Утерянная брошь

Исторический детектив

Алекс Монт

Продюсерское агентство Антон Чиж Book Producing Agency

Корректор Ольга Рыбина

Дизайнер обложки Клавдия Шильденко

© Алекс Монт, 2023

© Клавдия Шильденко, дизайн обложки, 2023

ISBN 978-5-0060-6527-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Задание шефа жандармов

Поздним вечером среды 29 мая 1867 года[1] в Париже напротив неприметного серого дома на улочке Басс дю Рампар остановился фиакр. Дверца кареты приоткрылась, и из подъезда вышла закутанная в плащ молодая дама с прической а-ля Мария Стюарт, чьи пышные каштановые волосы осветились газовым фонарем. Накинув капюшон, женщина села в экипаж, и карета тронулась. Возле широко разросшегося платана на углу авеню Габриэль и Мариньи лошади остановились, и мерное цоканье копыт сменилось частой дробью удалявшихся шагов. Когда стук каблуков стих, раздался щелчок замка, скрипнула увитая плющом калитка, и дама исчезла во мгле.

В погожий осенний день того же 1867 года следователь Петербургского Окружного суда коллежский асессор Чаров вошел в кабинет Шувалова. Не отрываясь от бумаг, шеф жандармов указал на стоявший возле огромного письменного стола одинокий стул.

– Итак, каково ваше решение? – смотря в упор на своего визави, вопросил граф.

– С радостью принимаю предложение вашего высокопревосходительства, однако смею напомнить о моих обязательствах перед Министерством юстиции. Еще восемь месяцев я должен отдать этому ведомству, – затягивал с безоговорочным «да» судебный следователь.

– А я и не предполагаю вашего немедленного зачисления в штаты Третьего отделения. Однако ж, получив от вас принципиальное согласие на сей счет, могу быть уверенным в вашей неизменной готовности служить и далее высшим интересам империи, – Шувалов достал из ящика плотно исписанный лист бумаги и протянул Чарову.

– Это…? – глядя на французский текст, коллежский асессор изогнул вопросительно брови.

– Доклад префекта Парижской полиции императору Наполеону, – с угрюмым видом пояснил граф.

– Подробности покушения на государя в Булонском парке после военного смотра в Лоншане? – осторожно предположил Чаров.

– Не угадали, – с тяжелым вздохом отозвался Шувалов. – Доклад содержит отчет службы наружного наблюдения о передвижениях вот этой особы, – с этими словами он открыл лежавшую на столе папку, откуда извлек дагерротип молодой женщины с копной темных волос, точеными чертами лица и обворожительной улыбкой. – Часом, не узнаете?

– Признаться, затрудняюсь, – любуясь портретом, с невольным сожалением изрек судебный следователь. – Нет, изображенная здесь молодая особа мне решительно не знакома, – он покачал головой и возвратил карточку.

– Эта милая девица с невинным ангельским взором – княжна Екатерина Михайловна Долгорукова, – высокий лоб шефа жандармов прорезала глубокая складка. – Та самая девчонка, вскружившая голову государю и могущая в любую минуту посеять раздор в императорской семье, – заметив растерянность молодого человека, расставил точки над i Шувалов. – Опасаясь скандала или же руководствуясь какими иными видами, – граф многозначительно хмыкнул, – родные княжны увезли ее в Италию, на родину супруги ее старшего брата Михаила. Однако ж ненадолго. Едва государь изволил прибыть на Выставку в Париж[2], как Долгорукова тотчас примчалась из Неаполя в сопровождении оной родственницы.

– Семья княжны переменила свое отношение и стала поощрять сию…? – Чаров на мгновение запнулся. – Неподобающую связь, – выдавил из себя он опасную крамолу.

– Император великодушен и щедр, а Долгоруковы безнадежно разорены. В Париже княжна совершала с государем прогулки и еженощно таскалась в Елисейский дворец, где пребывали его величество, – не скрывал своей досады Шувалов.

– Но как княжна проникала во дворец? – искренне изумился судебный следователь.

– У нее имелся ключ от дворцовой калитки со стороны сада, кой ей вручили по приказу государя. Агенты парижской полиции срисовали ее, а месьё префект немедля донес о случившемся императору Наполеону. Французский монарх чрезвычайно дорожит расположением его величества и не дал повода трепать высочайшее имя газетам. Более того, он строжайше запретил вести слежку за Долгоруковой и любезно передал с адъютантом сей отчет мне, – самодовольно усмехнулся граф и испытующе посмотрел на собеседника.

– Стало быть, эту историю удается сохранять в тайне? – хриплый голос выдал волнение Чарова.

– Шила в мешке не утаишь, – обреченно махнул рукой Шувалов. – Однако чем далее она будет сокрыта от посторонних глаз, тем будет лучше. Тем будет лучше для всех, – уточнил свою мысль шеф жандармов. – Хотя в оную тайну посвящены многие. Министр двора граф Адлерберг, снабдивший ключом княжну, да и… – он хотел было упомянуть остальных спутников царя, приехавших в Париж и проживавших в Елисейском дворце, но поостерегся, поскольку состоял в их числе.

– М-да, положение, – пряча глаза, неопределенно протянул молодой человек.

– Мимолетное увлечение, как все полагали поначалу, обернулось затянувшимся наваждением. Государь ведет себя как влюбленный юноша, и августейшее безрассудство может иметь весьма далеко идущие последствия. Для императрицы, понятно, не новость частые увлечения супруга, однако это… сумасшествие затмевает собой все прочие, – не сразу нашел подходящее слово граф. – Строго entre nous[3], Чаров. Государь наследник выказывает нервозность и явно растерян, а император создает вид, что никто ничего не замечает. Сейчас княжна в Петербурге, поместилась у того же брата Михаила на Английской набережной и всякий день видится с его величеством в Летнем саду, благо погода позволяет, – с нескрываемым сожалением попенял Шувалов на дивные осенние дни.

– Не нахожусь с ответом, ваше высокопревосходительство, – вторить шефу жандармов и соглашаться с его критикой особы государя Чаров не посмел.

– У меня будет личная просьба к вам, – взгляд Шувалова потеплел, а голос приобрел фамильярную задушевность. – Попробуйте войти в близкое окружение княжны и составить свое мнение об этих лицах.

– Быть соглядатаем, – смущенно проронил молодой человек, уразумев в одночасье, чего от него ждет шеф жандармов. Чувство брезгливой отчужденности затаилось в уголках его рта.

– Когда надо было зондировать мадам Акинфиеву[4], вы были куда сговорчивее, – взгляд Шувалова окатил его холодом.

Всесильному главноуправляющему Третьим отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии Петру IV, как его называли в свете, весьма досаждало, что он узнал о происходивших у него под носом событиях от министра двора, этого развязного фанфарона Адлерберга[5] с канареечными мозгами, а не догадался обо всем сам. Намереваясь отныне быть в курсе подробностей развития любовной интриги, он решил использовать в своих целях Чарова.

– Но я не вижу возможностей для немедленного исполнения поручения вашего высокопревосходительства, – заметно напрягшись, пробормотал судебный следователь. Осознание собственной беззащитности повергло чиновника в неподдельный шок. Даже если забыть о неблаговидной стороне поручаемого ему дела, во главу угла вставали вопросы практического свойства. Узнать о намерениях Надежды Акинфиевой – прожженной и наглой авантюристки, плавно переместившейся из спальни князя Горчакова в объятия герцога Лейхтенбергского, – это одно; и совсем другое – шпионить за возлюбленной императора.

– Сойдитесь с братьями княжны. Используйте связи вашего дядюшки-министра[6], но помните: моя доверительность секретна, и вы подотчетны одному мне. Кажется, Екатерина Долгорукова водит дружбу с мадемуазель Варварой Шебеко, чья сестра замужем за другим братом княжны, Василием, – при этих словах Шувалов выразительно посмотрел на закрытую дверь и приложил к губам палец. – Кстати, мой адъютант носит ту же фамилию.

– Господин полковник…? – изобразив замешательство на лице, не договорил коллежский асессор.

– Брат мадемуазель. Человек он способный, ревностен в службе, но действовать через него в этом деликатнейшем деле, согласитесь, затруднительно.

– Я вас понимаю, – невольно согласился основательно сбитый с толку Чаров.

– Превосходно, что понимаете, – с язвительным снисхождением усмехнулся граф. – Видите, как все запуталось и переплелось. И не мне вас учить, как распутать означенный клубок, – с ходу отметал любые возражения Шувалов.

– Однако ж дядюшка едва ли сможет помочь мне. Как должно быть известно вашему высокопревосходительству, он нынче с семьей в Берлине и вернется в Петербург не ранее середины октября, да и… – цепляясь за всплывавшие в его голове обстоятельства, Чаров всячески пытался избежать навязываемой ему роли. Гадливое послевкусие, вызванное словами Шувалова, и подленькая покорность его воли смущали молодого человека.

– И что с того? Испытайте иные оказии. Вы приняты в свете, а это главное, – граф нервно передернул плечами. – Поймите одну непреложную истину, Чаров. Ежели ваша знакомая Акинфиева угрожает будущности его императорского высочества герцога Лейхтенбергского и вредит ему одному, то княжна Долгорукова может принести неисчислимые бедствия государю и России.

– Приложу все усилия, ваше высокопревосходительство, – под напором шефа жандармов он был вынужден сдаться.

– Вот и чудесно, – удовлетворенно изрек Шувалов. – Касательно выстрела Березовского в Булонском парке поговорим в воскресенье. Приезжайте ко мне на Елагин часиков… – граф умолк на мгновение, – эдак в пять. У меня на даче вы забудете про городскую суету и найдете истинное отдохновение, – морщась от грохота проезжавших по булыжной мостовой экипажей и косясь на задернутое кисеей окно, скрадывавшее зловещий силуэт Михайловского замка, он отпустил Чарова.

Княжна Долгорукова владела помыслами Сергея весь обратный путь до его квартиры на Седьмой линии Васильевского острова. Проезжая «Золотой якорь», он почувствовал голод, и, подумав, что дома его ждет вчерашняя телятина и иных разносолов не предвидится – слуга Прохор был не мастак готовить, он остановил пролетку и зашел в трактир. Заметив сквозь приоткрытую дверь знакомую компанию студентов академии художеств, он предпочел избежать общения с подвыпившими гениями и поднялся на второй этаж. Не в пример завсегдатаям трактира, публика в ресторане вкушала блюда с важной значительностью, официанты с хлыщеватыми усиками и улыбкой вездесущей угодливости сновали с уставленными снедью подносами, бесшумно фланируя по вощеному паркету меж мерно гомонящих столов.

Не успев сделать и шагу, Чаров был окликнут князем Несвицким – любителем лошадей, парусного спорта и начинающих актрис. Матушка князя подыскала ему выгодную партию, и, в преддверии помолвки, Несвицкий предпочитал теперь манеж театру, а то и буднично коротал вечера в ресторации за бутылкой бургундского или «Вдовы Клико». Вот и сейчас, изобразив скучающий вид, он тянул шампанское, заедая его устрицами и бросая рассеянные взгляды на входящих в зал.

– Давненько мы не видались, cher ami[7]! – щелкнув пальцами официанту, с неподдельным энтузиазмом воскликнул Несвицкий. Появление Чарова ему было приятно, и он не скрывал своей радости.

– С того самого дня, как брал у тебя Запала, mon cher[8].

– Славный жеребец, только горяч не в меру, – глаза князя мечтательно загорелись.

– Тогда его горячность пришлась как нельзя кстати. Я успел вовремя, – вспомнив о сумасшедшей скачке в Царское Село[9], отвечал Сергей.

– Отведай устриц, страсть как хороши, – отправил в рот очередного моллюска князь.

«А не расспросить ли его сиятельство о Долгоруковых?» – следуя гастрономическому совету князя, подумал Чаров и отхлебнул шампанского, с почтительной предупредительностью разлитого официантом.

– С Васенькой Долгоруковым знаком отменно. Можно сказать на дружеской ноге. Не раз он, шельма, как на вист соберемся, меня на раздаче обходил. А вот с его старшим братцем Мишелем дружбу не вожу. Уж больно заносчиво ноне держится князь. Да и супруга его, княгиня Луиза, источает холодную неприступность, строга до неприличия стала. Только в толк не возьму с чего? – недоумевал Несвицкий.

– Женское настроение переменчиво, сродни нашей погоде, – глухо пробормотал Сергей, мотая на ус последние слова князя. От него не ускользнула лукавая искорка во взоре приятеля.

– Зато благоверная Васеньки, княгиня Софья, напротив, неизменно приветлива и ровна со мною, – продолжал Несвицкий, с видимым удовольствием поглощая устриц.

– Она из рода… – Чаров делано замялся и наморщил лоб.

– Шебеко, Серж. Ее старшая сестра Ольга замужем за графом Гендриковым, камергером, а вот младшая, мадемуазель Варвара – свободна, покамест, – многозначительно подмигнул ему Несвицкий. – Богатая невеста, a propos[10], однако не в моем вкусе, – с некоторым сомнением процедил он и, отставив опустевший бокал, игриво взглянул на собеседника.

– В самом деле? – вскинулся Чаров.

– Могу тебя представить, буде пожелаешь.

– Премного обяжешь, – он подозвал официанта и приказал подать себе обед, попросив бульону с клецками, пирожков разных сортов, салат с эстрагоном и рубленым яйцом, рыбу соль под нормандским соусом, пунш глясе и маседуан на сладкое.

На следующий день слуга Прохор подал ему записку. Несвицкий звал Чарова на парусные гонки, устраиваемые в воскресенье городским яхт-клубом. «Будь к полудню на Крестовском, mon cher. Обозреешь очередной этап осенней регаты и мадемуазель Варвару. Васенька с супругой тоже приедут. Что до прочих Долгоруковых, наверняка не скажу, но коли Мишель соблаговолит принять наше приглашение, княжна Екатерина и княгиня Луиза точно прибудут. Моя „Мечта“ стоит в эллинге на ремонте, посему буду обыкновенным зрителем на веранде», – сообщал его сиятельство. «Как все устроилось, однако. Сведу нужное знакомство и к графу на дачу поспею».

Глава 2. На даче Шувалова

К часу открытия гонок гостевая трибуна, устроенная против клубной дачи[11] на Елагином острове, заполнилась до отказа. Погода стояла на удивление солнечная, и свежий юго-восточный бриз призывно бил по скрученным парусам скопившихся возле буев и ждавших сигнала яхт. Нарядная публика, вооружившись биноклями и зрительными трубами, живо переговаривалась и горячо обсуждала участников гонки. Народ попроще толпился внизу, пестрой лентой растянувшись вдоль берега Средней Невки. Наконец прозвучал гонг, спортсмены развернули паруса, и, рассекая водную гладь, суда устремились к заливу.

В рядах поглощенных начавшимся действом зрителей находился видный, франтовато одетый господин, чей бинокль был направлен на открытую веранду клубной дачи, где собрались почетные гости и особо близкие к устроителям соревнований лица. Казалось, происходящее на реке вовсе не занимало мужчину. Его острый наметанный взгляд методично скользил по дорогим туалетам и украшениям сидевших напротив дам, пока не застыл на очаровательной шатенке, с благосклонной улыбкой внимавшей стоявшему за ее спиной молодому человеку. Когда последний парус скрылся за поворотом, франт спустился с трибуны и, изящно помахивая тростью, растворился в толпе.

– Итак, Чаров, вижу, времени зря не теряли, – одобрил его рассказ Шувалов, отдавая щедрую дань лафиту. – Это удача, что Долгоруковы приехали поглазеть на регату и вы сошлись с их семейством. Батюшка княжны непоправимый картежник. Пустил по ветру огромное приданое жены и заложил последнее имение.

– По первому впечатлению, братья княжны – люди основательные. В особенности, старший, Михаил. Подобного расточительства он не допустит.

– А уж и нечего расточать! Одна у них надежда – милость государя, – граф любовался подсвеченной солнцем багровой красотой фужера. – А она, монаршая милость, при умелом подходце может оказаться воистину безмерной.

«А ведь, коли Долгорукова войдет в силу, ее многочисленные родственники начнут осаждать государя, выпрашивая через княжну всевозможные выгоды», – легкая тень пробежала по лицу шефа жандармов.

– Насчет милости его величества, – прервал его размышления судебный следователь. – Во время гонок княжна потеряла брошь, полагаю, подарок государя.

– Опечалилась? – Шувалов замер на миг.

– Сражена неподдельным горем, инако и не скажешь, ваше высокопревосходительство. Обыскали всю веранду и лужайку вокруг, но брошь как в воду канула. Должно быть, кто-то из публики подобрал.

– Как вам младшая Шебеко? – неожиданно перевел тему шеф жандармов.

– Мадемуазель Варвара тонкая штучка, сходу не поймешь. Однако мне не глянулась ее близость с княжной. Полагаю, супруга старшего брата Долгоруковой, княгиня Луиза, состоит в числе ее конфиденток.

– Скорее, играет роль тайной наставницы, а по случаю компаньонки и наперсницы. Не исключаю, что оное амплуа тяготит обеих, – не согласился с его оценкой Шувалов.

– Текущая в ее жилах королевская кровь питает мадам гордыней. Все ж таки она почти что принцесса де Бурбон[12], – скромно предположил судебный следователь.

– Вот именно, что почти! Луиза – незаконная дочь королевского сына, а предки княжны самые что ни на есть Рюриковичи. Впрочем, не будем вдаваться в родословец. Мадемуазель Варвару Шебеко видели в Летнем саду, где она сопровождала Екатерину Долгорукову, – наконец дошел до сути дела шеф жандармов.

– А ежели это была не она, а княгиня Луиза, с коей княжна приезжала на свидание с государем в Париж? – упорно стоял на своем Чаров.

– Полагаете, мои скоты обмишурились и приняли ее за девицу Шебеко? – лицо Шувалова приняло надменное выражение.

– Не смею бросать тень на агентов Третьего отделения, однако ж нельзя исключить ошибки с их стороны.

– Обознаться может каждый, Чаров. Только приставленный к Долгоруковой филер знает в лицо всех родичей княжны и способен отличить супругу ее брата Михаила княгиню Луизу от этой ящерицы Шебеко, – непререкаемым тоном заявил Шувалов.

– В таком разе следует приставить филера и к Варваре, хотя… – он осекся на полуслове, подумав, что будет ловчее волочиться за ней без пригляда агентов графа.

– Успеется. Раз вы намерены приударить за мадемуазель, филеры будут излишни, – шеф жандармов разгадал его мысли и весело улыбнулся. – А что за брошь обронила княжна? – вернулся к происшествию на регате Шувалов.

– Весьма трогательная безделица с сапфирами в виде анютиных глазок и бриллиантами замечательной по изяществу работы. Браслет от того же ювелира она носит на левом запястье. Как шепнула мне мадемуазель Варвара, на утерянной броши выбита дата – «30 мая».

– Стало быть, оные безделицы император преподнес ей утром в Елисейском дворце, в самый день отбытия из Парижа… – граф замолк на мгновение. – А вы изволите судить, что княжна не близка с Варварой Шебеко! – он насмешливо посмотрел на Чарова.

– Мадемуазель могла случайно прознать про оные обстоятельства, – пожал плечами Сергей.

– Ежели мадемуазель Шебеко пока что не в числе конфиденток княжны, то в скорости таковою станет. Уж поверьте моему опыту, – глотнув лафита, важно изрек Шувалов.

– Выходит, я не напрасно обеспокоил Несвицкого?

– Весьма недурно, что он представил вас Долгоруковым, а не кто-либо иной. К примеру, мадам Акинфиева, как бы невероятно оное допущение не показалось. Уж больно от нее пахнет… – граф намеревался крепко выразиться о достоинствах госпожи Акинфиевой, как появление на веранде, где они уединились для приватного разговора, графини остановило шефа жандармов.

– Э-э-э о чем это я толковал? – после ухода супруги, пришедшей сообщить, что чай подан, вопросил Шувалов.

– О мадам Акинфиевой, – подсказал с улыбкой Чаров.

– Да бог с ней! – как от назойливой мухи отмахнулся он. – А вот Варвара Шебеко и ее замужние сестры, равно как и братья Долгоруковы, будут нам весьма интересны, – взгляд графа скользнул по лицу судебного следователя, отчего тот инстинктивно напрягся. – Ваш приятель Несвицкий настоящий кудесник, что одним махом свел вас с ними сегодня на регате. А коли бы вы отыскали ту брошь… – задумавшись, он умолк на мгновенье. – Кстати, как вы нашли княжну? – задал главный вопрос шеф жандармов.

– Как утренняя роза свежа и прекрасна, ваше высокопревосходительство, – в искреннем восхищении воздел руки к небу судебный следователь.

– Ищите пропавшую брошь, Чаров. Не сомневаюсь, ваши шансы заслужить доверие Долгоруковой взлетят до небес, когда в один прекрасный день вы вернете ей подарок государя. А теперь идемте пить чай. За ним и поговорим о выстреле Березовского в Булонском парке.

Глава 3. Ловля на живца

Анализируя происшедшее на регате, Чаров пришел к выводу, что брошь вряд ли удастся найти, если ее подобрал кто-то из праздной публики.

«Разве что дать объявление в „Полицейских ведомостях“ и предложить нашедшему приличное вознаграждение. Однако княжна едва ли согласится, памятуя историю вещицы. Но коли брошь позаимствовал не случайный человек из толпы, а вышедший на промысел карманник, шансы отыскать безделицу повышаются. Со слов княжны, замок на броши был надежный, шомпольный и никоим образом сам собою не отворялся. В таком разе злоумышленник незаметно подкрался к жертве и, пользуясь теснотой и сутолокой, ловко вывинтил замковый шомпол и снял безделицу с платья. А ведь, чтоб такое обделать, потребна недюжинная сноровка».

Приехав в Окружной суд, он поднял старые дела, связанные с подобными кражами, и, прикинув личности подозреваемых, отослал записку чиновнику для поручений Блоку, служившему в Сыскной полиции с первых дней создания ведомства.

– Стало быть, никаких зацепок на означенный предмет не имеете? – выслушав Блока, разочарованно проронил Чаров.

– Сыскная полиция существует менее года, господин Чаров, и учет преступников покамест у нас не богатый, однако ж случившаяся на регате кража, ежели это была и взаправду кража, – полицейский чиновник пристально глянул на собеседника, – не может оставить меня в стороне. Особливо, памятуя наше прежнее сотрудничество и вашу ко мне доброту. По причине приватности дела, я не вправе привлекать агентов, да и санкцию вышестоящего начальства… – осекшись на полуслове, Блок задумался на мгновение. – А коли не побрезгуете, предлагаю переодеться, подходящая одежонка у меня имеется, и нынешним вечерком посетить пару мест, где опосля своих подвигов собираются воры да карманники. Авось, что про брошь да услышим.

Пара вечеров шляний по кабакам вокруг Сенной площади не дали результата, и лишь на третий день им улыбнулась удача. Забредя в заведение у Пяти углов – неприглядный трактир в двухэтажном деревянном доме, одна сторона которого изрядно покосилась и вросла на пол-окна в землю, они подслушали примечательный разговор. К этому времени облик Чарова приобрел нужную расхристанность, так что порядочные мастеровые поглядывали на него искоса, а подозрительный элемент с нескрываемым интересом.

– Значитца, на шухере стоял? – просвистел рябой толстяк с выбитым зубом и покрасневшими от духоты и спиртного большими оттопыренными ушами.

– Представь, Викентий, – утвердительно кивнув и отхлебнув из кружки, отвечал собеседник ушастого – длиннорукий жилистый молодец с едва проглядывавшимся пушком на верхней губе. – Едва мы с Князем приехали на Елагин, как он выскочил из пролетки и напрямки к трибуне, – при этих словах Чаров обратился в слух и инстинктивно вытянул шею в сторону стола, где сидели рябой и его рассказчик. – А там публика вся чистая, благородная. Дамы в шляпах с перьями, господа при цилиндрах, офицеры в парадных мундирах. В общем, бумунд. Ну, я, понятно, к людишкам подряннее пристроился, што возле воды стояли, да зырил во все глаза, покамест Князь свое дело не кончил. Кстати, когда он в благородном платье, самый што ни на есть истинный князь, – с гордостью заметил длиннорукий. – Как в пролетку к нему садился, не признал его сразу.

– Ну, а опосля? – сгорая от любопытства, прошепелявил толстяк.

– А што опосля? Вижу, Князь с трибуны спускается и по аллее чешет. Я за ним, держу дистанцию. Он мне знак подает, штоб к мосту шел и на Крестовский перебирался. Вижу, возле берега весла в привязанной лодке, а рядом публика разгуливает да друг с дружкой степенно так беседует. Я весла на плечо да на мост. Как бы хозяину несу.

– Лихо! – шумно глотая пиво, одобрил рябой. Ухватив двумя пальцами кильку пожирнее, он сосредоточенно водил глазами, после чего, удовлетворившись состоянием продукта, без колебаний проглотил рыбешку.

– А как на Крестовском оказался, весла с плеч, да сызнова нырк в толпу, што ужо с того берегу на гонки пялилась. Зырю, Князь напрямки к веранде, а там, как в театре, публика в креслах аль на стульях восседает. Тут он с человеком в гребной костюм одетым – до чего срамной костюм, Викентий! – зачал лясы возле самых ступеней точить.

– А опосля? – громко рыгнув, поинтересовался Викентий.

– Заладил, опосля да опосля. Опосля ужо кончено дело было. Тот, што в гребном костюме, на Князя двум офицерам кивнул, те с ним поздоровкались, да наверх все чохом и поднялись. Вдобавок на веранду ужо с самой дачи важные господа вышли, Князя не узреть толком стало, народу набилось много…

– Как же ты на стреме стоял? – искренне удивился рябой.

– Так и стоял. Мне ж не на Князя глядеть надо было, – мотнул головой рассказчик. – Глазом не успел моргнуть, как он свое дело обтяпал да с дачи утек. Зрю, показывает, штоб сызнова к мосту шел. Там мне целковый отвалил, а сам в пролетку да усвистал восвояси.

– Значитца, ты меня на энтот целковый угощаешь? – с заискивающим взглядом поинтересовался Викентий.

– Да нету давно таво целкового! В той же день все профукал. На бубонного туза поставил, да он мне шиш показал. Это Князь меня нынче подогрел. Грит, сбросил ту цацку, што на Крестовском взял, так что вот тебе, Ваня, выпей за мой фарт, ну и себя не забудь. Это он про мой непотребный костюм намёкивал. Я, понятно, – в Гостиные ряды, у наших барыг мануфактуру брать не с руки. Князь новое дело обещал, в общем, там и приоделся, – встав со стула, окинул себя гордым взглядом Иван. Заправленные в хромовые сапоги штаны из чесучи цвета беж и черный плюшевый кафтан сами по себе смотрелись солидно, но висели, как на вешалке, на худой высокой фигуре их безусого владельца.

Понимающе перемигнувшись, Чаров с Блоком продолжали потягивать пиво, и едва Иван засобирался на выход, а его подвыпивший товарищ задержался в отхожем месте, поспешили на улицу. По привычке, Блок занял позицию у черного входа. Впрочем, эта мера не понадобилась. Не прошло и минуты, как подельник Князя показался в дверях и, успев отдалиться от трактира на десяток метров, был сбит с ног судебным следователем. С помощью подоспевшего сыскаря Ивану скрутили руки и в полицейской карете доставили на Большую Морскую.

– Стало быть, с Князем у тебя новое дело намечается? – напирал на задержанного судебный следователь, тогда как полицейский чиновник угостил Ваньку сильным тумаком в правый бок.

– Никакого Князя не знаю! – прерывисто дыша, шел в глухой отказ тот.

– Послушай, мил человек, – примирительно произнес Чаров. – Скажешь ты нам, где у тебя должно быть свидание с Князем, али нет, мы его едино возьмем. Только, коли его задержание произойдет при твоем содействии, мы тебя отсюда выпустим, и катись ты на все четыре стороны. Однако ежели ты и далее к сознанию прийти не пожелаешь, пойдешь этапом со своим Князьком на каторгу в Сибирь. А посему, подумай на сон грядущий о своей судьбе, а мы к тебе с господином полицейским чиновником завтра заглянем, – решил не форсировать события Чаров, и вместе с Блоком они покинули камеру.

Князя накрыли в ресторане «Доминик», где он играл в домино под пиво с раками в компании с Иваном. Дабы отвести подозрения от последнего, его тоже арестовали, и на пару с марвихером отвезли в Сыскную полицию. Далее их дороги разошлись. Тем же днем, согласившись стать полицейским информатором и поклявшись, что рассказал все о Князе, Иван был отпущен, а вот за щипача взялись основательно. Однако что любопытно. Сколько ни вглядывался Чаров в Князя, а припомнить его физиономию так и не смог, хотя постоянно находился на веранде во время гонок. «Прямо хамелеон. Как на дело идет, наружность меняет», – недоумевал Сергей.

Допросы с пристрастием и разговоры по душам подвигли Князя к признанию. Привыкший к красивой, на широкую ногу жизни, он панически боялся каторги, а когда увидал себя на следующий день в зеркале, которое ему услужливо поднесли по приказу Блока, едва себя узнал. От его породистой благородной наружности не осталось и следа. Заплывший глаз и распухшие в кровоподтеках губы красноречиво свидетельствовали, что дознаватели не намерены останавливаться, они попросту сломают ему пальцы, и тогда карьере конец. Чаров явственно осознавал страхи Князя и умело сыграл на них. Как и в деле с Иваном, он пообещал ему свободу в обмен на честный рассказ о безделице.

– А теперь, Журавский (так в миру прозывался Князь), поведайте, кому вы продали брошь? – задал, как казалось, вконец сломленному марвихеру главный вопрос Чаров.

– Кто больше дал, тому и продал, – нервно скривился тот.

– Выражайтесь яснее, Журавский.

– Да тем же днем в ломбард, что на Владимирском[13], снес. Барыгам не хотел отдавать, уж больно цену ломают да важничают зазря.

– И билет ломбардный у вас имеется, – бросил как бы невзначай Блок.

– Да на кой он мне сдался, коли выкупать безделицу не собирался! К тому же приемщик тамошний знаком мне, оценил вещицу по справедливости.

– По справедливости, это как? – не унимался полицейский чиновник.

– По справедливости значит по справедливости, – самодовольно улыбнулся Журавский. – Хорошие деньги дал за безделицу, не объегорил, – с внутренней гордостью объявил он.

– Описать того справедливца сможете? – подошел к сути вопроса судебный следователь.

– С превеликим удовольствием, – с заметным колебанием процедил Князь. – Сутуловатый, в очках, волосы прилизаны, лицом чист, в летах не то чтоб больших, но видно, что не молод. Да, подбородок, у него маленько скошенный, – показал на себе, какой формы подбородок имел ломбардный оценщик.

– Превосходно, Журавский. Со своей стороны я привык выполнять данные обещания. Поскольку обращений о пропаже или краже оной броши в полицию не поступало, мы с господином полицейским чиновником не видим причин удерживать вас далее. Как только ваши слова найдут подтверждение, будете отпущены восвояси. О нашем разговоре и пребывании здесь прошу хранить молчание. Это в ваших же интересах.

После препровождения щипача в арестантскую Чаров распрощался с немало озадаченным Блоком и, наняв извозчика, приказал везти себя в ломбард на Владимирский. Благодаря приметам Журавского он без труда узнал принявшего брошь оценщика и, официально отрекомендовавшись, приступил к расспросам. К его досаде безделицы в ломбарде не оказалось. Приперев сотрудника к стенке, Чаров выяснил следующее. Зная наперед, что Князь не будет выкупать брошь – вещицу весьма занятную и дорогую, приемщик продал ее некому господину, регулярно посещавшему ломбард с целью приобретения невыкупленных и понравившихся ему предметов.

– А что оная брошь, возможно, украдена, вас, сударь, не смутило? – возмущенно воскликнул Чаров.

– На ней подобное не написано! – нагло бросил приемщик, но, столкнувшись с гневным взглядом следователя, опустил глаза.

– Допустим, – Чаров хотел было упомянуть про выгравированную на броши дату, но какая-та сила удержала его.

– Покупатель, кажись, что-то проронил насчет некоей Наденьки, а может, Катеньки. Очевидно, кому желал преподнесть безделицу. Каюсь, имени не упомнил, – суматошно поправляя очки на переносье, оценщик пытался заглянуть Чарову в глаза.

– Вот что, милостивый государь. Коли не желаете, дабы ваши проделки с приемкой закладов, кои никогда не будут выкуплены, и их последующими продажами третьим лицам не стали достоянием хозяина заведения, предлагаю открыть мне личность покупателя броши.

– Э-э-э… – заменжевался оценщик и, сняв очки, начал лихорадочно тереть переносицу. – Это наш давний клиент, богатый молодой человек, и я не хотел бы, чтобы его имя было опорочено, господин следователь, – часто моргая, умоляюще заблеял приемщик.

– Кем бы он ни был, его личность меня не интересует, и я не имею намерений его компрометировать, клянусь честью! Мне нужна брошь. Брошь и только брошь!

– Что ж, тогда оно, конечно, извольте, – обреченно опустил голову оценщик. – Самуил Соломонович Поляков выкупил интересующую вас безделицу третьего дня.

Спустя полчаса Чаров вошел в особняк Кочубея на Фонтанке и поднялся по парадной лестнице. По уговору с министром внутренних дел, Шувалов проводил совещание с чиновниками-перлюстраторами, один из которых знакомил шефа жандармов с содержанием письма купца первой гильдии Полякова, адресованного министру почт и телеграфов графу Толстому. Поляков благодарил графа за оказанное содействие в получении подряда на строительство Козлово-Воронежской железной дороги и обещал ее акции на полмиллиона рублей.

Очевидно, сама должность графа в представлении Полякова должна была обезопасить его корреспонденцию от внимания черного кабинета[14], поэтому концессионер доверил бумаге то, что следовало передать министру на словах. Впрочем, Шувалова занимало совсем иное. В ответном послании Толстой настоятельно рекомендовал своему протеже ввести в члены правления железной дороги старого князя Долгорукова. «Как стало известно, – туманно сообщал он, – при Дворе большие перемены. Юная княжна Долгорукова ноне в фаворе. А посему расположение ее отца будет вам весьма на руку».

Будучи самым информированным человеком в империи, Шувалов знал, что министр Толстой не состоял в друзьях почтенного отца княжны Екатерины Михайловны. «Стало быть, всегда держащий нос по ветру Павлин Матвеевич[15] прознал о положении князя и посредством Полякова хочет угодить его разорившемуся семейству», – рассуждал шеф жандармов, глядя поверх агента.

По окончании сообщений перлюстраторов дежуривший в приемной адъютант провел Чарова в кабинет графа.

– Вот напасть, однако, – хмуро пробурчал Шувалов, выслушав Сергея.

– Посему я и осмелился обеспокоить ваше высокопревосходительство на предмет дальнейших действий в отношении Полякова. Как-никак, а фигура он… в обществе вес имеющая, – на мгновение он запнулся и не сразу нашел нужную дефиницию в отношении концессионера. – На кривой козе не объедешь.

– Попался бы он мне пару годков ранее, я б его в бараний рог скрутил, а ноне уж поздно! В воротилы железнодорожного дела оный господин выбился. Министр Толстой ему протежирует, а его коллега по путям сообщения Мельников всячески содействует. Да и Рязанский губернатор Стремоухов, сделавшись председателем правления Рязанско-Орловской железной дороги, его не забывает. Ловкий жид, одним словом.

«А история с княжной вылезла-таки наружу», – мрачно подумал граф и, процедив нечленораздельное «м-да», уткнулся в Чарова тяжелым взглядом, отчего коллежскому асессору стало не по себе.

– Полагаете, оставить все как есть? – севшим голосом вопросил судебный следователь.

– Ни в коем разе! – энергично отрубил шеф жандармов и поднялся из-за стола. Пружинистой походкой граф прошелся по великолепному персидскому ковру, распростертому по изумительному наборному паркету, и вернулся в кресло. – Посетите Полякова и предложите ему от имени весьма высокопоставленных особ, их личности открывать покамест рано, помощь в получении новых железнодорожных концессий. Его благодетель и покровитель Толстой отбыл на воды в Германию. А посему ваше появление в своих чертогах он встретит с воодушевлением. Впрочем, дабы не ставить вас в ложное положение, сошлитесь на меня, но весьма осторожно, как на возможного протагониста его интересов. Будучи прожженным дельцом, он непременно спросит, во что ему встанет ваше содействие. И тут вы вспомните про брошь, кою желали бы получить в качестве залога будущего сотрудничества. Расскажите ему про ломбард, и он оценит ваше значение. Здесь я даю вам карт-бланш. Украденная брошь – подарок государя. Безделица должна непременно оказаться у вас, а уж мы придумаем, как ловчее вернуть ее Долгоруковой.

Глава 4. Купец первой гильдии Поляков

Поляков пребывал в душевном раздрае. Снова и снова он вчитывался в письмо графа Толстого, где тот извещал благодарного протеже, что отправляется в Висбаден подлечиться. «Вот незадача!» – в сердцах сетовал Самуил Соломонович. «Отчего именно сейчас ему приспичило ехать, когда в Комитете железных дорог решается вопрос о продлении железнодорожной линии до Ростова», – искренне негодовал Поляков. Ему уже случалось оставлять куда более заслуженных конкурентов с носом, поначалу не принимавших его за серьезного соперника, однако сейчас ситуация в корне поменялась. Старые железнодорожные концессионеры фон Дервиз и фон Мекк, а также группа московских купцов во главе с Губониным и примкнувшим к ним купцом первой гильдии Кокоревым держали ухо востро и только ждали момента захватить упомянутый подряд и наказать наглого выскочку.

«А ежели его сиятельство задержится на водах до конца осени или, кибенимат, останется на зиму, не видать мне оный шахер-махер как своих ушей», – трезво оценивал ситуацию Поляков. «Может, и вправду засвидетельствовать почтение семейству Долгоруковых, тем паче, что услуга старому князю, о коей просит дражайший Иван Матвеевич, для меня дело плевое», – оглаживая аккуратно подстриженную бородку, размышлял Поляков, когда слуга доложил, что карета подана.

Он решил навестить своего петербургского знакомого и британского подданного Александра Кларка, женатого на сестре видных столичных юристов и интеллектуалов Утиных. Не застав лесопромышленника дома и выпытав у прислуги, что господа отбыли к отцу мадам, живущему на Галерной улице, он поспешил туда. Помимо четы Кларков, Поляков застал там остальных братьев Утиных, собравшихся на семейное чаепитие в квартире их почтенного отца – коммерц-советника и домовладельца Исаака Утина. Имея по соседству великолепный доходный дом на Конногвардейском бульваре, миллионщик делил кров с дочерью Любовью и ее мужем Михаилом Стасюлевичем – редактором и издателем популярного литературно-исторического журнала «Вестник Европы». Поскольку в этой же квартире располагалась и редакция журнала, появление незнакомого посетителя не смутило хозяев.

– Должно быть, кто-то из авторов прислал посыльного с рукописью, – услышав звук входного колокольчика, бросил Стасюлевич родственникам и вышел к дверям.

– Вы от кого, милостивый государь? – обратился он к посетителю, пропущенному в переднюю горничной.

– Я собственно от себя, господин Стасюлевич. Купец первой гильдии Поляков, – отрекомендовался концессионер и протянул карточку. – Желаю сделать пожертвование на нужды вашего журнала, – по дороге на Галерную сочинил причину своего прихода делец.

– Вот как! Весьма неожиданно! – пробегая глазами визитку, с радостным удивлением воскликнул Стасюлевич. – Что ж, милости прошу в кабинет, – он сделал широкий жест в сторону полуоткрытой двери, пропуская новоявленного филантропа перед собой.

– Эти деньги, надеюсь, придутся вам кстати, – достав шикарный, крокодиловой кожи портмоне, Поляков отслюнявил несколько банкнот.

– От имени редакции «Вестника Европы» приношу свою искреннюю благодарность, господин Поляков, – убирая кредитки в стол, по обеим сторонам которого громоздились две стопки рукописей – прочитанных и еще ждавших своего часа, заявил искренне взволнованный Стасюлевич. – Никак не предполагал, что публикации нашего журнала найдут отклик в сердце делового человека.

– И, поверьте, живейший! Имел удовольствие прочитать помещенное в последнем нумере «Вестника» письмо вашего корреспондента о Всемирной выставке в Париже. Изложено весьма дельно и основательно.

– Ах да, конечно. Мы внимательно следим за ходом выставки, – с энтузиазмом подхватился главред. – И будем непременно освещать эту тему далее. В ближайшем нумере вы увидите второе письмо из Парижа означенного корреспондента.

– Буду ждать с нетерпением. Не смею вас более задерживать, господин Стасюлевич, но у меня будет к вам просьба… – понимая, что хозяин кабинета не собирается приглашать его в комнаты, Поляков делано заменжевался.

– Говорите, я к вашим услугам, – издатель участливо склонил голову и, запустив пальцы в окладистую темно-русую бороду, приготовился слушать.

– Желал бы перемолвиться парой слов с присутствующим у вас господином Кларком. Мы давно знакомы, я заезжал к нему с час назад, и ихняя прислуга меня уведомила, что он отбыл к вам.

– О чем речь! Я сейчас же приглашу его сюда, и вы приватно побеседуете, – энергично поднялся из-за стола главред и вышел из кабинета.

В отсутствии хозяина Поляков огляделся. Кроме редакторского, за которым только что сидел Стасюлевич, в комнате стояли еще два стола, заваленных бумагами, поверх которых лежали распечатанные конверты. Вдоль стен возвышались, подпирая потолок, массивные книжные шкафы, за стеклами которых проглядывались издания Д. А. Ровинского[16] и связанные в пачки тома. Пепельницы на низких подоконниках, окна которых выходили в узкий затемненный двор, были полны окурков, да и в самом кабинете царил курительный дух. «Похоже, горничная не успевает их выбрасывать», – заметил концессионер и задвигал ноздрями, пытаясь угадать сорт табака.

«Александр Феликсович, голубчик, не сочтите за труд, я должен вас ангажировать на минуту», – послышалось в коридоре, и через считанные мгновения слегка озадаченный Кларк предстал перед Поляковым.

На следующее утро в фешенебельный апартамент гостиницы «Демут» постучали.

– Не скрою, ваше предложение меня заинтриговало, господин коллежский асессор, однако с брошью вынужден отказать. Оная безделица предназначена одной даме, и не в моих правилах изменять своим намерениям, – удобно развалясь в кресле с затейливым резным вензелем и мерно покачивая носком башмака, неожиданно уперся делец.

– Содействие в получении железнодорожных концессий вы ставите ниже какой-то там броши?! – горя негодованием, подался вперед уязвленный в самое сердце судебный следователь.

– Разумеется, нет. Но коли вы желаете непременно получить ее, стало быть, оная безделица всяко не какая-то там, а даже напротив, немалую ценность имеет, – с хитроватым прищуром глянул на него Поляков.

