричарда Бити. Однако никогда не было сомнений в том, кто стоит во главе компании. Сегодня Джон Л. Лоеб (буква «Л» означает «Лангелот») возглавляет фирму, партнеры которой входят в советы директоров шестидесяти американских корпораций, управляют инвестиционными фондами на общую сумму более 500 млн. долларов, только брокерский доход составляет 27 млн. долларов в год, имеет четырнадцать офисов и более тысячи собственных сотрудников, а также двадцать две корреспондентские фирмы в 140 городах США и Канады. Заявленный капитал фирмы в размере 12,5 млн. долларов США ставит ее в один ряд с ведущими фирмами Уолл-стрит. Нет необходимости добавлять, что Джон Лоеб, поскольку он женат на одной из них, поддерживает прекрасные отношения с еще более крупным и престижным Домом Лемана.

Джон Лоеб унаследовал от своего отца поразительное чувство времени. Благодаря разбросанным по всему миру антеннам, напоминающим нечто вроде частного ЦРУ, он завершил продажу основных кубинских сахарных активов компании за день до прихода к власти Фиделя Кастро. В 1945 г. миллионы Loeb и Lehman получили новое вливание богатства, когда в Loeb, Rhoades пришел Клиффорд В. Мишель. Мишель был женат на бывшей Барбаре Ричардс, одной из внучек Жюля Баше, а значит, родственнице Канов, Шефтелей и, по крайней мере, по браку, Льюисонов (с которыми Леманы, разумеется, уже были в родстве). Другой внучкой Баче была миссис Ф. Уоррен Першинг, жена сына генерала Первой мировой войны и глава богатой брокерской конторы Pershing & Company. Затем, в 1953 г., дочь Джона Лоеба, Энн, вышла замуж за Эдгара Бронфмана, старшего сына Сэмюэля Бронфмана, основателя и руководителя компании Distillers Corporation-Seagrams, Ltd., безусловно, самого богатого человека в Канаде и одного из самых богатых в мире. Деньги Бронфмана формально не являются частью капитала Loeb, Rhoades, но один из партнеров фирмы сказал: «Он своего рода партнер, который ужасно важен». (На свадьбе Лоеба и Бронфмана г-н Лоеб сказал: «Теперь я знаю, каково это — быть бедным родственником»). Однако миллионы Бронфманов, присоединившись к пакетам акций Loeb-Lehman и Bache, составили крупнейший пакет акций нью-йоркской компании Empire Trust Company, активы которой составляют около 300 млн. долл. Эдгар Бронфман, возглавляющий американскую дочернюю компанию своего отца Joseph E. Seagram & Sons, вошел в совет директоров Empire Trust Company в 1963 году. Молодые Бронфманы занимают нью-йоркскую квартиру с собственным спортивным залом, кондиционированное поместье в Вестчестере, построенное в георгианском стиле, и 4 480 акров земли во Флориде, называемое, соответственно, ранчо V.O. Ranch.

В свои шестьдесят четыре года Джон Лоеб, управляющий Нью-Йоркской фондовой биржей, вызывает на Уолл-стрит почти жуткий трепет. Высокий, стройный, красивый, безукоризненно одетый мужчина с иссиня-черными волосами и темными свекольными бровями выглядит вдвое моложе своих лет. На портрете Сальвадора Дали, который висит в его доме в Вестчестере, вдалеке мчится закованный в броню рыцарь на коне; можно предположить, что именно эту романтическую лихость и задор художник увидел в Джоне Л. Лоебе. Он приверженец строгих физических упражнений, что объясняет его моложавую внешность и великолепное телосложение.

Его называли властным отцом, жестким, властным, даже безжалостным бизнесменом. «Всякий раз, когда я подхожу к господину Лоебу, — полусерьезно говорит один знакомый, — я автоматически начинаю говорить: «Извините». Одна из излюбленных тактик Лоеба, когда его сотрудника вводят в кабинет, заключается в том, что он минуту-другую увлеченно работает над каким-то предметом на своем столе, а затем поднимает глаза и спрашивает: «Который час?». Недавно один из посетителей был настолько ошарашен таким подходом, что ответил: «Сколько скажете, мистер Лоеб!». Другая привычка — принимать просителей, которые, как правило, приходят с тщательно продуманными презентациями, объясняющими, почему Loeb, Rhoades должна помочь финансировать их компании, терпеливо выслушивать их аргументы, улыбаться и сочувственно кивать, когда они говорят, а потом, когда они заканчивают, встать и сказать: «Нет». «Это обескураживает, — говорит один человек, — потому что никогда не знаешь, в какой момент он мог бы захотеть поторговаться или договориться».

Джон Лоеб считает, что сделка, заключенная с ним, «застывает в бетоне», как говорит его друг. Не так давно, когда одна крупная корпорация обратилась к Loeb, Rhoades с предложением о крупном андеррайтинге, президент компании в последний момент стал требовать от нее дополнительных уступок. Джон Лоеб резко повернулся к своим партнерам и, заявив, что их время лучше потратить на другие дела, выпроводил их с совещания. Следующие несколько часов в Loeb, Rhoades прошли в напряжении, поскольку большинство сотрудников фирмы были уверены, что потеряли важный счет. Однако Джон Лоеб подозревал, что корпорация нуждается в деньгах Loeb, Rhoades, и, конечно, президент позвонил позже, чтобы сообщить, что он готов подписать контракт на первоначальных условиях Лоеба.

В силу своего личного авторитета, не говоря уже об огромной финансовой власти, которую он сейчас имеет, к специальному креслу Джона Лоеба под люстрой из ормолуса в частной столовой Loeb, Rhoades подходят на цыпочках, всегда уверенные в важности того, что хотят сказать. Другими словами, он обладает таким влиянием и присутствием, какого не было на Уолл-стрит со времен Джейкоба Шиффа.