– От ломбардного приемщика мне известна ее стоимость, – презрительно скривил губы Чаров.

– Сдается, приобретенная мною вещь имеет иную ценность, к примеру, памятную, – Поляков многозначительно повел бровями.

«Ах ты, прохвост! Узрел выгравированную на броши дату, а может еще что пронюхал, и теперь подло торгуешься со мною!» – посетовал Сергей и, сделав отстраненно-печальное лицо, решил проверить свою догадку.

– На недавней парусной регате, кою устраивал столичный яхт-клуб, что на Крестовском острове, оная безделица была утеряна одной высокопоставленной особой. Пропавшая брошь, как вы справедливо и прозорливо заметили, весьма дорога ей, однако ж, в виду определенных и весьма приватных обстоятельств, она не желает огласки, – окинул собеседника льстивым взором он. – А посему заявлять в полицию или помещать объявление в газете о ее пропаже не стала, – шел ва-банк Чаров.

– Ни это ли обстоятельство побудило вас проверить ссудную казну, в надежде, что нашедший отнесет брошь туда?! – нервно теребя бородку, ехидно лыбился Поляков.

– И частные ломбарды тоже, – едва подавлял раздражение Чаров.

– Положим, я готов пойти вам навстречу и изменить своим намерениям, хотя повторяю – это не в моих правилах, – Поляков рассудил, что довольно набил себе цену и теперь самое время сдать назад. – Я уступлю вам безделицу за те же деньги, что уплатил в ломбарде, – глаза деловара излучали трогательное бескорыстие.

– Раз так, я ее у вас выкуплю, хотя по совести, она должна быть возвращена законной владе… – осекся на полуслове Чаров. Ему вовсе не улыбалось уступать свое место Полякову и позволить тому вручить брошь княжне. – Однако… – он стал лихорадочно прикидывать, сколько у него при себе наличных.

– Однако вы не готовы немедля уплатить, – на лице концессионера расплылась саркастическая ухмылка.

– А что мешает вам передать мне брошь в качестве залога наших будущих деловых отношений? – вспомнил совет шефа жандармов судебный следователь. – Слово дворянина, все, что я имел вам сказать, истинная правда.

– Охотно верю, господин Чаров, однако ж, согласитесь, я имею удовольствие впервые вас видеть. К тому же ваши заверения на предмет содействия высокопоставленных особ моим интересам пока что не более чем пустые фразы, неподкрепленные, пардоне муа, ничем. И наконец, как вы изволили недоговорить, – последнее слово он произнес с расстановкой. – Ежели судить по совести, я должен передать вещицу ее законной владелице, – с самодовольной миной расставил точки над i Поляков.

– Касаемо высокого содействия, я дал вам слово дворянина! – вспыхнул судебный следователь.

– Не горячитесь! – твердо стоял на своем Поляков. – Либо вы сейчас выкупаете брошь, либо я преподнесу ее кому пожелаю. Впрочем, можно по-другому решить наш спор, – загадочно улыбаясь, он подошел к окну и задернул драпировку. – Коли вы поклялись словом дворянина, представьте мою скромную персону кому-нибудь из высокопоставленных особ, кои выразили согласие помогать мне, и я безвозмездно отдам вам брошь, – загадочная улыбка сошла с его лица, и он смиренно потупил взор.

– Я извещу о вашем желании… кого следует, – заставил себя повременить с раскрытием личности шефа жандармов коллежский асессор. Едва сдерживаясь, чтобы не плюнуть в хитрющую физиономию дельца, пунцовый от возмущения, Чаров покинул шикарные апартаменты Полякова и, наняв дежуривший возле парадного подъезда экипаж, отправился к камелиям[17] на Потемкинскую.

Оставшись наедине, Самуил Соломонович достал из потайного ящика палисандрового бюро приобретенную у оценщика брошь. Вдосталь налюбовавшись ею, он спрятал безделицу и, подойдя к окну, проводил взглядом тронувшуюся по набережной Мойки коляску. Концессионер был доволен. Не продешевил с Чаровым и свел знакомство с Утиными. Выйдя в переднюю после разговора с Кларком и приняв цилиндр от горничной, он был неожиданно перехвачен гостеприимным хозяином. «Мой тесть, Исаак Осипович, желает выразить вам свое восхищение, месье Поляков», – мягко потянул его за локоть Стасюлевич и проводил в гостиную, где тот был представлен всему семейству.

«Люди они известные, в обществе вес имеют, да и связи их с заграницей большой плюс для меня, – с недавних пор он вынашивал планы завязать контакты с Ротшильдами и нуждался в рекомендациях. Узнав от Кларка, что один из братьев Утиных[18] проживает в Женеве как политэмигрант и одно время сотрудничал (а может и до сих пор сотрудничает!) с Герценом, Поляков задумался.

«Ведь это тот самый Герцен, кой передал свой капитал в управление Ротшильдам и хорошо знаком с бароном Джеймсом – главой французской ветви семьи. А ведь он тоже что-то там издает. Не повторить ли мне трюк с пожертвованием и предложить господину Герцену денег на его газетенку? Нет, пожалуй, это уж слишком, да и доброхоты мои не дремлют. В одночасье обвинят в связях с революционерами, да и сам Герцен, как говорят, человек щепетильный и покамест состоятельный. Впрочем, подождем ответа из Лондона. Как уверил Кларк, он сообщил обо мне тамошним Ротшильдам».

Мысль сойтись с родом знаменитых банкиров весь оставшийся день не давала покоя Полякову и превратилась в идею фикс. Он строил множество комбинаций и по очереди отвергал их, пока сгустившиеся сумерки не подсказали ему, что он еще не обедал. «А все ж таки недурно, что я вчера к Утиным заехал, наплевав на светские порядки. Впрочем, они мне, как не крути, ровней будут, ежели, конечно, их ученость в расчет не брать», – с горечью подумал о недополученном образовании[19] Поляков. «А с пожертвованием ловко получилось. Правда, обошлось оно недешево. Ну да ладно, глядишь, и окупится», – зная счет деньгам, на сон грядущий размышлял деловар.

Глава 5. Хороша Маша, да не наша!

– Вы умеете держать слово, господин Чаров, но и я от своих обещаний не отступаюсь, так что брошь ваша, – с этими словами Самуил Соломонович извлек из внутреннего кармана сюртука завернутую в шелковую салфетку безделицу и положил ее на колено судебному следователю, едва они сели в карету после аудиенции у Шувалова. Граф согласился на эту встречу без особого восторга, и Сергею пришлось напомнить шефу жандармов о карт-бланш и возможности сослаться на него в случае крайней необходимости.

– Премного благодарен, месье Поляков, – развернув шелк, улыбнулся судебный следователь. Едва поднеся брошь к глазам, он принялся подробно рассматривать вещицу, как брови его нахмурились, а лицо исказила гримаса отчаяния. – Это не та брошь! Похожая, но не она! Гляньте! Здесь нет выгравированной даты, а на той, что утеряна на регате, было выбито «30 мая», – повернув безделицу замком вверх, втолковывал Сергей неприятную истину ошеломленному концессионеру.

– Не может быть! Клянусь мамой, именно эту вещицу я выкупил в ломбарде! Поедемте туда, господин Чаров. Я предъявлю брошь оценщику и, уверен, он подтвердит, что продал ее мне, – приказав кучеру ехать на Владимирский проспект, Поляков откинулся на сидение и стал нервно вытирать платком выступивший на лбу пот. Чаров только кусал губы и яростно сжимал в кулаке костяной набалдашник трости.

Служителя на месте не оказалось. Вместо него в окошке маячил благообразной наружности старичок в суконной блеклой поддевке и седыми, под ее цвет усами, пессимистично смотревшими вниз.

– Захворал Порфирьич, третий день как заместо него тут сижу, – натужно кряхтя, посетовал старичок и, сообщив адрес оценщика после красноречиво положенной перед его носом кредитки, исчез за прилавком.

– Полагаю, дома его мы теперь вряд ли застанем, – задумчиво протянул Поляков, поднимаясь вслед за Чаровым по выщербленным ступеням ломбарда.

Квартирная хозяйка подтвердила его догадку, тогда как опрошенный дворник показал, что не видел постояльца с прошлой недели.

– Как пришед в пятницу со службы, из квартиры не выходили-с, а рано поутру приезжал-с извозчик и они-с на нем укатили-с…

– Вещи, узлы какие при нем находились?

– Без вещей он был-с, ваша милость, – недоуменно качая головой, глухо пробубнил дворник.

В квартире – скромной непритязательной меблирашке – беспорядка не наблюдалось. Одежда Порфирьича аккуратно висела в шкафу, столовое серебро, состоявшее из дюжины вилок, ножей и ложек пребывало на своем месте в буфете. Правда, выходного сюртука на красной генеральской подкладке и новых яловых сапог хозяйка не обнаружила.

– Съехал да не заплатил, обманщик! – картинно заломив руки, запричитала она, попеременно косясь то на буфет с серебром, то на шкаф с одеждой. Наблюдая украдкой за ужимками женщины, Чаров взглядом уткнулся в пол. Под обеденным столом, возле его вогнутой ножки, сверкал и переливался крупный рубин, оправленный в тяжелый золотой перстень.

– А вот это уже любопытно! – воскликнул он, доставая находку из-под стола. – Я приобщаю сей предмет к делу, сударыня, – к нескрываемому разочарованию хозяйки, он опустил драгоценность в карман.

– К какому делу?! – жалостливо всхлипнула женщина, провожая перстень алчущим взором.

– К делу исчезновения мещанина Трегубова, мадам. Квартиру придется опечатать и известить полицию, – Сергей выразительно посмотрел на дворника.

– А историйка презанятная, – с философским спокойствием изрек Поляков, залезая в карету. – Порфирьич определенно имел свой гешефт, придерживая у себя невыкупленные и особо ценные вещицы.

– И сбывал оные уже по новой цене и солидным клиентам, – подхватил мысль Полякова судебный следователь.

– Ссужал отчаявшимся людям, в лучшем случае, треть от реальной стоимости заклада, а то и этого не давал, а когда появлялся подходящий клиент на невыкупленную безделицу, сбывал ее задорого, дабы покрыть издержки ломбарда да самому в накладе не остаться, – имея в виду себя, умолк на минуту Самуил Соломонович. – Предположу, он своими средствами обходился, поскольку на низкую цену заклада уговаривался.

«Надобно справиться у дворника, что за люд к Порфирьичу хаживал. Сдается, на квартире своей он подпольный ломбард держал. Да и брошь, что Полякову продал, получается, не от Князя. Стало быть, Журавский ее вовсе не ему заложил, а мне на Порфирьича показал. Видать неспроста. Хотел следы замести да оценщика, кой ни сном ни духом, в аферу свою вплесть. Но кому в таком разе он ворованную брошь продал? И чью безделицу Порфирьичу скинул?»

– Когда деньги нужны до отчаяния, как вы справедливо заметили, месье Поляков, будешь сговорчивым.

– Однако ж как нам теперь быть? – делец не на шутку обеспокоился за свои концессионные перспективы.

– Договоренности с вами будут неукоснительно исполняться, месье Поляков. Тем паче они подтверждены графом. А до того, что оценщик оказался скотиной и вором, не ваша в том вина. Вы деятельно пособляли установлению истины, и я непременно уведомлю об том его высокопревосходительство.

Глава 6. Убийство в гостинице

Расставшись с Поляковым возле Окружного суда, Чаров поспешил в присутствие, где его ожидала записка от Блока. «Приезжайте ко мне вечером на Вознесенский, есть новости».

– Вот те раз! Никак не гадал, что так дело повернется, – заполошно глядя на полицейского чиновника, воскликнул Чаров, устраиваясь с чашкой чая в кабинете хозяина.

– И черт меня дернул его выпустить!

– Вы здесь ни при чем. Это же я пообещал Журавскому, что в арестантской он не задержится, да и законных оснований его держать у нас не было. Выходит, недолго он на воле погулял, как был убит.

– И пары дней не прошло, как застрелен в самое сердце, господин Чаров. Коридорный показал, что Князь заселился в «Знаменскую» гостиницу в понедельник, то бишь вчера, во втором часу пополудни, приказал принести себе обед в нумер, после чего уехал. Швейцар хорошо запомнил наружность Князя и подтвердил слова коридорного.

– На предмет следов дознания на его физиономии швейцар, часом, ничего не проронил?

– Полагаю, Журавский их свел примочками аль мазями какими. Инако по городу бы не таскался в компании с дамой, – без колебаний заявил Блок.

– С дамой? – заинтересованно выгнул брови судебный следователь.

– Опрошенный мною портье показал, что Журавский вернулся в шестом часу в щегольском экипаже и с особой почтенного возраста. По утверждению коридорного, та пробыла в его нумере до семи часов, после чего покинула гостиницу. Швейцар, правда, не может сказать наверняка, что видел ее на выходе, но коридорный заверил, что сопроводил эту даму, она, кстати, прихрамывала, до самого вестибюля.

– Стало быть, Журавский не пожелал самолично проводить увечную старушку?

– Стало быть, не пожелал, – Блок растерянно передернул плечами. – Кстати, портье тоже не припомнит, чтобы дама покидала гостиницу.

– Покрутилась в вестибюле и вернулась к Журавскому? – вскинулся Чаров.

– Наверняка не скажу, однако коридорный ее уж не видал более, – с сомнением заключил полицейский чиновник.

– Дамочка, видать, ушлая, мог и не заметить, – Сергей замолчал, задумался. – Ну, а далее? – слегка прокашлявшись, вопросил он.

– Отужинал в нумере, опосля опять же в нумер бутылку токайского из ресторана потребовал да попросил разбудить его в половине осьмого, коли сам не встанет. Сказал, что должен поспеть к московскому поезду.

– Собрался в Первопрестольную?

– Кого-то на вокзале намеревался с утреца встретить. Когда же утром коридорный постучался и, не дождавшись ответа, вошел, застал Журавского бездыханным. Тело лежало поперек разобранной постели и было совершенно обнажено. Следов борьбы и насилия замечено не было. Буде пожелаете, можем до Мариинской больницы прокатиться, труп в тамошней мертвецкой обретается.

– Ежели в том возникнет нужда, завтра самолично туда загляну. М-да, сюрприз так сюрприз, – прихлебывая чай, морщил лоб Чаров. – И ко всему прочему приемщик ломбардный исчез, – в одночасье помрачнел судебный следователь.

– Полагаете, он Князя порешил?

– Не исключаю, однако Журавский был дворянином, пусть и скурвившимся. Убит же он, как вы изволили упомянуть, не по-воровски, не зарезан, а благородным манером, из пистолета. Едва ли его оценщик застрелил. Не по чину ему, да и жидковат он для такого дела. Полагаю, не свои людишки Князя к смерти приговорили. И что за дама к нему в нумер таскалась? – скомкал салфетку Чаров.

– В вещах покойного обнаружили блокнот и, окромя небольшой суммы в несгораемом шкапу, всевозможные коммерческие бумаги. Закладные векселя, облигации второго государственного пятипроцентного займа за прошлый год, ценные бумаги железнодорожных обществ и даже американские акции, кои с прочими предметами, взятыми у Князя в нумере, на Большую Морскую доставлены. Кстати, при обыске американский револьвер системы Ремингтона под ковром спальни нашли, а когда его в «Доминике» повязали, при нем французский лефоше был, кой я Князю не отдал, – признался полицейский чиновник.

– Прелюбопытное известие. Выходит, оным ремингтоном Журавский перед тем, как заселиться в «Знаменской» гостинице, обзавелся.

– Или в самой «Знаменской», – предположил Блок. – А может, в оружейном магазине купил. Экземпляр совершенно новый и, судя по отсутствию нагара в дуле, ежели из него и стреляли, то тут же прошлись по дулу шомполом.

– Однако подобный ремингтон в оружейной лавке приобресть все же затруднительно, ежели только по заказу, – озадачился Чаров. – Насчет же бумаг его, полагаю, что краденые, а вот на векселя надо бы глянуть. Что за имена на них проставлены?

– На одном векселе, кой разорван, его имя указано, господин Чаров. И вексель тот не просроченный.

– Видать, деньги, взятые по нему, ранее уплатил, а может, услугу какую заимодавцу оказал, – сомнения снедали Сергея. – Шикарная жизнь больших расходов требует, а вот блокнотец его я бы полистал.

– Милости просим. Приезжайте к нам на Большую Морскую да полистаете.

– Не премину воспользоваться вашим любезным приглашением, господин Блок. И вот еще что. Неспроста приемщик с квартиры столь спешно съехал, едва я прищемил ему хвост в ломбарде. Завтра вдругорядь опрошу дворника по месту жительства Трегубова, а вы разыщите подельника Князя Ваньку Решетова и, ежели удача вам улыбнется, допросите его, как вы умеете. Нужны любые подробности о Журавском, любые, пусть и самые, навскидку, пустые. Иван покамест единственная ниточка, не оборвите ее ненароком, – предостерегающе поднял вверх указательный палец Чаров.

– Знакомства Журавский водил обширные, а коли позвал Ваньку на шухере стоять да обещал на другие дела брать, значит, доверял ему и мог, при случае, что-нибудь да сболтнуть. К тому же в «Знаменскую» гостиницу он заселился в день своего убийства в понедельник 23-го, а допрежь на Пантелеймоновской улице жительствовал.

– Стало быть, Князь, как вы его выпустили, по старому адресу лишь пару ночей провел.

– Может и не одной. Дворник на Пантелеймоновской его 21-го не видал вовсе. Правда, сообщил, что по субботам, как истинно русский человек, он завсегда в баню ходит.

– А после баньки ему уже не до Князя было, а там и воскресенье, глядишь. Понимаю, иные дела его занимали, – весело улыбнувшись, предположил о характере проведенного досуга дворником судебный следователь.

– Опрошенная мной дворничиха также не видала Журавского в означенные дни, – не поддержал умозаключений Чарова на предмет трезвости охранителя домового порядка полицейский чиновник.

– Стало быть, куда после ваших хором Журавский подался, покамест неизвестно?

– Разве что, от любопытствующих глаз хоронясь, по прежнему адресу обретался, иных предположений не имею. Обыска на его квартире еще не делали, однако, буде пожелаете при оном присутствовать, приезжайте завтра на Пантелеймоновскую в третьем часу пополудни, а после к нам поедем бумаги его глядеть.

– Превосходно, господин Блок. Так и поступим. А ведь неспроста Князь в «Знаменскую» гостиницу подался. Опосля ареста не желал на прежнюю квартиру носа казать.

– Полагаю, по какой-то известной ему одному причине пребывать там опасался.

– Судите верно, господин Блок, и я на вас, как всегда, рассчитываю, – допив свой чай, Сергей распрощался с чиновником Сыскной полиции.

После задержания Князя в ресторане «Доминик» и препровождения их обоих на Большую Морскую Иван чувствовал себя не в своей тарелке. Он боялся, что Князь догадается, по чьей милости им заинтересовалась Сыскная полиция, поэтому решил залечь на дно, выждать и оглядеться. Ни Вяземская лавра, ни дом де Роберти, ни Яковлевка – известные пристанища криминального элемента – для подобной цели не годились, и он снял грошовую комнатку на Петербургской стороне возле Сытного рынка. А дабы быть в курсе новостей воровского мира, захаживал в тот самый трактир у Пяти углов, в котором, он знал это наверняка, Князь бывать не охотник. Там-то он и услышал о его убийстве, там же его и разыскал Блок.

– Думаешь, раз Князь покойник, ты ноне птица вольная, сам себе кум королю и хорониться тебе уж не надобно? – вопрошал Ваньку переодетый мастеровым полицейский чиновник, когда они вышли из заведения.

Дабы тот не дал деру, Блок цепко держал парня за локоть и, поравнявшись с ожидавшей его каретой, затолкнул в экипаж.

– По твоим плутовским глазам вижу, что слова мои в яблочко попали, – панибратски похлопав воришку по тощему плечу, сыскарь весело подмигнул Решетову. – А теперь поразмысли да слова мои услышь, чай не дурак. – он решил действовать убеждением и заставить подельника Журавского осознать смертельную опасность его положения. – Коли не хочешь судьбу Князя разделить и в покойницкой с перерезанным горлом на лавке али полу хладном валяться, вспомни, что о нем знаешь, даже самое неважное. Не ту вы персону обворовали, да и Порфирьич, оценщик в ломбарде, кому Князь ту безделицу отнес, будто в воду канул. На квартире у него бедлам, все верх дном перевернуто. Не приведи Господь, и за тобой те убивцы придут, – от души сгустив краски и не забыв истово перекреститься, участливо глядел на побледневшего вора полицейский чиновник.

– Да я што, я завсегда готов, тока я ж тогда ужо все вам рассказал, што таперича сказать-то про Князя вам можно? – беспрестанно хлопая белесыми ресницами, лепетал струхнувший Ванёк.

– С начала самого и зачни, когда впервой о Князе прослышал.

Пока Блок занимался Решетовым, Чаров вновь опросил дворника по месту жительства оценщика и имел разговор с околоточным. Но прежде он наведался в покойницкую и осмотрел тело убитого Князя.

«Судя по входному отверстию, стреляли с близкого расстояния, считай в упор», – прикидывал он, когда услышал позади себя уверенный мужской голос.

– Извлеченная из тела пуля менее полутора золотников весом, под патентованный кольт подходит, – протянул ладонь с кусочком свинца эскулап.

– Вы вскрывали тело?

– Удостоился сей сомнительной чести, господин судебный следователь.

– Можете сказать, когда наступила смерть?

– Ежели исходить из общей одеревенелости тела, состояния зрачков и ригидности жевательных мышц, а также трупных пятен… – врач на мгновение задумался, – сентября двадцать третьего дня в девятом часу пополудни он богу отдал свою грешную душу, – убежденно заключил он.

– Давненько в Мариинской больнице практикуете?

– Вот уж пятый год скоро минет.

– А допрежь?

– Служил полковым лекарем на Кавказской линии, да и в Севастополе довелось врачевать.

– Стало быть, в пулевых ранах толк знаете?

– Богатый опыт имею, отчего и берусь утверждать о принадлежности означенной пули пистолету-револьверу системы Кольта.

– Имеете еще что сказать? – видя, что тот не торопится покидать мертвецкую, Чаров поощрил его.

– На простыне, в кою было завернуто доставленное из «Знаменской» гостиницы тело, присутствуют несомненные следы семенной жидкости.

– Но прошло столько времени?! Каковы основания утверждать подобное?! – оторопелый взгляд судебного следователя уткнулся в лекаря.

– Весьма нехитрая процедура. Я самолично распеленывал труп, а посему обратил внимание на оный казус.

– Полагаете, это была э-э-э… та самая жидкость?

– Уверен, – эскулап энергично мотнул головой. – Разумеется, ежели рассмотреть под микроскопом, суждение мое будет выглядеть куда убедительнее. Но, поверьте, и под обычной лупой все и так ясно. – С этими словами он открыл стоявший в углу мертвецкой вместительный деревянный короб и, вручив Чарову лупу, извлек простыню. Некоторая затверделость материи в местах, им указанных, а также вид самих пятен указывали на справедливость его вердикта.

Показания дворника, с коим Сергей побеседовал спустя час, укрепили его подозрения, что ломбардный приемщик продолжал работу на дому и брал заклады вне службы. На его квартиру постоянно таскались сомнительные личности, а огонь у Порфирьича зачастую горел до первого часу ночи. Однако более других Чарова обрадовал околоточный, вынужденный открыть, что его родной брат, несший службу городовым на Крестовском острове, приятельствовал с Трегубовым. Посетив тамошний полицейский участок, он признал в брате околоточного того самого городового, который дежурил в день воскресной регаты и, прогуливаясь возле клубной дачи, стал невольным свидетелем, а потом и непосредственным участником поисков пропавшей броши княжны Долгоруковой.

– Стало быть, когда последний раз видел Трегубова, ты ему сообщил об утерянной безделице? – вытащив служивого на воздух, принялся за расспросы Чаров.

– Было дело, ваше высокоблагородие, однако ж в том вины за собой не имею, поелику многие из публики оное происшествие, то бишь розыски броши, наблюдали.

– Никто тебя ни в чем таком не винит, я лишь спрашиваю, о чем ты говорил с Трегубовым на предмет утерянной безделицы.

– Рассказал, как дело было, и вся недолга. Да он, кажись, не больно ею интересовался, больше на водку налягал да селедкой, что посочнее, закусывал. Горазд он больно пожрать да выпить на дармовщинку, – городовой шумно высморкался.

– Значит, ты его угощал?

– Моя очередь, куда денешься!

– А после, куда изволили податься?

– Опосля трактира Порфирьич к себе заспешил, а я к жене на боковую. Штой-то меня на последней косушке развязло.

– Ежели что еще вспомнишь, вот моя карточка. За сведения верные не обижу, – бросил на прощание Чаров, всучив полтину серебром враз размякшему стражу порядка.

Обыск уже шел, когда он появился в комнатах Журавского на Пантелеймоновской улице. Извлеченная из ящика письменного стола толстая тетрадь белой кожи привлекла внимание судебного следователя. Содержавшиеся в ней записи представляли собой сокращенные наименования или чьи-то имена, против которых стояли даты и цифры.

«Прямо-таки гроссбух счетовода», – с разочарованным видом хотел было закрыть тетрадку Сергей, когда, пробежав внимательным взглядом записанное за сентябрь, наткнулся на следующую аббревиатуру. «Жл. Бр. Воскр. 15 сентября». «Бр. может и есть та самая брошь княжны? Ведь Князь ее слямзил в день парусных гонок, инако в воскресенье 15 сентября. Но что тогда означает Жл.?» – недоумевал Чаров.

В блокноте Журавского, кой он проглядел в Сыскной полиции, картина была схожая. Аббревиатуры и даты. «А вот и тот, кого Князь собирался встретить на Николаевском вокзале! «Инок Тать. Ник. вок. Вт. 24 сентября». «Тать это же вор. Так их называли во времена Грозного и царя Алексея Михайловича. Но здесь «Тать.» прописано с точкой, стало быть, сокращение. И, возможно, от имени Татьяна. А ежели допустить, что «Инок» это инокиня, тогда инокиня Татьяна не дождалась Князя на перроне Николаевского вокзала во вторник 24 сентября. Только отчего после слова «инок» точка не проставлена? По торопливости ли?» – задумчиво вздохнув, Чаров вернул блокнот полицейскому чиновнику.

Глава 7. Шерше ля фам

Коридорный не сказал ничего нового, зато швейцар «Знаменской» хорошо запомнил внешний облик пожилой особы, явившейся в гостиницу с Журавским.

– Лица белого, волосы седые из-под шляпки выбивались, нос слегка вздернут, а глаза голубые, веселые, сразу и не признаешь, что старушка.

– А вдруг та дама и взаправду не старушка? – бросил наудачу судебный следователь.

– Не старушка, да как же-с? – недоуменно протянул швейцар и задумался. – Волосы седые… да и сама вся в черном-с, а вот лицо, пожалуй, не старое, без морщин-с, гладкое. Когда дверь-то им открывал, ветерок-с вуальку с лица-то ее приподнял-с, я и подметил, что не тово-с… – окончательно запутался он.

– Иными словами, тебе показалось, что бывшая при том господине дама не так стара, как желала выглядеть? – ухватился за его признание Чаров.

– Пожалуй, так-с. Да и хромала-с она как-то странно, – с озадаченным видом вспоминал швейцар.

– Не натурально, что ли? – подсказал судебный следователь.

– Точно так-с, не натурально!

– А как выходила та дама, не припомнишь?

– Затрудняюсь, – растерянно покачал головою швейцар.

Вернувшись на Литейный в присутствие, Чаров нашел на своем столе запечатанный красным сургучом конверт с фамильным вензелем Несвицких. То было послание князя с приглашением посетить его званый вечер на Николаевской набережной, на котором он намеревался объявить о своей помолвке. «Васенька Долгоруков с женой и мадемуазель Варвара непременно будут. Так что приезжай, любезный Серж, не прогадаешь».

В назначенный час Чаров появился у Несвицкого и был немедленно представлен невесте князя и ее матушке-баронессе, известной красавице ушедшего царствования и хозяйке светских тайн нынешнего. Несвицкий не пожалел денег и расстарался на славу. Его просторная барская квартира была убрана по парижской моде, с помпезностью и шиком салонов Второй империи. Цветы, в расставленных по углам корзинах, дополняли свисавшие с потолка гирлянды. Огромное, во всю стену зеркало, установленное в парадной гостиной, отражало хрустальный перелив горевших сотнями свечей люстр, с которыми соперничал блеск бриллиантов дамских туалетов и орденских звезд мундиров. Приглашенные официанты из «Золотого якоря» усердно потчевали гостей ледяным шампанским и фруктами, чудесные мелодии разносились по залу, где составившие квартет музыканты услаждали великосветскую публику темами из «Орфея» и «Парижской жизни».

Когда музыка смолкла, толпа подалась назад, и в образовавшееся пространство торжественно вступили счастливый жених и его избранница – худенькая востроносая барышня с едва угадывающейся грудью, большим приданым и влиятельной родней. Объявив о помолвке, князь нежно коснулся губами зардевшейся щеки невесты и, приняв под одобрительный гул и шелест кринолинов первые поздравления, кивнул музыкантам, и музыка возобновилась. Отдав дань этикету и дежурно расшаркавшись с парой значительных лиц, Сергей отошел в сторонку и, подозвав официанта, с наслаждением осушил фужер. Тут его взгляд упал на двух похожих между собою молодых особ, стоявших против него. Ими оказались мадемуазель Варвара Шебеко и ее сестра княгиня Долгорукова.

– Рады вас видеть, месье Чаров, – воскликнула княгиня Софья, тогда как незамужняя Варвара принужденно улыбалась.

– Княгиня! Мадемуазель! – поочередно прикладываясь к дамским ручкам, с видимым энтузиазмом провозглашал он.

– Господин Чаров, мы с сестрой в затруднительном положении. Виновник торжества, а коли быть точным, его друг господин Мятлев, ангажировал моего мужа на несколько минут, однако прошла уж половина часа…

– Я сейчас же найду князя Василия и приведу его к вам.

– Весьма нас обяжете, господин Чаров, – заговорщицки переглянувшись с Варварой, поблагодарила княгиня Софья.

Васенька Долгоруков проводил время себе в удовольствие. Уединившись в буфетной, он развлекал себя приятным разговором и баловался коньяком в обществе господ Мятлева и Шварца, с коими познакомился на воскресной регате. Чаров хорошо знал обоих. Семейство Мятлевых владело исторической усадьбой на южном берегу Финского залива, куда любил ходить под парусом на своей «Мечте» Несвицкий в компании со Шварцем, состоявшим в одном с ним яхт-клубе. Доводилось бывать в Новознаменке и Чарову.

Будучи частым гостем князя, Сергей легко догадался, в каком уголке его необъятной квартиры обретается Долгоруков. Оказавшись в буфетной, он безошибочно понял, что новообретенные друзья пришлись по сердцу Васеньке. Выпятив колесом грудь и поймав кураж под поощрительные реплики заинтересованных слушателей, князь разглагольствовал о преимуществах орловских рысаков и всячески хулил английских лошадей, напирая на их капризность и беспокойный норов. Неожиданное появление в буфетной Чарова вызвало у разгоряченного увлекательной беседой и спиртным Долгорукова новый прилив дружеских чувств. Угостившись коньяком, Сергей попросил прощения у честной компании и под предлогом приватного разговора увлек за собой Васеньку. Под благодарным взглядом княгини Софьи он свел супружескую чету и задержался на пару слов с заскучавшей Варварой.

– Прошу меня великодушно простить, мадемуазель, но князя Долгорукова было нелегко найти, – счел нужным оправдаться Сергей.

– Это вы нас с сестрой не обессудьте, что обеспокоили понапрасну. Князь не малое дитя, нашелся бы и сам, – прикрыла веером слегка выступавший подбородок Варвара, при этом ее хамелеоньи глаза безучастно сверкали.

– Отнюдь, не обеспокоили и не понапрасну. Мы обсуждали лошадей, и его сиятельство показал себя их подлинным знатоком.

– Ах да, в этом он разбирается, – неприкрытое ехидство сквозило в ее словах.

– Как поживает княжна Долгорукова? То досадное происшествие на регате, надеюсь, уже забылось? – перевел разговор на нужную тему Чаров.

– Княжна весьма опечалена и до сих пор не может смириться с утратой броши.

– Очевидно, кто-то из толпы подобрал. Кабы поместить объявление…

– О, нет! – горячо запротестовала Варвара. – Я вам уж говорила, месьё Чаров, да вы и сами, пожалуй, знаете. Катя об том и слушать не желает.

– Что ж, может, найдется добрый человек… – неопределенно пробормотал он.

– На все воля божья! А сейчас прощайте, месьё Чаров, меня ожидают сестра с князем, – довольно прохладно кивнула ему Варвара и затерялась в толпе.

– Ну, как тебе на сей раз младшая Шебеко, дружище? – улучив минуту, не замедлил полюбопытствовать Несвицкий.

– Покамест затрудняюсь сказать, мон ами, однако ж явным успехом похвастаться не могу.

– Обыкновенное кокетство и игра в неприступность перезревшей девицы. Советую усилить натиск. На той неделе, а может попозжее предполагается раут в Новознаменке. Вольдемар уже позвал Васеньку с супругой. Полагаю, и предмет твоих вожделений с ними прибудет. Так что не отчаивайся, мон шер! – участливо улыбнулся князь и поспешил к невесте. Провожая взглядом Несвицкого, Чаров приметил Варвару, о чем-то оживленно секретничавшую с будущей тещей князя.

«Весьма занятно, однако! Я и представить себе не мог, что она коротко знакома с баронессой и может так запросто толковать с ней», – наслышанный о надменной чопорности женщины, искренне удивился Сергей. Еще более он удивился, если б увидел, с кем потом пообщалась мадемуазель Шебеко. По настоянию матушки, Несвицкий пригласил на помолвку отца Варсонофия, известного в свете целителя и провидца. Улучив удобный момент, когда священник остался в одиночестве, Варвара подскочила к батюшке и, испросив благословение, навела разговор на сновидения. Казалось, этот вопрос серьезно беспокоил ее.

– Демоны, имея доступ к душам нашим во время бодрствования нашего, имеют его и во время сна. А посему и во время сна они искушают нас грехом, примешивая к нашему мечтанию свое мечтание. Также, усмотрев в нас внимание ко снам, они стараются придать нашим снам занимательность, а в нас возбудить к этим бредням большее внимание, ввести нас мало-помалу в доверие к ним.

– Стало быть, не следует придавать значение своим снам, батюшка?

– Истину глаголешь дочь моя, – густым басом пророкотал отец Варсонофий, с ласковостью глядя на жаждущее боговдохновенных знаний чадо. – Не представляй себе случающихся во сне мечтаний; ибо и то есть в намерении бесов, дабы сновидениями осквернять нас, бодрствующих, – довершил наставление священник и с чувством перекрестил Варвару.

Понятливая девица истово приложилась к руке старца и с достоинством удалилась. Вопрос об опасности сновидений не сильно занимал мадемуазель Шебеко, куда более ее ум будоражила беседа с матерью невесты, баронессой Матильдой, доброй знакомой графини Блудовой – камер-фрейлины и близкой подруги императрицы. Впрочем, и сама баронесса была вхожа в узкий круг доверенных лиц Марии Александровны. Она и намекнула Варваре, что императрицу ждут неприятные сюрпризы, когда ее величество изволит возвратиться в столицу. «Стало быть, баронессе известно о прогулках государя с Катей в Летнем саду. Вездесущие соглядатаи донесли», – закусила губу Варвара[20], прикидывая вероятные последствия для себя дружбы с княжной.

После отъезда четы Долгоруковых и мадемуазель Варвары Чаров не стал засиживаться у Несвицкого и отправился к себе на квартиру. Отказавшись от ужина, принесенного Прохором из соседней кухмистерской, ибо кухня «Золотого якоря» была отдана на откуп князю, он выпил чаю и закрылся в кабинете. Изображавшая старушку дама, приехавшая с Журавским в «Знаменскую» гостиницу в день его убийства и загадочно оттуда исчезнувшая, бередила ум и воображение судебного следователя. Неожиданное появление Прохора прервало ход его мыслей.

– К вам господин Блок, барин, – доложил слуга и, не дожидаясь ответа хозяина, пропустил в кабинет полицейского чиновника.

– Покорнейше прошу прощения за позднее вторжение, господин судебный следователь, однако будучи по делам службы поблизости от вашей квартиры, счел возможным вас обеспокоить, – на удивление церемонно начал свою речь полицейский чиновник.

– Решительно не обеспокоили, сударь, всегда рад вас видеть, – Чаров указал на стоявший позади него низкий, орехового дерева, обитый кожей диван и, повернувшись вместе с креслом к гостю, приготовился внимательно слушать.

– Подельник Журавского Иван припомнил, что Князь водил знакомства с неблагонадежными, – повел головой полицейский чиновник.

– А поподробнее? – заметно напрягся судебный следователь.

– Поляками, господин коллежский асессор.

– По его разумению, раз Журавский поляк, то и все прочие поляки, с коими тот был дружен, враги государя? – Чаров не скрывал иронии, но посмотрев на серьезно-сосредоточенную физиономию Блока, немедля поменял тон. – Однако ж, памятуя недавнее покушение на августейшую особу государя, мы не вправе оставлять без внимания подобных признаний. Стало быть, Иван самолично наблюдал оных лиц в обществе Князя?

– Только слышал их имена. По его словам, в столицу должен прибыть некто Ржевуцкий с супругою, и Журавский намеревался их встретить.

– Как вам известно, поезда из Варшавы прибывают на станцию Варшавской железной дороги, но коли принять во внимание свидетельство коридорного «Знаменской», покойный собирался на Николаевский вокзал, – заметил Чаров, о чем-то размышляя.

– С того разговора минуло время, господин коллежский асессор. Можно предположить, что означенные Ржевуцкие на тот момент уже прибыли в Петербург, погуляли в столице в свое удовольствие, после чего отбыли в Москву. Возможно, Журавский ожидал их обратно из Первопрестольной.

– Справедливо, господин Блок, справедливо.

– Князь также упоминал, что Ржевуцкие везут какую-то статью, кою он пообещал им пристроить в важный журнал аль газету. Название Иван не упомнил.

– Прелюбопытная, прямо-таки интригующая подробность! Никогда бы не подумал, что закоренелый щипач Журавский водил дружбу с пишущей братией и, возможно, это еще предстоит установить, поддерживал связи с неблагонадежными. Личность во всех отношениях разносторонняя! Кстати, а Ванёк ничего не попутал со статьями да газетами? Уж больно отчаянным хвастуном представляется Князь! – на лице Сергея заиграла снисходительная улыбка.

– Полагаю, что не попутал, – твердо произнес полицейский чиновник, глядя в упор на судебного следователя. Реплика Чарова, а главное – его пренебрежительно-насмешливый тон уязвили Блока.

– А ежели так, – поняв, что пересолил, принял строгое выражение лица коллежский асессор, – весьма ценные сведения вы мне изволили сообщить. Иными словами, хорошо поработали с Иваном, батенька. Стало быть, ясновельможная чета имела планы на покойного.

– Это еще не все, господин Чаров. Решетов упомянул об одной знатной особе, с коей встречался и даже состоял в переписке Князь.

– Вздор! Знатной особой?! Вор и марвихер! Ну, это уж слишком! – в неподдельной ажитации воскликнул судебный следователь. – Что он видел в своей жизни, этот Иван, подельник щипача?! Мог принять любую мало-мальски прилично одетую даму за знатную особу. Да и Журавский не дурак цену себе набить да, распустив хвост, пройтись павлином перед эдаким простофилей, – распалялся Чаров. «Впрочем, Князь дворянин, пусть и опустившийся на самое дно. А ведь и шляхтичи Ржевуцкие с ним дело имели… – Сергей задумался на минуту. – Да и тогда на регате все его приняли за своего, да и я ничего подозрительного не приметил». – Я вас услышал, господин Блок. Следует должным образом все обмозговать да прикинуть, как действовать далее будем.

– Выходит, не зря я к вам заглянул, господин Чаров?

– Не напрашивайтесь на комплимент, дружище! – с лукавой улыбкой погрозил ему пальцем судебный следователь и, предложив напоследок чаю, от которого гость решительно отказался, проводил до передней. От известий Блока кипела голова, и, оставшись в одиночестве, он снова и снова возвращался к тому, что ему сообщил полицейский чиновник.

«И что за знатная дама с Князем якшалась? – пренебрежительный сарказм окончательно уступил место неприкрытой озабоченности. – Положим, и не знатная, но явно не простолюдинка, хотя оное превесьма странно. Однако ж отчего странно? Наружность Журавский имел приятную, манеры светские, деньгами, неправедно нажитыми, мог пыль в глаза любому пустить, да и одет был по последней моде. Неспроста его благородная публика в своих домах принимала. Да и воры кликухой „сиятельной“ обозвали. Князь он и на ярмарке князь», – сопоставлял собственные впечатления о Журавском с рассказами Ивана Чаров.

«А вот чету Ржевуцких должно найти и допросить непременно. По какой надобности они Царство Польское покинули да в Петербург притащились? А может, до сих пор в столице обретаются да на государя злоумышляют», – холодный пот выступил на лбу судебного следователя, и он вспомнил о разговоре с министром внутренних дел Валуевым. В тот день дядюшка обмолвился о неких поляках, готовивших покушение на государя во время его прогулок в Царском Селе.

«Впрочем, все это вздор, чепуха и глупый слух», – как бы спохватившись, что сболтнул лишнее, перевел беседу на другую тему Валуев и, сославшись на безотлагательные дела накануне своего отъезда в Европу, спешно распрощался с племянником.

Едва дождавшись утра, Чаров поехал в присутствие, после чего придумал себе дело в кассационном департаменте Сената, а сам отправился на Фонтанку. Адъютант Шувалова полковник Шебеко немедля доложил графу о приходе судебного следователя, и тот был впущен в кабинет шефа жандармов.

– Полагаете, переодетая старухой дама и есть наша убивица? – после доклада Сергея по розыску броши и внедрению в окружение княжны Долгоруковой взял быка за рога Шувалов.

– Беря в расчет показания изобличенного дознанием подельника Журавского, Ивана Решетова, а также отсутствие следов борьбы при обнаружении тела Князя, можно утверждать, что покойный был хорошо знаком с убийцей. Обыкновенная шлюха, коли предположить, с кем приехал в гостиницу Князь, едва ли станет устраивать подобный маскарад, изображать калечную старуху и пытаться незаметно прошмыгнуть обратно в нумер опосля того, как ее сопроводили в вестибюль. А посему неизвестная пока что нам особа могла после половой близости, факт коей установил лекарь Мариинской больницы, беспрепятственно застрелить Журавского.