Во многом Джон Лоеб похож на своего друга и современника Роберта Лемана, сына Филипа и нынешнего главы Lehman Brothers, которого называют «последним из императорски богатых людей» и «аристократом из автократов». Власть Роберта Лемана на денежном рынке столь же велика, как и у Лоеба, а может быть, даже больше, и фраза «Бобби хочет с вами поговорить» вызывает ужас у всех в One South William Street. Его офис в этом здании небольшой — многие младшие партнеры имеют более просторные помещения, — но это дает ему психологическое преимущество. «Когда заходишь в этот маленький кабинет, чувствуешь, что он тебя теснит», — говорит один из сотрудников. Сам он, тоже небольшого роста, кажется, заполняет собой всю комнату».

Однако в последние годы Леман все больше внимания уделяет своей коллекции произведений искусства. Коллекция Лемана, начатая его отцом, который покупал картины больше для инвестиций, чем из любви к прекрасному, была настолько пополнена Робертом, что в настоящее время является крупнейшей и, возможно, самой лучшей частной художественной коллекцией в Америке. Среди картин — от итальянских XIII века до французских XX века: знаменитая «Графиня Альтамира и ее дочь» Гойи, «Святой Иероним с кардиналом» Эль Греко, «Благовещение» Боттичелли, «Легенда о святых Элигии и Годеберте» Петруса Кристуса, а также буквально десятки других, не менее прекрасных. В коллекции также представлены персидская и китайская керамика, медальоны и эмали эпохи Возрождения, а также самое большое за пределами Нюрнберга собрание средневековых кувшинов для воды. Коллекция, которой руководствуется Роберт Леман, руководствуясь своей прямолинейной философией: «Если я вижу что-то, что мне нравится, я это покупаю», висит в офисах Lehman Brothers в центре города, а также на стенах восемнадцатикомнатной квартиры Роберта Лемана на Парк-авеню. Но основная масса экспонатов хранится в таунхаусе покойного Филипа Лемана на Пятьдесят четвертой улице, который его сын содержит как частный музей и куда посторонние — только ученые-искусствоведы — могут попасть по предварительной записи. Здесь, под надежной охраной, за золотыми дверями, в комнатах, устланных глубокими персидскими коврами и завешанных красным плюшем с золотой каймой, находится большинство старых мастеров, готические гобелены, мебель эпохи Возрождения, итальянская майолика и другие предметы искусства. Часто по ночам коллекционер сам приходит в дом, иногда со своим куратором, иногда один, и бродит по огромным тихим комнатам, как одинокий Крез, созерцая все, что он собрал.

В свое время предполагалось, что Роберт Леман, будучи банкиром, покупает произведения искусства, ориентируясь скорее на доллар, чем на вкус. В его коллекции много сиенских примитивов, расписанных сусальным золотом, а человек из отдела по связям с общественностью Лемана, Бенджамин Зонненберг, как-то заметил: «Какие еще картины может купить банкир, кроме сиенских, со всем этим золотом?». В то же время, когда летом 1956 г. около трехсот предметов из коллекции Лемана были отправлены на выставку в Оранжерею Лувра в Париже, один французский критик написал: «Мы хотели бы, чтобы покупки наших музеев были вдохновлены вкусом, столь же строгим, как тот, о котором М. Роберт Леман сегодня дает нам ослепительные доказательства». О выставке заговорил весь Париж, у входа в Оранжерею образовались очереди, только за первые две недели ее посмотрели более семнадцати тысяч человек — статистика, которая удовлетворила банкира в Роберте Лемане.

Сегодня Бобби Леману семьдесят четыре года, и коллекция продолжает расти. Ее общую стоимость уже невозможно подсчитать, а учитывая налоги на наследство, сын Лемана или другие наследники вряд ли смогут сохранить коллекцию Лемана в целости и сохранности. Будущее таунхауса на Пятьдесят четвертой улице остается неопределенным и является предметом многочисленных спекуляций в мире искусства. У Бенджамина Зонненберга, однако, есть ответ. Он говорит о своем друге и клиенте: «Начнем с того, что Бобби не собирается умирать. Он твердо уверен, что бессмертен. Более того, если он окажется неправ, то, будучи Леманом, он найдет способ забрать все это с собой».

Сам Роберт Леман прекрасно понимает, что его смерть и распоряжение его коллекцией часто обсуждаются, и относится к своему положению с определенным юмором. Не так давно он посетил Институт Стерлинга и Франсин Кларк в Уильямстауне (штат Массачусетс), где над входом в здание, где хранится коллекция произведений искусства, возвышаются надгробия основателей музея. Поднимаясь по ступеням музея, он остановился, чтобы торжественно взглянуть на мраморные доски с именами мистера и миссис Кларк. Он тихонько прошептал: «Вот это путь!»

48. «ФАМИЛЬЯРНОСТЬ»… И НИКАКИХ БОСЫХ НОГ ЗА УЖИНОМ

После смерти Якоба Шиффа Тереза Лоеб Шифф начала расцветать. Под властью своего мужа она всегда казалась кроткой крошкой, для которой самой действенной формой протеста были слезы. Теперь она начала самоутверждаться. Казалось, у нее появилась личность. Она, как и ее муж, стала человеком, с которым нужно считаться.

Она, например, заявила, что не намерена покидать большой дом на Пятой авеню, как предлагала ее семья, и переезжать в квартиру или, как сделали несколько вдов из толпы, на Плазу. Она продолжала жить в стиле, заданном Якобом Шиффом, за которой ухаживал Джозеф, ее мажордом. Она продолжала проводить свои вторники «дома». Она разрабатывала для себя проекты. Один из них — дарить каждому внуку (а их было пятеро) енотовую шубу при поступлении в колледж. Сын Морти, Джон Шифф, и сын Фриды, Пол Варбург, достигли студенческого возраста в одно и то же время. Джон был принят в Йельский университет, а Пол провалил экзамены. Джон получил свое пальто, а Пол — нет. В середине первого курса у Джона украли пальто, и Тереза купила ему другое. Это возмутило Пола: у Джона было два пальто, а у него — ни одного. Тереза была непреклонна, но Пол обратился к Джозефу, который, как знали ребята, был одним из немногих людей, имевших влияние на миссис Шифф. Он получил свое пальто.