– Но что за причина побудила ее совершить смертоубийство любовника? – недоумевал шеф жандармов.

– Полагаю, выстрел случился совершенно спонтанно, ваше высокопревосходительство. Стрелявшая в Князя явно не брала в расчет, что ее могут услышать, – убежденно заявил судебный следователь.

– Ищущий да обрящет, – неопределенно пробормотал Шувалов и подошел к окну. – Теперь о главном, Чаров. Императрице донесли о приезде Долгоруковой в Петербург и ее свиданиях с государем, – вполголоса вымолвил он. – Речь покамест идет об их совместных прогулках. Слава богу, о Париже Мария Александровна покамест не знает. Но что любопытно. Сегодня я самолично наблюдал его величество с княжной вблизи нашей дачи на Елагином. Очевидно, кто-то заметил присутствие моих скотов в Летнем саду.

– Вчера я посещал раут у Несвицкого. Князь женится и объявлял о помолвке. К моему изумлению, бывшая там мадемуазель Варвара Шебеко о чем-то долго секретничала с будущей тещей князя, баронессой Лундберг. Учитывая связи баронессы Матильды и ее близость ко Двору…

– А вы чертовски наблюдательны! – в нетерпении, граф перебил его. – А ведь баронесса недавно вернулась из Крыма. Спешила на помолвку дочери, а заодно свежие сплетни из Ливадии привезла! – оживился граф и позвонил в колокольчик. Через секунду полковник Шебеко вырос на пороге Белого кабинета. – Найдите мне агента Шныря, и коли он здесь, сопроводите немедля, – приказал, как отрубил, он. – Мадемуазель Шебеко шаг за шагом берет патронирование над княжной в свои руки, – продолжил развивать занимавшую его тему шеф жандармов.

– Совершенно справедливо, ваше высокопревосходительство. Кстати, на обручении мадемуазель успела перемолвиться со всеми значительными персонами, кои соблаговолили прибыть. Даже отец Варсонофий, как мне шепнул при прощании Несвицкий, удостоил Варвару беседой.

– Бойкая девица, но до сих пор не замужем. Она ведь старше княжны лет на десять. Кстати, как по-вашему, эти поляки Ржевуцкие стоят нашего внимания?

– Полагаю, что да, ваше высокопревосходительство. – Он не стал вспоминать про давнюю обмолвку дядюшки министра на предмет злоумышляющих на государя поляков, справедливо полагая, что Третьему отделению наверняка об том факте известно, да и самого Валуева представлять болтуном в глазах шефа жандармов не хотелось.

– В таком разе я запрошу Варшаву и для нашего спокойствия негласную агентуру в Царстве Польском. И последнее, – в беспокойстве оглядывая судебного следователя, заметил Шувалов, – коли подаренная государем брошь тем или иным манером попадет на глаза императрицы по ее возвращении из Ливадии, тайный приезд Долгоруковой в Париж перестанет быть тайной. Доброхоты непременно укажут ей на дату «30 мая», выбитую на безделице, и сопроводят оное обстоятельство несносными комментариями. Не берусь судить о впечатлении ее величества, однако хрупкое здоровье императрицы…

«Тут и кумыс не поможет», – подумал граф, не став договаривать, что может сделаться с пораженным туберкулезом организмом, если его отравить дополнительной порцией яда.

– Ройте землю, Чаров, но найдите эту чертову брошь. Ставки слишком высоки. Речь уже не идет об одной княжне Долгоруковой и ее расположении к вам. На кону репутация императорской семьи и, не побоюсь этого слова, престиж августейшей династии, – политически выверено заключил Шувалов.

Глава 8. Филер Шнырь

Едва он умолк, руководимый полковником Шебеко филер Шнырь осторожно ступил на ковер Белого кабинета.

– Вот что, мил человек. Походишь за известным тебе учителем Закона Божия, а ежели во время твоей службы иные требующие наблюдения личности всплывут, доложишь кому следует.

– Дык его ж взяли, учителя того, прямо на квартире, ваше высокопревосходительство! – удивлению агента не было предела.

– Одни взяли, другие отпустили, болван. Слушай и не перебивай! Распустились тут у меня! – гневно свел брови шеф жандармов, но по всему было видно, что он благоволит к Шнырю. – Твоя наипервейшая задача – разузнать, кто к нему на квартиру таскается и с кем он ныне, опосля того, как в казенном доме баланду хлебал, приятельствует. Дворника опроси, не мне тебя учить. Можешь с ним говорить без лишних экивоков – спрошу про Фому, чтоб узнать про Ерему. Дворник – наш осведомитель. Сноситься будешь с господином судебным следователем. Чай, вы знакомы?

– Довелось, – пробубнил филер, глядя на Чарова плутоватой ухмылкой.

– Превосходно. А теперь отправляйся исправлять порученную службу. С этой минуты подотчетен господину Чарову, а господина Мерзликина мы уведомим, – уловив тревожные искорки во взоре Шныря, упредил его вопрос про непосредственное начальство Шувалов.

– Должен полюбопытствовать у вас, Чаров. Как намереваетесь проводить розыски броши, имея в виду повседневную службу в Окружном суде? – вопросил граф, когда дверь за филером закрылась.

– Не вижу затруднений, ваше высокопревосходительство. Предварительное следствие по убийству Журавского по линии Окружного суда и так веду я, а что касается иных розысков, буду совмещать, не впервой.

– Буде пожелаете, могу ангажировать вас на время к себе под любым благовидным предлогом. Предположу, господин председатель мою просьбу уважит, – сияя самодовольством, предложил шеф жандармов.

– Не сомневаюсь, ваше высокопревосходительство. Однако, соображаясь с секретностью дела, полагаю таковое вмешательство излишним. К тому же в Сыскной полиции убийством Князя занимается чиновник для поручений коллежский регистратор Блок. Человек он дельный, основательный, и я сношусь с ним каждодневно. Убежден, когда все обстоятельства оного убийства будут расследованы, отыскать брошь не составит труда.

– Ваши бы слова да богу в уши, Чаров. А того Блока помню. Достойный во всех отношениях сотрудник. Что ж, хозяин – барин, – немного разочарованно проронил граф. – Впрочем, вы правы. Не следует в нынешних обстоятельствах привлекать внимание к вашей персоне. Надеюсь, участие в расследовании господина Блока облегчит вашу участь, – скользнул испытующим взглядом по лицу Сергея Шувалов.

– Ежели совсем туго станет, попрошусь в отпуск, а уж коли откажут, прибегну к покровительству вашего высокопревосходительства.

– Договорились, – отрезал граф и неожиданно молвил. – Как вам известно, Поляков строит дорогу на Воронеж. У меня на аудиенции он выразил желание продолжить линию до Ростова и объявил, что будет ходатайствовать перед правительством в получении концессии на ее постройку.

– И не до одного Ростова, ваше высокопревосходительство. В доверительном разговоре со мной он поделился планами на прокладку железной дороги от Курска до берегов Азовского моря. Причем вкупе с дорогой намеревается построить рельсовый завод и открыть ремесленное училище для будущих дорожных мастеров, паровозных машинистов и телеграфистов.

– Проекты дерзновенные, инако и не скажешь, – в восхищении присвистнул Шувалов. – А мы его ради одной безделицы-броши притянули!

– Но дабы они, планы его, реализовались, содействие облеченных высокой властью особ надобно, – осмелился нарушить повисшую тишину коллежский асессор. – Как изволили ранее сообщить мне ваше высокопревосходительство, покровитель Полякова, министр почт и телеграфов граф Толстой отбыл на воды в Германию…

– Понимаю, куда вы клоните, Чаров, однако после продолжительных раздумий, вызванных личной беседой с ним, я пришел к выводу, что прямая поддержка его интересов будет сопряжена для меня э-э-э… с неудобствами, – не сразу нашел подходящее слово шеф жандармов. – Но это не означает, что я отказываюсь от данных ему обещаний. Вижу, вы коротко сошлись с Поляковым. Посему втолкуйте ему, что визиты сюда крайне неуместны. Коли что нужно, пусть сносится с вами. Это первое. И второе. Мой адъютант неплохо знаком с ним, как мне показалось, – подозрительный прищур его глаз выдавал затаенное неудовольствие. – Так вот. Мне бы весьма не хотелось, дабы Поляков, продвигая свои интересы, действовал посредством полковника Шебеко. Поверните дело таким образом, чтобы он доверялся исключительно вам, сделайтесь ему необходимым. Я же заручусь содействием наказного атамана войска Донского Потапова. Генерал мне обязан, думаю, не откажет.

– Ваше высокопревосходительство предполагает… – остановился в нерешительности Чаров, силясь угадать, какую роль граф уготовил атаману.

– Железная дорога Полякова проходит по землям войска Донского, – не стал дожидаться прозрения Сергея Шувалов. – Ежели Александр Львович подсобит, концессию до Ростова Поляков непременно получит.

– Замечательная идея, ваше высокопревосходительство. Могу ли я намекнуть о ней нашему протеже?

– Дождемся ответа генерала Потапова, – уклончиво отвечал шеф жандармов, отпуская молодого человека.

Вечером прибыл с докладом Шнырь.

– Известный учитель Закона Божия при Андреевском приходском училище, господин Нечаев, задержанный по делу устроителей дачных фейерверков и отпущенный распоряжением его высокопревосходительства,[21] на прошлой неделе прибыл в столицу из положенного ему отпуску, – подчеркнуто официально аттестовал «заслуги» наблюдаемого филер.

– Оный Нечаев заподозрен в нигилизме, а это поважнее фейерверков на пленэре будет. И что он?

– Переводится своим начальством на новое место учительства по Сергиевскому приходу и сейчас манатки собирает. Хотя чего их собирать. Добра не нажил, вещей на один узелок дай бог наберется, остатнее – книги всякие.

– Стало быть, тот краткий арест не повредил его службе?

– Значитца, не повредил, ваше высокоблагородие. Дворник тамошний сказывал, что как из отпуску прибыл, все дома да дома, на улицу не ногой, только в лавку да кухмистерскую. Фейерверки, вдругорядь, похоже, не зачинает, однако ж… – замялся агент.

– Говори, что на уме, не стесняйся!

– Покамест не зачинает, – со значением бросил Шнырь. – Канитель с устройством оных фейерверков ему понадобилась, дабы порох с Охтинского завода достать да бомбу изготовить.

– Опасный он субъект, неблагонадежный. Хорошо, что ты сегодня возле дома его потерся и с дворником словом перемолвился. А с чего ты о вещах его подобное суждение имеешь?

– Дык я не токмо возле дома, но и в квартиру евонную нос сунул, – с победным видом сообщил Шнырь и под недоуменным взглядом Чарова пустился в объяснения. – Нечаев, ушедши был, а квартиру на ключ не запер, хотя завсегда дверь открытой не оставляет. Вестимо, торопился больно. Ну, я дворнику сказал зреть учителя и, как он возвертаться зачнет, дать знак мне. Опосля чего в квартиру евонную и зашел.

– Ну и…?!

– Ежели на предмет книг, кои я у него видал, великие сумнения имею, что оный господин службу свою исправлять как должно соизволит. В возмутители общественного спокойствия, вот куда он метит.

– Отчего так полагаешь?

– Сочинения господ Прудона, Бакунина и висельника Чернышевского его ум занимают, а вовсе не преподавание Закона Божия деткам малым. Особливо меня в сумнение ввел открыто лежавший на столе у него в кабинете запрещенный роман «Что делать?», изданный отдельной книжкой опосля того, как тома «Современника», в коих роман тот поносный печатали, полиция конфисковала, – неподдельное возмущение клокотало в нем.

– Преступник Чернышевский в Александровском заводе каторгу отбывает, а его богомерзкий пасквиль в столицах умы молодежи смущает, – поддержал Шныря судебный следователь. – Однако ж в запрещенной литературе, как я посмотрю, ты толк понимаешь и судишь весьма изрядно!

– Засиделся я в филерах, ваше высокоблагородие. Желаю в секретные агенты выйти, посему учусь, когда время позволяет. Грамоте, бог дал, обучился, а книги надобные мне господин Мерзликин дает.

– Молодец! Всей душой одобряю, – в восхищении воскликнул Чаров.

«А Нечаев, значит, на повышение пошел, – вспомнив последний тет-а-тет с Шуваловым, протянул Сергей и отпустил Шныря в довольно смятенных чувствах.

Информация филера изменила направление мыслей судебного следователя. «Коли он читает „Что делать?“ в отдельном томе, стало быть, получил его из заграницы». Чаров знал, что роман Чернышевского печатали русские эмигранты в Женеве, а затем по нелегальным каналам тираж доставлялся в империю. «Или у Нечаева установились контакты с женевскими пропагандистами, а может и самим Герценом, или он приобрел роман у здешних нигилистов. Впрочем, не это главное. Важно, что он сей момент делает, а возможная его переписка с Герценом… – скривился судебный следователь. – Оный субъект едва ли интересен белоперчаточному гуру, хотя у Герцена ноне невеликий выбор информаторов, чай, и Нечаев сгодится», – каламбур позабавил Чарова, и довольная ухмылка расплылась на его лице.

Глава 9. Треволнения оценщика

Появившись в суде после обеда, Сергей засел за скопившимися бумагами и не разгибал спины до самого вечера. Дома его обрадовал слуга Прохор, объявив с таинственной миной, что его ожидает посетитель по секретному делу особой важности.

– Ба-а-а! А вот и пропавший Трегубов объявился! – пробежав глазами записку, кою протянул городовой, радостно воскликнул судебный следователь. – Стало быть, в трактир тебя приглашает господин оценщик.

– Чему быть, того не миновать. Порфирьевича очередь наступила, выше высокоблагородие, – неловко переминаясь с ноги на ногу, молвил служивый.

– Вот что, Филимон, – изволил обратиться к гостю по имени Чаров, когда они прошли в кабинет. – Да ты не стой, чай, находился уже, – усаживаясь на диван, кивнул на стул коллежский асессор. – Про весточку, тобою от него полученную, покамест никому, – приложил он к губам палец. – Даже братцу своему околоточному, не говоря уже об участковом начальстве.

– Нешто я не разумею, ваше высокоблагородие. Дело-то наиделикатнейшее, – имея в виду обстоятельства утери броши и втайне надеясь на благодарность судебного следователя, а если бог даст, то и повышение по службе, с ревностным воодушевлением провозгласил Филимон.

– Превосходно, что разумеешь. А теперь слушай меня внимательно, – напустив на лицо прокурорской значительности, Чаров приступил к объяснению предстоящей диспозиции.

После ухода вдохновленного целковым городового, который тот получил, по уверению Сергея, исключительно на представительские расходы, он отужинал чем бог послал и отправился спать, ибо важная работа предстояла с утра.

В тот день, когда он посещал в ломбарде Трегубова и выпытывал у того правду о сданной Князем броши, Порфирьич потерял сон и покой. Сопоставив вопросы следователя с рассказом подвыпившего Филимона, оценщик понял, что вляпался в дурную историю, и решил найти Журавского. Расспросив кое-кого из своих постоянных клиентов, он узнал о насильственной смерти Князя и не на шутку перепугался. Перспектива разделить его участь не входила в планы Трегубова, и, сказавшись больным для ломбардного начальства, он подался в бега. Когда же подошло время дружеской посиделки с Филимоном, первая паника улеглась, и он подумал, что манкировать свиданием с чином полиции, да еще в свою очередь угощать, будет некрасиво.

«Черкану-ка я ему записульку, что так, мол, и так, но трактир наш за столько лет мне наскучил, а посему приглашаю тебя, любезный Филимон, в ресторан Давыдова на углу Кузнечного и Владимирской площади в наш обычный обеденный час». Порфирьичу не раз доводилось бывать в «Капернауме»[22], и публика «Давыдки» – студенты, журналисты да известные литераторы – опасности для него не таила. После долгих сомнений Трегубов решился там свидеться с приятелем и вновь расспросить о случившемся на регате происшествии.

– Значитца, полицейский начальник, – как окрестил Чарова Трегубов, – сказал, что на украденной у той знатной дамы броши была выгравирована дата «30 мая»? – с плохо скрываемой радостью переспросил приемщик.

– Вот те крест, Порфирьич, точно так и обсказал, – заплетающимся языком отвечал Филимон, наученный Сергеем. – Только отчего ты судишь, что безделицу украли? Дама та ее сама обронила. Замочек отворился, и брошка тю-тю, – хмурил брови городовой, с сосредоточенным видом опрокидывая рюмку.

– Полагаешь, сама обронила? – отказывался принимать версию приятеля оценщик. – А ежели кто в толпе к ней подкрался да безделицу умыкнул? Для бывалого щипача такое провернуть что стакан воды выпить.

– Зачем воды, лучше водки, – продолжая изображать хмельного, усмехнулся Филимон и потянулся к штофу. – Ладно, чего уж. Скажу как на духу, но только тебе, Порфирьич, – брызжа кусочками жареной колбасы и непроглоченными грибами, объявил служивый, наливая себе и приятелю. – Потому как друг ты мне, не то что братец мой околоточный. Следователь тот мне шепнул, что безделицу всамделишно украли, и таперича вся столичная полиция с ног сбилась, ищут.

– Постой-постой, Филимон. Кого ищут-то? Вора, что брошь у дамочки слямзил?

«Неужто мне лажу про Князя рассказали?» – разволновался оценщик.

– Вора того уж искать незачем, в гостинице бедолагу порешили. В самое сердце из револьвера пальнули. Убивцев его таперича ищут. Следователь сказывал, что дело то непростое, знатных господ касаемо, ибо оную безделицу один преважный господин той даме подарил, – громко рыгнув, строго следовал полученной инструкции Филимон.

– Стало быть, важный человек даме той оную брошь, что на гонках парусных украли, подарил? – повторял как зацикленный слова городового Трегубов.

– Вот те крест, – в который раз осенил себя крестным знамением Филимон и едва не снес штоф со стола. Если бы не проворство Порфирьича, поймавшего на лету полуосушенную емкость, пришлось бы водку сызнова покупать.

– Значитца, преважный господин… – задумался оценщик. – Видать, он-то и приказал ювелиру надпись ту выбить?

– Он вестимо, кто ж еще.

– Ладно, пошел я, – вынув из жилетки часы, воскликнул Порфирьич. – Ну, а ты отдыхай. Ежели что, извозчика через официанта спроси. А щас я за наш пир уплачу, – шныряя по сторонам глазами, заторопился приемщик.

По уговору с филером, Чаров ожидал его в «Золотом якоре», благо означенное заведение находилось против старой квартиры Нечаева. «И с чего это граф за нигилиста так крепко взялся? Донесения новые насчет его личности, должно быть, поступили. Книжки запрещенные читает, но так кто их нынче не читает?» – недоумевал судебный следователь, пока не вспомнил о студенте университета Лиховцеве, арестованным вместе с Нечаевым по делу устроителей дачных фейерверков[23] и с ним же вскоре отпущенным. «А ведь мать Лиховцева в девичестве Ржевуцкая! Не инако, как польский след обеспокоил его высокопревосходительство», – осенило Сергея, когда в зале ресторана появился Шнырь.

– Стало быть, съезжать собирается? – резюмировал донесение агента судебный следователь.

– Дворник сказывал, тамошний приход предоставил ему квартиру из трех комнат на Захарьевской улице. Всяко просторнее энтой будет, – Шнырь презрительно кивнул в сторону Андреевского городского училища, при котором допрежь квартировал Нечаев.

– Значит, Закон Божий отныне там вещать зачнет, – отхлебнул пива Чаров.

– Была б моя воля, я таковских учителей за версту к младым душам не подпускал, не то что Закон Божий преподавать, – хлопнув рюмку желудочной, вторил его мыслям филер.

– Пусть это будет на совести церковного начальства, любезный Шнырь. Раз твой подопечный хлопотами по переезду и обустройству на новом месте отягощен, оставим Нечаева его заботам и понаблюдаем за знакомым тебе его дружком Лиховцевым.

– Что ж, завтра и приступлю, – наливая себе из штофа, с готовностью отозвался агент.

– Только вот незадача. Не за ним одним походить тебе надобно, а за всем его благородным семейством проследить. Скажу тебе больше, чем следует, однако, беря в расчет твою понятливость, полагаю оное полезным, – начал издалека Сергей. – Из Варшавы к Лиховцевым пожаловали их родственники Ржевуцкие, муж с женою. Личности, скажу прямо, неблагонадежные. Хорошо бы установить, с кем якшаются сии подозрительные персоны. Не готовят ли покушения?! – Чаров решил показать агенту чрезвычайную важность поручаемой ему миссии. – Кстати, мамаша студента – в девичестве Ржевуцкая. Полагаю, это ее братец с супругою приездом своим нас облагодетельствовали. Надеюсь, ты понял, как действовать надобно, – напутствовал филера судебный следователь.

Известие, что проданная Полякову брошь вовсе не та, что пропала на регате, успокоило Порфирьича, однако мысли его кипели. Он неплохо изучил Князя и был уверен, что брошь с гравировкой – его рук дело. А то, что тот сбагрил ему совсем другую вещицу, наводило на мысль о намерении Журавского пустить полицию по ложному следу.

«А ведь оная брошь, Филимошка-городовой правду говорил, подарок влиятельного лица. Неспроста Князь жизнью своею за нее поплатился, хотя умен и ловок чертовски был, да и чуйка мазурика никогда не подводила. Надо бы на Сенную нос сунуть да расспросить кого следует. А опосля, ежели все сойдется, можно и на службу выйти. Чай, хвороба уже отступила, да и заждались меня на Владимирском», – мечтал о возвращении в ломбард и возобновлении доходного промысла Трегубов.

В трактире у Пяти углов, куда он заглянул после обхода заведений на Сенной площади, ему подтвердили, что Князя порешили не свои, а кто-то из чистой публики. Подобная версия укладывалась в его схему, выстроенную на информации Филимона. Заключив, что лично ему отныне ничто не угрожает, Порфирьич поймал пролетку и отправился к себе на Колокольную улицу.

– Стало быть, Трегубов, в заведении у Пяти углов вам сообщили, что к убийству Журавского воры своих рук не прилагали? – развалясь на стуле в кабинете Блока, уточнил показания задержанного оценщика судебный следователь. Не успел Порфирьич до конца осознать, что его квартира опечатана, как подметавший двор дворник, предупрежденный околоточным и лично Чаровым, свистнул городового, и, взятый под белы ручки, тот был доставлен на Большую Морскую.

– Точно так и сказали, господин следователь, – суматошно тряся головой, утвердительно закивал приемщик.

– Кто лично оное показал? – включился в допрос Блок.

– Мишка Красавчик, братец трактирного хозяина. Его полюбовница – кума коридорного из «Знаменской» гостиницы. Вестимо, от него сведения имеет, – затравленно озираясь, сглотнул слюну оценщик.

– Отчего в бега подались? Ужель страху в ломбарде нагнал? – хмыкнул Чаров, поднимаясь со стула.

– Вопросы ваши, господин следователь, меня не испугали, а вот загадочная смерть Князя, это правда, премного насторожила. Я же ни сном ни духом, что он мне иную безделицу скинул, а не ту, что на регате у знатной особы слямзил, – честно ответил застигнутый врасплох Трегубов, никак не ожидавший оказаться на допросе в Сыскной полиции.

– О ваших делах с невыкупленными закладами и держании подпольной ссудной кассы у себя на квартире нам с господином полицейским чиновником хорошо известно, – с этими словами Чаров достал рубиновый перстень и положил на стол перед оценщиком. – Узнаете, что за вещица? По глазам вижу, что опознали, – пожирая взглядом окончательно сломленного приемщика, безжалостно добивал его судебный следователь. – Впрочем, есть иное решение судьбы вашей. Соображаясь с чистосердечным вашим сознанием, мы закроем глаза на ваши проделки в обмен на сотрудничество. Будете сообщать господину полицейскому чиновнику обо всем подозрительном, а также о чем он вас самолично спросить изволит. Как думаете на оный предмет, господин Блок?

– Коли будет исполнять наш уговор добросовестно и в точности, как вы сейчас предписали, согласие свое на подобную э-э-э службу мещанина Трегубова даю, – условившись заранее с Чаровым на желательности подобного исхода, артистично подыграл ему Блок. Согласие же Порфирьича было написано на его разом просветлевшем лице.

Уладив дела с Трегубовым, Сергей поспешил домой. Мысль о матери студента Лиховцева и приезде в Петербург четы Ржевуцких не давала покоя и свербела в мозгу. «Дай бог, Шнырю повезет, и мы накроем это осиное гнездо», – надеялся на благополучную развязку Чаров, вспоминая уроки рисунка у студента академии художеств Антокольского, взятых за полгода до описываемых событий. Он решил набросать несколько портретов загадочной старушки, опираясь на рассказ швейцара «Знаменской». «Завтра покажу свои заготовки, и вместе с ним дорисую портрет».

Глава 10. Варшавские вояжеры

С оконченным при деятельном участии швейцара портретом Чаров приехал в Сыскную полицию и, сделав копию в кабинете Блока, оставил полицейскому чиновнику изображение таинственной визитерши Журавского, после чего встретился со Шнырем.

– Студент прихворнул и цельный день из квартиры не выходил, так опосля дворник мне сказывал, а вот его мамаша, госпожа Лиховцева, и поляки ездили в Гостиные ряды да по модным лавкам таскались. Причем полячка все мужским платьем интересовалась да на себя сшитую на заказ, но покамест не истребованную фрачную пару примеряла, опосля чего на Галерную улицу подались. Лиховцева дальше на извозчике покатила, я ее отпустил, а вот гости из Варшавы в квартиру миллионщика Утина пожаловали и, с час там пробыв, обратно к Лиховцевым на Осьмую линию Васильевского острова возвернулись. И что любопытно, господин Чаров. Ржевуцкие квартируют этажом выше, а вовсе не у Лиховцевых помещаются.

– Неожиданная подробность, молодец! И ты решил за ними проследить? – отметив смекалку агента, удовлетворенно произнес Чаров.

– Точно так, господин следователь. На свой страх и риск, можно сказать, – расплывшись в хитрющей улыбке, самодовольно произнес Шнырь.

– Ты верно рассчитал. Растроиться и следить за всеми ними одновременно не в твоих возможностях, да и таковым числом филеров не напасешься.

– В квартире Утина располагается редакция журнала, коей издатель господин Стасюлевич проживает с супругою, дочерью оного домовладельца и миллионщика, – поделился собранными сведениями агент.

– Еще что сказать имеешь?

– Больно физиономии у них были кислые, когда оттудова возвертались, господин следователь. Особливо у Ржевуцкого.

– Видать, не договорились, о чем желали… – не стал озвучивать свои догадки судебный следователь и распрощался с филером.

Причиной кислой мины визитеров квартиры миллионщика Утина послужил его зять Михаил Стасюлевич, категорически отказавшийся печатать статью пана Станислава, если тот не внесет в ее текст требуемых правок.

– Войдите в наше положение, пан Ржевуцкий, – увещевал негодующего поляка издатель. – Коли я напечатаю ваш опус в его прежнем виде, журнал непременно закроют. Правительство не потерпит подобных выпадов в свой адрес. Министр внутренних дел Валуев слывет у нас либералом, но и он не сможет пройти мимо ваших нападок на армию и особу государя. А что уж говорить о главноуправляющем Третьим отделением Шувалове. О прочих мастодонтах реакции предпочту умолчать.

– То есть вы нам отказываете, – в неудовольствии поджал губы посетитель.

– Отчего же! Статью супруги вашей, пани Катаржины, напротив, мы с удовольствием возьмем, причем готовы ее разместить в ближайшем нумере «Вестника». Женский вопрос, феминистское движение в Европе и избирательные права женщин живо интересуют публику, – Стасюлевич с улыбкой посмотрел на одетую как типичная эмансипе Ржевуцкую и перевел взгляд на ее мужа. – Что до вас, пан Станислав, то вынужден повторить. Коли вы не изволите согласиться на предложенные господином Пыпиным правки, тогда увольте, – с мученическим видом развел руками Стасюлевич, кивнув на зарывшегося в рукописях бородача.

– В конечном итоге, – неожиданно бородач поднял взъерошенную голову, – я готов сызнова поколдовать над статьей, соображаясь с ее важностью и ценностью, после чего дать текст на проверку пану Ржевуцкому. Убрать острые углы совершенно необходимо, да и название поменять надобно, – вторил Стасюлевичу двоюродный брат Чернышевского Пыпин, отсвечивая очками.

– Однако ж я полагаюсь на вас, господин Пыпин. Материал не должен потерять зубы. И мое страстное желание видеть его в «Вестнике Европы», а не в Женеве у Герцена!

– Наши цели совпадают, а желание познакомить образованную русскую публику с чаяниями истинных патриотов Польши сродни вашему, – переглянувшись с издателем, взволнованно заявил тот.

– А теперь пройдемте в столовую, самовар уж готов, – широким жестом распахнул дверь Стасюлевич.

– Что скажешь, Китти, насчет этого Пыпина? – уже в экипаже спросил жену в одночасье помрачневший Ржевуцкий.

– Видно, что человек образованный, историю с литературой как академик знает, в языках основных учен, но статью твою он кастрирует, даже не сомневайся, – повела плечом женщина, и под откинутой ветром вуалькой молнией сверкнул острый, как у рыси, взгляд.

– Надо бы с адвокатом Спасовичем отдельно потолковать. Он сторонник польского дела, да и по рождению поляк, – косясь на возницу, перешел на французский язык пан Станислав. В Петербурге они говорили на русском, особенно в публичных местах, польский язык использовали дома, а французский, которым владели как родным, – по случаю.

– По-моему, литвин. Впрочем, это не важно. Коли вес имеет, пусть сведет нас, но не с болтунами либералами, а готовыми на жертвы радикалами. От этих же панов проку мало. Спасибо и на том, что мою статью взяли, да и твою, даже кастрированную, пусть печатают. Всяко лучше, чем ничего.

– Ты излишне строга к пану Герцену, Китти. Напечататься у него в «Колоколе» вовсе не означает «ничего».

– Не путай божий дар с яичницей! Жалкий эмигрантский листок с потерянной аудиторией или солидный столичный журнал с тысячами подписчиков. Мой тебе совет, Стась, не упрямься. Кастрация пана Пыпина позволит тебя напечатать, а это главное.

– Но он не разделяет взглядов своего кузена Чернышевского!

– Кабы разделял, давно бы мыл золото на приисках в Сибири да гнил в рудниках на пару с ним. Лучше подумай, как поближе сойтись с адвокатом, – откинувшись из-за резкого поворота пролетки, издевательски усмехнулась Катаржина.

– Пан Спасович, спору нет, фигура видная, да и связи его весьма обширны. Но далеко он не пойдет. Рисковать успешной карьерой пан адвокат вряд ли станет. Кстати, что-то Константина давно не видно? – неожиданно вспомнил о Князе он.

– Пан Журавский ведет рассеянный образ жизни, – побледнела Катаржина. – Да и человек он не особо надежный, а вот Спасович… Надеюсь, в жизни он не столь свиреп, как его наружность. Я вот что подумала, Стась, – пододвинулась к мужниному уху женщина. – Сотрудничество с «Вестником Европы», как и с московскими газетами, прекрасная ширма для нас, но не надо увлекаться. Мы же здесь не за тем, дабы статейку в газету любой ценой тиснуть!

– Твоя правда, Китти, – живо отозвался на женину сентенцию Ржевуцкий. – Однако я уж обещал «Ведомостям» материал о плачевном состоянии переданных в русское владение польских помещичьих имений, когда мы были у них в редакции. Видно, ты запамятовала, – не мог пережить писательского фиаско у Стасюлевича пан Станислав. Особенно на фоне безоговорочного успеха жены.

– Коли так, поезжай в Москву, отдай им свой труд и договорись о постоянном сотрудничестве, – думая о своем потаенном, вскинулась Катаржина. – А я попробую прощупать почву среди здешних поляков. Скоро уж месяц, как мы в Петербурге, а дело так и не сдвинулось с мертвой точки.

– Спору нет, Китти, однако пара неверных движений – и политическая полиция сядет нам на хвост. Филеры Шувалова повсюду, а упомянутая тобой «ширма», как ты изволила окрестить нашу литературную деятельность, поможет скрыть подготовку к покушению. Нельзя бросаться в этот омут, не обеспечив надежного прикрытия. Стасюлевич и редактор московских «Русских Ведомостей» пан Скворцов как раз то, что нам нужно, – потеребив ус, взялся за свою профессорскую бородку Ржевуцкий.

Толкуя жене о необходимости обзавестись пресловутой «ширмой», пан Станислав испытывал определенные колебания в эффективности использования пистолетов при покушении на царя. «Две попытки[24] оказались бесплодными, однако их и было лишь только две», – мучительно сомневался он. К тому же застрелить из-за угла, в спину, ничего не подозревающего человека, пусть и врага, плохо вписывалось в его представления о дворянском достоинстве и чести.

«Но император не частное лицо, а источник угнетения, разорения и смерти, он их сгусток и сосредоточие, так что обычные правила в его случае не уместны», – настраивал себя на убийство Александра II Ржевуцкий. Зато того жандармского офицера, заявившегося в салон их вагона и потребовавшего у пана Станислава паспорт подданного империи[25], после чего подлейшим образом сунувшего нос в саквояж Катаржины, он бы застрелил не колеблясь. «Хорошо, что, пользуясь отсутствием соседей по салону и предполагая визит жандармов, револьверы спрятали в моих ботинках и ее бурдалю[26], а прочие принадлежности для стрельбы рассовали по карманам одежды», – усмехнулся Ржевуцкий, представив озадаченную физиономию офицера, узревшего сей интимный предмет выставленным на всеобщее обозрение возле пепельницы и его, сидевшего в носках.

Дабы скрыть торчавшую из обуви рукоятку ремингтона, Катаржина прикрыла ее вторым ботинком и бросила пару в саквояж, предварительно связав обувь веревкой, кою досмотрщик поленился развязать. С бурдалю поступили затейливее. Оружие замотали материей и положили в сосуд, в который находчивая полячка воткнула букет фиолетовых хризантем, купленных на предыдущей остановке.

«Башмаки жмут, пан офицер», – провел пяткой по шикарному ковру пан Станислав, чем вызвал нескрываемое неудовольствие вернувшейся со станции и соседствующей с ними по салону дамы. «Но не до такой, же степени тесны ваши туфли, дабы пренебрегать правилами хорошего тона!» – фыркнула разгневанная мадам, и тут ее взгляд упал на букет в бурдалю. «Совсем приличия потеряли…» – потеряв дар речи, покраснела она и демонстративно пересела на другой диван.

Наблюдавший эту сцену жандарм лишь крякнул и, коснувшись цветов пальцами, растерянно посмотрел на безмятежно улыбавшуюся Катаржину, восседавшую на пустых пистолетных ящиках, после чего отбыл исполнять свою службу далее.

– А почему бы нам не привлечь твоего племянника-студента? Как я поняла, он уже успел пострадать от самодержавия, – после затянувшегося молчания вопросила Ржевуцкая.

– Зося не простит мне этого, а его отец вызовет на дуэль, – тяжело вздыхая, рассеянно пошутил пан Станислав.

– Чувства родителей Казимира мне близки и понятны, однако мальчик вырос и давно выбрал свой жребий, – опустила непокорную вуальку на лицо женщина.

Когда Ржевуцкая заявила мужу о выбранном жребии его племянника, она знала, о чем говорила. С первого дня приезда в Петербург и жизни в квартире профессора химии Андрея Николаевича Лиховцева Катаржина стала ловить на себе пламенные взгляды его сына, кои студент не стеснялся кидать на привлекательную тетку. Опасаясь скандала, она начала размышлять о переезде, а тут, как нельзя кстати, освободилась квартира сверху, и по возвращении из Москвы поляки заняли ее, объяснив свое решение гостеприимным родственникам нежеланием их стеснять. Однако переезд на этаж выше не избавил Ржевуцкую от внимания молодого человека, а только распалил его страсть.

Закрутить любовь с потерявшим голову от страсти юношей, и в придачу родным племянником ее собственного мужа, не представлялось эмансипированной, воспитанной на романах Жорж Санд женщине чем-то абсурдным, и она решила положиться на волю судьбы. Частые отсутствия пана Станислава лишь укрепили ее в этой мысли, а идея использовать молодого Лиховцева в деле подготовки покушения на царя послужила ей оправданием перед мужем. И когда Катаржина нос к носу столкнулась с Казимиром, подкарауливавшим ее на лестнице, она не стала делать ему сцену, а позвала студента к себе.

– Нам надо объясниться, – нервно теребя воротник шинели, прерывисто дышал юноша, пожирая женщину обожающим взглядом.

– Нам?! – изобразив удивление, полячка отступила на шаг и, указав на стул, заняла место возле окна, картинно скрестив на груди руки.

– Прошу прощения, мне! – смахнув со лба волосы, заставил себя сесть Казимир и сосредоточенно умолк, уткнувшись взглядом в паркет пола.

– Итак…? – Ржевуцкая не любила долгих прелюдий.

– Я люблю, люблю вас! – в припадке отчаяния выкрикнул молодой человек, сжимая до хруста пальцы. Глаза его пылали трагическим сумасшествием, а бледный лоб покрылся испариной.

– И мое сердце неспокойно, Казик, – Катаржина метнулась к юноше и, стиснув его виски ладонями, заглянула в глаза. – А теперь слушай и не противоречь, – ее грудной властный голос околдовал молодого человека, только бившая тело дрожь выдавала волнение.

Спустя час она заперла за ним дверь, и с той минуты студент Лиховцев оказался в ее совершеннейшей власти.

Глава 11. Шувалов сердится

– Не узнаю вас, Чаров. Вы не продвинулись ни на шаг, ни по одному из намеченных направлений.

– Мадемуазель Варвара крепкий орешек, ваше высокопревосходительство. Мои поползновения ухаживать за ней отклика не находят. И как я успел заметить, с прочими кавалерами она держится также холодно, а порою высокомерно.

– Полагаю, замужество не является приоритетом девицы Шебеко. Стать дуэньей княжны и заместить собою княгиню Луизу Долгорукову – таковы ее тайные планы, – Шувалов смерил его насмешливым взглядом. – Впрочем, вашу неудачу можно зачесть в приход. Как-никак, а благодаря вам истинные намерения мадемуазель окончательно прояснились. А посему, коли она вам не по сердцу, можете оставить попытки приударить за ней. Но это не снимает с ваших плеч первоначальной задачи – отыскать похищенную брошь и вернуть ее княжне Екатерине Долгоруковой, пока этого не сделали иные лица. Причем опосля того, как безделица побывает в руках императрицы, – взор графа был готов заморозить Чарова.

– Установлением личности убийцы Журавского занимаемся днем и ночью, ваше высокопревосходительство.

– Но воз и ныне там. Когда ожидать результата, Чаров?

– Дело сложное и запутанное. Кавалерийским наскоком не решишь, – заикнулся о трудностях расследования судебный следователь. – С помощью швейцара гостиницы я составил словесный и нарисовал графический портрет вероятной убийцы, – с этими словами он достал из портфеля лист бумаги и положил на письменный стол шефа жандармов.

– Нарисовано недурно. Какой пронизывающий взгляд!

– Копия этого портрета имеется и в Сыскной полиции. Что до оценщика в ломбарде, принявшего брошь от Журавского и продавшего ее Полякову, а также устроившего подпольную ссудную кассу и скупку краденого на своей квартире, он раскаялся и отныне будет информатором господина Блока.

– Превосходно, Чаров. Кстати, – неожиданно подхватился Шувалов. – Давеча пришла печальная весть из Висбадена. Скончался министр почт и телеграфов Толстой. Вот к чему приводит лечение на немецких водах. Говорят, он подхватил там болотную лихорадку[27], – со скорбной миной произнес граф.

– Поляков лишился высокого покровителя, – выдержав полагающуюся в подобных случаях паузу, с философской грустью молвил судебный следователь.

– Зато приобрел нового, – с таинственным видом объявил Шувалов и, заметив недоумение на лице собеседника, продолжил свою мысль. – Атаман войска Донского генерал Потапов согласился оказать содействие Полякову в деле прокладки дороги до Ростова. Известие о смерти министра Толстого, полагаю, уж дошло до него. А посему отправляйтесь в «Демут» и сообщите решение атамана. Это поднимет ваше значение в его глазах.

– И роль вашего высокопревосходительства будет ясно обозначена, – Сергей озвучил невысказанное желание графа, чем заслужил окончательное прощение Шувалова.

– И еще, Чаров. Я уж говорил вам здесь ранее, – потеплевшим взглядом он обвел свой Белый кабинет. – Мой адъютант – хороший знакомец нашего деловара. Но не его одного. Полковник Шебеко состоит в добрых отношениях и с генералом Потаповым. И я не хотел бы, чтобы лавры доставленной Полякову концессии увенчали его голову.

– В таком разе я немедля еду в «Демут», ваше высокопревосходительство.

– А что насчет тех поляков? – уже в дверях остановил его граф.

– Агент Шнырь неотлучно следует за ними. Задержание и допрос Ржевуцких, кой я грешным делом предполагал провести ранее, считаю сейчас несвоевременным и вредным. Можем спугнуть, – отрапортовал Чаров и поведал в подробностях о первых результатах наружного наблюдения.

– Нечаев, стало быть, у вас вольная птица, сам себе предоставлен, – пристальный взгляд шефа жандармов вперился в молодого человека. – Что ж, – примирительно проронил он, выслушав объяснения Сергея насчет переезда учителя Закона Божия на новую квартиру и связанных с этим хлопот. – Растроиться Шнырю действительно затруднительно, а Нечаеву обустроиться надобно да с начальством Сергиевского приходского училища отношения наладить, не до революций ему покамест. Однако, ввиду особенной важности дела, филера из числа недавно принятых в службу я у Мерзликина вытребую и в помощь ему дам. Пускай ремеслу у Шныря поучится, – расщедрился Шувалов.

Вечером Чаров с удовольствием потягивал охлажденное шабли и заедал его нормандским бри на квартире у Несвицкого. После помолвки князь избегал модных мест и даже в скромном «Золотом якоре» не засиживался, предпочитая заказывать на дом полюбившиеся блюда и напитки. Лишь в Манеже да яхт-клубе на Крестовском острове его можно было изредка видеть. Репутация жуира и волокиты, коей он пользовался в свете, едва не повредила его счастью, и отныне, зная свою отзывчивую, открытую удовольствиям и веселой компании душу, он не желал подвергать риску предстоящую женитьбу. «Доброхоты донесут Матильде, и свадьбе не бывать», – с грустью размышлял князь, сетуя на несовершенство человеческой природы и вынужденно соглашаясь с предостережениями матушки, устроившей ему этот выгодный брак.

Раздался звонок в передней, и слуга Тихон доложил о приезде баронессы Лундберг.

– Странно, я не жду ее, да и матушка в отъезде! – изумился Несвицкий и, сделав знак Сергею оставаться на месте, поспешил навстречу будущей теще.

– Лицо ваше мне кажется знакомым, – наведя лорнет на Чарова, надменно молвила баронесса грудным сочным голосом.

– Следователь Окружного суда коллежский асессор Чаров. Имел честь видеть вас на помолвке, мадам, а допрежь на премьере в Александринском театре. Давали «Смерть Иоанна Грозного» господина Толстого. Мой дядя Валуев представил меня вашей милости.

– Петр Александрович? – лицо баронессы просветлело и приняло приветливое выражение.

– Сергей Павлович любимый племянник Петра Александровича, мадам, – со значением пояснил Несвицкий. – А также мой добрый приятель. Превосходно зарекомендовал себя по службе и раскрыл не одно запутанное дело.

Говоря про службу Сергея, его сиятельство дал понять будущей родственнице, что он вовсе не тот шалопай, о ком судачат в порядочных домах, где есть дочери на выданье, и чье имя треплют в светских гостиных, а вполне себе добропорядочный малый, водящий дружбу с основательными людьми.

– Стало быть, на помолвке князь вдругорядь представил вас мне, – усмехнулась баронесса. – Что ж, счастлива продолжить знакомство, месье Чаров, – молвила Матильда и протянула для лобзания ручку. Непринужденно поболтав еще с четверть часа, она удалилась, исполненная достоинства и неся на губах сдержанную улыбку.

– Невероятная удача, что ты оказался у меня, мон шер! Баронесса неспроста сюда притащилась! Вынюхивает, что поделываю да с кем время провожу. Ты же знаешь, о чем шепчутся на мой счет в салонах. Все про Потемкинскую да камелий небылицы врут. А тут ты, человек с положением, принятый в свете. Одним присутствием здесь развеял ее подозрения. Вместо дружеской попойки или карточной игры, кою Матильда чаяла застать, она лицезрела нас, мирно беседующих под бутылочку шабли. Грандиозно! – неподдельная радость распирала князя, и, кликнув Тихона, он потребовал шампанского с устрицами.

Не став особенно нагружаться, Чаров все же припозднился у Несвицкого и вернулся домой за полночь. Спать не хотелось, но он заставил себя улечься в постель и сомкнуть глаза. Свидание с Поляковым в «Демуте» занимало его мысли. Сергей был доволен беседой, и ему показалось, что делец стал доверять ему. Сраженный известием о смерти покровителя, тот воспрянул духом, когда узнал о решении генерала Потапова.

– Стало быть, господин Чаров, смею надеяться на благоприятный исход моего дела в Комитете железных дорог?

– Можете надеяться, месье Поляков. Его высокопревосходительство мне так и объявил, а он, как вы могли убедиться, свое слово держит. Атаман войска Донского на дружеской ноге с графом и уверил его в своей безусловной поддержке ваших интересов. Касаемо иных аспектов согласия генерала, я покамест не уполномочен разъяснять их, – таким образом Сергей намекнул на ответные шаги, должные последовать от счастливого обладателя концессии до Ростова.

– В таком разе я ваш должник, – взор дельца заметался в поисках точки фокуса, пока не остановился на участливо-понимающей физиономии Чарова.

– Не мой, я его высокопревосходительства, – уточнил судебный следователь.

Повитав еще какое-то время в гостинице «Демут», его мысль устремилась на Галерную улицу, залетев в квартиру миллионщика Утина. «Коли опираться на сообщения Блока, допрашивавшего подельника Князя Ваньку Решетова, поляки приносили свои опусы в редакцию журнала и, видать, получили отказ от господина Стасюлевича, хотя свидетельство Шныря об их кислых физиономиях не обязательно с оным связано. Надо бы самому в редакцию сунуться да глянуть, чем там они дышат, тем паче что и материалец подходящий имеется», – подумал о практически готовой статье Чаров, кою он начал писать еще в бытность свою студентом училища правоведения.

Глава 12. Марионетки и кукловод

– Ржевуцкий отбыл в Первопрестольную, – шмыгая носом, доложил Шнырь, прибыв для доклада, ввиду позднего часа, на квартиру судебного следователя.

– Стало быть, ясновельможные паны по России нынче раскатывают, да первым классом, небось?

– Никак нет, вторым, ваше высокоблагородие, – энергично мотнул головой агент.

– А его дражайшая половина, значитца, одна-одинешенька свои дни в столице коротать теперь будет.

– Даже на Николаевский вокзал приехать не изволила. Ржевуцкого одни Лиховцевы провожали, муж с женою, – сообщил Шнырь, и лукавая искорка загорелась в его глазах.

– Видать, есть дела поважнее, чем по вокзалам таскаться да мужа на прощание целовать, – криво усмехнулся судебный следователь. – Еще что сообщить имеешь?

– Распоряжением господина Мерзликина мне придан молодой филер, коего я нашим премудростям обучить должен, – делано заменжевался агент.

– И что же? Не тяни кота за хвост, говори как есть. – Чаров едва сдержал радостную улыбку: «А его высокопревосходительство на ветер слов не бросает».

– Я его за студентом нарядил ходить, так как сам то за Ржевуцким, то за его благоверной – совсем с ног сбился. Они больше все порознь, вот и смекнул к студенту молодого приставить, – снова замялся Шнырь.

– Я от тебя не оправданий жду, а сведений верных. Что молодой вызнал?

– На Охтинский пороховой завод студент мотался.

– Там же караулы, посты повсюду, солдаты территорию стерегут! – не поверил своим ушам Чаров.

– Дык он в контору, что при заводе, с бумагой ездил. Молодой усмотрел, как студент ее, бумагу энту, из портфеля вынул и начальнику караульных в нос пихал, опосля чего его в контору и сопроводили. Ну а после, в тот самый день, когда его дядька в Москву подался, ходил в компании с Ржевуцкой на квартиру инженера Кройца, коего не застал. Опосля чего они домой вместе и возвернулись.

– Вот это да! – вскочил со стула судебный следователь и крикнул в дверь, чтобы Прохор принес в кабинет водки и закусить. – Однако вижу, не договариваешь. Сознавайся, что про запас приберег?! – он неплохо изучил Шныря и предполагал, что агент оставил напоследок самое интригующее.

– Студент не к себе на квартиру, а прямехонько на этаж выше пожаловал, – с заговорщицкой миной сообщил филер.

– К тетке под бочок! Молодец племянничек, не промах! Лихо закрутил господин Лиховцев, а может лихо какое задумал? Или полячка его окрутила? – провожая взглядом хрусталь графина и тарелку с семгой, озабоченно свел брови Сергей.

Водрузив поднос на широком, в два локтя подоконнике, служившем столом хозяину, когда тот был занят и не желал выходить, Прохор степенно удалился, изобразив на лице отстраненное достоинство.

– На оный предмет молодой сплоховал, точно сказать не могёт. Видал наверняка, как у Ржевуцкой лампа зажглась да тени их по комнате заметались.

– Стало быть, поляки без прислуги обходятся, – предположил судебный следователь.

– Сказать наверняка покамест не могу, но полагаю, что прислуги нету у них, поскольку незачем, – глаза агента по-плутовскому искрились. – А вот остался студент у ей всамделишно на ночь али домой к родителям спустился, малой не углядел. Практики маловато, ваше высокоблагородие. Да! – хлопнул он себя по лбу. – Дворник мне ихний, как я ходить за поляками да студентом зачал, сообщил, что прислуге своей госпожа Лиховцева расчет дала и с тех пор у них новая горничная. А та, бедолага, когда ее выгнали, в дворницкой ночевала.

– Стало быть, рассчитала в сердцах, раз на ночь глядя молодую девицу на улицу выставила.

– Та в слезах была, а когда дворник ее пожалел и к себе привел, так вовсе разрыдалась. А как в себя пришла да успокоилась, рассказала, что вины за собой не знает, служила все годы честно и никакую книгу у господ не брала, – смачно чмокнув влажными от водки губами, Шнырь потянулся к копченой семужке.

– Любопытные сведения ты сообщил, любопытные. Однако отчего мадам Лиховцева в полицию об оной краже не донесла? Книга, что пропала, полагаю, ценная, коли горничную, да притом давно служившую, столь драматично она выгнала, – плеснул водки в рюмку филера Сергей.

– Дык книга та утром уж нашлась, выше высокоблагородие. Вестимо, сама хозяйка ее куда-то сунула да и позабыла. А как нашла, сразу к дворнику, не видал ли Настасьи. Тот, как дело было, и обсказал. Лиховцева больно опечалилась да к себе поднялась, а пред тем попросила, коль Настасью случаем где увидит, непременно к ней приводил.

– М-да, жалко девицу, – протянул в задумчивости судебный следователь. – Касаемо филерской практики, кою твой ученик покамест не имеет, дело то наживное. Ежели парень толковый, ты его быстро обучишь.

– Оно, конечно, подсоблю малому науку нашу в башку его втемяшить, да вот только боюсь, как бы он какой промах не совершил. По уму-то надобно, дабы он со мной ходил да все наши хитрости на ус мотал, а я его одного за студентом пустил, – повинился агент, косясь на водку.

– Кабы он с тобой ходил, не узнали б мы, куда Ржевуцкий подался или студент с полячкой что делали. Так что в том не твоя вина, а беда нашей полиции. Людей толковых да исправных для улицы недостает, зато в теплых кабинетах стульев на все задницы не хватает.

– Не могу не согласиться с суждением вашего высокоблагородия, – скромно присоединился к точке зрения Сергея филер.

– Слава богу, его высокопревосходительство Якову Петровичу приказал этого новенького на твое попечение оставить, – вспомнил о Мерзликине, давнем сотруднике Третьего отделения и своем добром знакомце, Чаров.

– А энто, как я погляжу, – агент кивнул на лежавший поверх бумаг рисунок, сделанный Чаровым в соавторстве со швейцаром «Знаменской» гостиницы, – ваше высокоблагородие художеством занимались. Похожа, вылитая она, – в неподдельном восхищении объявил филер и опрокинул рюмку.

– Кто?! На кого?! – изумился судебный следователь, схватив набросок и впившись в него глазами.

– Как же-с?! – удивлению агента не было предела. – Ваше высокоблагородие физиономию госпожи Ржевуцкой изобразить изволили. Весьма изрядно получилось. Коли б глаза бирюзой подкрасить, натурально она.

Наутро Сергей заехал на Фонтанку и сообщил Шувалову об отъезде Ржевуцкого в Москву.

– Ежели телеграфировать немедля и дать его приметы тамошнему губернскому жандармскому управлению, мы бы многое прояснили на предмет московских связей ясновельможного пана, ваше высокопревосходительство, – с этими словами он предъявил графу бумагу с записанными со слов Шныря приметами Ржевуцкого.

– До генерала Слезкина означенное уведомление тотчас доведено будет, и у него хватит времени толковых филеров на вокзал нарядить, – вызвав адъютанта, шеф жандармов вручил ему ходатайство Чарова, наложив собственноручную резолюцию «Исполнить незамедлительно».

– На предмет убийцы Журавского имею доложить, что означенная личность с большой долей вероятия мною установлена, – с победным выражением на лице скромно сообщил судебный следователь.

– Наконец-то! – грохнул кулаком по столу граф. – Сгораю от нетерпения узнать кто!

– Катаржина Ржевуцкая, выше высокопревосходительство. Агент Шнырь опознал ее на моем рисунке, кой я имел честь показывать вашему высокопревосходительству.

– Вот это новость! – Шувалов аж присвистнул, настолько был поражен услышанным известием. – Стало быть, эта Ржевуцкая пребывала в интимной близости с Князем, а после совершения оной застрелила несчастного любовника, даже не дав ему одеться. Ну, и нравы у этих поляков!

– Чистая самка богомола, откусывающая голову у самца немедля после спаривания, – продемонстрировал свою осведомленность в энтомологии Сергей.

– Но каковы ее мотивы? – заметно холоднее вопросил шеф жандармов.

– На сей момент могу лишь предположить, что Журавский и Ржевуцкая были знакомы задолго до ее появления в Петербурге. Слишком уж скоро они сошлись. Как бы ни была испорчена польская мадам, но подобная любовная прыть с едва знакомым ей мужчиной выглядит по меньшей мере странно.

Чаров не стал сообщать графу о визите Лиховцева на Охтинский пороховой завод и о предполагаемой связи между студентом и Ржевуцкой. «Лучше сам про то разведаю, а уж после доложу. А то начнет зазря горячку пороть и дело загубит», – глядя на раздувавшиеся ноздри шуваловского носа, рассудил он.

– Следует сызнова запросить Варшавское губернское жандармское управление касательно покойного Журавского и проследить, где и как его жизненный путь мог пересечься с Ржевуцкой или ее мужем, – озабоченно бросил Шувалов.

– Однако, по-прежнему, полагаю, что арест означенной Ржевуцкой нецелесообразен, ваше высокопревосходительство.

– Скажем, преждевременен, – с едва уловимой улыбкой поправил его граф.

Тем не менее, по дороге в присутствие сомнения одолевали судебного следователя. В Окружном суде на нем висело нераскрытое убийство Князя, и прокурор уже справлялся, как движется следствие, тогда как господин председатель настойчиво рекомендовал поторопиться. Так что соблазн предметно допросить Ржевуцкую искушал Чарова, но тот не поддавался ему и стойко сносил начальственное неудовольствие.

Соблазн допросить Ржевуцкую искушал не одного судебного следователя. Чиновник сыскной полиции Блок, опрашивая промышлявших возле «Знаменской» гостиницы извозчиков, предъявлял им рисунок Сергея, в коем один из возниц признал свою пассажирку.

– Тока помолодше та дамочка была, а так лицом похожа-с, – заметно окая, пробасил возница.

– И куда повез означенную особу?

– За Андреевским собором, на углу Большого проспекта и Осьмой линии сошла ея милость, да аж цельный билетик[28] отвалила-с, – осклабился довольно извозчик.

– В котором часу, не припомнишь?

– Часу в девятом, вестимо. Тямно уж было, да и когда обратно к «Знаменской» гостинице возвертался, вокзальные часы девять раз пробивали-с.

– Коли взаправду в оное время даму ту отвозил, как же ты ее рассмотреть умудрился? – нахмурил брови полицейский чиновник.

– Дык возле подъезда гостиницы фонари устроены, вашблагородь, да и пролетка моя под самым их светом ожидала-с.

– Вот что, мил человек. Коли часом какую подробность на предмет той дамочки вспомнишь, всенепременно разыщи меня, благодарностью не обижу, – обрадовался нежданной удаче Блок и вручил вознице свою карточку, обернутую в такой же билетик.

Чарову стоило большого труда убедить полицейского чиновника не допрашивать немедля Ржевуцкую. Пришлось сослаться на авторитет Шувалова, дабы подкрепить свои аргументы. По долгу службы и согласно установившейся практике Блок был обязан подчиняться указаниям следователя Окружного суда, но зачастую подчинялся вынужденно и делал это весьма неохотно.

– Совсем затворником сделался! – воскликнул Чаров, когда слуга Тихон провел его в кабинет князя Несвицкого.

– Когда женишься на богатой, да еще с такой мамашей, как баронесса Лундберг, лучше лишний раз дома покуковать, особливо опосля помолвки, коя, признаюсь тебе как близкому другу, едва не расстроилась, – посетовал на свои непростые обстоятельства Несвицкий.

– И вправду?

– Матильда настаивает, дабы я вновь поступил в службу, и я уж дал ей слово, но та история с дуэлью, ты, верно, помнишь… – заметно помрачнел князь.

– Та история уж верно забылась, а поручик Неклюдов выслан на Кавказскую линию и не скоро объявится в Петербурге.

– Возвращение в полк я не мыслю, мон шер. Многие мои товарищи взяли сторону Неклюдова.

– Поступи в армию, коли так. Ты вышел в отставку гвардейским капитаном, станешь армейским подполковником, – быстро решал вопросы Чаров.

– Отношение армейцев к гвардейским офицерам, особливо проштрафившимся, э-э-э… весьма подозрительное, – констатировал очевидный факт Несвицкий.

– Нужно выбирать, мон ами. Или служба, или свадьба.

– Париж стоит мессы, мон шер!

– Ни на минуту в тебе не сомневался! Кстати, о помолвке. Помнится, в тот знаменательный день ты обещал вояж в Новознаменку, или я ошибаюсь?

– Истинная правда, мон шер. Однако ж, коли устраивать мальчишник с камелиями и цыганским хором, как тогда по весне, мои доброхоты очередную кляузность сочинят да по городу сплетни разнесут.

– Отчего мальчишник с камелиями? – с возмущением отверг подобные идеи Чаров. – На помолвке речь шла о приличной публике. Долгоруковы, Гендриковы, мадемуазель Варвара, ну и наш разлюбезный господин Шварц, куда же без него!

– Разве я толковал об них? – наморщив лоб и пытаясь вспомнить, оторвался от полирования ногтей Несвицкий.

– Истинно так, мон ами, – осенил себя крестным знамением Сергей.

– В таком разе следует подготовить «Мечту», а то я как на ремонт свою ласточку определил, так она в эллинге и пребывает, – огорчился князь.

– Эка незадача! В колясках да каретах доедем аль омнибус наймем. Морем нынче студено.

– А цыгане своим ходом доберутся али поездом до Лигово, а уж на станции мы их встретим, – живо подхватился князь, и его глаза мечтательно загорелись.

– Вот цыган я бы не стал звать, – огорошил приятеля Чаров. – Ангажируем госпожу Лавровскую, коли она свободная будет. На вечере в Михайловском дворце у Елены Павловны, мне дядюшка сказывал, она чудно пела, представляясь Орфеем. Как ты знаешь, великая княгиня покровительствует артистическим дарованиям, и Лавровская в их числе. Да что я говорю, мы ж ее с тобой и господином Чайковским в Мариинском театре лицезрели.

– Кажется, припоминаю, мон шер. В антракте твой дядюшка с одним англичанином о железных дорогах тогда побеседовали. Он еще, англичанин этот, с дамой редкой красоты был, – лицо Несвицкого приняло вновь мечтательное выражение. – Полагаешь, госпожа Лавровская э-э-э… согласится? – с сомнением протянул князь.

– Буде пожелаешь, берусь дело сладить. А ты позови в Новознаменку невесту и будущую тещу. На премьере «Смерти Иоанна Грозного», когда дядюшка меня ей представлял, речь зашла об «Орфее» Глюка и модном у нас нынче Берлиозе, отредактировавшем оперу немца для мадам Виардо. Так вот, Матильда призналась, что влюблена в голос Лавровской, и ставила ее выше француженки.

– Предлагаешь повторить день помолвки? – принял озабоченное лицо Несвицкий, прикидывая предстоящие расходы, хотя раньше деньгам счета не вел.

– Отнюдь. Только кого я назвал, плюс Лавровская и, возможно, несколько персон, на коих она сама укажет. Ежели все пройдет на ура, твоей свадьбе ничто не помешает и никакие наговоры и сплетни не запятнают твой светлый образ. Ну, и с хозяином Новознаменки надо бы перемолвиться.

– Ты же знаешь Мятлева. Вольдемар всегда с нами! – подкрутил ус Несвицкий.

– Разумеется, но спросить не помешает.

– А ты, братец, о себе хлопочешь! Неприступная мадемуазель Варвара душе покоя не дает?!

– Намерен последний раз себя испытать. Коли не выйдет с ней разговору, оставлю сии намерения. На ней одной клин не сошелся.

Чаров хотел угодить баронессе Лундберг и организовать вечер с полюбившейся ей Лавровской на знакомой ему территории. Он давно знал владельца исторической усадьбы – увлеченного коллекционера и библиофила Владимира Мятлева, который славился хлебосольством и любил собирать гостей. Доставить приятное Матильде Сергей желал по одной, но весьма важной причине. Будучи на рауте в МИДе в компании поэта Тютчева – желанного гостя канцлера Горчакова, а по совместительству тайного советника и председателя Комитета иностранной цензуры, он услышал кое-что любопытное из уст бывшей на Дворцовой площади баронессы. Исполнение Надеждой Акинфиевой[29], пользующейся скандальной репутацией в свете, роли хозяйки приема не на шутку задело баронессу, и она, пребывая в состоянии крайнего раздражения, обронила нечто про новую пассию государя. Из обрывочных восклицаний мадам напрашивался вывод, что ей известно про похищенную у княжны Долгоруковой брошь. Рассчитывая на свою ловкость и расположение Матильды, Чаров предполагал проверить свои умозаключения в усадьбе Мятлевых.

– Ну, так как, ваше сиятельство, насчет Новознаменки, сговорились? – хотел получить однозначный ответ судебный следователь.

– Коли залучить госпожу Лавровскую удастся, вот моя рука, – тожественно объявил Несвицкий.

Глава 13. Инженер Кройц

Неудачная попытка с приобретением пороха на Охтинском пороховом заводе заставила Казимира Лиховцева вспомнить об инженере Кройце, с которым у него сложились доверительные отношения. Инженер был частым гостем у них в доме и любил за чаем подискутировать с его отцом, причем не только на научные темы. Не раз в пылу спора Кройц срывался на резкие антиправительственные высказывания, и когда отец, обреченно махнув рукой, выходил из гостиной, чтобы выкурить пару папирос в кабинете, наступала минута Казимира. С какой-то бесшабашной радостью он включался в разговор и столь яростно поддерживал точку зрения гостя, свободно оперируя цитатами из Прудона и Чернышевского, что приводил в трепетный ужас хлопотавшую у самовара мать.

Не застав инженера на квартире и узнав от прислуги, что тот днюет и ночует на даче, Лиховцев отправился на Аптекарский остров. Катаржина, от которой у него теперь не было секретов и с которой его связывала страшная тайна, пожелала сопровождать молодого человека. Особенно, когда Стась загостился в Москве и телеграфировал ей, что вернется не ранее будущей недели. Зная нелюбовь инженера к посторонним посетителям и ревнивое отношение к проводимым им опытам, студент был непреклонен и по окончании классов в университете поехал к Кройцу один. Казимир подозревал, чем может заниматься у себя на даче инженер, поэтому отпустил извозчика на повороте к стоявшему возле самой воды на засыпанном красно-желтой листвой пустыре дому, пройдя с сотню метров пешком.

Окрашенная в ядовитый зеленый цвет дверь оказалась запертой, но знакомый стук пестика в ступе и сладковатый запах подогретого на спиртовке нитроглицерина, доносившийся из открытой форточки на втором этаже, подсказал студенту, что хозяин на месте.

– Кого там, дьявол, нелегкая принесла? – неласково отозвался Кройц на настойчивые звонки колокольчика и, с шумом распахнув окно, высунулся по пояс. – А-а-а, Лиховцев! – куда приветливее воскликнул он, завидев на крыльце Казимира. – Подождите минуту, спускаюсь.

Сбегающий топот ног по лестнице и двойной поворот ключа, вставленного в дверной замок изнутри, возвестили конец его ожиданиям, и он был допущен в святая святых обиталища Кройца – его химическую лабораторию.

– Стало быть, желаете реферат по взрывчатым веществам писать, – склонившись над длинным дощатым столом, уставленным всевозможными колбами и со штативом по краю, инженер сосредоточенно толок в глубокой бронзовой ступе сероватую массу, слушая рассказ Лиховцева.

– И о новых субстанциях непременно хочу упомянуть. Об опытах полковника Петрушевского и исследованиях академика Зинина в особенности, – горячо пояснял Казимир.

– Не забудьте в эту славную компанию господина Нобеля включить, – инженер ехидно хохотнул. – Довелось мне со всеми ними поработать, а вот со шведом более всего, – он снова не по-доброму хмыкнул и пустился в подробные объяснения, что намеревается делать с растолченным в ступе порошком. – Извольте взглянуть, – подозвал он Лиховцева, осторожно пропитывая полученную субстанцию нитроглицерином. – Данная комбинация будет совершенно инертна, а значит, безопасна при перемещениях, тогда как ее взрывчатая сила несравнима с обыкновенным порохом, – с явным удовольствием пояснял Кройц. – Впрочем, вы сейчас убедитесь во всем сами, – он взял лопатку и стал осторожно пересыпать полученную субстанцию в высокую жестяную банку.

Когда ступа опустела, инженер вытащил из стоявшего в углу шкафа мешок и со словами «сегодня с утреца приготовил» аккуратно добавил его содержимое в банку. Затем взял шило и, продырявив отверстие в крышке, пропустил в него бикфордов шнур, после чего плотно закрыл банку. Проверив надлежащую пропитку фитиля, инженер опустил банку в мешок и сложил в него обернутый кольцами шнур.

– А теперь вперед, Лиховцев! – весело бросил Кройц и с мешком в руке начал спускаться с лестницы. Затаив дыхание, следом за ним шествовал Казимир.

Пройдя по песчаной отмели с развешанными на высоких вешках сетями и опрокинутыми днищем вверх лодками, они стали забирать вправо в пахнувший грибами и прелыми листьями березняк, пока не наткнулись на высокий заброшенный сарай с разбитыми стеклами одинокого окна и скрипевшей на ветру двери.

– То что нам нужно! – провозгласил инженер и первым шагнул внутрь. – Дайте спички, мой друг, – освободив от мешковины водруженную на пол банку и размотав шнур, скомандовал он.

– Может, подальше от дач убраться, погода стоит теплая, вдруг кто еще живет, или лодку взять да на том берегу взрыв устроить? Да и, судя по развешанным сетям, что нам встретились, рыбаки где-то рядом, – протягивая коробок шведских спичек, робко предложил Казимир.

– Пустые беспокойства, Лиховцев. Ежели кто невзначай что и услышит, пусть знает – инженер Кройц не лыком шит и в химии не хуже иных здешних дачников сведущ, – мстительные огоньки заметались в его глазах.

Когда бикфордов шнур зашипел, они поспешили вон из сарая и, отбежав на почтительное расстояние, укрылись в овраге. Через мгновение мощный взрыв сотряс воздух и разметал ветхое строение. Дымившиеся бревна, разломанные стропила крыши, доски стен, остатки жалкой мебели и всякой рухляди беспорядочно усеяли землю, а самые мелкие их них, подхваченные ветром, попадали в реку и, уносимые течением, исчезали вдали.

– Казик, не сейчас, – высвободилась из объятий молодого человека Катаржина и, задернув портьеры, зажгла свет в гостиной. – Лучше открой токайского, бутылка в буфете, – на ходу бросила женщина и скрылась в будуаре. Когда она вернулась переодетой в домашнее, наполненные бокалы ожидали ее. – А теперь объясни, отчего ты дуешься? Ты же знаешь, мне надо было съездить в почтамт и дать телеграмму Стасю. Или ты хочешь, чтобы он скоро вернулся? А может, мой принц ревнует? – усаживаясь на диван, бросила она, и свет керосиновой лампы выхватил из полумрака обольстительную улыбку полячки.

– Отнюдь, даже ни капельки, – передернул плечами Казимир. – Было лишь удивительно не застать тебя дома, когда я приехал от Кройца, – сиплым голосом отозвался молодой человек.

– Как думаешь, будет от него прок или одни ученые разговоры промеж вас?

– Кройц всем сердцем ненавидит самодержавие, это раз. А во-вторых, он мне уже все показал, а главное, с успехом испытал. Надобен лишь исходный продукт, кой в избытке имеется на даче, – отхлебнул вина Лиховцев.

– Стало быть, этот нитроглицерин изобретен недавно?

– Академик Зинин синтезировал его из обыкновенного глицерина, а полковник Петрушевский придумал смешивать нитроглицерин с окисью магния, дабы снизить риск детонации. Одно неверное движение, даже легкое колебание бутыли может привести к взрыву.

– Значит, взрывы уже были? – оживилась Ржевуцкая.

– Летом прошлого года на заводе в Петергофе взорвалось 20 пудов нитроглицерина. Почти все, что Петрушевскому удалось сфабриковать. Погибли люди. После того несчастья император запретил его фабрикацию в России и завод закрыли.

– Коли я верно поняла, нитроглицерин сейчас не фабрикуют?

– В России нет, хотя… – молодой человек замялся, – Кройц рассказывал, что служил одно время ассистентом у Нобеля, который продолжал опыты Петрушевского и Зинина по поиску оптимальной взрывчатой комбинации на основе нитроглицерина. Инженер полагает, что искомую инертную субстанцию, в коей нитроглицерин абсолютно безопасен, Нобель нашел. Я уж говорил, Кройц при мне повторил опыт шведа.

– Сколько может его понадобиться?

– Чего? А-а-а, – не сразу понял, о чем идет речь Лиховцев. – Чтобы взорвать карету, достаточно и бутыли, а для целого корабля, верно, пуд потребуется, – он в сомнении покачал головой.

– А как же морские мины во время Восточной войны. Я слышала, один ваш инженер нашпиговал ими Финский залив возле Кронштадта, и англо-французский флот не смог пройти к Петербургу.

– Это академик Якоби. Придумал гальванопластику, телеграф и еще много чего. Он-то и создал те электрические мины, кои предотвратили нападение на Кронштадт и спасли Петербург от союзного флота. Когда их четыре парохода подорвались, англо-французы убрались восвояси.

– Он живой?

– Жив-здоров. Золотую медаль на Всемирной выставке в Париже ему, кстати, присудили, а Кройц с ним дружбу водит.

– С морскими минами погодим, а вот нитроглицерин дело стоящее, – огнем вспыхнули глаза Ржевуцкой. – А каков он на вид?

– Маслянистая бесцветная жидкость, довольно тяжелая и сладкая на вкус. Кройц, когда помогал Нобелю с его опытами, рассказал об одном любопытном случае, кой узнал от Петрушевского. Дача отца Нобеля, между прочим, владельца здешнего завода по фабрикации мин, располагается по соседству с дачей академика Зинина. Так вот, наш академик, пребывая в особенно человеколюбивом расположении духа, поскольку обыкновенно он сущий дьявол и мизантроп, поведал его сынку Альфреду, с которым в то время работал Кройц, о грандиозном снижении риска детонации нитроглицерина, коли им пропитать порошкообразную субстанцию типа карбоната магния.

– Карбоната магния? – заинтересованно переспросила Катаржина.

– Белый легкий порошок, превосходно впитывающий нитроглицерин. Так вот, в один прекрасный день Нобель просит Кройца привезти кизельгура. Так именуется инфузорная или диатомовая земля. Осадочная горная порода в виде рыхлых или слабо сцементированных кремнистых отложений. По своим свойствам та же субстанция, о коей толковал на даче Зинин отцу Нобеля. А дальше – самое занятное! Когда Кройц привез требуемый кизельгур Альфреду Нобелю, тот немедля отпустил его и заперся в лаборатории.

– А когда тот убрался, пропитал оный кизельгур нитроглицерином, – договорила Ржевуцкая.

– Совершенно верно, – расплылся в улыбке Лиховцев. – Поколдовав с неделю – именно на такой срок он под разными предлогами не допускал к себе Кройца, – Нобель получил на выходе идеальную, абсолютно инертную и безопасную при транспортировке субстанцию. Опосля чего спешно уехал из России, – лицо студента раскраснелось, он так широко размахивал руками, что опрокинул бокал и расплескал на ковер токайское. Впрочем, на полячку данное происшествие не произвело никакого впечатления.

– Не удивлюсь, что этот ловкач Нобель вскорости запатентует полученное вещество где-нибудь за границей[30].

– М-да… возможно, – с вожделением глядя на женщину, протянул Казимир и, допив остатки из бокала, придвинулся к Катаржине.

– Представляешь, какие сумасшедшие деньги получит этот швед, коли запатентует свое открытие и наладит фабрикацию взрывчатки! – заметила практичная полячка, ощущая пульсирующий жар тела Лиховцева.

– Как мне однажды сказал Кройц, передавая слова академика Зинина: «Этот Альфред Нобель украл у нас изобретение века!»

– Выходит, напрасно мой принц рисковал да на Охтинский пороховой завод ездил, коли Кройц взрывчаткой, что у него на даче, поделится, а уж бомбу ты и сам смастеришь, – неожиданно поменяла тему Ржевуцкая и притянула к груди голову молодого человека.

Покончив с текущими делами в суде, Чаров засобирался домой, когда получил принесенную посыльным записку от дядюшки, извещавшего о своем приезде из заграницы и приглашавшего на чай любимого племянника. Обсудив европейскую политику и поделившись впечатлениями о Всемирной выставке, Валуев перешел к делам домашним.

– У меня сегодня был Поляков, – как бы невзначай бросил он. – Ходатайствует о выкупе на себя Николаевской железной дороги. Желает основать паевое общество и зовет в него меня в случае одобрения его предложения в Комитете железных дорог.

– Ну, а вы, дядюшка? – осторожно поинтересовался Сергей.

– Ничего не обещал, однако настоятельно порекомендовал ознакомить с его идеей елико можно более широкий круг заинтересованных лиц. Впрочем, дело это весьма хлопотное и долгое. К тому же Главное общество российских железных дорог будет ему конкурентом. А с обществом бодаться рогов не хватит, – констатировал очевидное министр.

– Я знаком с Поляковым и должен его аттестовать с наилучшей стороны, хотя без прибытку себя оный господин не оставит.

– Все они одним миром мазаны, но мне он глянулся, видать, как и графу Шувалову. Тот просил внимательнейшим образом изучить соображения Полякова по выкупу у казны дороги.

– Каково же предложение общества? Оно выглядит привлекательнее?

– Не сказал бы, но за ним стоят братья Бэринги, лондонские банкиры, устраивающие нам займы в Европе, а также ряд влиятельных финансовых тузов. Как по мне, так лучше доверить подобное дело одному, нежели десятку, Серж.

– Пожалуй, вы правы, дядюшка, – поддержал сентенцию министра Чаров.

– К тому же Поляков обязуется проложить второй путь от Москвы до Нижнего Новгорода, чего до сих пор не удосужилось сделать общество, строившее эту дорогу. Смета Полякова раза в два меньше, нежели действительные расходы на постройку оной однопутки. И что любопытно. При строительстве ветки до Ростова, ежели ему это дело доверят и он получит концессию, Поляков намеревается испробовать последние технические новшества, кои допрежь не применялись.

– И какие же? – заинтересованно вскинулся Сергей.

– При рытье тоннелей и срытию массивов твердой, да и всякой иной, породы новую взрывчатку необычайной силы будет использовать, что весьма удешевит строительство, ибо оное вещество само по себе недорогое, плюс его в разы меньше требуется, нежели пороху. Поляков утверждает, что ежели новый завод, сродни Охтинскому пороховому, возвести, то вскорости сам Охтинский закрывать за ненадобностью придется.

– Однако… – в удивлении протянул Чаров и тотчас вспомнил доклад Шныря о поездке на этот завод Лиховцева.

– На предмет ликвидации Охтинского порохового Поляков, понятно, бахвалился, однако на фабрикацию подобной взрывчатки надобно высочайшее соизволение испросить. Подозреваю, речь идет о той самой субстанции, кою фабриковал в Петергофе полковник Петрушевский. Там еще взрыв колоссальный силы с пожаром и гибелью рабочих приключился, и государь, науськанный недоброжелателями полковника, запретил его опыты.

Испив лучшие сорта отборного индийского чая, кой привез из Лондона Валуев, Сергей вспомнил о вечере в Новознаменке и спросил о Лавровской.

– Несвицкий мне друг, а мамаша его невесты, баронесса Лундберг, влюблена в ее голос. Вот кабы уговорить госпожу Лавровскую приехать в усадьбу Мятлевых и спеть хотя бы половинку арии из Орфея… – кидал умоляющие взгляды на дядюшку Чаров.

– Завтра я зван в Михайловский дворец, попробую заикнуться на оный предмет у великой княгини. Елена Павловна влияние на Лавровскую имеет, а лиру покойного поэта Мятлева чтит. Может, она уговорит свою подопечную, и та его романсы исполнит. Поверну дело так, что вечер ваш благотворительный, – благодушно отнесся к просьбе племянника Валуев.

Рассудив, что еще не поздно, он подумал навестить Полякова и расспросить его, о чем тот толковал с дядюшкой. Извозчики, давно проведавшие, кто квартирует в доме, постоянно дежурили у парадного подъезда, поэтому за считанные минуты он был доставлен на Мойку, 40, где располагался знаменитый Демутов трактир и резиденция железнодорожного магната.

– Стало быть, господин Чаров, его высокопревосходительство, дядюшка ваш, полагает мои притязания на Николаевскую дорогу обоснованными.

– В полной мере, месье Поляков. Тем паче вы обещали протянуть второй путь от Москвы до Нижнего. Однако министр предостерегает на предмет серьезности намерений и большого общественного веса вашего наипервейшего конкурента – Главного общества железных дорог. Впрочем, не мне вас учить, вы об его учредителях лучше моего осведомлены.

– Так-то оно так, но за их окончательное предложение, за итоговую сумму выкупа и его условий поручиться не смогу, – с обеспокоенной миной признался концессионер.

– Готов делиться всеми доступными мне сведениями, месье Поляков, – Чаров понял намек магната и решил, что наступило самое время расспросить его о взрывчатке. – Дядюшка еще сказывал о технических нововведениях, кои вы предполагаете применить при строительстве новых железнодорожных линий.

– Нитроглицерин перевернул старые представления о мощи обычной пороховой взрывчатки. С его помощью я намерен пробиться сквозь скалы и убрать тонны земли, коя встанет на пути дороги. Мой сотрудник инженер Кройц обещает предоставить необходимое количество взрывчатки для прокладки тоннелей и иных земляных работ, – с тайной гордостью сообщил Поляков.

– Дядюшка упоминал о наложенном запрете государя…

– Это случилось из-за прошлогоднего несчастья в Петергофе. Господин Кройц отлично знаком с изысканиями полковника Петрушевского и господина Нобеля. Он гарантировал абсолютно безопасную при транспортировке взрывчатку, превосходящую по степени разрушения в десятки раз порох.

– Может ли Охтинский пороховой завод перейти на фабрикацию нитроглицерина?

– Коли прекратит заниматься порохом, отчего бы и нет. Но для этого надобен указ императора, отменяющий его прежнее запрещение.

– И вы, месье Поляков, рассчитываете оное разрешение получить?! – с нескрываемым сомнением полюбопытствовал судебный следователь.

– Ежели комбинацию нитроглицерина с иными, снижающими его взрывоопасность, субстанциями признают в мире, то отчего бы нашему государю не признать оную и в России, – проглотил ехидные нотки в вопросе Сергея концессионер.

С самого утра магнат пребывал в радостном настроении. Александр Кларк, тот самый русский лесопромышленник и подданный английской короны, благодаря которому Самуил Соломонович свел знакомство с семейством Утиных и издателем «Вестника Европы» Стасюлевичем, сообщил о благоприятном ответе из Лондона и желании Лайонела Ротшильда встретиться с ним. Этим и объяснялась необычайная словоохотливость и добродушие Полякова.

Глава 14. Дела ломбардные, дела воровские

Неукоснительно следуя договоренности с Блоком, Порфирьич подробно докладывал о подозрительных клиентах, посещавших ломбард на Владимирском, а в вечерние часы – скромную квартиру приемщика. Однако ничего интересного, могущего пролить свет на проданную Журавским брошь и обрадовать судебного следователя, в отчетах Трегубова не содержалось. В то же время Шувалов требовал от Чарова скорейшего результата.

«Надо бы вдругорядь расспросить оценщика о Князе. Что он вообще знает о Журавском, когда и как с ним знакомство свел, может, какая зацепка и всплывет». Запросив Блока, когда тот ожидает Трегубова, Сергей заехал на Большую Морскую и, забрав полицейского чиновника, отправился на явочную квартиру на Екатерининском канале, кою Сыскная полиция использовала для встреч с информаторами.

– Ясно, Трегубов, – выслушав сообщение приемщика, Чаров одобрительно покачал головой. – А теперь напрягите память и скажите-ка нам, любезный, приходил ли покойный Журавский, будь то в ломбард али к вам на квартиру, в компании или всегда в одиночку свои безделушки сбывал?

– М-м-м, затруднительный вопросец ставите, господин следователь. По обыкновению он один у меня бывал, да и завсегда на квартиру приходил, в ломбард считанные разы заявлялся, – напряженно морщил лоб Порфирьич. – Однажды он, правда, у меня на квартире столкнулся с другим клиентом, тот мне камушки приносил…

– Вспоминай-вспоминай, Трегубов, – подбодрил оценщика Блок.

– Он еще, в смысле Князь, с тем молодым человеком словом перемолвился.

– Ну, и-и-и… – в сильном нетерпении вытянул шею Чаров.

– Так вот, я и говорю, господин следователь. Князь уж уходил от меня, а тут входной колоколец зазвенел, я на него зырк, он жестом показывает, чтобы спросил кто. Впрочем, я и без него завсегда так спрашиваю. За дверью отвечают, что, мол, был я у вас сегодня в ломбарде и сызнова камни принес. Князь мне кивнул, чтоб отворял, я и впустил.

– Дальше, дальше, – в нетерпении подгонял Порфирьича полицейский чиновник, тогда как Чаров пожирал его взглядом.

– А что дальше. Тот зашел, Князь ладонь к своему новомодному котелку приложил, да и был таков.

– Ты сказал, что Журавский с тем клиентом успел перемолвиться, – напомнил ему Блок.

– Спросил с улыбочкой, типа «на жизнь веселую не хватает?» Тот засмущался и пробурчал, дескать, «веселая жизнь подождет, мне на иное деньги надобны». Князь в ответ ухмыльнулся да утек восвояси.

– А что тот молодой человек вам про себя рассказывал и у кого адресок ваш прознал? – не преминул поинтересоваться Сергей.

– Поначалу он на Владимирский пришед, да стал мне в окошко камни пихать. Я сразу заподозрил, что оные камни превесьма дорогие – изумруды насыщенного травяного окраса да огранки старой. Так раньше камни для окладов икон гранили и книг редких. Вижу, что человек он из благородных, да, кажись, в историю угодил. Уж больно нервный, как бы ни в себе был.

– Отчего оные заключения сделал? – строго вопросил Блок.

– Дык когда он камни на прилавок мне сунул, я лупу взял и давай структуру изумруда смотреть, вдруг не настоящий. Вожу по камням лупой да спрашиваю, сколько он за них выручить желает. Мне и полминуты хватило, чтоб определить. Оные изумруды подлинные и весьма ценные. Поняв, что камни я возьму, стал он мне пачпорт свой заграничный показывать, а пальцы у него дрожат. Я и уразумел, что он из благородных, раз пачпорт заграничный имеет. Тогда его вдругорядь спрашиваю, сколько он получить за камешки желает. А он плечами пожимает, мнется и цену свою объявить не спешит. Тут в ломбард, как на грех, посетитель притащился, мне незнакомый, да пялиться на нас зачал больно.

– Стало быть, вы заграничный паспорт его в руках держали? – чувствуя удачу, Чаров готов был расцеловать старого пройдоху.