Юный Пол Варбург был очень похож на своего отца Феликса — проказник, плейбой, обаяшка. В двенадцать лет его спросили: «Чем ты сегодня занимался?», и он легкомысленно ответил: «Обедал у мистера и миссис Генри Моргентау. Миссис Моргентау считает, что я очень начитан. Мы обсуждали «Очерк истории» Уэллса и «Королеву Викторию» Стрэчи». Он не читал ни той, ни другой книги. В колледж он так и не поступил. Во время летней поездки в Париж, после ночной прогулки с Джеком Страусом и двумя молодыми девушками, Пол вернулся в «Ритц» на рассвете и почему-то попал не в тот номер. Увидев на кровати «что-то большое», он метнул в него свою трость из черного эбенового дерева. Это была его мать, которая села в постели и сказала с безупречным самообладанием: «Твой отец поговорит с тобой об этом утром».

До поколения Павла разводов в народе было мало. Он развелся с двумя первыми женами. Его брат Джеральд развелся с первой женой. Его двоюродный брат Джимми Варбург развелся с двумя первыми женами. Его двоюродная сестра Рената развелась со своим первым мужем, а его брат Эдвард женился на разведенной. Некоторое время Пол Варбург работал в отделе облигаций Международного акцептного банка. Одной из его шуток было говорить, входя в офис каждый день, «Доброе утро, мистер Карлтон» клерку, который настраивал бегущую ленту Western Union. (Шутка заключалась в том, что Ньюкомб Карлтон был председателем правления Western Union). Однажды приехавший в Германию партнер из M. M. Warburg обнаружил, что бегущая строка не работает, и, вспомнив приветствие Пола, снял трубку и потребовал поговорить с мистером Карлтоном. Его соединили с Ньюкомбом Карлтоном и сказали: «Берите инструменты и приезжайте сюда. У нас сломался тикер». Карлтон позвонил президенту банка и сказал: «Я многое могу сделать для вашего банка, но я не буду приходить и чинить ваш тикер». Вскоре после этого Пол Варбург занял офис в компании Carl M. Loeb, Rhoades и, по словам членов семьи, «начал оседать».

Прозвище Пола было «Хрюша», а его брата Эдварда — «Пип» или «Пипер». Это было связано с тем, что его старая немецкая няня говорила, что он похож на маленького Пипматца, или подглядывающего воробья. (Какое-то время братья называли его «Мац», но бабушка Шифф была против). Эдвард интересовался искусством и хотел преподавать. Он обратился к Джорджиане Годдард Кинг, заведующей кафедрой искусств в Брин Море, которая сказала, что хотела бы взять его на работу, но у нее нет средств на еще одного преподавателя. Эдвард предложил работать без оплаты, но мисс Кинг сказала, что это не разрешается никому. «Но если я получу чек от какого-нибудь анонимного донора на тысячу долларов, это может пойти на вашу зарплату». Эдвард Варбург сказал: «Мне выписать чек сейчас?». Мисс Кинг ответила: «Не стоит торопиться». Курс Эдварда имел большой успех, и вскоре Эдвард смог подойти к мисс Кинг и спросить: «Не кажется ли вам, что я должен повысить себе зарплату?». Позже Эдвард Варбург помог организовать фильмотеку в Музее современного искусства и вместе с Линкольном Кирстайном и Джорджем Баланчиным основал Школу американского балета.

На двадцать первый день рождения Эдварда Феликс Варбург написал своему сыну:

Для таких людей, как ты, которые должны описывать — и хотят учить — впечатления, которые произведения красоты производят или должны производить на людей в целом, неизбежен вопрос «Как это поражает меня?». Но в остальном я считаю, что излишнее чувство собственного пульса ослабляет человека, и лучше наблюдать за реакцией других и стараться быть полезным, чем заниматься самолюбованием или, что самое худшее, жалостью к себе. Избегайте этого всегда — но жалейте других со всем благородством, которого требует должность… оставайтесь джентльменом… и вы сделаете людей счастливыми своим обществом, своим сочувствием, своим пониманием. Мир полон красоты и добрых людей — найдите их и будьте так же счастливы и удачливы, как до сих пор были счастливы вы.

Старый преданный отец

Он был необычным отцом, поскольку поощрял увлечения каждого из своих сыновей и не настаивал на том, чтобы кто-то из них занялся банковским делом. Джеральд стал известным виолончелистом, а позже создал квартет Страдивари, названный так в честь четырех инструментов, собранных его отцом. Только Фредерик стал партнером Kuhn, Loeb в четвертом поколении. Но, конечно, сам Феликс с некоторой грустью говорил: «Я не был рожден для того, чтобы быть банкиром. Я похоронил девять партнеров, а теперь оказался единственным выжившим в этой большой фирме, и вокруг меня нет ничего, кроме молодежи».

Летом все разрозненные Уорбурги любили собираться в Вудлендсе в Уайт-Плейнс, где у Феликса и Пола были дома, а дети получили участки земли, а в некоторых случаях и собственные дома. Феликс купил двести акров земли, прилегающих к Вудлендсу, которые он назвал Мидоу Фарм, и они стали летним домом Терезы Лоеб Шифф. Несмотря на то что ферма принадлежала Уорбургам, ее всегда называли «домом миссис Шифф», и она очень дорожила этим местом. Она объявила, что никто не должен пользоваться ее спальней во время ее отсутствия, за исключением, как она добавила, «Феликса, если он захочет». Даже после смерти Терезы в 1933 году в возрасте восьмидесяти лет, в последний вторник, когда она была дома, ферма Мидоу оставалась «домом миссис Шифф», и супруги, ухаживавшие за ней, не допускали никаких изменений, всегда говоря: «Миссис Шифф нравится так».

Дом на Луговой ферме был значительно скромнее огромного старого дома в Вудлендсе, и после смерти Феликса Варбурга в 1937 г. Фрида переехала на лето на Луговую ферму. Здесь она занималась распределением предметов из наследства мужа — коллекции произведений искусства — по музеям Вашингтона, Бостона, Спрингфилда, Бруклина и Нью-Йорка, а также Гарварда, Вассара, Принстона, Нью-Йоркского университета и Музыкальной школы Дэвида Маннеса. Кроме того, она занималась Фондом Феликса и Фриды Шифф Варбург, который помогает ряду еврейских организаций, а также Службе навещающих медсестер, Центральному институту глухих в Сент-Луисе, Нью-Йоркскому университету, Федерации планирования семьи, Национальной городской лиге, Институту Таскиги, Музею современного искусства, Музею Метрополитен, Стадионным концертам Льюисона и, как ни трудно в это поверить, целому ряду других благотворительных организаций.