– Когда тот посетитель зашел, я пачпорт молодому человеку отдал и адресок черканул да рядом приписал, чтоб ко мне на Колокольную в шестом часу заглянул. Он аж просветлел, пачпорт свой убрал, камушки в карман, да с запиской в кулаке из ломбарда и утек. Имя его – Казимир – вот упомнил, а фамилию… позабыл.

– Ты говоришь, просветлел он. Предполагаешь, не желал свое имя на билете ломбардном ставить?

– Наверняка не скажу, господин Блок, но полагаю, что не желал. Весьма довольный был, что его дело можно приватно обтяпать.

– А ввечеру, стало быть, у тебя на квартире объявился?

– И уже не с двумя камушками, а целой книгой, ваше благородие.

Услыхав про книгу, Чаров вспомнил слова Шныря об уволенной матерью Лиховцева горничной и в томительном ожидании потянул носом воздух.

– Сделайте милость, обскажите сей предмет поподробней, – смиренно попросил он приемщика, готового и без того говорить без умолку.

– Стало быть, Казимир хотел камни с оклада Евангелия выковырять и заместо них обыкновенные стекляшки вставить? – переспросил озадаченный Сергей, когда Порфирьич закончил рассказ.

– Именно так, ваше высокоблагородие. Он тут же потребовал заместо тех изумрудов, что принес, зеленые фальшивки вставить. Пришлось к знакомому ювелиру тащиться, он рядом на Поварском переулке проживает, кой означенные стекляшки нарезал, а я их самолично в евангельский оклад потом вставил.

– Значитца, этот Казимир, когда тебе Евангелие принес, предполагал его немедля, с уже вставленными стекляшками забрать и потом, откуда он оное Евангелие взял, на место вернуть, – глубокомысленно заключил Блок.

– Возможно и так, ваше благородие, – согласился оценщик.

– И как часто он приходил? – Сергей поднялся с дивана и подошел к окну. Вид на позолоченный крест Казанского собора вносил умиротворение в его душу.

– Как тогда на Фоминой неделе заявился, а после как отрезало. Видать, деньги покамест имеет. Все ж таки семьсот рубликов серебром студент в тот вечер за два камешка выручил. А может до дому их не донес. Темнело уж, да людишки лихие на промысел вышли. Полгода, считай, с того дня минуло, – вытаращил глаза от собственной догадки приемщик.

– Какое варварство! – невольно вырвалось у Чарова, казалось, пропустившего мимо ушей последние слова Трегубова. – Уж лучше подобное сокровище коллекционеру, истинному ценителю искусства продать, когда деньги позарез нужны. Кстати, он и вправду студент?

– Сказывал так, господин следователь, а правда то аль нет, одному богу ведомо, – развел руками Трегубов. – А что до коллекционера али богатого человека, кто искусство любит, – выразительно посмотрел Порфирьич на судебного следователя, дык я ему предлагал. – Давайте, мил человек, одному важному лицу сокровище ваше покажем, может он и купит ваше Евангелие по хорошей цене, да и мне комиссионные будут. Но он даже слушать не стал. Руками замахал да говорит, нельзя по-иному.

– Дело ясное, не его это Евангелие, – усмехнулся Блок и с одобрения Чарова свернул беседу с оценщиком.

– И вот еще что, господин Блок. Предъявите Трегубову карточку Лиховцева. И коли опознает, уведомьте немедля. А сейчас, не сочтите за труд, сходите за ней в отделение, хочу предъявить его светлый лик кой-кому. Верну через пару часов, не сомневайтесь, – попросил Сергей, когда высаживал на Большой Морской полицейского чиновника.

Подробно повествуя о сделке с Казимиром, Порфирьич невольно угадал, что произошло в тот памятный вечер, когда студент с Евангелием в портфеле и полным кредитками портмоне оставил его квартиру. Не успев сделать и двадцати шагов в сторону Владимирской церкви, где намеревался взять извозчика, он услышал стремительно приближавшийся цокот копыт за спиной и инстинктивно вжался в глухую стену нависшего над узким тротуаром дома. Прямо на него с бешеной скоростью летела пролетка, из коей высовывались разбойничьи рожи, причем один из бандитов тыкал рукой в его сторону.

«По мою душу, черти…» – закрывая телом портфель, прошептал молодой человек, когда с Поварского переулка выкатилась огромная черная карета и остановилась посреди улицы, перегородив ее поперек. Изрыгая площадную брань на кучера колымаги, возница пролетки отчаянно дернул вожжи, лошадь яростно заржала и едва не высыпала пассажиров на мостовую. В эту минуту, многозначительно хлопнув дверцей, из кареты вышел осанистый, франтовато одетый господин, в коем студент тотчас узнал посетителя квартиры приемщика.

– Что, залетные, уговор позабыли, креста на вас нет! – грозно рыкнул на ошеломленных грабителей он и, крутя револьвером на пальце, вальяжно подошел к Казимиру. – Извольте садиться, милостивый государь. Карета подана, – с насмешливым видом во всеуслышание провозгласил франт и движением глаз дал понять перепуганному студенту, чтобы повиновался. Ни жив ни мертв, прижимая драгоценный портфель к груди, тот безропотно засеменил в экипаж. – Вдругорядь проведаю, что тут промышляете, будете ужо Крюку свою правду втирать. Так, ребята? – обратился он к незримым пассажирам колымаги, в кою проворно залез Казимир, и как не напрягал зрение, никого не увидел.

– Константин Журавский, – протянул ему холеную руку франт, когда карета тронулась с места.

– Лиховцев… Казимир, студент Императорского университета, – чуть заикаясь, он горячо схватился за поданную руку.

– Ка-зи-мир, – с расстановкой повторил его имя Журавский. – Из поляков будете?

– По матери поляк. Она из рода Ржевуцких.

– Ржевуцких?! – взволнованно воскликнул Журавский и побледнел лицом. Из-за сумрака в карете по причине сгущавшейся темноты это было трудно заметить, да и переживший опасное приключение Лиховцев вряд ли бы обратил внимание на случившуюся со своим спасителем метаморфозу.

– У вас должно быть много родственников? – овладев собой, продолжил расспросы Константин.

– Старшая сестра. Проживает в Москве по месту службы мужа. А я студент и с родителями в одной квартире помещаюсь. Еще дядя Стась, мамашин брат, они в Варшаве с супругой жительствуют. Намеревались по осени к нам погостить приехать, – сыпал частными подробностями Казимир, чье сердце переполняло чувство неизъяснимой благодарности к Журавскому.

– Кстати, куда вас отвезти? Домой, полагаю?

– Ежели не затруднит, – ответил студент и сообщил адрес. – Вы столько для меня сделали, и я, право, не знаю, чем могу отблагодарить вас.

– Пустое, – бросил Князь, а потом добавил. – Вот что, Лиховцев. Коли вам понадобятся услуги ломбарда или какая иная помощь, обращайтесь ко мне без колебаний. Я в «Доминике» частенько в шахматы поигрываю. К Порфирьичу ходить решительно не советую. Место, сами видите, не безопасное.

– Но как вы про этих догадались? – спросил про бандитов Казимир.

– Долго рассказывать, дружище, как-нибудь после.

Он бы с радостью поведал Казимиру, что подвигло его появиться в ту критическую минуту, но не стал, поскольку пришлось бы рассказывать правду о себе, а это не входило в его планы.

Когда Журавский покинул квартиру оценщика и, пройдя двором, вышел на Колокольную улицу, где его ожидала пролетка, то заметил трущихся возле арки личностей. Наружность и облик молодых людей не вызывали сомнений о роде их занятий, к тому же физиономия одного из них показалась Князю знакомой.

«Любопытно, чего они здесь потеряли?» – появление чужаков на своей территории насторожило его, однако неприятные открытия только начинались. Стоило проехать вперед, как ему встретилась пролетка, коя остановилась против арки дома оценщика и забрала сомнительных субъектов. Подозрения начинали подтверждаться, и, свернув на Владимирский проспект, Журавский решил вернуться к обиталищу Трегубова через Поварской переулок. К его удивлению, по переулку торопливо шагали Порфирьич и молодой человек, с коим столкнулся Князь на квартире оценщика. Они явно спешили и, не заметив его, скрылись в подъезде. «Чего это они к Желатину намылились? Видать, клиент оценить свою вещь у стороннего ювелира пожелал», – подумал Журавский и вновь оказался на Колокольной улице. Пролетка с залетными к тому времени отъехала от арки дома приемщика и, обернувшись к церкви, чего-то ожидала.

«Не инако как шмыгнуть[31] задумали, а на уговор с Крюком им тьфу и растереть. Ну да ладно, поглядим, что опосля будет», – просвистел мимо нарушителей «конвенции» Князь и, вывернув на Николаевскую улицу, вернулся на Поварской переулок. Через некоторое время из подъезда дома Желатина вынырнули те же лица и торопливо зашагали на Колокольную. Князь достал лефоше и медленно пустил вслед за оценщиком и его клиентом пролетку. Сидевшие в своем экипаже залетные равнодушно проводили их взглядом до самой арки двора приемщика. «Значит, на клиента Трегубова нацелились», – к той минуте Журавский уже выбрался из пролетки и наблюдал за происходящим из-за угла дома по Поварскому переулку. «А не взять ли мне карету у Желатина? Чай, одолжит на часок». Знавший Князя не первый год, тот не стал входить в детали и без лишних слов предоставил свою колымагу вместе с кучером на козлах в распоряжение Журавского.

Глава 15. Ученик Шныря

Взрыв, устроенный Кройцем на Аптекарском острове, услышали не одни обитатели близлежащих дач. От него пострадал следивший за Лиховцевым молодой филер, заворожено наблюдавший за приготовлениями в сарае. Шипение искрящегося бикфордова шнура намертво приклеило сына водовоза к окошку, и он прозевал момент, когда инженер и его спутник с великим поспешанием выбрались наружу. А когда понял, что сарай пуст, взрыв развеял ветхое строение, его отшвырнуло назад, и, получив удар стропилом по голове, Фрол впал в беспамятство. Незадачливого филера на рассвете нашли рыбаки. Привлеченные изменением привычного ландшафта, они пришли поглазеть на развалины сарая. Окровавленный человек тихо стонал, и, сходив за подводой, пострадавшего отвезли к фельдшеру, жившему против Ботанического сада.

Когда в урочный час Фрол не явился с докладом, Шнырь подумал, что тот задержался на Аптекарском острове, и не обеспокоился. Но когда и на следующий день тот не объявился, агент забил тревогу и собрался было в гости к инженеру, однако доставленное посыльным известие заставило его приехать в Мариинскую больницу.

– Лежи-лежи, башкой не верти! – взмахом руки приказал раненому Шнырь и уселся на табуретку. – Как же тебя угораздило?

– Дык боялся не узреть, когда инженер со студентом в сарай зашли. Припал глазом к окошку, вижу, что-то искрится, а опосля вдруг бах, грохот страшный, меня отбросило как соринку, а дальше ничего не помню. Очнулся засветло, руки-ноги тяжелые, будто гирями опутаны, в голове гудит, да кровь из ушей сочится. Потом чую, шаги приближаются да голоса. Помню, позвал я на помощь да вдругорядь в беспамятство впал.

– Благодари бога, что те рыболовы тебя услыхали и к лекарю отвезли. Инако не выжил бы ты. А что записку попросил для меня черкануть, молодец. Теперь твое дело – на поправку иттить. Дохтур с тобой говорить не велит, а посему счастливо оставаться. Вот, гостинцы тебе принес, – поднимаясь с табурета, положил кулек на кровать Шнырь.

– А как же служба моя? – проронил жалобно Фрол.

– Будет тебе служба, а пока сил набирайся и все дохтуровы приказы исполняй. Контузило тебя да по голове шандарахнуло. Но ничего, бог даст, выкарабкаешься, – филер подмигнул парнишке и покинул палату.

В заводоуправлении Охтинского порохового Чарову сообщили, что к ним приезжал человек, представившийся письмоводителем конторы купца первой гильдии Полякова, с предложением закупить 100 пудов пороху для строительных надобностей, однако в просьбе той ему было отказано.

– Каковы же причины отказа? – полюбопытствовал судебный следователь.

– Отпуск пороху в подобных количествах позволителен по согласованию с военным ведомством и Министерством внутренних дел. Ко всему прочему, согласно полученному циркуляру МВД, мы обязаны уведомлять Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии. О чем и было доведено до представителя Полякова, окромя сведений о циркуляре, разумеется, – понятливо улыбнулся служащий. – Одного не могу взять в толк. Отчего у Полякова, закупавшего у нас порох и допрежь, составили столь неправильную, с отсутствием разрешительных виз, бумагу. Должно быть, его конторские недосмотрели, да и тот письмоводитель, что у нас был, вразумительных объяснений предоставить не пожелал.

– Письмоводитель, часом, не этот? – Чаров предъявил карточку Лиховцева.

– Он, определенно он, господин следователь, – сотрудник уверенно опознал Казимира.

– А не припомните обстоятельства происшедшей у вас кражи в мае, когда пуд пороху за ограду вынесли? – спросил наудачу Сергей.

– Как же-с, помню. Караульные под суд пошли, а вот инженер наш, в том деле замешанный, в заводскую кассу стоимость украденного пороху возместил да и расчет получил. Касательно полицейских мер, в отношении его потом принятых, мне ничего неизвестно, – развел руками чиновник.

Как уже повелось, ввиду позднего часа, Шнырь приехал на дом к судебному следователю, хотя подобная практика начальством не поощрялась.

– Стало быть, инженер Кройц испытал бомбу, а Лиховцев в том ему помогал. Занятное пируэте и превесьма. Сколько времени твой молодец в больнице проведет?

– Дохтур сказывал с месяц.

– М-да…. Пусть благодарит Господа, что живой остался да увечья тяжелого на всю остатнюю жизнь не заполучил. Впредь ему наука, как любопытствовать почем зря. Вот что я подумал, – взял доверительный тон Сергей. – Судя по взрыву на Аптекарском и неустанном экспериментировании у себя на даче, инженер будет продолжать свои опыты. Кройц поступил в контору Полякова и теперь для нужд железнодорожного строительства над новыми типами взрывчатки работает. Иное дело, что он позволил себе испытания вблизи дач проводить. Но речь сейчас не об том. Раз студент возле инженера юлой вертится, полагаю, хочет бомбу заполучить. Так что за ним пригляд нужен.

– Дык я сегодня за ним уж ходил. Только он цельный день в классах, опосля в библиотеке, а ввечеру опять к Ржевуцкой поднимался, но ночевать домой пошел. Видать, родителей все ж таки чтит, разврат свой показывать не желает.

– Желает или нет, они, чай, сами не дураки, поняли уж давно, куда их сынок опосля классов шастает, – брезгливо опустил уголки губ Сергей. – Нечаев меня беспокоит. Его высокопревосходительство тебя к учителю Закона Божия приставил, а мы его приказ спустя рукава исполняем. Надобно вдругорядь графа просить, дабы нового ученика тебе дали.

– Не стоит беспокоить его высокопревосходительство. Господин Мерзликин обещался своей властью одного филера в мое распоряжение временно предоставить, хотя не вижу особенной в том нужды… – потупил взгляд агент.

– Говори, что хотел.

– Сыскная полиция своих людей к Ржевуцким приставила. Вчерась один такой ферт возле их дома терся, а как поляк из квартиры вон, за ним эдаким франтом поплыл.

– Стало быть, господин Блок распорядился, – задумчиво протянул Чаров. – Убийство Князя он расследует и в своих действиях задачей поимки преступника руководствуется. Неблагонадежные и всякие там нигилисты не его епархия, любезный Шнырь. Виды политического сыска, кои мы перво-наперво в расчет берем, Блоку не указ. Ему нужно убийцу Журавского изобличить да господину Путилину об том доложить, а мы ему препятствия чиним.

– Да как же-с? – озадаченно вопросил агент.

– Да вот так же-с! Возьмем, к примеру, Ржевуцкую. Блок уж давно бы под арест оную дамочку посадил да к сознанию в убийстве Князя привел, а я ему про сомнительные абстракции и обстоятельства высшего порядка толкую да обождать то и дело прошу. Вот какая закавыка получается, уяснил?

– Дык как тогда с человеком господина Мерзликина быть? – спустил судебного следователя с небес на землю Шнырь.

– Яков Петрович, как я посмотрю, на нашей стороне, – улыбнулся Чаров. – Пусть за студентом оный филер походит, да что б присутствию людей господина Блока возле дома, где Лиховцевы с Ржевуцкими квартируют, не удивлялся. Вразуми его на оный предмет, а сам день-другой за Нечаевым понаблюдай.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие. Завтра же на Захарьевской с утреца буду, – бодро отрапортовал Шнырь.

В присутствии Чаров имел душеспасительную беседу с прокурором Окружного суда, ненароком столкнувшись с ним в вестибюле. Тот упрекнул Сергея в затягивании следствия и пригрозил пожаловаться председателю суда, если он не назовет предполагаемого убийцу Журавского до конца октября.

Нетерпение прокурора объяснял скандальный интерес столичной публики к происшествию в «Знаменской» гостинице. Поскольку Чаров открещивался от обстоятельных интервью газетчикам, отделываясь пустыми круглыми фразами, а занимающийся дознанием Блок был неуловим, тогда как его шеф по Сыскной полиции Путилин адресовал их вопросы подчиненному, те дружно ринулись к прокурору и не гнушались беспокоить господина председателя Окружного суда.

Не добившись от обоих ничего конкретного, беспардонные писаки, в надежде заполнить скандальным материалом колонки своих криминальных хроник, начали досаждать министру юстиции, чем вызвали его неудовольствие, вылившееся на голову прокурора. Делать откровенные реприманды племяннику собрата по МВД министр юстиции воздержался. Пообещав, что к означенному сроку убийца будет непременно найден, Сергей расстался с озадаченным прокурором и, наняв извозчика, погнал на Фонтанку.

– Пришло донесение из Варшавы, Чаров, – шеф жандармов вытащил из папки голубоватого оттенка бумагу с двуглавым орлом вверху и протянул ее судебному следователю. – Как видите, Ржевуцкая, допрежь как ею стать, носила фамилию Петржембская и проживала со своей семьей в провинциальном захолустье, а ее папаша владел, да и сейчас владеет, в тамошней Лодзи текстильной фабрикой.

– И как понимаю, дал дочери прекрасное образование во Франции, – пробегая текст справки глазами, отозвался судебный следователь.

– Читайте дальше, – в нетерпении бросил Шувалов.

– О-о-о! Как мы и предполагали, Катаржина Ржевуцкая состояла в знакомых Князя. Раз пани Петржембская водила дружбу с мамашей Журавского, их дети определенно дружили.

– Дружили, не дружили, но замуж ее дочь за покойного выйти мечтала, зато папаша мадемуазель был ни в какую и услал дщерь свою от греха подальше в Париж. А опосля выдал за обедневшего, но родовитого Ржевуцкого, дав за дочерью хорошее приданое. Обычная история, – махнул рукой граф.

– А несостоявшийся жених и природный шляхтич Журавский перебрался тем временем в Варшаву, чем занимался во время мятежа[32] – толком неизвестно, а после в столице империи как вор и карманник объявился. Прямо-таки невероятная, можно сказать, сумасшедшая метаморфоза, ваше высокопревосходительство. Воистину, герой нашего времени, нашего нынешнего времени.

– Главное, что их дорожки раньше пересекались, – сделал озабоченное лицо шеф жандармов. Сравнение с лермонтовским Печориным щипача Журавского не пришлось ему по сердцу. – Ума не приложу, что явилось причиной трагедии в «Знаменской» гостинице? Какой бы порочной эмансипе ни была польская мадам, вот так, хладнокровно и расчетливо, расправиться с любовником после близости, да из его же револьвера. Отказываюсь понимать дамскую логику, Чаров.

– Заряженный ремингтон Журавского нашли при обыске в гостинице под ковром спальни возле изголовья кровати, а не в несгораемом шкапу. Полагаю, Князь кого-то опасался и держал оружие наготове, тогда как застрелен он был из патентованного кольта, кой убийца унесла, э-э-э унес с собой, – поправился тотчас Сергей.

– Ваша оговорка не случайна, Чаров, – колючий взгляд Шувалова безжалостно воткнулся в судебного следователя. – Давайте, рассказывайте, – строго приказал граф.

– Полагаю, ежели Ржевуцкая замыслила убийство Князя, она бы не стала это делать в гостинице, где на выстрел могли сбежаться люди, а избрала бы иное место. Да и вся прелюдия перед убийством в высшей степени противоестественна, дабы стать причиной прискорбного события. Опять же видимых мотивов избавиться от Князя у Ржевуцкой не просматривается, тогда как у ее супруга они налицо.

– Полагаете, в нумере присутствовало еще одно, неизвестное нам, лицо, застрелившее Журавского?

– Скорее, неожиданно там появившееся.

– По-вашему, Ржевуцкий заподозрил измену, проследил за женой и ворвался в нумер в самую неподходящую минуту, – ухмыльнулся Шувалов.

– Вполне допускаю, но для этого потребовалось бы выломать дверь, однако следов повреждений ни дверь, ни дверной косяк, ни замок не имеют.

– Стало быть, нумер оказался не заперт. Однако ж согласитесь. Предполагая, чем они собираются заняться, не предусмотреть подобной детали было крайне неосмотрительно.

– Тем не менее, так оно и случилось, ваше высокопревосходительство. Вероятно, когда они зашли в нумер, ни о чем эдаком и не помышляли. Все произошло спонтанно. Ржевуцкая уже покинула нумер, а после, ежели взять на ум показания коридорного, портье и швейцара, кои в один голос утверждают, что не видели, как старушка покидала гостиницу, вернулась обратно. Для Журавского ее повторный визит стал полной неожиданностью. Он мог впустить ее, а дверь не запереть. Ржевуцкая зашла, между ними состоялось решительное объяснение, годами дремавшая страсть вспыхнула с новой силой, и, разоблачаясь в лихорадке желания, Журавский кидал одежду куда попало, но и она, в предвкушении близости, ничего не видела вокруг, а после…

– Ясно, ясно, Чаров, – граф поспешил остановить разошедшегося Сергея.

– В пользу этой версии свидетельствует беспорядочно разбросанное по спальне белье Журавского, – настаивал на «спонтанной» версии случившейся близости судебный следователь.

– А Ржевуцкая, стало быть, уже преспокойно одевалась под бдительным оком ревнивца мужа и над неостывшим трупом любовника. Живописнейшая картина, – представил себе приведенную Чаровым сцену Шувалов.

– Так или инако, в день убийства Ржевуцкий пребывал в столице, и свое алиби ему придется доказать.

– А когда он побывал в Москве?

– Москву он посещал дважды. Первый раз довольно коротко с супругой, тогда наблюдение за ними установлено не было, а во второй, я об том уж докладывал вашему высокопревосходительству, отбыл в одиночестве с неделю назад. И до сих пор в Белокаменной обретается.

– А что Нечаев?

– Переехал по новому месту службы. Аттестации от прежнего начальства по Андреевскому городскому училищу имеет превосходные, однако образ мыслей его едва ли поменялся, – Чаров подумал о запрещенной литературе, кою видел у Нечаева Шнырь, но ограничился общими словами.

– Горбатого могила исправит. И откуда подобный люд берется? – искренне недоумевал граф. – Кстати, о Ржевуцком. Генерал Слезкин известил меня, что оный пан в своих московских связях с неблагонадежной публикой решительно не замечен. Все с издателями, литераторами да купцами и докторами знакомства водит, причем весьма респектабельными. Правда, издатель «Москвы» господин Аксаков получал предостережения от вашего дядюшки за резкие пассажи против правительства, однако верность его самодержавию и преданное служение России общеизвестны. Об образе мыслей редактора «Русских ведомостей» господина Скворцова мне ведомо куда менее, но газета его предупреждений вовсе не имеет.

– Смею предположить, коли поднадзорные поляки и злоумышляют, то жена играет не последнюю скрипку в их семейном дуэте.

– И ежели убийца Князя действительно Ржевуцкий, это объясняет, что даже в состоянии аффекта он не убил жену.

– Пожалел необходимого сообщника, ваше высокопревосходительство. Дело превыше всего! Хотя это не более чем домыслы.

– Домыслы – важный инструмент расследования, Чаров, – наставительно протянул Шувалов. – А по поводу вашей новой, психологической версии по установлению личности истинного убийцы Князя с вами затруднительно не согласиться, – шеф жандармов оценил ход мыслей судебного следователя.

– Благодарю, ваше высокопревосходительство, однако брошь так и не найдена, – неподдельная досада растеклась по его лицу.

– Питаю себя надеждой, что оная безделица непременно сыщется, коли вы запутанный клубок, именуемый «убийство Журавского», распутаете.

Глава. 16. Московские друзья пана Станислава

Пока поезд вился долгой змеей и медленно подползал к перрону, агенты московского губернского жандармского управления неторопливо фланировали по платформе в ожидании объекта наблюдения. Через пару часов начальник управления генерал-майор Слезкин прочитал следующее: «По выходе с вокзала в семь часов с половиною пополудни наблюдаемый, он же Профессор, нанял легкового извозчика (нумера экипажа приводятся) и отбыл на Софийскую набережную, где остановился в нумерах гостиницы Кокоревского подворья, уплатив за неделю вперед. Отужинав в ресторане гостиницы, Профессор подозвал посыльного и отдал ему два конверта, кои тот незамедлительно отвез по адресам, мною установленным. Дом княгини Трубецкой у Малого Каменного моста по Полянке, в коем располагается редакция газеты „Русские Ведомости“, и бывшая усадьба купца Долгова, ныне доктора Захарьина собственный дом по Первой Мещанской улице. Из ресторана, ни с кем не вступая в разговор, Профессор поднялся к себе в нумер на четвертом этаже и более не выходил. Агент Кактус заселился в нумер по соседству и продолжает наблюдение. Наблюдательный агент Шкварка».

Вид из окон на Кремль и Москву-реку приятно радовал глаз, и пану Станиславу не хотелось покидать свой уютный номер, но в дверь постучали. Мальчишка-посыльный принес ответ доктора Захарьина, в котором тот сообщал, что ознакомился с анамнезом, проведенным вчера его ассистентом[33], и теперь лично нанесет визит в гостиницу завтра во втором часу пополудни и осмотрит господина Ржевуцкого.

«Что ж, коли так, сегодня еду к Скворцову, а вечером отобедаю с племянницей и ее супругом да передам гостинцы от Зоси», – запер дверь номера пан Станислав. В редакции «Русских ведомостей» ему были рады, с удовольствием взяли привезенную статью, а о переделках даже не заикались.

– В прошлый раз вы говорили, что пишете о состоянии печати при Наполеоне, я имею в виду нынешнего французского императора, – уже при расставании вспомнил главред.

– Ежели мои суждения придутся ко двору, статья вчерне завершена. Я перепишу ее набело и предоставлю ее в ваше распоряжение перед отъездом в Петербург, господин Скворцов, инако через неделю.

– Превосходно, господин Ржевуцкий. У нас образовался острейший голод на подобные темы. Образованная публика желает знать нынешнее состояние умов в Европе, однако тамошних корреспондентов у нас, к несчастью, недостает. Коли бы вы взяли на себя труд давать нам материал подобного рода, был бы весьма признателен. Насчет гонорара можно переговорить перед вашим отъездом.

– Отчего бы и нет, господин Скворцов, но вы должно быть запамятовали. Я проживаю в Варшавской губернии Царства Польского Российской империи, а вовсе не в Европе, – в запальчивости бросил поляк.

– Но хорошо знакомы с французской жизнью, – оценил прозрачный намек посетителя главный редактор, но не стал дискутировать, дабы не отягощать будущее сотрудничество. – Да, опасайтесь проговориться столпу здешнего славянофильства господину Аксакову, что с нами знаетесь, коли предполагаете что-то отнести в «Москву». У нас с ним не война, коя идет с «Московскими ведомостями» господина Каткова, но шаткий нейтралитет, пожалуй. По слухам, господин Аксаков на дружеской ноге с этим сумасбродом, миллионщиком Кокоревым, в чьей гостинице[34] вы поместились, и частенько заглядывает в местный ресторан, – бросил напоследок главред.

– Не имею чести быть представленным. К тому же у меня нет ничего такого, что могло бы заинтересовать беспримерного панслависта господина Аксакова, соображаясь с направлением его великодержавной газеты, но за предупреждение благодарю, – ответил в дверях Ржевуцкий и, утерев со лба пот, вышел на улицу. Когда коляска с паном Станиславом, развернувшись возле моста, покатила к набережной, с места тронулась прижавшаяся к соседнему дому пролетка и двинулась в ту же сторону.

– Закройте рот, – нахмурив брови, произнес Захарьин и, сняв со лба зеркало, стал укладывать инструменты в плоский жестяной ящик. – Рубашку тоже надевайте, я кончил осмотр, – вытирая полотенцем руки, сообщил врач. – Но куда подевался стетоскоп? – убрав коробку в докторский саквояж, стал озираться он. – А-а-а, вижу-вижу, благодарствую, господин Ржевуцкий, – поправляя очки, доктор взял из его рук протянутую трубку и защелкнул замок.

– И каков вердикт, господин Захарьин? – севшим от волнения голосом поинтересовался поляк, смутно догадываясь, что тот обеспокоен увиденным.

– Посоветую обратиться за дополнительной консультацией к Пирогову, – вопреки всегдашнему обыкновению, Захарьин воздержался объявлять диагноз. – Он, правда, ныне отставлен от службы и живет в своем имении под Винницей, где открыл на личные средства больницу, но регулярно наведывается читать лекции в столичном университете.

– И все же, господин Захарьин, – настаивал пан Станислав. – Ваша слава блестящего диагноста давно перешагнула пределы России, и едва ли такой общепризнанный в медицинском мире светило, как доктор Пирогов, оспорит ваш вердикт.

– Что ж, коли вы упорствуете и намерены знать немедля… – поддался на уговоры врач. – Я нашел маленькую язвочку у вас на нёбе. Соображаясь с анамнезом, взятым моим ассистентом – между прочим, весьма многообещающим молодым врачом, полагаю, это ulcus oris men mus cancrosum serpeginosum, – огласил на латыни неутешительный диагноз он.

– Инако… – читавший сам по латыни, пан Станислав стал лихорадочно переводить, но мысли путались, и охватившее ум смятение мешало ему.

– Слизистая раковая язва рта, ежели кратко. Хирургическое вмешательство возможно, однако не поручусь, что оно даст желаемого результата. Опухоль покамест локализована, однако оная дрянь, по своей природе, чрезвычайно ползуча, может распространиться по всему нёбу и даже захватить носоглотку.

– Плюс она перепончатая, – полностью перевел услышанный диагноз Ржевуцкий.

– Совершенно справедливо. Тем не менее, я бы проконсультировался у Пирогова. У него огромный опыт всевозможных операций, кой едва ли у кого из видных хирургов ноне имеется. Один Севастополь[35] чего стоит. Ежели он в Петербурге, непременно обратитесь к Николаю Ивановичу, а то навестите его в его имении Вишня, коли он там.

– Благодарю вас, господин Захарьин за непредвзятый и честный ответ, каким бы суровым он ни был для меня, – сохраняя остатки мужества и сглатывая нахлынувшие эмоции, проронил пан Станислав. – Однако ж, как мужчина мужчине, скольким временем я располагаю?

– До будущей осени, батенька. Столько даю вам я, далее – один бог, – опустив в портмоне сторублевую банкноту – такова была стоимость «звездного» посещения – и тяжело опираясь о трость, доктор вышел в коридор, где его ожидал слуга со стулом и бархатной подушкой. Захарьин страдал ишиасом и, визитируя больных, передвигался с помощью стула, присаживаясь после каждого пролета лестницы. При этом категорически отвергал приемы у себя на дому, нарушая установленное правило лишь в крайних случаях.

Оставшись в одиночестве, Ржевуцкий недвижимо взирал на вид из окна, оглушенный убийственной вестью. Уставившись невидящими глазами на панораму Кремлевской набережной, он пытался овладеть потоком бушующих переживаний и мыслей. Наконец, стряхнув оцепенение, он взял себя в руки и написал записку супругу племянницы, звавшему его на охоту. «Благодарю за приглашение, приеду как условились», – гласил ответ пана Станислава. А сейчас ему не терпелось поговорить, неважно с кем и о чем, главное – не быть одному, и он спустился в гостиничный ресторан. Несколько рюмок водки под расстегаи со стерлядью и визигой не оказали желаемого эффекта, и, вспомнив молодость, он приказал принести коньяку с шампанским, чем вызвал невольный интерес у сидевшей за соседним столом пары.

– На бурого медведя задумали поохотиться, – косясь на принесенные официантом бутылки, заметил ему господин в очках.

– А это уж как получится, может и он на меня, – грустно усмехнувшись, парировал в тон вопросу Ржевуцкий, наливая коньяк в шампанское. – А вы сами, часом, не охотник? – спросил пан Станислав, пробуя полученную смесь.

– Какую охоту имеете в виду? – посчитал нужным сделать уточнение незнакомец.

– Самую обыкновенную. Меня, к примеру, на кабанью охоту пригласили, и я согласие сдуру дал, а вот сейчас полагаю, что напрасно. Ружьем-то не обзавелся, поскольку в Москве проездом, в здешней гостинице нумер нанял. Впору или отказываться, или ружье покупать.

– И когда желаете охотиться? – не отставал незнакомец, с интересом наблюдая, как пан Станислав смешивает второго «медведя» у себя в фужере.

– Да уж через день выезжать надобно.

– Коли, не шутя, охотиться собрались и у господина Кокорева остановились, ссужу вам ружьишко на пару деньков, – предложил незнакомец остолбеневшему поляку. – Как вы спросить изволили, сам я не гораздый охотник, но вот покойный батюшка мой таковым был, особливо утиную охоту жаловал, хотя и не одну ее лишь. Рыбалку также не забывал и толк в уженье знал, – мечтательно блеснули из-под очков глаза собеседника. – Записки, между прочим, на оный предмет оставил, отдельной книгой они вышли и четыре издания уже выдержали[36], а вот с охотничьими рассказами закавыка получилась. Цензурный комитет последующие издания труда батюшки запретил. Думаю, в память его вдругорядь в оный комитет обратиться, да все недосуг.

– А повторить издание «Записок ружейного охотника»[37] Сергея Тимофеевича давно назрело, Ваня, – вступила в разговор спутница незнакомца, должно быть жена, как подумал Ржевуцкий. – Каким сочным языком писаны оные записки! Даже Гоголь-покойник пожелал видеть героев второго тома своих «Мертвых душ» такими же живыми, как птицы, выведенные твоим батюшкой, а господин Тургенев не раз говаривал, что подобной книги, кою написал господин Аксаков, еще у нас не бывало. Да и мой отец, будучи посвященным в волшебные тайны стихосложения, не перестает восхищаться лиричной напевностью природных описаний и тончайшей поэзией настоящих записок.

– Стало быть, я имею удовольствие говорить с господином Аксаковым, – отставив недопитого «медведя», изумился пан Станислав и поднялся со стула.

– К вашим услугам. Иван Сергеевич, а это жена моя, Анна Федоровна.

– Станислав Ржевуцкий, литератор, – смущенно отрекомендовался он, облобызав даме ручку.

Далее беседа потекла непринужденно и весело, но памятуя предостережение Скворцова, пан Станислав опустил факт сотрудничества с главредом «Русских ведомостей». Апофеозом неожиданного знакомства послужило появление в ресторане владельца гостиницы, купца первой гильдии Кокорева, который, завидев Аксакова с супругой, прямиком устремился к ним.

День окончился в личных апартаментах миллионера, пообещавшего все блага мира совершенно растерявшемуся от обрушивавшихся на его голову сюрпризов Ржевуцкого. Аксаковы к тому времени давно распрощались и отбыли домой, оставив пана Станислава «на съедение» вошедшего в раж от политических споров и обильных возлияний Кокорева, ни за что не хотевшего отпускать понравившегося ему поляка.

«Завтра пришлю вам такое ружьецо, коим уложите кабана с двухсот саженей и одним выстрелом, коли под лопатку прицелитесь», – набулькивая шампанское в массивный золотой лапоть и добавляя туда приправленного хреном квасу, похвалялся купец. Вежливо поблагодарив и не особо рассчитывая на памятливость ругавшего на чем свет стоит московские власти миллионщика, Ржевуцкий добрался до номера и в изнеможении рухнул в постель. О неутешительном вердикте Захарьина он позабыл напрочь и уснул как младенец.

Наутро коридорный разбудил пана Станислава и, водрузив на ковер обитый кожей футляр, удалился со словами «это хозяин вам дарит». «Неужели обещанное ружье прислал?» – запахивая на стеганой подкладке халат, подумал Ржевуцкий, как мозг пронзил вердикт доктора Захарьина «до будущей осени, батенька», и он удрученно опустился на стул. От вчерашней искрометности и разгульного веселья не осталось и следа. Сжав пересохшие губы, Ржевуцкий безучастно уставился на футляр. Воткнутый в его замок ключ красноречиво предлагал им воспользоваться, и поляк отомкнул футляр.

Великолепное ружье с закрепленным на стволе телескопическим прицелом предстало его взору. «А Кокорев на мелочи не раскидывается, коли уж дарит, так дарит», – достав оружие, он шагнул к окну и приложился к прицелу. Мужики, сновавшие по сходням пришвартованной за Москворецким мостом баржи с дровами, казались как на ладони. Поводив ружьем, он убедился, что и фланирующая по набережной публика видна не хуже, и взял в прицел куда-то спешащего, что есть мочи, господина.

«Коли спустить курок, он мой, – осклабился пан Станислав и снова примерился. – А ведь это копия американской винтовки Кристиана Шарпса. В годы Гражданской войны обеими сторонами применялась, – знавший толк в оружии, безошибочно определил он. – А вот телескопический прицел, пожалуй, английский, хотя точно не конструкции подполковника Дэвидсона».

Отставив ружье, он склонился над раскрытым футляром. Прямоугольная жестянка с клеймом Тульского оружейного завода содержала пятьдесят патронов, как явствовало из надписи на коробке. «Добрая будет охота при таком прицеле, да и винтовка высший класс, денег немалых стоит, – он погладил приклад рукой. – Значит, пан Кокорев заказал для себя небольшую партию в Туле, отдав тамошним мастерам тот самый оригинальный образец, кой ему подарил коммодор Фокс[38] со товарищи, когда американцы посещали в прошлом году Россию», – детально вспомнил вчерашний разговор с миллионщиком Ржевуцкий.

«И зачем мне с подобным оружием на кабана по нонешним хлябям идти? Не ровен час, дождь, аль в воде окажусь, да и охота эта совсем не ко времени. Однако ружье пристрелять надобно. Кажись, в Твери весьма продолжительная остановка[39] бывает. На извозчике за полчаса обернусь, а ежели что, еще где сойду, – неожиданное решение пришло на ум пану Станиславу. – Отпишу-ка господину Дурасову, дескать, телеграммой в Петербург по неотложным надобностям отбываю, а со Скворцовым немедля встречусь, благо отсюда до Полянки на лихаче рукой подать. А ведь из этого Шарпса да с таким прицелом можно далекую цель одним выстрелом снять. Пан Кокорев прав, когда давеча толковал о 200 саженях, а я его, дурак, на смех поднял. Да нам такая дистанция едва ли понадобится, хотя всякое может статься», – нехотя оторвался от прицела Ржевуцкий и, положив оружие в футляр, запер его на ключ.

Идея использовать царский подарок купца Кокорева в их главном с Катаржиной деле начинала овладевать паном Станиславом, шаг за шагом нивелируя печальный вердикт доктора Захарьина.

На память пришел приезд императора в Варшаву 6 июня, где он пробыл четыре дня по возвращении из Парижа. Еще по дороге на Всемирную выставку царь обнародовал указ об амнистии участвовавших в восстании 1863 года поляков и прекращении в отношении них судебных и полицейских преследований. Исполненная надежд публика с радостью встречала Александра. Ржевуцкий стоял в толпе, и когда царь в окружении свиты проходил мимо, то внезапно повернул голову – и их глаза встретились. Что-то необъяснимо притягательное было в его взгляде. Ласковый васильковый свет мягко струился по лицу пана Станислава и источал только добро. Царь учтиво улыбался и любезно кивал приветствующим его полякам, и всем казалось, что он забыл тот выстрел в Булонском парке, что амнистия это только начало, за ней последует пересмотр закона 10 декабря[40], а дальше наступит конец и прочим несправедливостям[41]. Но судьба распорядилась по-иному. Покушение фанатика-одиночки уже затуманило ласковое свечение васильковых глаз…

Генерал Слезкин просматривал донесения негласной агентуры, когда адъютант принес докладную записку, поступившую минуту назад из филерского отделения. Обратив внимание, что бумага касается подопечного шефа жандармов, он немедля взялся за нее.

«Сегодня, в девятом часу пополудни, наблюдаемый, он же Профессор, отбыл из гостиницы Кокоревского подворья на нанятом легковом извозчике (нумера экипажа приводятся) и прибыл на вокзал Николаевской железной дороги. Средь багажа, кой наблюдаемый имел при себе, обратил внимание длинный кожаный футляр внушительных размеров. Полагаю, это и есть тот предмет, кой был подарен Профессору владельцем гостиницы, купцом первой гильдии Кокоревым. Со слов коридорного, доставившего футляр в нумер Профессора и опосля (сегодня) опрошенного наблюдательным агентом Кактусом, футляр содержит телескопическую трубу. Досмотр нумера Профессора и несгораемого шкапа, произведенный днем ранее, ничего подозрительного не выявил. Поместившись в вагон 1-го класса, Профессор на площадку вагона, как и на сам перрон, не выходил и с иными провожающими в контакт не вступал. Наблюдательный агент Шкварка».

Глава 17. Превратности любви

– Казик, Казик, муж приехал, уходи немедля! – в ужасе отшатнувшись от окна и тряся растрепанной головой, немилосердно столкнула с постели молодого человека Катаржина и, похватав его вещи, вытолкнула на черную лестницу. – Здесь оденешься! – затравленно озираясь и кидая одежду, женщина захлопнула дверь и, набросив пеньюар, бросилась в гостиную убирать со стола посуду и пустую бутылку венгерского.

– Черт дернул его притащиться! – проворчал в пустоту Лиховцев, проклиная неожиданно вернувшегося раньше заявленного срока дядю. В нос ударила вонь нужника и аромат сгнившей капусты, а щербатый камень черного хода неприятно холодил ступни ног. Натянув исподнее и застегнув рубашку, студент услыхал звук хлопнувшей двери. «Дай бог, чтобы это была Глафира», – подумав о горничной, он запрыгнул в штаны и, забрав с пола тужурку с ботинками и носками, стал осторожно спускаться. Неприятный запах заместил умопомрачительный пряный дух, тянувшийся с их кухни. Подождав, когда горничная скроется за дверью, он покончил с одеванием и выглянул во двор. «Дворник, похоже, у себя», – пройдя двором, Казимир вышел на улицу.

– Где мой Казичка фуражку позабыл? – навела на сына лорнет госпожа Лиховцева. – А у нас радость. Твой дядя Стась из Москвы воротился, да я его на гуся затащила, – продолжая придирчиво оглядывать сына, женщина указала на оставленный в прихожей багаж.

– Должно быть в библиотеке, Зося[42]. Завтра у сторожа верну, – беспечно отговорился он, расстегнув верхнюю пуговицу тужурки.

– Галстук тоже у сторожа вернешь? – ледяным тоном бросила мать и прошла в комнаты. Ее полный яда намек задел Казимира. Заглянув в столовую, он заставил себя поздороваться с дядей и, сославшись на неотложные дела, выбежал из квартиры.

Выглядывая в окно посланную в лавку Глафиру, Зося увидала остановившуюся против подъезда пролетку и тотчас узнала в пассажире экипажа брата. Она догадывалась о характере отношений сына с невесткой и, предполагая, где может обретаться ее Казичка, вышла на лестницу и чуть ли не силой затащила пана Станислава к себе. Запеченный гусь с капустой и яблоками оказался весомым аргументом, который не смог проигнорировать любящий вкусно поесть Стась. О приглашении отведать гуся пани Ржевуцкой он даже не заикался, зная о возникшем охлаждении сестры к Катаржине.

«Не инако как чувствует, что мы замышляем, да за сына боится. Говорил я Китти, не втягивай Казимира, а она, Матка Боска, не послушалась. Видать, Зося Казику реприманд сделала. Неспроста парень, не успев прийти, весь красный из дому подался», – подобные мысли на мгновение посетили пана Станислава, когда огромное блюдо с пышущим жаром гусем было торжественно внесено в столовую и водружено посреди стола. Сумасшедшие ароматы окунули его в родную атмосферу родительского дома, и он позабыл о племяннике, о том, что болен и что жить ему – максимум – год.

Засидевшись у Несвицкого, где Чаров обрадовал князя согласием госпожи Лавровской приехать в усадьбу Мятлевых, он явился домой за полночь, но погодил ложиться. Отперев дверцу письменного стола, Сергей достал из нижнего ящика завернутую в салфетку брошь и стал внимательно рассматривать безделицу.

«А вещица-то презанятная! – Чаров удивился, что только сейчас удосужился на нее взглянуть. – Впрочем, чему удивляться. В тот час меня мучило досадное открытие, что брошь оказалась не той, кою украли на регате у прелестной княжны», – оправдывал себя он, и точеное лицо княжны Долгоруковой всплыло перед глазами. С усилием стряхнув чудесное наваждение, он перенесся на Дворцовую площадь, и его цепкая память начала воспроизводить детали того дня. Слова баронессы Лундберг, брошенные на приеме у князя Горчакова и случайно донесшиеся до его ушей, будоражили воображение судебного следователя. «Как же она точно сказала?» – напряженно вспоминал Чаров.

«„Анютины глазки государя отольются тебе слезами, неблагодарная парвеню. Ждать осталось недолго“. Кажется, так сказала баронесса. Причем смотрела неотрывно на стоявшую возле канцлера Акинфиеву и прямо сверлила ее взглядом. Матильда глядела на Акинфиеву, а думала о Долгоруковой. Подобный феномен известен психологической науке», – крутя пальцами брошь, он вспоминал медицинские классы в училище правоведения.

«„Анютины глазки государя“ – это пропавшая на регате безделица, причем баронесса знает, что брошь – подарок императора. Неблагодарная выскочка, или парвеню, эти слова можно с полным основанием отнести и на счет Акинфиевой, но государь ничего ей не дарил. А мстительное заключение „ждать осталось недолго“ следует толковать как скорый приезд императрицы из Крыма. Но коли следовать логике баронессы, Мария Александровна непременно накажет неблагодарную парвеню. Слова „отольются тебе слезами“ говорят сами за себя. Однако императрица женщина справедливая и совестливая. К тому же едва ли пожелает ронять свое царское достоинство, опускаясь до наказания очередной возлюбленной супруга. Государыня выше подобных интриг, а значит, потребуются доказательства. И тут ей приносят на блюдечке с голубой каемочкой похищенную у княжны Долгоруковой брошь с надписью „30 мая“. Улика убийственная, но едва ли она подвигнет императрицу на заурядную месть», – прикидывал возможные расклады Сергей.

«А вот обратить свой гнев на тех, кто был при императоре в Париже и молчаливо не замечал, что творится у них под носом, Мария Александровна может. И коли с графом Адлербергом все и так ясно, он друг государя и его конфидент, как впрочем и с князем Горчаковым, поместившимся в русском посольстве на улице Гренель, зато остальные спутники его величества вопросы вызывают. И первый среди них, бесспорно, Шувалов. Выбитая дата „30 мая“ изобличает, прежде всего, шефа жандармов. В глазах императрицы он уже не тот страж высших интересов империи, рыцарь без страха и упрека, каким представлялся ей ранее», – откинулся на спинку кресла Чаров.

«Мало того, что проворонил покушение на супруга, так еще и потворствовал его любовной связи. Ни в том ни в другом обвинить графа категорически нельзя, но глаза ее величества обращены в зрительную трубу злобных недоброжелателей его высокопревосходительства. Потому-то он и торопит меня разыскать безделицу, дабы избежать неудовольствия государыни, а все прочие аргументы графа чистый вздор и чепуха, хотя в одном Шувалов, пожалуй, прав. Мария Александровна слаба здоровьем, и подобное известие может сильно повредить ей. Однако баронесса Лундберг боготворит государыню и никогда не пойдет на такую низость. Что-то здесь не вяжется, ежели предположить, что безделица украдена по ее приказу. И у кого Журавский, черт возьми, тебя слямзил?» – убирая в стол брошь, в очередной раз задавался вопросом Сергей.

Глава 18. Алиби пана Станислава

Поскольку предварительное следствие по линии Окружного суда вел Чаров, координируя работу чиновника Сыскной полиции, он подумал, что будет лучше, если тот первым допросит Ржевуцкого. «А уж потом подключусь я», – отправился на Большую Морскую судебный следователь.

– Значит, без лишних предисловий спросить поляка, что он делал в день убийства Князя, а насчет главной подозреваемой, в смысле, его супруги, не говорить вовсе?

– Именно так, господин Блок. Имя его жены не должно никоим образом всплывать во время вашей беседы. Допрос Ржевуцкой проведем позднее, сейчас не время, – Чаров не стал распространяться о «политических» претензиях к польской чете и связанных с ними видах хозяина Белого кабинета. – Меня интересует, какое впечатление произведет на него ваш вопрос. Причем даже более, чем то, что он скажет в ответ.

– Стало быть, желаете присутствовать на допросе?

– Только незримо, – он выразительно кивнул на тяжелый бархат портьеры.

– Здесь вам будет непокойно, господин коллежский асессор. Для подобных надобностей у нас имеется особенный кабинетец, где можно наблюдать допрашиваемого с комфортом и без риска себя обнаружить, – с этими словами Блок подошел к устроенному в стене книжному шкафу и отворил створки. Небольшая комнатка с одиноким стулом посредине открылась взору Сергея. – Стул поставим против дверцы фальшивого шкапа, и через отверстия в книжных корешках, здесь приклеенных, будете наблюдать допрашиваемого. Кстати, мы его увековечим. Скоро придет фотограф и сделает дагерротип Ржевуцкого.

– Превосходно, господин Блок, – заняв стул, Чаров примерился к потайным глазкам. – Только усадите его точно лицом к шкапу. Мне нужно видеть физиономию поляка, когда вы объявите о смерти Журавского и обстоятельствах обнаружения его тела. Заключение врача из Мариинской больницы присовокупите и про найденный ремингтон под ковром спальни не забудьте, – касаясь пальцами книжных корешков и убеждаясь, что они настоящие, пояснял судебный следователь.

– Стало быть, факт половой близости с подозрительной старушкой тоже упомянуть?

– Всенепременно, господин Блок! Причем подчеркните особо, что оную хромоногую дамочку с вуалькой вы за действительную старушку, да в придачу калечную, принимать решительно отказываетесь.

– Тогда и портрет ее вами начертанный ему показать?

– С портретом повременим, хотя… – Чаров задумался. – Пусть у вас в бумагах али в ином каком месте на виду находиться будет, дабы он его приметил, но вы сами о портрете – молчок.

– Однако ж, коли он рисунок увидит, может спросить, кто это.

– Обскажете, как дело было, и вся недолга. Изображенная на рисунке дама была при Журавском в «Знаменской» гостинице в день его убийства, швейцар ее хорошо запомнил, и с помощью художника, кой для подобных надобностей у вас в полиции завсегда имеется, получили ее портрет.

– Ловко! – восхищенно бросил полицейский чиновник.

– И вот еще что, – Сергей поднялся со стула и, водрузив его на прежнее место, вернулся через фальшивый шкаф в кабинет. – Надо дать ему понять, что вам известно нечто о его племяннике-студенте.

– Том самом, кто был арестован вместе с Нечаевым в мае и провел пару деньков у нас в арестантской?

– Совершенно верно, его фамилия Лиховцев. Спросите Ржевуцкого, не замечал ли он каких странностей в поведении племянника. Вероятно, он изобразит непонимание, а вы сделайтесь для него в ту минуту не полицейским чиновником, а заинтересованным частным лицом, эдаким доброжелателем, ежели угодно. Объявите ему по-дружески, дескать, вам известно, что студент взят на заметку политической полицией и любое новое подозрение на его счет может записать юношу в число неблагонадежных, что неизбежно отразится на будущности молодого человека и поставит под сомнение его пребывание в Императорском университете.

– Разумеется, я все так и сделаю, господин судебный следователь, однако оные вопросы сподручнее вам самолично обсудить с допрашиваемым.

– Кабы мне выйти из вашего тайного кабинета в коридор, а после преспокойно зайти и непринужденно вступить в беседу…

– К сожалению, дверь в коридор не предусмотрена, по причине секретности оного кабинета.

– В таком разе, успеется, допрошу его позже, и может быть вместе с Ржевуцкой. Да, узнайте у поляка, приезжал ли к ним в Варшаву Лиховцев, и коли приезжал, куда далее проследовал. И, наконец, последнее. Согласно отчету агентов наружного наблюдения Ржевуцкий привез из Белокаменной некий поместительный футляр темной кожи. Спросите его о нем.

– Но тогда он удостоверится, что за ним следят!

– Не за ним, а за его племянником-студентом. Ржевуцкий прибыл с поезда на извозчике с оным футляром в дом, где квартируют Лиховцевы. А посему наблюдающие за студентом агенты обратили внимание на его приезд и бывший при нем багаж. Футляр бросается в глаза, так что не удивительно, что он запомнился филерам.

Из допроса пана Станислава, который Чаров во всех деталях наблюдал из своего укрытия, он сделал вывод, что тот не причастен к убийству Князя. «Или он артист первостатейный и одновременно законченный негодяй и мерзавец, или я никудышный физиогномист, хотя дагерротипный портрет свой он позволил сделать с большой неохотой. Лишь уверение Блока, что таков порядок, заставило его подчиниться», – размышлял по дороге на Галерную улицу судебный следователь. Известие, что Журавский убит, было явно в новизну Ржевуцкому, и Сергею показалось, что тот даже вздрогнул, когда Блок сообщил о его смерти. Пикантно-постельные детали обнаружения трупа Князя, приправленные заключением лекаря из Мариинской больницы, Ржевуцкий слушал вполуха и, казалось, не обратил на них должного внимания. Смерть Журавского опечалила его куда более.

«Очевидно, слухи об убийстве в „Знаменской“ гостинице, широко циркулирующие по столице, обошли его стороной, а ежели нет, он никак не связывал личность убитого марвихера по кличке Князь со своим знакомым Журавским. А племянничка своего аки лев защищал! Напрочь отмел измышления господина Блока на предмет политической неблагонадежности студента. Зато про поездку семейства Лиховцевых в Европу обстоятельно обсказал. Стало быть, они не только Варшаву, но и Всемирную выставку в Париже посетили, а обратной дорогой на водах в Баден-Бадене побывали».

Что касается засунутого между бумагами портрета, Блок разыграл настоящий спектакль, достойный подмостков провинциального театра, правда, при этом вышел за рамки инструкции Чарова. Когда разговор затронул тему политической благонадежности студента Лиховцева, полицейский чиновник начал оживленно жестикулировать и невзначай задел рукой стопку бумаг, коя в одночасье разлетелась по столу, и портрет жены предстал взору Ржевуцкого.

– Прошу простить мою неловкость, – с сожалением воскликнул Блок, став суетливо собирать бумаги и складывать их обратно в стопку.

Поляк понимающе кивнул и отвернулся, делая вид, что содержимое стопки его мало интересует. Но Чаров явственно видел, что тот узнал изображенную на портрете женщину и заметно обеспокоился. И тут Блок поддал жару. Взяв рисунок, он пристально посмотрел на него и, указывая на изображение пальцем, печально изрек:

– Вот, кстати, кто может пролить свет на обстоятельства гибели Журавского. Да где ж ее нынче сыщешь? В бега, ясно дело, дамочка подалась, – тряся портретом перед носом Ржевуцкого, с усталой обреченностью заявил он. У поляка чесался язык спросить, вся его мимика говорила за то, но он сдерживался и только нервно потирал лоб, тогда как Блок продолжал играть свою роль.

– Представляете, эта особа сопроводила покойного в гостиницу, поднялась к нему в нумер, а после состоявшейся близости, взяла да и застрелила, – не постеснялся шокирующих подробностей он.

Лицо Ржевуцкого покраснело, он закашлялся и, не глядя на полицейского чиновника, хриплым голосом бросил.

– Коли я не задержан и у вас ко мне нет более вопросов, я бы желал откланяться.

– Разумеется, господин Ржевуцкий, идите. До выхода вас сопроводят.

«А господин Блок тот еще артист», – сосредоточенно хмыкнул Сергей и вышел из пролетки. Поскольку Ржевуцкий указал на адрес редакции журнала «Вестник Европы», куда принес рукопись в день убийства Князя, Чаров пожелал немедленно проверить его алиби, а заодно, не маскируясь под потенциального автора, как он планировал ранее, присмотреться к фабрикаторам новостей уважаемого журнала.

– Стало быть, господин Стасюлевич, вы подтверждаете, что означенный Ржевуцкий побывал у вас в редакции 23 сентября.

– Подтверждаю, господин судебный следователь. Мы ведем журнал учета поступающих к нам рукописей. Извольте убедиться, – поднес он раскрытую разлинованную тетрадь к глазам Чарова, и тот прочитал следующее: «Сентября 23-го дня принята для ознакомления статья господина Ржевуцкого „Между молотом и наковальней. Французские интересы в русской Польше“, кою автор самолично доставил».

Число и подпись были прописаны разборчиво и сомнений не вызывали.

– Что ж, благодарю вас, однако ж на предмет точного времени доставления оной статьи, вероятно, вы не укажете.

– Ошибаетесь, господин судебный следователь. Минута в минуту, разумеется, не скажу, но с большой долей вероятия могу утверждать, что господин Ржевуцкий приезжал с супругой в пятом часу пополудни, поскольку в это время мы ставим самовар и чаевничаем. Устраиваем по английской традиции эдакий файв-о-клок. Так как они люди новые и с нашими порядками не знакомы, я принял от них рукописи, после чего пани Ржевуцкая заторопилась уходить, а ее супруг задержался надолго.

– Госпожа Ржевуцкая тоже литераторствует или сопровождала мужа?

– Статью о женском вопросе в журнал принесла. В будущем нумере она выйдет, а вот с трудом господина Ржевуцкого наш сотрудник долго колдовал, и автор должен с его правками ознакомиться. Даже название его статьи мы вынуждены исправить. «Русскую Польшу» на «Царство Польское», инако его труд по цензурным резонам свет едва ли увидит. Вот, кстати, на следующей странице подпись его супруги проставлена, – отчеркнул ногтем затейливую подпись полячки главред.

– Итак, госпожа Ржевуцкая, долго у вас не пробыв, вскоре уехала, а ее муж? – глянул на подпись Катаржины Чаров.

– До позднего вечера просидел. Ушел от нас часу… – главред посмотрел на заглянувшую в редакционную комнату супругу.

– Верно, в десятом, Миша, – с готовностью отозвалась мадам Стасюлевич и была тотчас представлена судебному следователю. – Господин Ржевуцкий отличный рассказчик и быстро нашел общий язык с нашим постоянным автором и частым гостем адвокатом Спасовичем. Оба поляки… ну, вы понимаете, темы для разговоров находить не пришлось, жаль только…

– Жаль только, что обстоятельства вашего к нам визита, господин Чаров, весьма огорчительные. Ужасная гибель господина Журавского глубоко опечалила нас, – подхватился вслед за женой издатель, и его глаза часто заморгали.

– Он состоял в ваших авторах? – не мог скрыть своего удивления Сергей.

– О, нет! У него имелись иные таланты. Он умел дружить и не раз доказывал это, – искренне сожалел о понесенной утрате издатель. – Однако какое отношение может иметь господин Ржевуцкий к его смерти? – наконец до него дошел смысл вопросов судебного следователя.

– Ровным счетом никакого, господин Стасюлевич, но в связи с этим делом вынужден проверять недавно прибывших в столицу поляков, таково распоряжение начальства, – с сокрушенным лицом бодро соврал Чаров.

Глава 19. Семейные проблемы пани Катаржины

– Тебе известно, что Константина убили? – спросил пан Станислав, едва появившись в передней.

– По городу ползут какие-то слухи об убийстве в гостинице, но что это Константин, откуда ж мне знать? – попыталась всхлипнуть Катаржина, и ее глаза наполнились слезами.

– Меня допрашивали в полиции, и полицейский офицер интересовался, что я делал в день убийства Кости.

– Тебя? Допрашивали? – опустилась на диван Катаржина, и в непросохших глазах женщины отразился неподдельный испуг.

– Как далеко зашли у тебя дела с Казиком? – не отвечая на вопрос, обдал ее ледяным взглядом пан Станислав.

– Что ты говоришь? Как ты мог подумать такое?! – трагически заломила руки Катаржина. – Я отношусь к нему как мать и даже в мыслях ничего подобного не имела, – ее глаза в одночасье высохли и теперь полыхали праведным гневом. – И при чем здесь полиция?! – шурша кринолином, она металась по комнате.

– Зачем ты втянула мальчика в нашу борьбу? – вопрос мужа спас Ржевуцкую. Еще чуть-чуть, и она бы выдала себя.

– Мальчик уже не ребенок, Стась, – овладев собой, с явным облегчением произнесла Катаржина. – И вправе принимать собственные решения. Я уж толковала об этом. Это во-первых. А во-вторых, он дружен с инженером Кройцем, кой занимается поисками новой, в разы разрушительнее обыкновенного пороха, взрывчатки. Достаточно одной бутыли или банки из-под керосина, и с царем будет покончено.

– Стало быть, этот Кройц посвящен в нашу тайну? – на сей раз испугался пан Станислав.

– Ни в коей мере, Стась. Инженер служит в конторе строителя железных дорог Полякова, и тот поручил ему разработать безопасную для строительных надобностей взрывчатку. Кройц давно экспериментирует с нитроглицерином, а Казик подвизался у него на правах добровольного помощника и стал вхож в лабораторию инженера, куда, между прочим, остальным смертным дорога заказана, – с победным видом сообщила женщина.

– Но ты ничего мне об этом не рассказывала.

– Ты уехал в Москву, а Казику поручили написать реферат о взрывчатых веществах, он и вспомнил о бывшем ученике своего отца Кройце, – теперь уже Катаржина с нескрываемым осуждением посмотрела на мужа.

– Но как Казик изготовит бомбу?

– Подробностей не знаю, главное – запал, а саму бомбу, как он объяснял, изготовить не трудно. Казимир присутствовал при экспериментах Кройца на его даче, где устроена лаборатория, и видел технологический процесс своими глазами. Они вместе с инженером подготовили небольшую бомбу и взорвали ею заброшенный сарай на отдаленном пустыре. Казик рассказывал, от сарая ничего не осталось, взрыв разнес его в щепы.

– Отчего вчера ничего не сказала? – с трудом переваривал услышанное сбитый с толку Ржевуцкий.

– Ты же домой не спешил и пришел не ко мне, к тоскующей жене, а изволил откушать гуся у Зоси!

– Сестра чуть ли не силком затащила меня, неловко было отказываться, да и гусь как раз подоспел. Был с пылу с жару, – одно напоминание о съеденной птице вызвало сильное слюноотделение у пана Станислава, он задвигал языком, его кончик коснулся язвы на нёбе, и ему показалось, что она увеличилась в размерах. «Надо попросить Зосю узнать у Казимира, читает ли у них лекции Пирогов», – вспомнил о совете доктора Захарьина он.

– Могли бы и меня на гусика пригласить! – притворилась обиженной Катаржина, с невольным ужасом вспоминая, как спешно выталкивала голого Казика на черную лестницу.

– Зося была чем-то озабочена и желала по-родственному поговорить. Сестра боится за сына и умоляла меня ни во что его не втягивать. Хотя лично она, в противоположность моему зятю профессору Лиховцеву, втайне разделяет наши взгляды.

– Неужто и разделяет! – в деланой аффектации воскликнула Катаржина.

– Так или инако, Зося просила за Казика, и я ей обещал, – безапелляционным тоном изрек пан Станислав.

– Как посмотрю, не спросясь мнения Казимира, за него уже все решили, – изобразила искреннее негодование Ржевуцкая. – Строим планы на корчмаря без корчмаря!

– Вопрос закрыт и обсуждению не подлежит, Китти, – впервые обратился к жене по имени он. – Тем более, в Сыскной полиции о чем-то догадываются, во всяком случае, тот, кто со мной беседовал, спросил между делом о Казимире. Дескать, не замечал ли я нечто странного в его поведении.

– Ну, а ты?

– Объяснил, что ничего предосудительного в жизни моего племянника нет и быть не может. Молодой человек превосходно учится и поглощен наукой, однако не это главное.

– Говоришь загадками, Стась.

– За Казиком следят. Их офицер проговорился. Не о самой слежке, естественно, но он спросил меня о футляре, кой я привез из Москвы. А это значит…

– Что за домом следят, – побледнела Катаржина.

– Я дал слово Зосе и попрошу тебя, Китти, оставить племянника его семье и учебе. Опыты Кройца весьма любопытны и, хочется верить, не менее многообещающи, однако у меня припасена штука получше инженеровой бомбы, – с этими словами пан Станислав скрылся в кабинете и вернулся с подарком купца Кокорева.

– Какая прелесть! – взяв в руки винтовку, она прильнула к трубе телескопического прицела и, наведя его на улицу, проводила следовавшего по тротуару прохожего, а потом пассажиров ехавшей в сторону Большого проспекта пролетки. – Плечо затекает, да и руки немеют. Держать не сподручно, тяжела больно!

– Не для нежных женских ручек оное ружьецо предназначено. Это тебе не револьвер, Китти, хотя и он представлялся кой-кому тяжелым, – усмехнулся Ржевуцкий, вспоминая, как жена прятала ремингтон в бурдалю и маскировала его цветами. – Порядка девяти с половиной фунтов сама винтовка, плюс труба телескопического прицела. Фунтов на десять или близко к тому выйдет. На кабанью охоту собирался, вот купец мне ружье и подарил. Наверное, сейчас жалеет, а тогда весел и пьян был, море по колено.

– Предполагаешь этим ружьем до нашей цели достать?

– Коли полиция не воспрепятствует, – сурово глянул он на супругу.

– Да-да, полиция… – машинально повторила Катаржина. – Ты так и недорассказал мне, – чувство страха вернулось к ней, и, положив винтовку в футляр, она уселась на стул, готовая отразить атаку.

– Сыскная полиция связывает нас обоих с убийством Кости, – поднял глаза на жену Ржевуцкий.

– Но какие у них доказательства?

– Если бы оные имелись, нас бы давно арестовали, – продолжал пристально смотреть на жену пан Станислав.

– Ты что-то мне не договариваешь, Стась.

– У них имеется твой графический портрет, Китти, – начал издалека Ржевуцкий.

– Мой портрет?!

– В полиции, помимо фотографа, имеется художник, который зарисовывает портреты со слов очевидцев, – вспомнив о собственном снимке, досадливо поморщился он. – Швейцар «Знаменской» гостиницы видел тебя в компании с Константином в день его гибели. А коли сюда прибавить обстоятельства обнаружения его тела, обнаженного и лежавшего застреленным поперек кровати… – не стал продолжать он.

– Абсурд.

– В полиции полагают, что между вами состоялась физическая близость, после чего ты застрелила Костю и покинула гостиницу.

– Матка Боска, какой чудовищный бред! – ставшие иссиня-черными глаза Катаржины топили в себе мужа, и он невольно отвел взгляд. – А теперь послушай меня, Стась. Когда мы принесли наши статьи к Стасюлевичу, я не стала там задерживаться, а ты остался на чай и явился в тот день поздно, я уж спать легла.

– Я превосходно помню тот вечер. В редакцию пришел пан Спасович, адвокат, и мы приятно побеседовали. Потом к нам заглянул господин Пыпин, тот самый кузен известного Чернышевского, и мы снова пили чай, много спорили, и я здорово засиделся.

– Так вот, – наконец она дождалась, когда муж покончит с воспоминаниями. – Оказавшись на Галерной улице, я увидала приближавшуюся карету и думала ее остановить, как поняла, что экипаж занят. Каково же было мое удивление, когда я признала в той карете Константина, выглядывавшего из-за окошка. Велев извозчику остановиться и справившись, куда меня отвезти, он изменил свой маршрут, и мы покатили к Николаевскому мосту. Перед самым мостом нам встретился его знакомый, весьма чем-то озабоченный. Костя переговорил с тем господином, а когда вернулся в экипаж, объявил, что ему надо по неотложному делу в «Знаменскую» гостиницу, а после – он в моем распоряжении. Ты же помнишь наш уговор. Коли Константин готов не на словах поддержать Польское Дело, необходимо его привлечь.

– Помню, Китти, помню.

– Я решила сопроводить его до «Знаменской» и, как он освободится, переговорить с ним на оный предмет.

– Ну, и…?

– Костя сказал, что держит нумер в этой гостинице, и мы поднялись к нему. Во избежание недоразумений я подумала представиться для персонала пожилой особой и, будучи в карете, надела парик, кой мы купили утром в модной лавке «Пассажа» перед визитом в редакцию.

– А потом? – сгорал от нетерпения Ржевуцкий.

– Он согласился нам помогать, и я ушла. Вернее, ушла прихрамывающая дама в летах. Получилось довольно натурально. Проявив участие к моей хромоте, коридорный дал руку и сопроводил меня в вестибюль. Ну, а дальше наняла извозчика да домой прикатила.

– И это все? – с тайной надеждой, что его честь осталась незапятнанной, радостно воскликнул пан Станислав.

– Коли не веришь, можешь полюбопытствовать у коридорного. Полагаю, он вспомнит прихрамывавшую даму, кою провожал до вестибюля, – с виртуозной ловкостью вывернулась из опаснейшей ситуации Катаржина. Однако неосознанное беспокойство никуда не исчезло и терзало полячку последующую ночь.

«Коли меня могли запомнить служащие гостиницы, то отчего полиция заинтересовалась Станиславом? Ведь допросили его, а не меня? Хотя в полиции не связывают имеющийся у них портрет со мною, правда, пока не связывают. Или та случайность в кабинете полицейского офицера вовсе не случайность, и портрет его стараниями намеренно попал на глаза мужу», – сон решительно не брал Катаржину, и, накинув капот, она вышла в гостиную и закурила, пуская дым в приоткрытое окно.

«А с Казиком надо заканчивать, раз можно использовать эту замечательную винтовку с большой дистанции. Стась отличный стрелок, и бомба уже не понадобится, да и револьвер ни к чему. Или… нанять маленькую квартирку с удобной кроваткой да продолжить наши утехи», – мучилась сомнениями женщина, и сладостная томность поддернула ее взор.

Сомнениями мучилась не одна Катаржина. Узнав на допросе у Блока про найденный под ковром номера Журавского ремингтон, Ржевуцкий взялся проверить наличие своих, провезенных с приключениями револьверов, спрятанных в потайном отделении бюро. Обе пистолетные коробки лежали на месте, и поочередно он отворил их. К своему удивлению, в ящике, где лежал кольт, он не обнаружил коробки с патронами.

«Может, я забыл ее вытащить из кармана сюртука и положить обратно после визита того наглого жандарма, устроившего обыск у нас в салоне», – инстинктивно похлопал себя по карманам пан Станислав. Взяв пистолет, он проверил барабан, после чего поднес к носу дуло и, не доверяя обонянию, прочистил ствол обернутым ветошью шомполом. Следы нагара на ветоши не оставляли сомнений, что из пистолета стреляли. Он не стал пытать по поводу выявленных несообразностей супругу, решив разобраться с этим вопросом сам.

«А к Пирогову завтра наведаюсь», – свернув трубочкой записку от Зоси, он поджег бумагу и пристально глядел на огонь, пока пламя не обожгло ему пальцы.

Возвращение из Москвы дяди означало для Казимира прекращение регулярных любовных встреч в горячих объятиях страстной тетки, что послужило причиной крайне раздражительного состояния молодого человека. В ту минуту, когда ему пришлось постыдно ретироваться из ее теплой постели на черный ход, он был готов растерзать пана Станислава. Когда же студент появился дома и, выслушав прозрачные намеки матери насчет недостающих предметов своего гардероба, столкнулся с дядькой вживую, его нервы не выдержали, и он выскочил из квартиры как ошпаренный. Первым желанием было объясниться, но обещание Катаржине ни под каким видом не делать этого, а также довлеющий груз их общей тайны надежно запечатали рот молодому человеку.

Оказавшись на улице, без всякой цели он двинулся к Большому проспекту, когда услыхал, что его окликают. Подняв глаза, Казимир увидал готовую повернуть к набережной коляску, в коей сидел улыбавшийся Кройц.

– Что-то совсем меня позабыли, Лиховцев. На Аптекарский уж неделю глаз не кажете. Неужто наш последний эксперимент так испугал вас или реферат свой поди дописали?! – напомнив об уничтожении сарая, упрекнул его инженер.

– Ни в коем разе, господин Кройц. Готов хоть завтра к вам ехать, просто… э-э-э домашние обстоятельства мне весьма не сопутствовали, – не сразу нашелся с ответом Казимир.

– Что ж, милости прошу, непременно приезжайте опосля классов. Завтра поутру на дачу возвращаюсь. Еду кое-что для продолжения опытов взять. Привет Андрею Николаевичу и нижайший поклон матушке, – бросил на прощание инженер, и коляска покатила дальше.

Глава 20. Поручения для Шныря

– Стало быть, свободное время учитель Закона Божия посвящает чтению запрещенной литературы? – вопросил филера Чаров, пригласив агента для доклада в портерную. «Пусть пивка хлебнет да закусит малость, а то всякий день на ногах», – рассудил Сергей, принимая кружки от буфетчика.

– Лекции в университете, как вольнослушатель, тоже посещает, однако компаний не водит, ни к кому из студентов на дом не ходит и к себе в гости не зовет, окромя одного, кой у него, кажись, квартирует. Дворник по причине недостаточного знакомства с Нечаевым сказать на оный предмет наверняка не может, – сдувая пену, с наслаждением сделал большой глоток Шнырь. – И вот что любопытно, ваше высокоблагородие, – рыжие глаза филера загорелись лукавством. – Лиховцев к нему приходил, да ретировался больно скоро, весь из себя растрепанный и пунцовый. Сдается, Нечаев не пожелал с ним разговоры говорить, а может и того хуже, с лестницы спустил.

– Насчет лестницы, это вряд ли, хотя… – хмыкнул судебный следователь. – Все ж таки весьма странно, что товарища своего он столь неприветливо встретил. Может, обиду какую на студента затаил али в новом деле, ежели допустить, что тот ему таковое предложил, участвовать отказался, – недоумевал Чаров.

– Затруднительно судить, что у них на уме, ваше высокоблагородие, однако ж книжки свои богомерзкие нигилист прочтет и как пить дать, с Лиховцевым али без него, за бузотерство возьмется.

– Так и доложу его высокопревосходительству. Считаю, дальнейшее наблюдение за Нечаевым можно прекратить и самое время вернуться к Лиховцеву, ибо к Ржевуцким филеры от господина Блока уже приставлены. Помнится, одного из них ты срисовал. А как твой ученик, выздоравливает?

– Дык завтра его думал проведать, ваше высокоблагородие. Дохтур сказывал, на поправку Фролка идёть. Полагаю, валяться на больничной койке зазря не станет. Больно уж ревностен к нашей службе малец. А что конфуз на Аптекарском возле того сарая приключился, во всем себя винит и об одном возвращении в службу помышляет.

– Коли Фрол действительно на поправку пошел и задерживаться в больнице не намерен, пусть обратно под твое крыло идет да науку наблюдательную постигает, – Чаров понял, куда клонит Шнырь. – Кстати, как тебе новый, от Якова Петровича филер?

– Наблюдательный агент, командированный господином Мерзликиным, хоть и похужее Фрола оказался, а дело свое знает, однако ж, когда малец из больницы возвернется, мне сподручнее с ним быть.

– Вижу, прикипел ты к парню. Стало быть, когда Фрол вернется, того филера отпускай, а завтра последний денек за Нечаевым понаблюдай и, ежели ничего подозрительного не заметишь, за Казимиром Лиховцевым начинай сызнова ходить.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие!

– У меня к тебе одно дельце нарисовалось, кое не хочу агентам Сыскной полиции доверять да господина Блока своими просьбами обременять. Надо бы разыскать извозчика, отвозившего Ржевуцкую от редакции «Вестника Европы» в день убийства Князя, и выпытать у него, немедля ли она в «Знаменскую» подалась, и ежели немедля, то где с Князем повстречалась, поскольку они вместе в гостинице объявились.

– Исполню в лучшем виде, ваше высокоблагородие, даже не сумневайтесь, – с горением во взгляде отрапортовал филер и стал кивать в глубину зала, привлекая внимание судебного следователя.

Повернув голову, тот увидал прелюбопытнейшую картину. Держа в руках наполненные доверху кружки, за свободный стол уселся Лиховцев и с непередаваемо мрачным выражением лица принялся хлебать пиво, тогда как наблюдающий за студентом филер, тот самый, о ком они сейчас толковали, расположился за столом во втором зале портерной.

– Никак приезд дядьки подпортил настроение студенту, – перестав кивать в сторону Казимира, ехидно заметил Шнырь.

– Вполне допускаю, однако нам лучше убраться, – произнес Сергей, предполагая, что Лиховцев мог запомнить его во время допроса в Сыскной полиции в мае[43]. – Первым выйду я, ну а ты минут через пять, – запахнувшись в шинель, Чаров стал выбираться из прокуренного помещения. Шнырь тем временем допил свое пиво и, наблюдая украдкой за Лиховцевым, спустя считанные минуты проследовал за судебным следователем.

Переговорив с Кройцем, Казимир захотел уединиться в портерной, дабы обдумать сложившуюся ситуацию. Он надеялся, что неожиданное возвращение пана Станислава не помешает их отношениям с Катаржиной, однако ненавидящий взгляд женщины и неистовое желание избавиться от него больно ранили молодого человека и неотступно стояли перед глазами.

«Конечно, ей, как замужней даме, подобное разоблачение может сильно повредить, тем паче матушка догадывается о нашей связи, но куда подевалась эмансипированная, свободная от предрассудков и условностей брака натура Катишь?» – не мог найти вразумительного ответа он. То, что опытная в телесной любви и жадная до подобных утех полячка, воспитанная на французских извлечениях из «Камасутры»[44] и «Метафизике половой любви»[45], попросту воспользовалась им, категорически отвергалось Лиховцевым. Молодой человек безуспешно искал объяснения происшедшей в поведении любимой женщины метаморфозе, пока буфетчик не тронул его за плечо и, нагнувшись к самому уху, не прокричал о закрытии заведения.

Вернувшись на квартиру, Чаров долго соображал, как ему выстроить допрос Ржевуцких. Он решил устроить им очную ставку, но его мысли то и дело перескакивали на личность покойного Князя, и он не мог сосредоточиться на ясновельможной чете.

«Со слов Блока, подельник Журавского Ванька Решетов показал, что тот с важной дамой якшался. А вдруг эта та самая особа, кою Князь собирался встретить на Николаевском вокзале и по этому случаю просил коридорного себя разбудить? О том и запись в его блокноте имеется: „Инок Тать. Ник. вок. Вт. 24 сентября“, ежели за сокращением „Инок Тать.“ действительно некая инокиня Татьяна скрывается. А может вовсе ни некая, а известная в свете дама, решившая на время спрятаться от мирских глаз в обители», – вспомнил о чудаковатой и не в меру эксцентричной графине Закревской Сергей.

Как натасканный охотничий пес, он учуял добычу и теперь упорно продирался по петлявшему по чащобам непроходимого леса следу.

Глава 21. Герои и любовники

Пирогов благосклонно воспринял просьбу пана Станислава и, удалившись в пустующую аудиторию, осмотрел его рот.

– Диагноз, поставленный вам профессором Захарьиным, вынужден подтвердить. Касательно хирургического вмешательства: иссечь язву не составит большого труда, но гарантировать излечение в результате подобного вмешательства я не возьмусь, – смотря в глаза Ржевуцкому, сообщил он.

– Стало быть, операция бесполезна, господин Пирогов[46], – не отводя взгляда, осипшим голосом вопросил пан Станислав.

– Многолетняя хирургическая опытность научила меня, что подобные саркоматозные и раковые опухоли, начинающиеся, как у вас, позади верхней челюсти, к моему великому сожалению, нельзя радикально удалить. Посему прибегнем к консервативно-паллиативному методу, возможно, это приостановит развитие недуга, – попытался успокоить поляка Пирогов и, вырвав из блокнота листок, назначил полоскания, льняные примочки нёба и смазывания язвы коллоидными растворами.

«Значит, шансов на выздоровление мало, вернее, их попросту нет», – прочитал горькую истину в мудрых глазах врача Ржевуцкий и вышел из исторического здания Двенадцати коллегий. «Однако времени у меня всяко довольно», – стиснув зубы, заставил себя приободриться пан Станислав и энергично зашагал к ожидавшему против центрального входа извозчику.

Пока дядя консультировался у Пирогова, Казимир поднялся к Катаржине под предлогом забрать оставленные фуражку и галстук, а заодно разрешить волнующие его проблемы.

– Сегодня еду на дачу к Кройцу и разузнаю, сколько там кизельгура, – теребя отданную фуражку (галстук он запихал в карман шинели), с тайной надеждой всматривался в лицо полячки студент.

– Хочешь попросить у него оной субстанции?

– Попросить, значит, много лишнего объяснять инженеру придется, – передернул плечами молодой человек. – Ежели количество диатомной земли, то бишь кизельгура, на его даче достаточное, незаметно отсыплю себе в жестянку, – он открыл портфель с пустой банкой из-под керосина и продемонстрировал ее Катаржине, – пропитаю его нитроглицерином, благо этого добра в лаборатории вдосталь, да в портфеле спрячу.

– А как быть с запалом?

– С этим я все продумал, главное, установить маршруты передвижений царя и назначить день покушения.

– Но где ты будешь изготавливать бомбу?

– Здесь у вас, – как само собой разумеющееся, произнес Лиховцев. – Дядя же с нами, – искренне удивился он странному вопросу любовницы.

– Стась, разумеется, с нами, но он обещал Зосе не втягивать тебя в разрушительный нигилизм, так твоя мать нашу борьбу окрестила. К тому же мастерить тут бомбу небезопасно. Не исключено, что за тобой ходит хвост.

– Хвост?! Вот еще, – возмутился самим допущением подобного факта Казимир.

– Хвост – не хвост, а всем нам следует остерегаться. Кстати, а вдруг ваша горничная пожалует, али сама Зося ненароком зайдет. Не отворять двери, конечно, можно, но это лишь усилит ее подозрения, – решила закруглить филерскую тему Катаржина.

– Глафира сюда без приказу не сунется, пустые страхи, ну а Зося… – беспечно ухмыльнулся студент и сделал рукой некое кругообразное движение, означавшее полнейшую фантастичность подобного допущения.

– А вот и непустые! – зашуршав платьем, Катаржина вытащила из-под висевшего в передней зеркала свернутый вчетверо лист. – На вот, полюбуйся, чай, почерк знаком тебе.

«Стась приехал с вокзала и остался у меня на гуся. Однако ж Казимир пусть скорее спускается».

– Значит, Зося о нас точно знает, а ежели вездесущая горничная свой любопытный нос в оный листок сунула, тогда и Глафира, – обескуражено проронил молодой человек и вернул записку.

– Мне она теперь ни к чему, для тебя хранила, – скомкав бумагу, Катаржина подожгла ее в пепельнице. – Так что свидания наши придется отложить, да и недосуг ноне этим заниматься.

– Не любишь ты меня! – нервно сфальцетил Казимир и поднял на Ржевуцкую исполненные отчаяния глаза.

– Но, Казик, рассуди сам, – положила на плечи молодому человеку свои нежные руки Катаржина. – Во-первых, Стась здесь; во-вторых, Зося все знает и может в любую минуту заявиться, коли тебя дома не найдет; а в-третьих, ты сам уж сказал. Нужно отследить маршруты следования царя, а это займет мое время.

– Можем встречаться и не здесь, однако ты знаешь, я готов завсегда объясниться с ним. Да хоть сегодня, буде пожелаешь! Да и… – осекся на полуслове молодой человек. Чувственные губы Катаржины запечатали его уста, и неукротимая волна желания заставила забыть обо всем.

– Стало быть, нанимаю квартиру в меблирашках. Мы ведь еще сорок поз из твоей чудесной «Камасутры»[47] не испытали.

– А ты горазд считать! – со смехом отозвалась Ржевуцкая, поправляя кринолин и убирая перед зеркалом рассыпавшиеся волосы. Она решила оставить все как есть и не отказывать себе в удовольствиях со столь пылким и жадным до новых ощущений любовником.

На этот раз Чаров ожидал Шныря в кухмистерской, уговорившись с агентом, что тот приведет с собой сбежавшего из больницы Фрола.

– Значит, когда в сарай вошли, торчавший из банки шнур инженер поджег и тотчас со вторым человеком, что помоложе, наружу выскочил, а ты, мил человек, дальше ворон считал!

– Так оно и было, ваше высокоблагородь. Тока я ворон не считал. Есть за мной грех, на шнур тот искрящийся засмотрелся, аки маленький фейерверк он горел, а тут и рвануло…

– А тут большой фейерверк учинился! Я уж говорил господину Шнырю, – кивнул на агента судебный следователь. – Должен молиться на тех рыбачков, что тебя к фельдшеру отвезли, а уж он первую помощь оказал да в больницу тебя определил. Считай, боевое крещение ты получил. Стало быть, служить далее желаешь?