После смерти Феликса Фрида сама основала отдельный фонд для обустройства иммигрантов в Израиле. К 1955 году он построил более тысячи домов. Зимой Фрида уезжала в свой дом на Иден Роуд в Палм Бич, где в сумерках проводила время за игрой в бридж и канасту, а также встречалась со старыми друзьями. У Адель Льюисон Леман был дом неподалеку, как и у Генри Иттлсонов, Сола Строука и Эдите Нойштадт Стралем, сестра которой вышла замуж за брата Фриды Морти. Во всех трех местах — в Нью-Йорке, Палм-Бич и Вестчестере — вокруг было много родственников. И все же, когда выдавалась свободная минутка, Фрида надиктовывала свои воспоминания на диктофон, как и советовали ей родные. «Они говорят, что я — связующее звено с прошлым», — говорила она.

Для меня, как и для всей нашей семьи, всегда было очень важно знать свое прошлое и жить в соответствии с ним с гордостью и настоящим чувством ответственности». В своих мемуарах она мягко осуждала некоторых членов семьи — ветвь ее брата Морти, — которые, по ее мнению, не всегда «жили в соответствии» с прошлым. О самом Морти Шиффе она писала: «Я его очень любила, хотя и критиковала его «светский» образ жизни, который, как я знала, был для него своего рода спасением».

О дочери Морти, четырежды замужней Дороти Шифф, издательнице газеты New York Post, Фрида сказала: «Многие ее начинания, как супружеские, так и иные, привели к тому, что нам было нелегко поддерживать контакт. Для меня она обезоруживающе забавна и очаровательна, даже если ее энтузиазм иногда кажется выходящим за пределы ее глубины…. Меня всегда очень забавляют ее хихикающие анекдоты и ее юношеские восторги по поводу проходящей сцены». О сыне Морти, партнере Kuhn, Loeb по игре в поло, Джоне Шиффе, женившемся на дочери Джорджа Ф. Бейкера-младшего Эдит и работавшем в Social Register, Piping Rock Club, Turf and Field, Creek, Grolier, River, National Golf Links, Meadow Brook, Pilgrims и Metropolitan Club of Washington, его тетя сказала: «Как и его отец, он умеет делать резкие, короткие, напористые заявления, которые звучат грубо, пока застенчивая ухмылка, которая следует за ними, не выдаст его. Он был воспитан в традициях джентльмена с Лонг-Айленда, что иногда вступает в забавный конфликт с его основным немецко-еврейским наследием».

Возле зимнего дома на Иден-роуд гнездилась пара кардиналов — тоже зимовавших — которых Фрида назвала «Спеллман» и «миссис Спеллман». Фрида писала:

Мне нравится думать, что птицы, как и я, черпали тепло не только из солнечных лучей, но и из той обстановки, в которой мы оказались. Приятно осознавать, что все эти блага были и будут частью моей жизни всегда…. Бывали моменты, когда я жаждала потерять себя в глубокой религиозной вере, и, хотя я наблюдала многие из этих форм, должна признать, что самым значимым для меня опытом было чувство семьи (Familiengefühl), которое росло и процветало в нашем доме.

Семья стала самой влиятельной религией толпы. Именно поэтому семейные праздники и юбилеи стали гораздо важнее субботы и еврейских святых дней. Для селигманцев, например, в каждом календарном году насчитывалось 243 дня, когда отмечалась та или иная семейная годовщина, и почти каждый из них отмечался в той или иной степени. Жизнь вращалась вокруг семейных праздников. Разве молодые Феликс и Фрида Варбург не выбрали день рождения семьи — день рождения Фредерика — для переезда в свой новый дом на Пятой авеню, 1109? Именно семейный праздник согрел дебютную вечеринку Маргарет Селигман Льюисон, состоявшуюся в доме Варбургов. Конгрив, дворецкий-стюард Варбургов, в качестве своего несколько необычного хобби разводил цыплят в инкубаторе, расположенном в подвале дома Варбургов. Это был, пожалуй, единственный инкубатор на верхней Пятой авеню, и никто из членов семьи не был уверен, что это хорошая идея. Но когда Конгрив включил свой проект в семейный дебют, все его простили. Он оформил центральный элемент вечеринки, состоящий из трехдневных птенцов, «выходящих» из брудера, вокруг которого был низкий белый заборчик. Цыплята щебетали на протяжении всей вечеринки.

Поскольку семья — это все-таки бизнес, то немного гешефтсгефюля, смешанного с фамилиенгефюлем, было не лишним. И накануне свадьбы дочери Феликс Варбург мог написать своему сыну Джеральду письмо, в котором сообщал:

Свадебные подарки Каролы поступают, и, как она мне докладывает, дела идут хорошо. Не слишком толстейте, потому что 27-го числа дом будет переполнен, так как с 280 людьми, которые настаивают на свадьбе Каролы, и примерно 900, которые придут потом, чтобы пожать ее бедную руку, в доме не останется ни одного ковра, а все съестное, питьевое и курительное исчезнет очень быстро.

По случаю шестидесятилетия Якова Шиффа в доме 1109 была устроена грандиозная семейная вечеринка. В музыкальной гостиной на втором этаже были установлены сцена и экран. В самый разгар вечера свет погас, из-за занавеса появился Джеральд Варбург в костюме Меркурия и резко указал на огромную фотографию Гибралтарской скалы, появившуюся на экране. Свет снова погас, и под гром барабанов со сцены на скалу была наложена фотография двадцатидвухэтажного здания Kuhn, Loeb.