– Желаю, ваше высокоблагородь, – тряхнул русой головой Фролка.

– Раз так, будешь сызнова за студентом ходить, только уже не в одиночку, а в компании с господином Шнырем, дабы на практике премудростям наблюдательной науки обучиться и куда не надо нос не совать. А теперь обожди господина Шныря на улице, а мы с ним малость потолкуем.

– Рвется в бой парень, – усмехнулся Чаров, провожая взглядом удалявшуюся спину Фролки.

– Еще как рвется, ваше высокоблагородие! Ежели допрежь не убьют, как он в силу войдет да опытности наберет, добрый из парнишки филер выйдет.

– Типун тебе на язык. Дай бог, не убьют, а конфуз на Аптекарском он на всю жизнь запомнит.

– Нашел я человечка, кой дамочку в «Знаменскую» гостиницу с Галерной улицы отвозил, – победно улыбаясь, сообщил Шнырь.

– Вот те на-а-а! Не ожидал, что так скоро его сыщешь, – восхитился находчивостью агента Сергей.

– Вез тот возчик одного барина, по приметам – вылитый покойник, в смысле Князь, на Галерную улицу с Поварского переулка. А как подъехал к нужному месту, барин его, в смысле Князь, увидал на улице, против парадной, где редакция того журнала, молодую даму, коя ему знакомой оказалась. Позвал он ея в карету, и они к Николаевскому мосту покатили. Перед мостом Князь господина одного встретил да с ним переговорил. Ну, а опосля они с дамой той уже не на Осьмую линию Васильевского острова, куда ранее кучеру ехать приказали, а прямиком в «Знаменскую» гостиницу проследовали.

– Ясно-ясно, – протянул Чаров, не сводя глаз с жуликоватой физиономии филера. – Ну, а что дальше-то приключилось? – он догадался, что это не полный рассказ.

– Молодая дама та, коя здоровая на обе ноги в экипаж села, в одночасье в хромоножку седую обратилась.

– Стало быть, Ржевуцкая в карете парик, что при ней оказался, надела, а для натуральности еще и хромать зачала.

– Кучер чуть с козел не свалился, такое увидав, да тут Князь ему целковый отвалил, он и укатил радостный восвояси.

– Молодец, Шнырь! – от души похвалил судебный следователь. – Теперь вот что, – вмиг посерьезнел он. – Скажешь Фролу, дабы завтра у дома Лиховцевых непременно был и со студента глаз не спускал.

– Дык, лучше прямо щас, с ночи и зачнем, ваше высокоблагородие?

– Он же только из больницы, поди еще дома не побывал, да и тебе отоспаться не мешает. Все ж таки поторопились мы присланного от господина Мерзликина агента отпустить, – искренне пожалел Чаров.

– Мне с Фролом куда ловчее, да и на кой он щас сдался?

– Ладно, на кой, – неосознанное беспокойство охватило судебного следователя.

– Тогда завтра в шесть, ваше высокоблагородие? – с энтузиазмом вскинулся Шнырь и после рассеянного кивка Сергея покинул кухмистерскую.

От Пирогова пан Станислав отправился в аптеку Пеля на Седьмой линии, где заказал то, что ему предписал хирург. Домой решительно не хотелось, и, отпустив извозчика, он зашел в «Золотой якорь», благо ресторан находился против аптеки. Экспериментировать с коктейлями и охотой на «бурого медведя» Ржевуцкий воздержался и, заняв стол у окна, скромно заказал полуштоф водки, белужью икру, крепкого бульону да расстегаи с мясом. Выпив под икру косушку из графина и умяв под бульон расстегаи, он потребовал себе семги, решив под нее добить полуштоф. Потянувшись к графину, пан Станислав бросил случайный взгляд на улицу, где увидал фланировавшего по тротуару господина хлыщеватой наружности, коего приметил еще в коридорах университета.

«Любопытно, каким ветром занесло этого дешевого жуира в священную обитель науки? – в ту минуту удивился он. – И вот теперь эта рожа вновь нарисовалась. Неужели за мной хвоста пустили!» – неприятное открытие кольнуло в боку и заставило выпить водки, не закусывая. «Коли это шпик, он и дальше за мной увяжется», – подумал Ржевуцкий, доедая семгу без всякого аппетита, тогда как хмель, начавший его понемногу брать, выветрился без остатка.

По пути на квартиру хлыщеватый тип пропал из виду пана Станислава, и он успокоился. «Опосля подобных вердиктов светил медицины и не такое пригрезится», – заходя в парадную, заключил поляк. Поднимаясь по лестнице, он глянул в окно. На противоположной стороне улицы остановилась карета, из которой никто не выходил, притом возница невозмутимо восседал на козлах и не проявлял признаков беспокойства. «Должно быть, ожидает кого-то», – потянул за сонетку он, продолжая наблюдать за экипажем. Ему показалось, что сидевший на козлах повернул голову и кому-то внимает, хотя рядом не было ни души. «Значит, кучер слушает того, кто внутри кареты», – прикинул Ржевуцкий.

– За нами следят, Китти, – не разуваясь, он подбежал к окну. – Видишь тот экипаж?!

– Вижу, и что с того, Стась? – подозревая недоброе, поспешила на зов мужа Катаржина.

– Полагаю, по наши души эта карета.

– Думаешь, там шпик?

– Посмотрим, сколько она проторчит, – обеспокоенно проронил пан Станислав и, вернувшись в переднюю, решил-таки разуться и снять плащ, тогда как Катаржина не спускала глаз с кареты.

– Не уезжает. А может, это за Казиком? – взволнованно предположила Ржевуцкая и задернула портьеру.

– Оденься и прогуляйся до кондитерской, тогда будет ясно за кем. А я понаблюдаю за каретой. Помнится, ты говорила, что по пирожным соскучилась. Только не оборачивайся.

Когда Катаржина, торопливо стуча по торцовой мостовой[48] каблучками-рюмочками, устремилась в сторону Среднего проспекта, а потом, взойдя на плитуар, пошла не так быстро, карета тронулась с места и покатилась вослед…

«Нужно уезжать, и немедля. Игра в кошки-мышки с ведомством Шувалова чревата, а коли это люди из Сыскной полиции, хрен редьки не слаще», – подумал Ржевуцкий и достал деревянные коробки с пистолетами из потайного отделения бюро.

– Это слежка, Китти, так что собирай манатки, завтра уезжаем, – приказным тоном произнес он, когда жена вернулась из кондитерской и, едва скинув туфли, прильнула к окну.

– Но Варшава это та же империя, Стась. Нас там арестуют, как и в Петербурге! – экспрессивно взмахнула рукой Катаржина. Подобный исход был для нее неожидан и явно застал врасплох.

– Каторга в Новой Каледонии, куда упекли несчастного Березовского, покажется тебе раем. На Сахалине куковать да тюремщиков своей красотою ублажать – вот твоя дорога, а мне болтаться на виселице, на Смоленском поле[49], где закончил свою жизнь Митя Каракозов.

– Но наше Дело?! Неужели мы сбежим, так ничего и не… – в неподдельном отчаянии она отшатнулась от портьеры. Нервный спазм сдавил ей горло, и, как выброшенная на песок рыба, она судорожно глотала ртом воздух.

– Выпей воды, – налил из графина Ржевуцкий и, дождавшись, когда жена сделала глоток, продолжал. – Отнюдь, Китти. Ты уедешь в Варшаву, а оттуда в Вену. Напишешь отцу в Лодзь, он тебя без средств не оставит. Я же вернусь и окончу начатое. Так что мои вещички не трогай, свои пакуй.

– Но как, как ты окончишь начатое?! – с усилием прохрипела женщина.

– На Марсовом поле денно и нощно стучат топоры. На берегу Лебяжьей канавки возводят помост, нечто вроде царской ложи, откуда император и его гость, король эллинов Георг, намедни сочетавшийся браком с принцессой Ольгой – дочерью Александрова брата Константина, будут принимать парад гвардии.

– Стало быть, ты задумал…?

– Подстрелю царя, как зайца, во время церемониального марша его гвардейских полков. Уже и дата известна. Высочайший смотр назначен на 25 октября, инако послезавтра, – ровно через пять месяцев со дня неудачного выстрела Антония в Булонском парке, да храни его Матка Боска!

– Но ты не успеешь вернуться к означенному сроку, да и в этой квартире нельзя оставаться ни минуты!

– Квартиру найму по приезду, это мелочи, Китти. Подобным вздором не нужно забивать себе голову. К тому же я знаю, как поспеть к параду, – категорическим тоном заявил пан Станислав и, чмокнув жену, закрылся в кабинете.

На следующее утро чета Ржевуцких в сопровождении супругов Лиховцевых сели в подкатившую к подъезду коляску и отправились на станцию Петербургско-Варшавской железной дороги. Казимир не смог проводить родственников, поскольку ушел в университет непривычно рано.

Глава 22. Смерть филера

– Значитца, в Варшаву подались?

– Служащий билетной конторы на вокзале подтвердил. Профессор, в смысле наблюдаемый, купил два билета первого класса до Варшавы. Наперво спросил второй класс, однако оных билетов в конторе не оказалось, уж раскупили все, тогда он первый класс взял. Агент Хлыщ с ними поехал, ваше благородие.

– Провожал их кто?

– Господин Лиховцев с супругою.

– У Хлыща, поди, денег нет на подобные путешествия, – озабоченно покачал головой полицейский чиновник.

– При мне двенадцать рубликов серебром имелось, так я ему все до последней копеечки отдал, да и у самого сколько-то кредиток, Хлыщ сказывал, в портмоне лежало, – не преминул сообщить о своих финансовых одолжениях филер.

– Багажа много у них?

– Что много, не скажу, ваше благородие. Всё коробки разные да саквояж один. Да! Был при них футляр темной кожи, длинный такой, полагаю, музыкальный струмент какой в нем.

– Зрительную трубу мог подобный футляр содержать?

– Мог, отчего бы и нет, тока разумею, для зрительной трубы великоват он, хотя… – мысленно прикидывал размеры футляра филер, – сгодится и для трубы, ваше благородие.

– А как ты экипаж с лошадьми без призора бросил, умыкнуть ведь могли? – удивился неожиданной информированности агента-кучера Блок.

– Дык, когда коляска с наблюдаемыми к станции Варшавской железной дороги подкатила, Хлыщ сразу понял, что они тикать собрались, и знак мне подал, дабы я вослед их коляски по пандусу на дебаркадер гнал. Когда Профессор в билетную контору отошел, Хлыщ за ним приглядел, а когда тот билеты купил, служащего конторы опросил да ко мне оттуда возвернулся.

– Деньги как ему отдал?

– Когда он ко мне возвертался, как кассира опросил, про деньги и сказал, опосля чего приказал за собою идтить да за наблюдаемыми смотреть. Я с козел да за ним. На перроне уж дотумкал, по какой надобности мне за ними смотреть надобно.

– Публика на платформе была, когда вы там появились? – желал знать детали полицейский чиновник.

– Поезд возле перрона уж стоял, а публика, как отъезжающая, так и провожающая, у вагонов толпилась. Хлыщ котелок на глаза да мимо наблюдаемых и господ Лиховцевых напрямки к господину обер-кондуктору. Тот вдоль вагона прохаживался да наставления кому-то из поездных кондукторов давал. Два слова ему шепнул, лацкан отогнул[50] и на площадку[51], ту, что с другого от поляков краю, поднялся. Дальше не видал его вовсе, а наблюдаемые долго с Лиховцевыми прощались и опосля Хлыща на свою площадку поднялись. Полячка в салон зашла, а Профессор с женой господина Лиховцева еще прощался, и та платок к глазам прикладывала. Ну, а как поезд тронулся, я к лошадям заторопился, да сюды на рысях прикатил.

– Лихо Хлыщ придумал с ними ехать. Дай бог, чтоб в дороге не засветился, инако худо будет, вся работа наша коту под хвост, – обеспокоенно нахмурил брови полицейский чиновник. – А вдруг наблюдаемые на дебаркадере или еще где на вокзале вас срисовали? – Блок вперился колючим взглядом в агента.

– Когда возле вокзала остановились, дабы дальше по пандусу ехать, там толкотня образовалась, затор, так сказать, и мы ожидали малость. Хлыщ в карете дверцу приоткрыл да про то, что ехать ему придется, мне прокричал. Да там такой гвалт стоял, что его услышать никто не мог, а вот срисовать… Разве что когда по перрону ходили. Али его одного, али меня, али вдвоем нас обоих возле кареты. Наверняка не скажу, ваше благородие, – честно признался филер.

– Ладно, Смурной. Опосля драки кулаками не машут. Главное, вы их выследили. Что еще доложить имеешь?

– Хлыщ просил передать, чтоб в Варшаве оный поезд встречали и телеграфом тамошних агентов предуведомили.

– Понятно, что уведомим. Не по Варшаве же ему савраской скакать, чай, по Питеру набегался, – отпустил филера полицейский чиновник.

За чаем Чаров читал записку от Блока с подробным изложением вышеприведенных событий, когда слуга Прохор доложил о приходе Шныря.

– Наблюдение за домом Лиховцевых снято, ваше высокоблагородие, – с порога сообщил о взволновавшем его открытии он.

– А уж не за кем наблюдать. Ржевуцкие отбыли в Варшаву, и агент Сыскной полиции Хлыщ следует с ними в одном поезде, – Чаров потряс перед глазами запыхавшегося филера запиской полицейского чиновника.

– Сбежали, стало быть!

– Установленное за собой наблюдение заметили, или какие, пока что неведомые нам, обстоятельства послужили причиной их скоропалительного отъезда, – подумал о визите к Пирогову пана Станислава судебный следователь, о коем также уведомлял Блок.

– Коли так, они и сегодняшнее сопровождение до станции Варшавской железной дороги заприметили.

– Могли и севшего в их вагон филера, хоть он и в соседнем салоне пребывает, срисовать.

– В таком разе они до Варшавы не поедут, ваше высокоблагородие, а попытаются незаметно сойти где-нибудь по пути.

– Одна теперь надежда на ловкость и знание службы агента Сыскной полиции, – пробормотал Сергей. – Ну а что твой подопечный? Куды свои стопы направлял?

– Раненько пошел в классы, занятия еще не начались, так он в библиотеке до самых классов просидел, опосля в столовой отобедал, а дальше на дачу к Кройцу ездил, да ужо в седьмом часу от инженера возвертался, – кивнув на напольные, в полстены часы в кабинете Чарова, объявил филер. – Фрол покамест студента караулит, а я вот к вам с докладом поспешал.

– Стало быть, инженера не забывает, – нахмурился судебный следователь.

– По всему видать, с важной ношей оттудова возвернулся, а когда на дачу ехал, сумку свою легко через плечо перекидывал и абы как нес. Вестимо, что-то ценное у инженера забрал. Уж больно аккуратно да с великими предосторожностями он ее обратной дорогой нес.

– У благонамеренного студента сумка книжками набита, а они, как известно, подобного к себе отношения не требуют.

– Вот-вот, ваше высокоблагородие, и я о том, – с энтузиазмом подхватился Шнырь.

– Ежели у тебя все, ступай. За студентом сейчас не то что глаз нужен, а телескоп целый. Впрочем, один может и в карете покемарить, пока другой наблюдает.

– Оно, конечно, можно, ваше высокоблагородие, только черный ход в квартире имеется.

– И что с того? Едино на улицу студент выйдет, двором же сквозного проходу нет, – удивился сентенцией опытного филера Сергей, знавший упомянутые дворы как свои пять пальцев.

– Так-то оно так, а вдруг он на дерево, что возле конюшни растет, залезет да на крышу оной конюшни перейдет, а с той крыши в другой двор утекёт да на седьмую линию через арку выйдет?

– Но там же арка с воротами?

– Точно так, ваше высокоблагородие, однако ж я проверил, воротами та арка на ночь не запирается.

– В таком разе, тебе видней, – под напором железных аргументов филера сдался судебный следователь. – Однако тревожно мне, Шнырь, – Чаров посмотрел агенту в глаза. – Полагаю, студент гадость какую от Кройца привез. Коли что подозрительное приметите, оповести немедля. На часы ночные не смотри. Сейчас Прохор провизии тебе даст, дабы веселей вам службу несть, ну а ежели ничего не случится, завтра, как обычно, с докладом в портерную приходи, – он отпустил филера и не налил ему водки.

Катаржина не имела возможности объясниться с Казимиром, лишь поставила его перед фактом своего вынужденного отъезда и вновь предупредила, что следить могут и за самим Лиховцевым. Любовник воспринял ее известие спокойно, попросив только помнить о нем, чем немало озадачил ожидавшую совсем иной реакции женщину. Причиной необычного поведения молодого человека послужило известие о смертельном диагнозе пана Станислава, кое со слезами на глазах сообщила ему мать. «Взорву царя и женюсь на Катишь, после того как сбежим с ней в Америку», – с той минуты ни о чем другом он уже не помышлял и, приехав к Кройцу, без зазрения совести позаимствовал на даче необходимые для сборки бомбы компоненты.

О торжественном шествии на Марсовом поле императорских гвардейских полков Казимир узнал из газет и решился взорвать государя, когда тот выйдет из кареты и проследует к возведенной у Лебяжьей канавки ложе. «Изловчусь и метну снаряд, да пользуясь создавшейся суматохой, затеряюсь в толпе, а потом ускачу на тройке, кою обещался мне дать Любарский», – определился с диспозицией он. Встав ни свет ни заря, он двинулся к Андреевским рядам, в надежде возле рынка нанять экипаж, и, не увидев извозчиков, подался в сторону набережной, и не прогадал. У «Золотого якоря» стояла пролетка. Растолкав возницу, ожидавшего загулявшего в ресторане клиента, он уговорил его смотаться на Марсово поле. Лихаческий тариф, предложенный Лиховцевым, заставил возчика пробудиться, и уже через четверть часа Казимир трогал пальцами пахнувшую свежераспиленным тесом трибуну, а на отстоявшую чуть впереди нее ложу даже умудрился взобраться.

– Что, барин, нравится наша работа? – с удивлением увидав зеваку, обозревавшего охваченное предрассветными сумерками Марсово поле с высоты царской ложи, пробасил куривший трубку плотник.

– Еще как нравится, любезный! Будто на ипподроме славных времен римских побывал! – не переставал восхищаться Лиховцев.

– Настоящая ляпота будет, когда оную ложу с трибуной белым сукном оденут да цвятами с лентами в гирляндах уберуть! – довольный похвалой незнакомца чмокал губами мастеровой.

– А успеете к сроку? – взволнованно вопросил Казимир.

– Высочайший смотр на один час пополудни назначен. День цельный сягодня и утро завтрева. Поспеем, барин. Цвяты бы тока из оранжереи Ботанического саду доставить не запоздали. Сягодня их низя ладить, к утру завтрева уж увянуть, – пускал дым мужик.

Когда Казимир вернулся завтракать, взять сумку и идти в классы, еще не было и шести. Фрол приехал к дому Лиховцевых без пяти шесть и не застал ранних «выходов» студента, тогда как Шнырь присоединился к ученику минуты на три позднее.

Попрощавшись с сестрой, пан Станислав прошел в вагон и с наслаждением опустился на мягкий, обитый синим бархатом великолепный диван. Пользуясь моментом общей сутолоки и возбужденных разговоров остальных пассажиров, еще неостывших от проводов и тягот посадки, он дал знак Катаржине, и та прильнула к нему.

– Поедешь одна до Варшавы и скажешь соседям или жандармам, коли они вдруг пожалуют да обо мне спросят, что муж повстречал в Гатчине друга детства, коего не видал тыщу лет, и перебрался к нему в вагон. На самом деле я сойду в Гатчине и возвращусь дилижансом в Петербург, а может, найму извозчика.

– Кондуктор тоже удивится твоим отсутствием, когда сунется в наш салон, да и поездное начальство уведомить может.

– Ежели обер-кондуктор тебя обо мне спросит, ври как и соседям.

– Узнать правду пану оберу будет несложно, Стась. Достаточно приказать нашему кондуктору, тебя он в лицо знает, обследовать все вагоны.

– Когда правда раскроется, изобразишь покинутую мерзавцем мужем жену и устроишь спектакль со слезами и воплями, как писано во французских романах, кои ты ненавидишь, – не удержался, дабы не съязвить, пан Станислав. – В саквояже спрятан ремингтон со всеми потребными для стрельбы принадлежностями, а кольт я оставил себе, – продолжал он. – Странно, не нашел к нему коробки с патронами, пришлось прикупить, – Ржевуцкий выразительно посмотрел на супругу.

– Право, не знаю, Стась… Может, где оставил, когда сюда ехали… – неуверенно предположила Катаржина.

– Поезд, наверняка, ожидают варшавские филеры, но ты не пугайся и спокойно езжай домой, – полушепотом продолжал поляк, пропустив мимо ушей слабое оправдание супруги. – А коли чувствуешь за собой вину в смерти Константина, – предчувствуя громкие возражения, приложил он палец к губам, – сойди в Ландварово, там будет остановка. В Ландварово проживает Юзек Беднарек. Он поможет тебе переправиться в Пруссию. От Ландварово идет ветка к прусской границе. Может, он тебя до пограничного Вержболово сопроводит, а дальше его люди проведут на ту сторону…

– А как быть с деньгами, Стась? Контрабандисты немало запросят за переход границы, – всполошилась женщина.

– Почти все, что у нас есть, я положил в твой ридикюль, там же паспорт и адрес Юзека, – кивнул на элегантную сумочку зеленого сафьяна Ржевуцкий.

– Но как сам обойдешься без денег?

– Возьму у Зоси, да и Андрей не откажет, когда мои кончатся.

– Но футляр ведь в багажном вагоне! – возбужденно прошептала Катаржина.

– Футляр пуст, я его взял, дабы запутать филеров, коли они правильно думают, что он содержит. Кстати, мне показалось, что один из них крутился на вокзале, когда я покупал билеты, а после на перроне мелькнула его хлыщеватая рожа. Не исключено, что оный субъект едет с нами.

– И впрямь?! Да неужели?! – громко воскликнула Ржевуцкая, заполошенно, озираясь.

– Не привлекай к нам внимание, Китти, – он обвел пристальным взглядом салон. – Полагаю, тебе все же надо сойти в Ландварово, а про багаж забудь вовсе. Напиши отцу в Лодзь, письмо отдай Беднареку, его друзья доставят твое послание и отдадут ему в руки. Про остатнее договорим в Гатчине, – заметив, что их энергичное перешептывание начало обращать любопытствующее внимание соседей, пан Станислав предпочел замолчать.

Проводив до вокзального здания гатчинской станции Катаржину, он нежно поцеловал жену и присел на скамейку с купленной на платформе газетой. Не прошло и минуты, как хлыщеватого вида господин в надвинутом на лоб котелке замаячил вдали перрона.

«Надо тебя, мил человек, уводить отсюда», – пан Станислав свернул газету трубочкой и неторопливо двинулся вдоль перрона. Держа дистанцию, в том же темпе фланировал ему вслед филер. Оказавшись у края платформы, поляк неожиданно спрыгнул и, убыстряя шаг, стал удаляться в сторону темнеющего леса, окружавшего полукругом привокзальную площадь со сгрудившимися по ее середине телегами крестьян. «Припасы к поезду подвезли», – мелькнуло в голове пана Станислава, когда его взгляд скользнул по паре пролеток, приткнувшихся возле бревенчатого строения станции. «А вот и мой транспорт до Петербурга», – заметил себе он.

Проделанный маневр застал врасплох агента. Остановившись в секундном замешательстве, он скоро овладел собой и решительно устремился за Ржевуцким. Через несколько минут петляния по сосняку на пути пана Станислава оказался ручей, текший по дну неглубокого и довольно широкого оврага. «Йезус Мария!» – воскликнул он и спустился на его поросшее мхом и кустами черники дно. Вытащив револьвер, он взвел курок и, заняв позицию на его пологом откосе, принялся ждать преследователя.

Потеряв из виду объект, филер отчаянно заметался и, достав табельный лефоше, с куда большей осторожностью стал углубляться в лес. Перебегая от одного дерева к другому, он неотвратимо приближался к оврагу, и когда расстояние сократилось до убойного, грянул выстрел из кольта. Взмахнув руками, агент выронил пистолет и, качнувшись на слабеющих ногах, рухнул в огромный, разоренный еще по весне оголодавшим медведем, муравейник. Выбравшись из засады, пан Станислав склонился над недвижимым телом и обыскал его. Прикрепленный к обратной стороне лацкана сюртука латунный жетон с гербом посередине и выбитой по краю надписью «Упр. С-Петербургского обер-полицмейстера. Сыскное отделение» стал добычей Ржевуцкого. Выбросив нелюбимый им лефоше в ручей и, сотворив молитву, он вернулся на вокзальную площадь. Сговорившись с возчиком – местным гатчинским мужичком, пан Станислав покатил в Петербург.

Глава 23. Последние приготовления

Хотя Казимир и уверил Катаржину, что собрать разрывной снаряд дело плевое, на практике все оказалось несколько сложнее. Пропитанного нитроглицерином кизельгура, а вкупе с ним и пары изобретенных инженером субстанций, кои позаимствовал на даче у Кройца Лиховцев, было недостаточно для изготовления задуманной бомбы, поскольку горящий бикфордов шнур демаскировал метальщика и был нужен запал. Используя информацию инженера, а также собственные изыскания, почерпнутые многочасовыми бдениями в университетской библиотеке и опытами в лаборатории на Аптекарском острове, Лиховцев приступил к изготовлению бомбы. Сославшись на срочную работу, он попросил домашних не беспокоить его и, закрывшись у себя в комнате, погрузился в сборку. Казимир планировал собрать два разрывных снаряда, дабы испытать один из них на пустырях Смоленского поля или безлюдном берегу Финского залива.

В девятом часу Лиховцев закончил со сборкой первой бомбы, и непреодолимое желание испытать свое детище овладело им. Возбуждение опасной работой, достигшее крайней точки, гнало студента из дому, и Казимир решился на опыт. Со снарядом в холщовом мешке он отпер дверь комнаты, но, вспомнив предостережение Катаржины, вернулся к окну. В свете фонаря он увидал карету, одиноко стоявшую возле дома напротив.

«Хм, может, Катишь и права», – бесшумно проскользнув в кухню, он выбрался на черную лестницу. Ступая практически на ощупь и держа холстину с ценным грузом прямо перед собой, он шаг за шагом осторожно спускался, пока не уперся в закрытую дверь. Отомкнув замок, он высунулся во двор. Лунный свет неуверенно пробивался из-за лоскутьев туч, выхватывая из темноты смутные очертания двора и куцую молодую березку, поднимавшуюся по глухой стене соседней конюшни. «Вроде, шпиков нет», – Казимир подошел к дереву и, взобравшись на березу, перелез на односкатную крышу конюшни. Опасаясь, что снаряд сдетонирует, Лиховцев не стал прыгать, а неуклюже сполз по водосточной трубе и, метнувшись в темноту арки, оказался на улице.

Когда пан Станислав появился возле аптеки Пеля, пробило половину третьего пополудни и его лекарства были давно готовы. Забрав препараты и поболтав с аптекарем, кой запросил за свои труды неожиданно скромную сумму, он купил себе венских сосисок в колбасном ряду Андреевского рынка, а в рыболовной лавке пару удилищ и снасти. Слежки за ним точно не было, как и за домом Лиховцевых, что, впрочем, не удивило поляка. «Один кормит червей в привокзальном лесочке Гатчины, ну а прочие пока что не ведают о моем возвращении», – с улыбкой подумал он, проходя во двор через арку. То, что «прочие» заняты наблюдением за его племянником, засев в осиновом кустарнике против дачи инженера Кройца, Ржевуцкий мог только догадываться.

«Черным ходом оно надежнее будет», – стал взбираться по ароматной лестнице поляк. На его счастье, он достиг третьего этажа незамеченным и, открыв ключом дверь, оказался дома. Завернутая в темную ткань и спрятанная за одеждой винтовка ожидала своего часа в гардеробном шкафу. «Йезус Мария, есть во что переодеться», – оглядел свой замазанный смолою с прилипшими иголками и мхом костюм пан Станислав. Нагрев воду, он обтерся влажным полотенцем и сбрил бороду и усы.

«Надеюсь, у Зоси не поймут, что наверху кто-то есть», – облачился в свежее белье, новые башмаки и фрачную пару Ржевуцкий, приладив к оборотной стороне лацкана новомодного зеленого фрака филерский жетон. «А вот сменить прическу да и цвет волос, пожалуй, не помешает». Достав с верхней полки в шкафу огненно-рыжий парик, купленный, как и женский седой, в театральной лавке Пассажа, он нахлобучил его на голову и оглядел себя в зеркале. «Вид немного экстравагантный, зато узнать меня невозможно. Человек в зеркале решительно не Ржевуцкий», – напялив на избыточно пышный парик ставший в одночасье тесным цилиндр, он остался доволен произведенным эффектом. Спустя некоторое время, убедившись, что наблюдение за домом по-прежнему отсутствует, пан Станислав покинул квартиру парадной лестницей и, наняв извозчика, поспешил на Марсово поле.

– Никак, барин, на рыбалку собрались? – удивился возчик, косясь то на пассажира любопытной наружности, то на обернутые ситцем удочки и потертый саквояж, резко контрастирующие с подчеркнуто городским костюмом владельца.

– Говорят, крупный карась в прудах возле Екатерингофки завелся. Хочу завтра испробовать.

– И рекой не гнушайтесь, барин. У щуки да окуня нонче жор, рыба оная щас славно берет, хоть на червя, хоть на кишки, а про живца уж молчу, – будучи рыбаком, тотчас забыл про свою подозрительность возница.

– Да и налима, коли на донку, можно на свиную требуху выудить, – вторил ему пан Станислав.

Осмотрев, как рабочие драпируют возведенную возле Лебяжьей канавки трибуну, царская ложа к тому времени была уж готова, он обернулся к Летнему саду. Деревья по то сторону воды отстояли от задов ложи шагов на сорок, а ветвление от ствола в большинстве случаев шло достаточно низко.

«Однако сад, особенно с этой стороны, будет наводнен тайными агентами и чинами полиции, да и стрелять в царя со спины не очень-то комильфо», – решительно отверг позицию в Летнем саду Ржевуцкий, и его взор обратился к Михайловскому саду. Прогулявшись к юго-западной окраине Марсова поля, он остановился возле закругленного угла дома Адамини. Прикинув расстояние до ложи и перейдя на левый берег Мойки, пан Станислав стал придирчиво осматривать растущие вдоль берега и подходящие для его затеи деревья, пока не уперся в ограду[52] Михайловского сада.

«А вот и они, эти самые двести саженей, о коих толковал дражайший пан Кокорев. Можно, конечно, пройти берегом дальше, дабы сократить дистанцию, но тогда я вторгаюсь в частные владения императорской фамилии[53]», – оглядывая последнее перед забором и еще не совсем облетевшее дерево, заколебался поляк, когда из засыпанной красно-желтыми листьями полосатой будки вышел рослый казак дворцовой стражи и направился в его сторону. Отогнув лацкан фрака, пан Станислав показал филерский жетон, чем немедля снял вопросы у служивого.

«Действует, да еще как! – весело подмигнул себе он. – Однако чего я нервуюсь? Подарком купца Кокорева шишки и с большей дальности с елок сбивал», – вспомнив, как пристреливал давеча винтовку, решил не злоупотреблять «служебным» положением Ржевуцкий. Сняв перчатки и прислонив трость к дереву, кое было точно не видно из будки стражнику, он подпрыгнул и, ухватившись руками за ветвь, сноровисто подтянулся к корявому черному стволу высокой раскидистой липы, посаженной еще в петровские времена. Портить одежду и залезать на дерево дальше он поостерегся, справедливо рассудив, что «будет время ее завтра порвать и испачкать». Поляку хватило проделанной рекогносцировки, дабы оценить выбранную позицию. Вернувшись тем же путем к коляске с оставленной в ней поклажей, пан Станислав покатил на Караванную улицу к доходному дому за номером восемь, где и расстался с пожелавшим ему уловистой рыбалки извозчиком.

Глава 24. Замешательство судебного следователя

Когда слуга Прохор затворял за Шнырем дверь, на лестнице показался ездовой со вторым за сегодняшний день пакетом от Блока.

«Согласно телеграмме обер-кондуктора поезда Санкт-Петербург – Варшава Игнатия Ферапонтова, наблюдательный агент Хлыщ сошел с оного поезда на перегоне между Гатчиной и Лугой, ввиду схода с поезда наблюдаемого им Ржевуцкого. Между тем госпожа Ржевуцкая объявила соседям по салону, обеспокоившимся продолжительным отсутствием ее супруга, что тот встретил на станции в Гатчине старого приятеля и перешел к нему в вагон. Когда же обер-кондуктор Ферапонтов довел до нее, что ее муж отсутствует в поезде, Ржевуцкая сделала безобразную сцену и объявила, что тот предательски сбежал от нее. Ферапонтов посчитал поведение Ржевуцкой подозрительным, покрывающим не менее подозрительное исчезновение из поезда ее супруга, отчего и дал подобную телеграмму в Сыскную полицию, коя поступила со станции Псков. Предполагаю арестовать Ржевуцкую немедля по прибытии поезда в Варшаву или дать телеграмму на одну из станций следования, к примеру, Динабург или Вильно, с целью снятия оной мадам с поезда и препровождения ее под конвоем жандармов в С-Петербург. Ожидаю распоряжений на оный предмет вашего высокоблагородия», – писал в заключении полицейский чиновник.

Исчезновение пана Станислава, а главное, вероятность его появления в столице, сошел ли поляк в Гатчине или Луге, беспокоила Чарова куда более, нежели судьба его супруги. Долго не раздумывая, он принял доводы Блока, предоставив тому карт-бланш в отношении выбора места ареста Ржевуцкой. «Только уведомите о моем согласии на ее арест, когда будете запрашивать разрешение его высокопревосходительства на снятие с поезда Ржевуцкой», – посчитал необходимым указать в своем ответе судебный следователь. Вручив пакет ездовому, Сергей посмотрел на часы.

«Шесть без четверти. Шувалов сегодня едва ли ответит, Белый кабинет свой, поди, уж оставил, а вот Ржевуцкий, должно быть, в Петербург вернулся да содержимое привезенного из Москвы футляра забрал». То, что внутри него не зрительная труба, Чаров заключил по реакции поляка на допросе у Блока. Когда же полицейский чиновник сообщил уточненные габариты футляра на основании оценки наблюдательного агента Смурного, Сергей окончательно уверовал, что тот содержал ружье, кое поляк привез из Москвы. «Одно успокаивает, что Хлыщ идет по его следу и сейчас где-то рядом», – сильно засосало под ложечкой, и, вспомнив, что не обедал, он крикнул Прохору собирать на стол.

– От вчера ветчина тока осталась, барин, да холодной телятины есть немного, – недовольно пробурчал слуга, ожидавший, что у хозяина образуются планы на вечер.

– Мечи все, что в леднике найдешь, – приказал судебный следователь, как заливисто запел колокольчик. На сей раз посыльный доставил записку от Несвицкого, звавшего Чарова на парад, в коем поступивший в кирасирский полк князь намеревался участвовать. «Ежели завтра не свидимся на Марсовом поле, мон шер, не забудь о благотворительном вечере, кой назначен в субботу у Вольдемара», – напоминал о рауте в Новознаменке и согласии на нем петь блистательной Лавровской Несвицкий.

Получив на свой откуп арест Ржевуцкой, Блок, у которого давно чесались руки допросить полячку, сообщил о своем решении начальству и после одобрения инициативы Сыскной полиции оказавшимся на месте Шуваловым распорядился именем шефа жандармов дать телеграмму в Вильно, куда поезд прибывал завтра в полдень. «Однако», – глянув на часы, показывающие без пяти минут девять, заторопился домой полицейский чиновник, как ему доложили о посетителе, вернее, целых двух, желающих его непременно видеть.

Извозчик, везший в день убийства Князя от «Знаменской» гостиницы на Восьмую линию Васильевского острова похожую на Ржевуцкую даму, предстал перед очами Блока. Помня про обещанное вознаграждение, он привел на Большую Морскую своего коллегу, отвозившего в тот вечер и примерно в такое же время от Знаменской площади по тому же адресу некого господина.

– Припомни, мил человек, в котором часу тебя наняли на Знаменской площади?

– Половину девятого башенные часы на Николаевском вокзале пробили, вашблагородь, он и вынырнул аки черт из табакерки да попросил на Осьмую линию отвязти. Полтина неплохие деньги, я и повез. Там еще желтобилетницы[54] одного бардаша[55] к фонарю прижали да так ему надавали, думал, помрет. Ан ничего, на ноги встал, волосы свои длинные под шляпку, с него содранную, собрал да, шатаясь, побрел себе в раскоряку по Лиговскому раны залечивать.

– Господин, коего ты вез, бардаша того хотел ангажировать?

– Вот, чего не ведаю, того не ведаю, вашблагородь. Однако ж наружность у него иная была, таковским бардаши не потребны, – уверенно предположил о гендерных предпочтениях пассажира возница.

– Стало быть, ты его хорошо рассмотрел, хоть и темно было?

– Тямно – не тямно, а под фонарем рассмотрел, вашблагородь. Из себя такой важный, фуражка на лоб надвинута да воротник на шинели был задран.

– Военный?

– Военные по-иному с нашим братом изъясняются, да и шинель без погон. Анжинер какой, ваш благородь, али чиновник по железнодорожной[56] части. Много их нонче развелось.

– Цвет шинели не разглядел?

– Да, кажись, черная, а может, и темно-зеленая… Помню, пуговицы золотые на ней да петлицы, вроде, синие…

– На студента походил он?

– Походить-то походил, вашблагородь, да говорил больно хрипло, не как молодой. Могет, горлом болел, – в сомнении пожал плечами мужик.

– На Осьмой линии где сошел?

– Аккурат, на углу Большого проспекта и Осьмой линии сошедши он был, да в сторону Среднего поспешал.

– Этого человека вез? – приберег на конец разговора дагерротип Лиховцева Блок.

– Его, точно его, вашблагородь, – обрадовано тыкал пальцем в карточку извозчик.

– Вот тебе моя благодарность. Полагаю, на чай с водкой вам довольно станет, – Блок протянул вознице рублевый билет, но под пристально-укоризненным взглядом коллеги возчика отсчитал еще три гривенника.

Спустя четверть часа Чаров получил записку полицейского чиновника, в коей тот сообщал об отправленной телеграмме в Вильно и показаниях извозчика, а также настоятельно предлагал допросить Казимира Лиховцева на предмет установления его алиби в день убийства Журавского прямо завтра, на что получил незамедлительное согласие судебного следователя.

За час до полуночи Прохору пришлось вновь отворять дверь.

– Ваше высокоблагородие, студент бомбу взорвал! – вытирая со лба испарину, с порога выпалил Шнырь.

– Как?! Где?!

– На Смоленском поле. Фрол за ним наблюдал. Я уж доносил вашему высокоблагородию, студент тем деревцом воспользовался да в соседний двор через крышу конюшни по трубе сиганул. Там его Фролка ждал и мне три раза, как мы условились, вороной прокаркал. Однако далеко, видать, отошел, не услыхал я.

– Скажи ему, чтобы впредь конем ржал.

– Всенепременно, ваше высокоблагородие, – ухмыльнулся Шнырь. – Дык вот, студент, как на Седьмой линии оказался, тотчас на Средний проспект подался да к Смоленскому полю вжарил. А там пустыри, тьма кругом, ни зги не видать. Фролка думал, щас воротится, ан нет. Вестимо, местность та знакомая ему, уж больно уверенно шел.

– На казнь государственного преступника Каракозова, небось, глазеть приходил, – хмыкнул Чаров.

– И я так смекнул, ваше высокоблагородие, тока одной казни, дабы по такой темноте опознаваться средь тамошних мхов и болот, маловато будет. Видать, он туды часто хаживал. Ну, дык вот, – крепко держал нить разговора филер. – А тут Фролу на счастье луна из-за облаков вынырнула да округу осветила. Студент, значитца, прошагал вперед саженей с сотню, а там огромный костер на поляне бродяги да лихие люди жгли.

– Отчего Фрол решил, что те люди лихие?

– Дык по разговорам их воровским да по рожам колодников закоренелых, кои он разглядеть от огня кострова узрел, – удивился вопросу судебного следователя агент.

– Потом что было?

– Вестимо, погреться да пищу себе приготовить они затем огонь развели. Притом, многие на веселухе уж были, а бабы, что при них, желтобилетницы просроченные, пуще мужиков вином заливались да дурными голосами поляну оглашали. Студент зачал бивуак ихний стороной обходить, а мешок перед собой на весу держит. Один мазурик студента заприметил. С бревна поднялся да кричит эдак грозно, какого, мол, рожна тебе, мил человек, у нас надобно? Студент как воды в рот набрал и дальше себе по пустырю чешет. Вроде, как я – не я и хата не моя.

– Стало быть, страху нагнал тот мазурик на него.

– Фролка сказывал, что покамест в канаве хоронился, страху натерпелся немалого, что уж в таком разе о студенте судить.

– Ну, и что Фрол дальше рассказывал?

– Тот, кто с бревна поднялся, взъярился на студента. Наверное, главарь ихний, и злобно его вдругорядь спрашивает да матерными словами лает, а бабы гогочут да подначивают. Фролка даже револьвер достал, думал, студента защищать придется, и уж готов был из канавы стрелять, да тут студент сам себе подмогнул. Повернулся к ним да говорит. Мол, я вам зла, люди добрые, не желаю, а даже, напротив, готов за правду народную претерпеть, но и вы мне не мешайте и дело свое окончить дайте. Тут девка одна как заверещит. «Да он нигилист, православные! Из тех самых, кто в прошлом годе на цареву жизнь злоумышлял!»

– Ишь ты! Сознательные у нас бабы, как я погляжу!

– Не столь сознательные, а сколь хмельные и распутные, ваше высокоблагородие. Паскудство мерзкое учинить завсегда гораздые, – зрел в корень повидавший столичное дно филер.

– Как же Лиховцев вывернулся?

– Студент из мешка жестянку вытащил и спокойно им отвечает. Мол, или даете мне убраться подобру-поздорову, или пеняйте на себя. Бездомники гоготать зачли, а главарь ихний на руки поплевал да к студенту шагнул. Дескать, щас я тебе уши, молокосос, надеру, и вдругорядь слово матерное употребил. Студент от него попятился да ничтоже сумняшеся жестянку свою в огонь метнул. Громыхнуло, будто в грозу майскую. Фрол сказывал, как на Аптекарском шарахнуло. Тучи искр из разлетевшегося во все стороны костра поднялись, угли да головни горящие в небо, как при фейерверке, взметнулись да обратно на землю попадали. Главарь замертво где стоял, там и упал. Стоны, крики, вопли в один гомон смешались, а бабы, к ним приблудшие, дурными голосами еще пуще заверещали. Последующей картины Фрол уж не видал. Студент назад с великим поспешанием подался да с пустыря того со всех ног утек. Тока, когда на проспект Средний выскочил, зашагал не так шибко.