Но, пожалуй, самым «семейным» праздником стало шестидесятилетие самой Фриды Шифф Варбург, которое дети и внуки устроили для нее в качестве сюрприза. Ее сыновья Фредерик и Эдуард придумали сценку, в которой показали, что религия — это семья. Это была их версия церемонии Седера, переосмысляющая Исход из Египта. Но Египет в версии Варбурга был южной Германией, а потерянные колена Израиля — Соломон Лоеб и его братья — получили «Бедекер», но умудрились заблудиться еще больше: вместо того чтобы повернуть направо у Нила, они повернули налево и оказались в Цинциннати. Там, по словам Фредерика, семейный бизнес заключался в «покупке перьев у индейцев и продаже их на футбольных матчах». Далее Эдвард прочитал иллюстрированную лекцию о жизни Фриды, используя слайды с различными произведениями искусства для представления ее различных этапов: суматошная картина в стиле кубизма для демонстрации ее душевного состояния после утренних телефонных звонков; пухлая скульптура Лашеза для демонстрации ее обхвата перед посещением фермы Элизабет Арден в Мейн-Чансе; фигура Павловой работы Мальвины Хоффман для демонстрации «новой» Фриды Шифф после Арден. В заключение ее сыновья выступили со стихотворением, написанным ими по этому случаю. В нем задавался длинный ряд вопросов о том, кто и чем занимался в семье Варбургов, и в конце каждой строфы звучал скандированный ответ: «Мальчики, мальчики».

У единственной дочери Фриды и Феликса Варбургов, Каролы, есть летний дом в Катоне, в верхнем Вестчестере, — большое, ветхое старинное поместье в конце длинной тенистой дорожки; дом стоит на небольшом возвышении под огромными старыми деревьями, окруженный лужайками, садом и теннисным кортом. Карола Варбург — вдова Уолтера Н. Ротшильда, «бруклинского филиала», как он говорил, европейского Дома Ротшильдов, главы универмага Abraham & Straus, известного яхтсмена, который, помимо прочего, подарил свой пятидесятипятифутовый ял «Аванти» Военно-морской академии США и однажды подарил слона зоопарку в Проспект-парке. Г-жа Ротшильд — высокая, статная, серебристоволосая женщина, которая почти всегда носит синий цвет — «Это единственный цвет, который я, кажется, вижу» — и чьими основными благотворительными интересами являются больницы и американская организация девочек-скаутов, вице-президентом которой она являлась. Она входит в состав советов директоров больницы Монтефиоре, школы Брирли, медицинского центра для животных «Эллин Принс Спейер» — г-жа Ротшильд живет в окружении собак — и родильного дома, а также активно участвует в работе Федерации еврейских благотворительных организаций. Однако на вопрос, является ли она практикующим евреем, она отвечает: «Ну, меня женил раввин», и можно предположить, что это одна из немногих уступок, на которые она пошла в отношении своего религиозного наследия. Она, конечно, внучка Якоба Шиффа и правнучка Соломона Лоеба и Фанни Кун; ее двоюродные братья, близкие и дальние, носят фамилии Льюисон и Селигман; в ее столовой, среди нескольких собственных картин, многие из которых изображают фрукты — «у меня был фруктовый период» — висит портрет Фриды Шифф Варбург работы Андерса Зорна, написанный в розовом платье, которое было на ней в тот вечер, когда она впервые встретила Феликса. Можно ожидать, что Карола Варбург-Ротшильд воплотит в себе все ценности своих предшественников. Во многом так оно и есть.

О своем отце она говорит: «Физзи научил их всех, как это делается. Они все учились у него». Шиффы никогда не были сильны в юморе. А вот Варбурги были. У нас была определенная милость к жизни и чувство благородства. Вот что у нас было — и дисциплина. У нас была дисциплина».

Как и ее мать и бабушка до нее, г-жа Ротшильд проводит большую часть лета в Катоне в окружении маленьких внуков — их у нее тринадцать — с такими фамилиями, как Питерс и Брэдфорд (все ее трое детей вышли замуж за неевреев). Трапезы в ее столовой уже не такие формальные, как во времена ее деда, но, конечно, их по-прежнему обслуживает дворецкий в белом халате, а однажды один из детей сел за обеденный стол в босоножках. «Я посмотрела на него, — рассказывает г-жа Ротшильд, — и сказала: «Никаких босых ног за обеденным столом». Он спросил меня: «Это правило, бабушка?», и я ответила: «Ну, я как-то не задумывалась об этом. Но да. Это правило». Он сказал: «Хорошо, если это правило». Это так просто. Если вы говорите ребенку, что это правило, он подчиняется ему. Это снова дисциплина. Вот чего не хватает в жизни многих молодых людей — дисциплины. Вы не можете дать лошади по голове, не используя при этом повод. Чтобы быть под контролем, нужно быть под контролем. Чтобы справиться с ситуацией, нужно принять правила и ограничения. Если у вас есть дисциплина, то вы всегда сможете справиться с трудностями».

Примечания

1

Чей собственный брак является смешанным.

2

К концу XVIII века в Америке насчитывалось, вероятно, менее тысячи евреев.

3

Один из аниматоров студии Disney в Калифорнии рассказал автору, что персонаж злого кучера в мультфильме «Пиноккио» был создан им по портрету Августа Бельмонта.

4

В 1954 г., надеясь улучшить свои перспективы, Мауч-Чанк переименовал себя в Джим Торп, в честь знаменитого спортсмена. Улучшение перспектив не оправдалось, и через десять лет Джим Торп решил переименоваться обратно в Мауч-Чанк. Он никогда не думал называть себя Джо Селигманом, а городам, которые назвали себя Селигманами в честь Джозефа и его родственников, не повезло больше, чем Мауч-Чанку, в привязке к известным личностям. В 1880 г. в городе Селигман, штат Миссури, проживало всего 350 человек, когда он перестал быть Роллерс-Риджем и стал Селигманом в честь Джозефа; сегодня его население составляет около 400 человек. Селигман, штат Аризона, к северо-западу от Феникса, названный в честь Джесси Селигмана, до сих пор является засушливым овцеводческим пунктом грузовой переправы Санта-Фе, в окрестностях которого проживает около 700 человек. Третий Селигман, в округе Уайт Файн, штат Невада, давно сдался и больше не существует.

5

В течение многих лет Селигманы и подобные им семьи предпочитали арендовать свои помещения и дома, а не покупать их. Это не было нежеланием остепениться. Они слишком хорошо помнили тщетные попытки евреев в Германии купить землю и многочисленные случаи, когда евреев выдворяли с земли, которую они считали своей. Селигманы проявили бы такую же сдержанность по отношению к участкам недвижимости, когда несколько лет спустя за удивительно низкую цену, которую они вполне могли бы себе позволить, у них появился шанс купить одну шестую часть острова Манхэттен.

6

На этом углу, позже переименованном в One William Street, со временем возвысится богато украшенная одиннадцатиэтажная штаб-квартира компании J. & W. Seligman & Company. Это клиновидное здание, увенчанное башней в романском стиле, сегодня является достопримечательностью финансового района и, по иронии судьбы, является нынешним домом компании Lehman Brothers.

7

Где жил Леопольд, который был на два года старше Авраама? Леопольд был медлительным Селигманом и с годами стал для Джозефа испытанием. Бабетта утверждала, что Леопольд «артистичен».

8

На деревьях немецких еврейских семей почти столько же Бабетов и Бабетов, сколько Майеров и Майеров. С точки зрения бизнеса брак Майера Лемана с мисс Ньюгасс выглядел особенно благоразумным. Ее сестра была замужем за Исайей Хеллманом, одним из основателей первого банка в Лос-Анджелесе и основателем первого банка в Сан-Франциско; впоследствии он стал президентом банка Wells Fargo-Nevada в Сан-Франциско. У Бабетты также был брат, Бенджамин Ньюгасс, который жил в Англии и служил представителем Леманов в производственном британском Мидленде.

9

В 1931 г. Уэллс, бывший сотрудник Селигмана, закончил тысячестраничную рукопись «История дома Селигмана». Так и не опубликованная, она хранится в библиотеке Нью-Йоркского исторического общества.

10

Сам г-н Стронг, однако, владел десятью тысячами акций Kenzula Petroleum.

11

Если, конечно, не считать правдой упорную сплетню, которую до сих пор можно услышать в Нью-Йорке, о том, что сами Асторы изначально были евреями. Существует также небольшая группа старых нью-йоркских семей, которые утверждают то же самое в отношении Вандербильтов.

12

Один из способов представить себе «коммерческую бумагу» — это чек с датой погашения. Если сегодня вы выписали чек на 100 долл., датированный шестью месяцами, исходя из средств, которые, как вы ожидаете, у вас будут к тому времени, вы найдете мало людей, которые отдадут вам за эту бумагу все 100 долл. Но вы можете найти человека, готового заплатить вам $90, а тот, в свою очередь, может найти более состоятельного человека, готового купить у него эту бумагу за $95. Торговля именными чеками таким образом незаконна, но с коммерческой точки зрения это вполне легальная операция.

13

Вероятно, один из Браунов из Brown Brothers, впоследствии Brown Brothers, Harriman, Inc.

14

Может ли этот «непродажный» обмен иметь отношение к «опротестованному» обмену, о котором говорил г-н Харт? Вероятно, нет, поскольку Харт все же отказался от своих нелицеприятных высказываний и принес извинения.

15

На зарплату конгрессмена?

16

Любопытно, что, говоря о сделках по покупке земли, Джозеф часто противопоставлял их «законному» бизнесу.

17

Схема Гулда ничем не отличалась от схемы надувания золота, придуманной покойным Яном Флемингом в романе «Джеймс Бонд». Флемингом в его романе о Джеймсе Бонде «Голдфингер».

18

Должно быть, кто-то из местных активистов пытался впечатлить Иосифа этой небылицей. Столетние растения не могут расти со скоростью полфута в день даже в Сан-Хосе.

19

Чтобы еще больше запутать ситуацию, ряд еврейских семей, приехавших в Америку до немцев и не являвшихся исторически сефардами, стали называть себя «сефардами», чтобы избежать ярлыка «еврей».

20

Почти с таким же трепетом относились к лондонским Kleinworts. Уолтер Сакс вспоминает, как пятнадцатилетним мальчиком родители неделями учили его, как вести себя на ужине в Kleinwort на Денмарк Хилл, и вспоминает «ужасное унижение» от допущенного им там ляпа. В день ужина он так нервничал, что, когда открылась входная дверь Kleinworts, поклонился, а затем пожал руку старшему дворецкому.

21

Айзек так и не стал сэром, но его сын через несколько лет стал сэром Чарльзом Селигманом.

22

План сработал настолько хорошо, что уже через два года доллар впервые с 1861 г. котировался по номиналу.

23

План сработал настолько хорошо, что уже через два года доллар впервые с 1861 г. котировался по номиналу.

24

В 1965 году Р. Питер Страус, стратег предвыборной кампании сенатора Роберта Ф. Кеннеди в 1964 году, публично раскритиковал шурина сенатора, Стивена Э. Смита, за проживание в клубе Lake Placid, «который, как известно, дискриминирует евреев».

25

Доктор Адлер не позволил себе сделать ни одного негативного замечания о характере Шиффа. В остальном его книга заслуживает всяческих похвал, и понятно, почему. Шифф заплатил ему за ее написание, и, когда Шифф умер, одним из пунктов его наследства были шесть долларов гонорара за книгу.

26

Хейне также встречается в родословной Шиффов: его отчим был Шиффом.

27

Возможно, нервное состояние Фриды сыграло свою роль в ее памяти, ведь Роза Контент Селигман умерла только через двенадцать лет. Но кто-то из толпы с двадцатью родственниками, видимо, действительно умер на той неделе.

28

Благодаря которой Якоб Шифф получил свое первое знакомство в Нью-Йорке.

29

В те времена Нью-Йоркская фондовая биржа работала по субботам.

30

Это была эпоха, когда у богатых и сильных мира сего было модно пренебрежительно относиться к публике. В 1883 году Уильям Вандербильт произнес свою знаменитую фразу: «К черту общественность!

31

Даже сам Мейер, умерший в 1905 году, всегда был в неведении относительно деталей звонка г-на Грэма.

32

Продавцы ценных бумаг горнодобывающих компаний часто «оценивали» покупателей акций, чтобы те внесли дополнительную сумму денег, если стоимость разработок, которые должны были быть оплачены акциями, превышала первоначальные оценки. Если акционер не вносил эти суммы, он терял свое участие.

33

Это был рассвет национальной рекламы, и ценность поддержки товара «большим именем» была открыта уже тогда. В одной из реклам того времени изображены не кто иные, как президент и миссис Резерфорд Б. Хейз, расхваливающие достоинства прибора под названием «Утюг с холодной ручкой». Люси Хейз говорит президенту: «Мы не можем уехать, пока не посетим Enterprise Mfg. Co. и не закажем несколько таких утюгов Cold Handle Sad Irons миссис Поттс». Президент отвечает: «Но, моя дорогая, они продаются во всех хозяйственных магазинах этой страны».

34

По мнению современных инженеров, этот путь был бы лучше.

35

Он был однокурсником полковника Дрейфуса в Политехнической школе, а во время осуждения Дрейфуса Буньо-Варилья и его брат были издателями парижской газеты Le Matin. Именно братья Буно Варилла в 1896 г. поразили мир, опубликовав фотографии двух писем: одного — обвинительного письма Дрейфуса, якобы написанного немецкому атташе, и другого, написанного совершенно другим почерком, — письма, которое Дрейфус действительно написал несколькими годами ранее Филиппу Буно Варилла. Эта журналистская работа вновь открыла дело и привела к последующим событиям.

36

В Йельском университете ведущее общество старшеклассников «Череп и кости» в течение многих лет не принимало в свои ряды ни одного еврея, хотя и принимало негра-футболиста Леви Джексона. Это дало повод заметить: «Если бы его звали наоборот…».

37

К 1880 году тапер Голдман перевозил бумаги на сумму до 30 млн. долл. в год.

38

После ухода из Белого дома он с помощью Селигманов устроился инвестиционным банкиром в партнерство к бойкому молодому парню по имени Фердинанд Уорд, который, казалось бы, обладал талантом Мидаса и заслужил ярлык «молодого Наполеона Уолл-стрит». В 1884 г. Уорд сообщил Гранту, что Морской национальный банк, в котором у Grant & Ward были вклады, попал в беду и нуждается в 300 000 долларов США только на один день. Опять же с помощью Селигманов Гранту удалось собрать половину этой суммы. Уорд прикарманил ее и исчез. Через три дня банк Marine National закрылся из-за овердрафта Grant & Ward, а вскоре выяснилось, что Уорд присвоил себе более 2 млн. долл. И снова Селигманы пришли на помощь своему старому другу, игравшему в карты со времен Уотертауна, и дали ему достаточно средств, чтобы он мог безбедно жить до тех пор, пока не закончит свои мемуары и не умрет. Мемуары Гранта, конечно же, сделали его поместье богатым и помогли оплатить его знаменитую и внушительную гробницу.

39

Селигманы в очередной раз продемонстрировали свою удивительную способность знакомиться с нужными людьми. Их друг Лайман Гейдж впоследствии стал министром финансов при президенте Маккинли.

40

И по некоторым сугубо практическим причинам. Похищение Кудахи в 1900 году с рекордным по тем временам требованием выкупа в 25 000 долларов стало мрачным напоминанием о том, что может случиться, если человек слишком много внимания уделяет своему богатству.

41

Более трогательным примером мужества в толпе стали мистер и миссис Исидор Страус, которые в ту страшную ночь отказались войти в спасательную шлюпку без другого и пошли ко дну вместе.

42

Его останки не были помещены в мавзолей Селигмана, а почему-то в мавзолей семьи его убитой жены, где, как можно предположить, они окажутся в еще менее дружеской компании.

43

Кроме племянника, у него были Нойштадты, которые были свекрами его сына Морти.

44

Вакико, которая совсем недавно умерла в Японии, много лет переписывалась с внуками Шиффа, с которыми играла в детстве, а не так давно ее собственные внуки побывали в Америке, где играли с правнуками Шиффа.

45

А вместе с ней и такой яркий пастух, как Феликс, который сразу же заказал печать канцелярских принадлежностей, на которых вверху крупными буквами было написано: «WOODLANDS FARM, WILLIAM B. JONES, SUPERINTENDENT», а внизу очень мелкими буквами: «Felix M. Warburg, owner».

46

Впоследствии Алиса нарушила этот договор и вышла замуж за Герберта Кроули.

47

В этот период немцы были вынуждены столкнуться с еще одним раздражающим фактом: их все больше приравнивали к неграм.

48

В результате в еврейских кругах Нью-Йорка сегодня можно постоянно гадать, является ли тот или иной человек с немецкой фамилией на самом деле немцем, тайным поляком или русским.

49

В аналогичных случаях было решено, что, хотя такие продажи и являются «техническим нарушением», они не являются «этически оскорбительными», если соблюдены условия разумности и справедливости цены.

50

На Уолл-стрит — безусловно. Одной из причин, по которой улица считала молодого Хайда подвижником, был его «модный, французский» интерес к опере.

51

В отличие от своего наставника Якоба Шиффа, Кан почти всегда работал по субботам.

52

В 1910 году Пол Варбург и Нельсон Олдрич вместе разработали законопроект Олдрича, впервые включивший центральное банковское управление в качестве элемента банковской реформы. Пол Варбург тем временем создал Национальную гражданскую лигу по содействию разумной банковской системе. В 1913 г. был принят закон о Федеральном резервном совете, в значительной степени разработанный Варбургом, но система начала действовать только в 1915 г. В 1917 г. Варбург ушел из компании Kuhn, Loeb, чтобы работать в Совете.

53

Это был тонкий способ продолжать вдалбливать американцам и британцам, что Шифф был прогермански настроен, хотя он никогда таким не был.

54

Следует помнить, что в это время Кан нанял публициста Айви Ли для работы с общественностью. Хотя, возможно, это и правда, но эта история попахивает пресс-агентством.

55

Во время Первой мировой войны бомбардировки часто прекращались на время обеда.

56

Когда в 1908 г. молодой Герберт Леман стал партнером, он был поражен, увидев, сколько «спекулятивных» и «кошачьих» акций приобрели для фирмы его отец Майер и дядя Эмануэль. Среди них был большой пакет акций компании Electric Boat Company, которая в скором времени должна была заполнить Атлантику подводными лодками, а также 1 000 акций компании Bethlehem Steel Company.

В то время как филиал Майера, в котором родился Герберт, стал известен своей общественной деятельностью.

57

Бывший торговец, переехавший в Спрингфилд, штат Иллинойс, и занявшийся бизнесом по продаже мужской одежды. Хаммерслау всегда любил вспоминать об удлиненных брюках, которые он пошил для одного из своих лучших клиентов, Авраама Линкольна.

58

Сейчас он — старший партнер Goldman Sachs и один из полудюжины самых влиятельных людей на Уолл-стрит.

59

Копия висит в музее Метрополитен.

60

Его трагическим решением стало самоубийство, как это сделал в 1912 году его двоюродный брат, Вашингтон Селигман.

61

В сотрудничестве с Ли, Хиггинсоном и Центральной трастовой компанией.

62

В родстве со Штраусами-одиночками не состоит.

63

Впоследствии Шахт был судим и оправдан как военный преступник.

64

После войны банк Варбургов стал называться Brinckmann, Wirtz & Company, но Варбурги надеются, что в скором времени ему будет возвращено историческое название.

65

Диллон из фирмы Dillon, Read первоначально носил фамилию Лаповски, а затем перешел в нееврейскую фирму William Read & Company, которая приобрела известность в начале 1920-х годов. Хотя г-н Диллон и был евреем, по сдержанному выражению Fortune, он никогда не был «идентифицирован» с еврейскими банкирами или еврейской общиной Нью-Йорка.

66

Через Аделину Мозес Лоеб ее внуки сегодня могут проследить отдаленное родство с такими людьми, как миссис Рэндольф Черчилль, миссис Уильям А. М. Берден-младший и герцогиня Норфолкская.

67

Заменители были взяты из «списка Б» друзей Лоеба. Одна женщина говорит: «Я много лет ходила на прекрасные ужины к Лоебам, прежде чем обнаружила, что являюсь одной из его подопытных свинок: если меня приглашали в среду, то настоящая вечеринка должна была состояться в четверг».

Content

Бирмингем Стивен Наша толпа. Великие еврейские семьи Нью-Йорка

Предисловие

ЧАСТЬ I. ОТДЕЛЬНОЕ КНЯЖЕСТВО

1. «ЛЮДИ, КОТОРЫХ МЫ ПОСЕЩАЕМ»

ЧАСТЬ II. ИЗ ПУСТЫНИ 1837–1865 ГГ

2. «ГОРА СЕЛИГМАН»

3. «КРАСИВАЯ ГОРА»

4. НА ДОРОГЕ

5. М-С ГАЛОШИ РЭНКИНА

6. В ГОРОД

7. ВОПРОСЫ СТАТУСА

8. ВОПРОСЫ СТИЛЯ

9. НА ЗОЛОТЫЕ ПРИИСКИ

10. «ЭТОТ НЕЧЕСТИВЫЙ БУНТ»

ЧАСТЬ III. В ОСНОВНОЙ МАССЕ 1866–1899 ГГ

11. ТОРГАШИ В ШЛЯПАХ

12. СИНДРОМ «НАШЕЙ ДОРОГОЙ БАБЕТТЫ»

13. «НАМОЧИТЬ НОГИ»

14. «ЖЕЛЕЗНЫЕ ДОРОГИ!»

15. «МОЙ БАНК

16. АССИМИЛЯТОРЫ

17. «НАДМЕННЫЕ И КОШЕЛЬКОВЫЕ РОТШИЛЬДЫ»

18. ДЕЛО СЕЛИГМАНА-ХИЛТОНА

ЧАСТЬ IV. ЭПОХА ШИФФА

19. «СЛОЖНЫЙ ВОСТОЧНЫЙ ХАРАКТЕР»

20. «ВАША ЛЮБЯЩАЯ KUHN, LOEB & COMPANY»

21. НОВЫЕ ГИГАНТЫ

22. МИСТЕР ШИФФ ПРОТИВ МИСТЕРА ЛОЕБА

23. ПОРТРЕТ ОТЦА

24. МИТТЕЛЬВЕГ-ВАРБУРГИ

25. БРАК ПО-ШИФФОВСКИ

26. «БИТВА ГИГАНТОВ»

27. «БОГАТЫЙ ЛЬЮИСОН»

28. МЕТАЛЛ БЕДНЯКА

29. ДАЛЬНЕЙШИЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПОД ЗЕМЛЕЙ

30. СУМЕРКИ БАНКИРА

31. ДЕВУШКИ

32. СЫНОВЬЯ, ДОЧЕРИ, БУНТАРИ

33. ЭЛЬБЕРОН И ТОЧКИ СЕВЕРА И ЮГА

34. БОРЬБА ГУГГЕНХАЙМА И ЛЬЮИСОНА

35. НОЧНАЯ РУБАШКА МЕСЬЕ ЖУРНЕ

36. ВЕЛИКАЯ БИТВА ЗА ДОМ 1109 ПО ПЯТОЙ АВЕНЮ

37. «ОСТРОУМНЫЕ И ИНТЕРЕСНЫЕ ЛИЧНОСТИ»

38. РОМАН О СПРАВЕДЛИВОЙ ЖИЗНИ

39. «ПРИЛАГАЮ ЧЕК НА 2 000 000 ДОЛЛАРОВ…»

40. «ЗЛОВЕЩАЯ ТРАНСМУТАЦИЯ»

41. БЕДА И РЕШЕНИЯ

42. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ЭМИССИОННОГО ДОМА

43. «PFLICHT UND ARBEIT»

ЧАСТЬ V. НЬЮ-ЙОРК 21, Н.Ю

44. КОНЕЦ СТРОКИ

45. ОСЕНЬЮ И ПОСЛЕ

46. КОНЕЦ МЕЧТЫ

47. ГДЕ ОНИ СЕЙЧАС?

48. «ФАМИЛЬЯРНОСТЬ»… И НИКАКИХ БОСЫХ НОГ ЗА УЖИНОМ

Примечания