– Фрол сейчас где?

– Дык в карете, ваше высокоблагородие. Обожгло его малость, да башмаки, когда по выгону таскался, в навозе запачкал, но за квартирой едино наблюдает, не сумневайтесь, – предвосхитил вопрос судебного следователя агент. – Головня горящая по роже ему припечатала, хорошо, не по глазу, – пояснил он.

– Видать, мало науки на Аптекарском возле того сарая хлебанул, – бросил в сердцах Сергей. – Впрочем, благодарность ему, что хоть и раненый, а Лиховцева до квартиры сопроводил.

– У студента свет опять горит. Видать, происшествие то на него повлияло. Спать не может да про черный ход позабыл, парадной лестницей на квартиру возвернулся.

– Вот, возьми заживляющую мазь, да пусть сапоги от навоза оботрет, – отдал для Фрола медикаменты и прочитанную газету Сергей. – Надеюсь, опосля подобных приключений Лиховцев ночь дома проведет, а завтра решим, как в отношении его особы поступать будем.

– Дык, может, прямо щас заарестуем студента, и вся недолга, ваше высокоблагородие?

– По закону действовать надо, любезный Шнырь, но ежели вдруг какой сюрприз заметишь, приходи не колеблясь, – напутствовал филера Чаров и посмотрел на часы.

О том, чтобы снестись с Шуваловым и испросить его дозволения на арест Лиховцева, не могло быть и речи. «Через полчаса ударят полночь, и граф, надо думать, почивает. К тому же он не теряет надежды, что Лиховцев выведет на неизвестные связи Нечаева, хотя учитель Закона Божия в самообразование ударился и пока что о революции не помышляет. Однако студента арестовать следует немедля, здесь Шнырь прав, пока он новых бед натворить не успел», – размышлял о возможностях покушения на Марсовом поле судебный следователь, когда ноги сами привели его в переднюю, и он оказался возле филерской кареты.

Глава 25. И на старуху бывает проруха

Когда Казимир вернулся домой, Зося спросила из-за двери спальни: «Это ты, Казик?» и, получив утвердительный ответ, в переднюю выходить не стала. Собираясь ложиться, Глафира молилась в своей комнате и нос в коридор не казала, хотя позднее появление молодого барина не укрылось от ее вездесущих ушей.

«Чудно, однако ж. Польская потаскуха, слава богу, убралась, а Казичка опять где-то шлялся? И кто ж тогда наверху у них дверью стучал?» – недоумевала безнадежно влюбленная в молодого человека горничная и, тяжело вздохнув, загасила свечу.

Сбросив грязные, с прилипшим навозом башмаки, студент прошел к себе и, закрывшись на ключ, повалился в изнеможении на диван. Великая радость переполняла его. Он не тужил ни о гибели несчастных бродяг на Смоленском поле, ни о миновавшей его смертельной угрозе, ни о стоявшей против его окон карете. Главное, у него получилось!

«Соберу запал для второго снаряда, благо, взрывчатая смесь готова, да посплю немного», – определился с ближайшими планами Казимир, как тягучая усталость пригвоздила его к дивану, а веки налились свинцом. «Не спать, не спать!» – неимоверным усилием воли он заставил себя подняться и усесться за письменный стол. Заполнив серной кислотой стеклянную трубку, он запаял ее и, вставив в трубку большего диаметра, залил ее конец расплавленным сургучом. Оставалось заполнить пространство между стенками трубок смесью бертолетовой соли и сахара и получившийся сосуд опять наглухо запечатать сургучом. Как ему подсказал Кройц, для гарантированного взрыва следовало подготовить две такие трубки, расположенные перпендикулярно друг другу, а в центре каждой из них поместить груз, который надежно раздавил бы стекло той или иной трубки при ударе о поверхность под любым углом.

«Черт, бертолетова соль окончилась, а в аптеку уже не сунешься, полчаса до полуночи», – ругал себя Казимир, как вспомнил, что дома у Кройца оная субстанция точно имеется, притом ключ от инженеровой квартиры лежит у него в кармане.

«Не сочтите за труд, привезите мне завтра склянку с серной кислотой. Вам же до меня и десяти минут ходу много будет, – напомнил об их близком соседстве Кройц. – В кабинете на верхней полке в лабораторном шкапу найдете. Возле склянки с бертолетовой солью стоит, да и мешок кизельгура прихватите, что-то он скоро вышел, – вручая ключи, растерянно обронил инженер. – Длинный от парадной, а эти два – от квартиры и кабинета, – указал, какой ключ к чему, Кройц. – Ежели горничная дома окажется и любопытствовать станет, скажете, я приказал. И не дай вам бог столкнуться в парадной или на лестнице с моим соседом Зининым. А коли такое несчастие приключится, не сообщайте ему, что вы мой ассистент. Гениальный ум, но характер прескверный. С некоторых пор, а я полагаю, после знакомства с господином Нобелем, достопочтенный академик стал подозрителен до сумасшествия», – закончил с наставлениями Кройц.

Надев новые ботинки, купленные давеча матерью и стоявшие у дивана в его комнате, дабы Казичка не забыл их примерить, он накинул шинель и, сложив в мешок полусобранный снаряд, вышел через кухню на черную лестницу, оставив керосиновую лампу зажженной. Когда Чаров со Шнырем, оставив Фрола в карете, заявились к Лиховцевым, Казимир уже был на квартире Кройца.

– Что делать будем, ваше высокоблагородие? – возвращаясь к карете, поинтересовался Шнырь.

– Обмишурились мы с тобой, – не зная ответа, досадливо протянул Сергей.

– Студент черным ходом улизнул, когда я у вас пребывал, а Фролка за квартирой с улицы наблюдал и двор страховать не мог.

– Не кори себя почем зря. Обидная случайность, что мы с ним разминулись. Дурно, конечно, что достойных родителей Лиховцева в тревогу великую ввергли, да по-иному уже нельзя было…

– Особливо мадам Лиховцева разволновалась, когда на ботинки ее сыночка навозные я пальцем указал.

– А в комнате у сына отец пренеприятные для себя открытия нашел, – покачал головою Чаров, припоминая побледневшее лицо профессора, когда тот заглянул в шкафы, а потом осмотрел рабочий стол Казимира.

– Дык теперь куды, ваше высокоблагородие? – прервал излишние чувствования судебного следователя Шнырь.

– Родителей студента мы уж испугали, остается напугать инженера Кройца. Полагаю, в иных местах Лиховцеву незачем теперь быть, – задумчиво проронил Сергей, тогда как филер приказал севшему на козлы Фролу гнать на Аптекарский остров.

Глафира беспокойно ворочалась в постели, когда стук дверного засова подсказал ей, что Казичка опять ушел среди ночи. А чтоб не потревожить родителей, воспользовался черным ходом. Как ни напрягала слух горничная, наверху было тихо. Когда же спустя несколько минут в передней настойчиво запел колокольчик, девушка с горящей свечой выскочила из комнаты. Подойдя на цыпочках к парадным дверям, она тревожно спросила «Кто там?» и, услышав в ответ «полиция», отомкнула в испуге замок.

В это мгновение в передней появились хозяева и с вопросительным видом воззрились на вошедших. Из последующих разговоров Глафира, немедля отосланная к себе мадам Лиховцевой, поняла, что Казичке грозит опасность, и поспешила одеться. Из бормотания студента, на секунду остановившегося на пороге кухни против ее двери, до нее вдруг дошло, куда мог податься предмет ее тайной страсти, и, обуянная желанием его предупредить, а может, и спасти, дождалась ухода непрошенных гостей, после чего покинула черным ходом квартиру.

Кройцева прислуга Акулина состояла в подружках Глафиры и во время совместных походов за снедью по павильонам Андреевского рынка и товарным лавкам его гостиных рядов любила поболтать о хозяине и его молодом ассистенте, а также их «преважных» опытах на даче у инженера. Рассудив, что среди ночи Казичка едва ли потащится на Аптекарский остров, Глафира поспешила на квартиру Кройца. На подобную догадку горничную натолкнули долетевшие до ее ушей вопросы судебного следователя, а также слова Казимира, оброненные возле ее двери. «Тьфу, позабыл, какой ключ от инженерова кабинета?» – подсвечивая себе свечой и не зажигая лампы, топтался на пороге кухни Лиховцев, пытаясь разобраться с отданными ему Кройцем ключами, после чего лязгнул засовом и усвистал восвояси.

– Скоро ли? – обеспокоенно вопросил студент, когда, уйдя от Кройца, они торопились к дому горничной. Большой проспект давно обратился лесной дорогой, справа от которой простирались необъятные выгоны Смоленского поля, а слева била нещадно в нос вонь преющей кожи. Это кожевенные фабрики заводского района Чекуш настойчиво напоминали о себе.

– Да уж дошли, барин, – с придыханием отвечала Глафира, показывая рукой направо. И действительно, с северной стороны пустыри сменили уходящие вдаль непритязательные избы, сооруженные по краям бывших просек, а теперь обычных гужевых дорог, весьма отдаленно напоминавших улицы. Эта была морская слобода Галерной гавани. В ярком свете луны виднелись подернутые сухим мхом крыши, вместо заборов у иных хибар эту роль исполняли прибитые палками рогожи, и когда ветер шевелил их, перья растущего чеснока на огородах мелькали по пути.

– И впрямь дошли… – обреченно проронил Казимир, оглядывая унылую картину.

– Свернем на Весельную улицу, и второй дом справа от протоки – мой, – с тайной гордостью объявила горничная. И вправду, ее небольшой домик в три окна, как по большей части и остальные на этой улице, да и, наверное, во всей слободе, выделялся добротным, собранным из тонких бревен, забором и обитой железом кровлей.

– Располагайтесь за столом в горнице, барин, а я печку затоплю, – зажигая керосиновую лампу, зачастила Глафира, сметая с прямоугольного соснового стола несуществующий сор.

Наконец-то он смог доделать начатое. С облегчением водрузив драгоценный мешок на середину стола, Лиховцев взялся за работу.

– Щас-то мы его ужо возьмем, ваше высокоблагородие! – подбодрил судебного следователя Шнырь, когда они возвращались с Аптекарского острова, и опять не солоно хлебавши. Получив суровую отповедь от Кройца, пообещавшего пожаловаться в Окружной суд начальству Чарова, а до того с уничижительной дотошностью продемонстрировавшего, что никакого студента Лиховцева у него на даче и в помине нет, Сергей приуныл порядком. Конечно, проверить городское обиталище инженера не мешало, тем более что тот обмолвился о данных Лиховцеву ключах, однако сопроводить их до своей квартиры, да еще в такое время, категорически отказался. «Только под конвоем жандармов», – негодующе прокричал Кройц и гневно захлопнул дверь дачи.

Окна у инженера, как и во всем доме, были погружены в гнетущую темноту, но не теряющий оптимизма Шнырь разбудил дворника и потребовал у него открыть парадную и подняться с ними в квартиру. Десятиминутное топтание под дверьми, громкие перешептывания, переходившие в энергичные разговоры, и звонкие переливы колокольчика в передней инженеровой квартиры потревожили академика Зинина. Окрики с улицы встревоженной Глафиры, обращенные к находившемуся в инженеровом кабинете Казимиру прежде разбудили его…

Вышедший с пятисвечным канделябром на лестницу академик потребовал прекратить издевательства над добропорядочными людьми, пообещав пожаловаться на возмутительное самоуправство судебного следователя министру юстиции. Идти снова к Лиховцевым, дабы в очередной раз убедиться в отсутствии там студента и рискуя навлечь на свою голову законный гнев его родителей, Чаров не решился вопреки настоятельному желанию Шныря. Приказав филеру караулить наблюдаемого во дворе, а Фролу неотлучно находиться в карете и смотреть за квартирой с улицы, Сергей отправился к себе в сильно растрепанных чувствах.

«Ой-ой, как сладко, мамочки!» – голосила на весь дом Глафира, купаясь в ласках неистовствовавшего в постели Казимира, умудренного ночами любви с Катаржиной и разученными упражнениями из «Камасутры». Когда же, вконец уморенный, он попросил разбудить его не позднее половины восьмого и тотчас заснул, девушка прилегла рядом и неотрывно глядела на предмет своего женского счастья, украдкой переводя волоокий взор на часы. Опасаясь заснуть и подвести ненаглядного Казичку, Глафира поднялась с перин и, подбросив пару поленьев, уселась возле печи. На столе в сером холщовом мешке покоился готовый к убийству снаряд, но он не интересовал витавшую в облаках горничную…

Глава 26. На Марсовом поле и вокруг него

Пан Станислав пробудился рано, но чувствовал себя бодрым и выспавшимся. Решив не искушать судьбу, он поостерегся тащиться в соседний с доходным домом трактир, предпочтя откупорить купленное с вечера пиво и позавтракать едой из комнатного ледника оставленной квартиры. Сделав глоток, он поморщился. Пиво попало на язву и обожгло нёбо. Ощупав новообразование кончиком языка, он понял, что язва смещается в глубину горла. «Эдак скоро и глотать не смогу, а после и дышать», – с деловитой отстраненностью констатировал развитие болезни Ржевуцкий, и его благообразная физиономия приобрела ожесточенное выражение.

В девятом часу поляк вытаскивал окуней неподалеку от ограды Михайловского сада, а замотанная черной материей винтовка была поднята на липу еще затемно и, привязанная к ветке, ожидала своего часа. Удачливому рыболову досаждали праздно шатавшиеся зеваки, и, расточая любезные улыбки, он с трудом справлялся с эмоциями. Пан Станислав уже подумывал обратиться к служивому в будке и, провернув вчерашний трюк с жетоном, потребовать разогнать зевак, однако с полуденным выстрелом пушки число любопытствующих стало редеть и алчущие зрелища горожане повалили на Марсово поле.

Заметив, что стражник оставил свой пост, он свернул удочки и, спрятав их в близлежащих кустах, отпустил улов. С обезьяньим проворством Ржевуцкий взобрался на липу и слился с ее стволом. Демаскирующий зеленый фрак он благоразумно сменил на черный сюртук. Многочасовое выслеживание зверя из подобных засидок в бытность его охоты в Индии на буйволов и львов научило поляка терпению. Отвязав винтовку, пан Станислав приложился к прицелу. Царская ложа пустовала, но по суете возле разукрашенной гирляндами трибуны и броуновскому движению адъютантов он понял, что появление цезаря и его гостей ожидается с минуты на минуту.

Налетевший ветерок разогнал тучи, и высоко стоявшее солнце озарило Марсово поле. Выстроившиеся полки императорской гвардии с развевавшимися полотнищами знамен и отливавшими на солнце кирасами и касками, увенчанными двуглавыми орлами и пиками, ожидали сигнала к церемониальному маршу. Собравшаяся на трибуне женская половина публики, вооружившись зрительными трубами и биноклями, любовалась бравыми лицами гвардейцев лейб-конного полка, тогда как знатоки из ее мужской половины важно обсуждали великолепных рысаков кавалергардов, стоявших прямо напротив.

Отсутствие вестей от наблюдательного агента Хлыща отравляло жизнь полицейскому чиновнику Блоку. «Как бы ни был занят слежкой филер, а исхитриться и дать весточку о себе, шепнув пару слов встретившемуся городовому, не могло отвлечь его от исправления основной службы. Подожду до полудня и, коли новостей от Хлыща не поступит, дам телеграммы в Гатчину и Лугу», – определился с повесткой на день он и решил допросить Лиховцева. Однако ни в аудиториях университета, ни на квартире, куда потом заявился Блок, студента не оказалось, причем его мамаша выглядела чрезвычайно встревоженной и ничего толком не сообщила, зато светившаяся неподдельным счастьем горничная показала, что накануне вечером барин был дома.

«Придется к школяру вдругорядь нагрянуть да с папашей его побеседовать, коли его опять не застану», – взялся писать записку судебному следователю о предпринятых мерах Блок. Пробило полдень, и верный себе чиновник Сыскной полиции собирался уж дать предполагаемые телеграммы, как дежурный привел к нему есаула казачьей стражи Михайловского дворца.

– Стало быть, рыжий господин в зеленом фраке предъявил вчера вашему казаку жетон сотрудника Сыскного отделения? – не верил своим ушам Блок, будучи прекрасно осведомленным, что своих агентов Сыскная полиция в означенный дворец или куда рядом не командировала да и рыжих пышноволосых сотрудников не имела.

– В пятом часу пополудни оный казус приключился, а сегодня история повторилась. Еще пару часов назад, когда я отбыл на совещание к господину обер-полицмейстеру, тот рыжий господин, но уже в черном сюртуке, удил рыбу в Мойке и опять возле западной ограды дворца. Поверьте, не стал бы я докучать вашему благородию, коли б не совещание у его превосходительства, на коем присутствовал и господин Путилин. На мой шутливый вопрос, чем вызвано внимание к Михайловскому дворцу Сыскной полиции, его высокоблагородие превесьма удивился и дал мне понять, что ему ни о чем таком не ведомо.

– И вдругорядь наш жетон тот рыжий сегодня вашим казакам предъявлял?

– Мои казаки на оный предмет его не спрашивали, поскольку знали со вчера о его секретной службе. Однако ежели взять на ум сегодняшнее заверение господина Путилина, выходит, тот человек самозванец, приобретший жетон Сыскного отделения обманным манером. Господин Путилин направил меня к вам за разъяснениями, вдруг оный тип действует по вашему распоряжению, о коем вы не успели до него довесть.

– Никак нет, господин есаул. Подобных распоряжений я не давал, в противном случае начальство мое непременно извещено было бы.

– В таком разе предлагаю отбыть со мной и, коли рыжий на том же месте пребывает, арестовать подлеца, – ничтоже сумняшеся предложил есаул.

С утра Чаров намеревался навестить дежуривших на Восьмой линии агентов, когда звонок колокольчика возвестил о приходе Шныря.

– Горничная Лиховцевых Глафира заявилась щас на квартиру, – филер глянул на показывающие четверть девятого часы в кабинете судебного следователя, – а вот как уходила, мы с Фролом не приметили.

– Не мудрено, коли полночи проездили, за студентом гоняючись.

– Однако ж горничная при Лиховцевых живет и комнату свою там имеет. Да и с чего ей в ночь глухую куда-то тащиться? – у агента свербела мысль, что прислуга неспроста уходила из дому.

– Полагаешь, Глафира со студентом в ночь утекла, а поутру исполнять свою службу горничной, как ни в чем не бывало, вернулась?

– Наверняка не скажу, ваше высокоблагородие, но больно лицо ея счастьем светилось, Фрол сказывал.

– Может, в добром настроении девица пребывает, а ты далекие умозаключения делаешь, – укоризненно покачал головой судебный следователь.

– Допросить ея все же не мешает, ваше высокоблагородие, – упрямо глядел на Сергея филер.

– Дай срок – допросим и ее, только нынче меня Лиховцев да Ржевуцкий беспокоят. С поезда ясновельможный пан внезапно сошел и, полагаю, сейчас в городе пребывает. Наблюдательный агент Сыскной полиции, кой с поляками в поезд сел, тоже пропал, и господин Блок от него известий до сих пор не имеет.

– Надобно в университет ехать да студента задержать. Кажись, он по естественному отделению физического факультета состоит.

– Господин Блок, наверняка, за Лиховцева уже взялся и, коли в классах университетских его не обнаружит – а я убежден, так оно и будет, – к родителям его пожалует и бедную матушку студента вновь до смерти перепугает.

– Тогда прикажете на квартире, как и допрежь, его караулить?

– Смысла нет там вам нынче торчать. Дуйте на Марсово поле, где парад гвардии на первый час пополудни назначен.

– Полагаете, студент злоумышляет на жизнь… – побоялся произнести вслух высочайшее имя Шнырь.

– Всемилостивейшего государя нашего, – договорил за него Чаров. – Расположитесь по краям императорской ложи перед трибуной, коя вдоль Лебяжьей канавки устроена, да зырьте во все глаза. Лиховцев может средь толпы быть.

– А где ж тогда поляка искать, ваше высокоблагородие? – не забыл про Ржевуцкого филер.

– На Марсовом поле, любезный Шнырь, – помрачнел лицом судебный следователь.

«Его высокопревосходительство не сможет принять вас, господин коллежский асессор. На девять часов у графа назначено совещание с обер-полицмейстером», – не успел произнести адъютант, как в приемную шефа жандармов вошел генерал Трепов.

– Ваше превосходительство! – вытянулся в струнку судебный следователь и, нарушая неписаный протокол, обратился к обер-полицмейстеру. – Имею доложить его высокопревосходительству дело государственной важности и крайней срочности. Касаемо высочайшего смотра на Марсовом поле, объявленного на час пополудни. Прошу допустить меня с оным докладом к графу вперед вашего превосходительства. Пяти, максимум – семи, минут мне будет довольно, – под ошарашенным взглядом полковника Шебеко выпалил на одном дыхании Чаров.

– Что ж, коли в пять минут уложитесь, извольте, – проникшись пафосом минуты, великодушно разрешил генерал. – Только помните, господин судебный следователь. У меня через два часа предполагается совещание с есаулами казачьей стражи императорских резиденций и чинами Сыскной полиции, – счел нужным предупредить и о своем плотном графике обер-полицмейстер.

– На ходу подметки рвете, Чаров, – покачал головой шеф жандармов и, когда дверь за адъютантом затворилась, поднял испытующий взгляд на судебного следователя. – Стало быть, на священную особу его величества злоумышляют хорошо нам известные лица, – выслушав сообщение Сергея, заключил Шувалов и обернулся к стоявшим на каминной полке часам. – Причем наблюдение за обоими вами потеряно, – окатил его холодом граф.

– Смею предположить, ваше высокопревосходительство, что принятая московскими филерами за телескопическую трубу вещица, кою привез из Москвы в столицу Ржевуцкий в поместительном кожаном футляре, является вовсе не трубой, а ружьем с телескопическим прицелом. Подобное оружие применялось в годы Гражданской войны в Североамериканских Штатах и способно поражать весьма отдаленные цели.

– Но как Ржевуцкий завладел им? – метали молнии глаза шефа жандармов.

– В ушедшем году Кронштадт посещал коммодор Фокс со своею эскадрой. По слухам, при нем имелось несколько экземпляров подобного ружья, кои американцы привезли в дар нашим, наиболее уважаемым, по их мнению, согражданам. Его превосходительство Фокс много путешествовал по России и после визита в Петербург пребывал с неделю в Москве и подарил оные ружья, ну а…

– Понятно, Чаров, – в нетерпении прервал его излияния Шувалов. – Однако Ржевуцкий в таком случае должен был оставить ружье на квартире, а в поезд взять пустой футляр.

– Не сомневаюсь, он так и поступил, ваше высокопревосходительство. И тайно забрав винтовку, бродит сейчас вокруг Марсова поля в поисках удобной позиции для стрельбы или, уже заняв оную, ждет появления государя.

– А ведь он знатный охотник… – вспомнил содержание секретных депеш польской агентуры, касаемых пана Станислава, Шувалов.

– Надо бы дать указание филерам и свободным от службы секретным агентам прочесать периметр Марсова поля да затесаться в публику, ваше высокопревосходительство. А допрежь показать им его портрет, – протянул карандашный набросок, сделанный по итогу созерцания поляка из секретного кабинета в Сыскной полиции, судебный следователь. – Полагаю, он может выглядеть сейчас по-иному и даже носить парик, как и его едущая в Варшаву супруга.

– Уже не едущая. Оную мадам снимут с поезда в Вильно и препроводят в Петербург.

– Превосходная новость, ваше высокопревосходительство, – Чаров не стал терять время на рассказ о переписке с Блоком по поводу польской эмансипе и отдал шефу жандармов сделанные прошедшей ночью вариации на тему внешнего облика Ржевуцкого.

– В парике да с бородой и усами он напоминает мушкетеров Людовика Тринадцатого, коих обессмертил месьё Дюма, – с интересом всматривался в эскизы граф. – А без усов и бороды – биржевого маклера в лондонском Сити. Что вы надумали предпринять в отношении его племянника Лиховцева, кой угрожает адской машиной государю?

– Агент Шнырь и его напарник-ученик откомандированы к императорской ложе у Лебяжьей канавки. Они знают студента в лицо и схватят злодея, стоит ему только попасться им на глаза. Окромя того, следует взять из Сыскного отделения дагерротипы Ржевуцкого и Лиховцева и показать их, наряду с моими рисунками, командированным на Марсово поле агентам, ежели на то будет соизволение вашего высокопревосходительства.

– Вот что я решил, Чаров, – оценивающий взгляд шефа жандармов прогулялся по лицу судебного следователя. – Полагаю, в Окружной суд вы не поедете по причине известных обстоятельств. Посему берите операцию по поимке злодеев в свои руки, а я сообщу генералу Трепову о нашем разговоре, дыбы он принял меры по линии наружной полиции. Потом вызову агентов, и вы проинструктируете их. А сейчас езжайте на Большую Морскую, пока я беседую с обер-полицмейстером. Истребуйте моим именем дагерротипы оных господ. Впрочем, я прикажу полковнику Шебеко, и он распорядится дать вам наш экипаж, а господину Путилину черкану записку, – взялся за перо граф.

– Но мне понадобятся особые полномочия от вашего высокопревосходительства! – взмолился Чаров.

– Я пропишу их в настоящей записке Путилину, а Трепову, кой уже не пять минут в приемной ожидает, обскажу в предстоящей беседе. Впрочем, узнав, о чем речь, Федор Федорович простит вас и не будет иметь претензий. После инструктажа агентов поедете на Марсово поле и будете на месте командовать своей армией. Осечка – и ваша карьера закончится, едва начавшись, удача – и награда с повышением ожидают вас. Кстати, императрица выехала из Ливадии и в первых числах ноября прибудет в столицу, – ненавязчиво напомнил про брошь княжны Долгоруковой Шувалов, вручая сочиненную на ходу бумагу.

Стрелки на брегете судебного следователя неумолимо приближались к часу пополудни, но никому из филеров не удалось выследить ни стрелка, ни бомбиста, тогда как государева карета в окружении конного эскорта казаков выехала со двора Мраморного дворца и под громовые «ура!» Марсова поля покатила к Летнему саду. Провожая взглядом экипаж, Чаров, занявший место с двумя тайными агентами на возведенной позади царской ложи трибуне, увидал запряженную тройкой лошадей щегольскую коляску с кучером на козлах, стоявшую на Миллионной улице против дворца принца Ольденбургского, и велел одному из филеров не спускать с нее глаз.

Блуждая прицелом по царской ложе, пан Станислав взял выше и зафиксировал приезд остановившейся на углу поля коляски, узнав в ее пассажире Казимира. Одетый в темно-зеленую университетскую шинель молодой человек натянул фуражку с затылка на лоб и подчеркнуто вальяжно выбрался из экипажа. Окинув взглядом представившуюся картину, он оборотился к коляске и, как показалось пану Станиславу, что-то забрал из нее. Поправив шинель, развалистой походкой, с полусогнутой, прижатой к поясу рукой, Казимир двинулся в сторону северной оконечности трибуны у берега Лебяжьей канавки. Мгновение, и молодой человек смешался с толпой.

Пока дядя с затаенным ужасом наблюдал в телескопический прицел за действиями племянника, чиновник Сыскной полиции Блок в обществе есаула казачьей стражи и наблюдательного агента Смурного методично прочесывали левый берег Мойки, двигаясь к западной ограде Михайловского дворца. Чуткий слух охотника, спасавший ему не раз жизнь, не подвел Ржевуцкого. Треск веток под приближавшимися со спины шагами побудил его вжаться в дерево и стать со стволом одним целым, когда проверявший поросший кустарником берег филер наткнулся на завернутые в материю удочки и позвал есаула с Блоком.

– Видать, недалече наш рыбачок подался, как пить дать воротится взад, – заключил есаул и окликнул казака в будке.

– Да уж с час аль полтора как ушед, – подавляя зевоту, степенно сообщил похожий на гоголевского Вакулу стражник. – Когда я сюды возвертался, как вашему высокоблагородию о том рыжем донес, он уж смывшись был. Ежели удить надоело, могет, на парад подался, – кивнул в сторону Марсова поля казак. – А место сие знатное, вестимо, уловистое, при мне полведра наловил рыжий.

– Что ж, будем на параде самозванца искать, – полицейский чиновник хотел было распрощаться с есаулом, но тот наотрез отказался.

– Дело сиё и меня касается, господин Блок. Как-никак, а возле вверенного моему попечению Михайловского дворца тот рыжий второй ужо день трется. А посему увольте, но я вас сопровожу.

Приказав Смурному оставаться возле спрятанных в кустах удочек, они поспешили на парад.

Услышав расходившиеся волнами восторженные «ура!», студент начал проталкиваться в сторону полукружия царской ложи, чем вызвал неодобрительные шиканья стоявших в толпе. Оказавшийся рядом одетый под мастерового агент – здоровенный детина с ручищами кузнеца – не узнал Лиховцева и, больно ткнув Казимира в бок, посоветовал не пихаться. В тот момент прижатая к шинели и удерживающая снаряд рука студента невольно дернулась и он едва не обронил бомбу. Вынужденный полагаться только на одну руку, протискиваясь вперед, молодой человек оказался у цели, когда царь и его гости уже поднялись в ложу.

Когда император в окружении греческой королевской четы появился в ложе, пан Станислав был на распутье. Сделать прицельный выстрел сейчас и тем самым обнаружить себя или расправиться наперед с засевшим в кустах агентом, а может и казаком в будке, если тот высунет нос и придет на помощь филеру.

Охотничий инстинкт, однако, диктовал свою неукротимую волю. Впившись глазом в телескопическую трубу, Ржевуцкий затаил дыхание, наблюдая мельчайшие телодвижения самодержца, и не помышлял о филере. Держа в прицеле высокую, затянутую в парадный лейб-гвардейский мундир конного полка фигуру государя и сделав поправку на ветер, поляк собирался уж спустить курок, как царь неожиданно обернулся к восторженно приветствовавшему его народу у подножия ложи. Блиставшая на солнце каска Александра мешала застрелить его в голову, а кираса на царской груди принудила оставить планы поразить его в сердце[57], и пан Станислав метил в шею и в незащищенную часть головы венценосца. Осталось лишь поймать мгновение, когда, пообщавшись с подданными, император примет прежнее положение или сделает нужное движение головой и подставится под смертельный выстрел.

Кавалерийские полки меж тем проходили церемониальным маршем, выстраиваясь лицом к Летнему саду, а затем единым строем поскакали галопом к ложе, имитируя атаку, и остановились как вкопанные в нескольких шагах от нее[58]. Находившаяся на трибуне публика на миг замерла, после чего разразилась бурными рукоплесканиями. В одном из кирасиров Чаров опознал Несвицкого и, махнув рукой князю, навел зрительную трубу на юго-западный край Марсова поля. Обозревая левый берег Мойки и перемещая трубу вправо, в сторону Екатерининского канала, на Тройном мосту он приметил две спешившие на парад фигуры, в одной из которых Сергей признал Блока. Приказав остававшемуся при нем агенту следовать за собой, судебный следователь сбежал с трибуны и, промчавшись с сотню шагов, перехватил шедшего навстречу в компании с есаулом полицейского чиновника, которые и посвятили его в события последних часов.

Расположившийся на берегу Мойки наблюдательный агент Смурной заскучал и решил дойти до ограды Михайловского сада, дабы перекинуться парой слов с казаком в будке. Возле липы ко лбу филера прилепился сорванный ветром лист, и, снимая его, он непроизвольно задрал голову. Черная фигура с ружьем в ветвях побудила Смурного выхватить лефоше и направить револьвер на стрелка. Щелчок взводимого курка явственно долетел до ушей поглощенного происходящим в царской ложе поляка, и он молниеносно среагировал на источник звука.

Филер поймал его пулю и, держась рукою за бок, успел сделать выстрел в ответ. Ожегшая ногу боль вызвала секундное помутнение в глазах пана Станислава, но он удержался на дереве. Вторая пуля уложила на землю подоспевшего на выстрелы казака. Не в силах оставаться наверху, Ржевуцкий кинул на Марсово поле сожалеющий взгляд и, прокусив от боли губу, спустился с дерева и упал без сил. Через считанные мгновения, оставляя кровавый след за собой, он отполз под куст орешника и зарылся в опавшей листве.

Бегущие по противоположному берегу реки стали очередной целью стрелка. Оторвавшийся на десяток шагов от основной группы агент, взятый в помощь судебным следователем, споткнулся на ровном месте и, схватившись за сердце, покатился к воде. Следующий выстрел положил казачьего есаула, тогда как последний был уготован чиновнику Сыскной полиции, коего узнал Ржевуцкий, но неожиданная осечка спасла Блоку жизнь. Отшвырнув винтовку, поляк перевернулся на спину и, сорвав с головы ненавистный парик, достал припасенный на сей случай кольт, заряженный одним патроном. Приставив дуло к виску, пан Станислав нажал на курок…

Шевеление в публике и ворчание возмущавшегося возле трибуны люда не укрылось от занявшего позицию у подножия ложи Шныря, и когда Казимир вынырнул из толпы, он столкнулся нос к носу с преградившим ему дорогу филером. Ухватив студента за поднятый воротник шинели, агент собирался дать условный сигнал и прокаркать три раза, дабы с помощью полицейских и сбежавшихся на его зов агентов обезвредить и связать студента.

«Убери руки, под полою бомба!» – отчаянно прохрипел тот, заставив Шныря разжать пальцы, чем тотчас воспользовался бомбист, нырнув обратно в толпу под карканье филера. Когда могучая лапа обряженного мастеровым шпика опустилась на плечо Лиховцева, тот резко присел, рука топтуна повисла в воздухе, позволив Казимиру выскользнуть из ее железных клещей. Ринувшись вон из толпы, он едва не опрокинул глазевшую на очередную атаку кирасир толстую белобрысую бабу, при этом левая, прижатая к шинели ладонь Казимира неустанно контролировала запихнутую под ремень бомбу. Добежав до Миллионной, он запрыгнул в коляску, крикнув вознице гнать на Троицкий мост. Не успел тот натянуть вожжи и пройтись кнутом по породистым холеным хребтам, карауливший тройку по приказу Чарова сотрудник навел револьвер на кучера, приказав оставаться на месте. Застывший с кнутом в руке и порядком струхнувший возчик оторопело взирал на револьвер, не понимая, что происходит.

«Я же сказал, гони на мост!» – грозно повторил Лиховцев, в то время как схватившийся за торчавшую из горла рукоятку ножа филер оседал на брусчатку мостовой. Этому приему, как и многому другому, научил его Князь, когда сошелся с Казимиром после инцидента с залетными бандитами у дома оценщика Трегубова. Окончательно дотумкав, что влип, перепуганный вусмерть кучер не посмел перечить опасному клиенту и, проклиная Любарского-младшего, сосватавшего ему Казимира, погнал лошадей, куда велено.

Когда тройка вывернула к памятнику Суворову и на сумасшедшей скорости понеслась на Троицкий мост, Шнырь с Фролом и агентом-мастеровым помчались на пролетке вослед. Запряженная орловскими рысаками тройка стремительно уходила от погони по свободному от экипажей мосту, с каждым метром увеличивая отрыв. Когда пролетка пересекала середину моста, тройка уж съезжала с него. Неистово работая кнутом, сидевший на козлах Фрол выжимал из пары взмыленных лошадей все, что они могли, грозя загнать несчастных животных. В эту секунду сотрудник-мастеровой начал палить из лефоше, пытаясь достать кучера тройки.

Тем временем крестьянин из Парголова Пекка Лахтинен с сыновьями вез груженые сеном возы на Сенную площадь столицы. Рассчитывая неплохо выручить за товар, он тщательно отобрал приготовленное к продаже сено и, нагрузив им телеги, тащился вдоль Кронверкского канала по примыкавшей к Троицкой площади набережной. Когда головная телега растянувшегося обоза заезжала на мост, замыкающая еще оставалась на набережной, как раздались выстрелы впереди. Испуганная пальбой лошадь, запряженная в крайнюю телегу обоза чухонца, тревожно заржала и, взбрыкнув, рванула в сторону, перегородив возом дорогу перед скакавшей во весь опор тройкой Лиховцева. Пытаясь избежать столкновения и не слушая отчаянных приказов студента, кучер поднял на дыбы готовых влететь в сенную скирду рысаков, в одночасье остановив бешеную скачку.

Обернувшись, Казимир увидал летевшую на него пролетку с преследователями. Решение пришло мгновенно. Расстегнув шинель, он вытащил из-за ремня сверток и, широко размахнувшись, метнул снаряд под копыта набегавших коней. Громыхнувший взрыв смертельно ранил животных, начинка из обрезков стекла, гвоздей и полотна пилы распорола им брюха, впилась в грудь и порезала ноги, а из опрокинутой на булыжную мостовую пролетки неслись проклятия и стоны. С восторгом и гордостью упиваясь произведенным результатом, Лиховцев оборотился к кучеру, намереваясь выбранить возницу и велеть ехать дальше, но козлы коляски оказались пусты. «Сбежал, подлый трус, теперь самому править придется», – плюнул в сердцах Казимир и залез на козлы, когда когда пуля Шныря пробила ему шею.

Глава 27. Исповедь Лиховцева

В Мариинской больнице, куда доставили истекавшего кровью бомбиста, пулю извлекать не стали, признав ранение чрезвычайно серьезным.

– Близко к сонной артерии, господин следователь. Застрявший свинец, вероятно, сдавил ее стенку, – объяснил приехавшему в клинику Чарову положение раненого доктор, тот самый лекарь, кто производил вскрытие Журавского и обратил внимание Сергея на пикантные обстоятельства смерти Князя.

– Он в сознании? Говорить может? Не бредит? – сыпал вопросами не остывший от перипетий на Марсовом поле Сергей.

– У него сильный жар и он слаб, но в сознании, однако ж не возьмусь судить, насколько его хватит. Мы вызвали пребывающего нынче в столице Пирогова. Ежели Николай Иванович откликнется, у него появится маленький шанс, – добавил лекарь, провожая Чарова к раненому. – А вот молодой паренек, что у нас с контузией лежал, с час назад как помер. Полголовы, считай, ему снесло. О мостовую взрывом со всей дури башкой ударило, – обыденно и по-врачебному цинично сообщил по пути в палату о смерти Фрола эскулап.

Когда Сергей присел на табурет возле кровати раненого, Казимир безучастно глядел в потолок и не заинтересовался приходом следователя. Кашлянув пару раз и скрипнув табуретом, Чаров, наконец, обратил на себя внимание Лиховцева.

– Я, кажется, вас помню, – отчетливо произнес он.

– Допрашивал вас по поводу кражи пороха на Охтинском пороховом заводе, господин Лиховцев. Следователь окружного суда коллежский асессор Чаров.

– Да-да, фейерверки с Нечаевым. Пришлось ради них камни заложить, дабы охрану заводскую подкупить, а он возгордился и не пожелал меня видеть, – полагая, что умирает, глаголил истину Казимир.

– Камни? – вскинулся Чаров.

– Выковырянные с оклада Евангелия моей матушки. Да и еще кое-что, – глаза молодого человека наполнились слезами.

– Кое-что? О чем вы? Впрочем, ежели это тайна… – потупил взор Сергей.

– Отчего же, господин следователь. Услышьте хоть вы, исповедоваться или тем паче каяться я не желаю. Даже коли Зося меня попросит.

– Вы предполагали рассказать о камнях и…

– Броши, кою отдал покойному господину Журавскому, а уж он продал своему человеку.

– Брошь вы тоже у матушки… – не захотел употребить соответствующий глагол судебный следователь.

– Нет, это совсем иная история, а брошь я пустил на другое дело… – на секунду потерял нить беседы Лиховцев. – Когда я принес камни на квартиру оценщику, там был один поляк, Журавский, кой оказал мне потом великую услугу, – поведал о происшествии возле дома Трегубова Лиховцев.

– Стало быть, господин Журавский предложил вам стать посредником по части ломбардных дел. Получая от вас камни из оклада Евангелия, он относил их знакомому ювелиру. Желатин делал копии, а стекляшки вы собственноручно вставляли в оклад обратно.

– Все так и было, – щеки раненого пылали, но сознание оставалось ясным.

– Вы упомянули про брошь… – навел на животрепещущую тему Сергей.

– Мы возвращались с парижской выставки, отцу вдруг вздумалось попить лечебной воды на курортах Баден-Бадена, и мы застряли там почти на месяц. Минеральная вода мне претила, зато рулетка в том мертвом царстве желчных стариков и пресыщенных жизнью аристократов развлекла немного. Отец ненавидит игру и никогда не дал бы на нее денег, но у меня оставалось кое-что от вырученных камней, да и…

– Понятно, господин Лиховцев, – не стал его затруднять продолжением ненужного рассказа Чаров.

– В один из вечеров я пришел в казино и, выиграв неожиданно много, зарекся ставить, поскольку спустил к тому дню почти все. Когда я вышел из зала, дабы обменять фишки, приметил одного несчастного, проигравшегося дотла. В его глазах отражалась боль и тоска. Нет, это была не тоска, а бездна отчаяния. Я пожалел его и отдал половину фишек, однако, находясь на самом краю, он сохранил понятия о чести и предложил мне взамен брошь, кою собирался преподнести своей даме, но та оказалась дешевой тварью и изменила ему с его собственным братом.

– И эту брошь вы отдали господину Журавскому? – не веря своим ушам, предположил Сергей.

– Отчего бы и нет, господин следователь. Он не подводил меня допрежь, когда сдавал камни Желатину, не подвел и в тот раз, а деньги мне были нужны до крайности.

– Стало быть, Журавский отнес вашу брошь ювелиру?

– Порфирьичу. Желатин был в отъезде, и по старой памяти господин Журавский продал брошь ломбардному приемщику, – Лиховцев закрыл глаза, и по его щекам потекли слезы.

– Вам трудно говорить, я лучше уйду, может, после, в другой раз…

– Другого раза не будет, господин Чаров. Коли сегодня не умру, признаваться ни в чем завтра точно уже не буду, – прохрипел молодой человек, и его грудь стала чаще вздыматься.

– Тогда извольте.

– Я убил Журавского в нумере «Знаменской» гостиницы на… – искал подходящие слова Казимир, в то время как Чаров затаил дыхание и ловил каждый доносившийся звук. – На почве мучившей меня ревности, – наконец сформулировал он. – Объятый страстью к госпоже Ржевуцкой, должен сказать, до неприличия животной физиологической страстью, отношения наши на тот момент только начинались, и влюбленный до сумасшествия, я водил ее по лучшим местам Петербурга, бездумно расходуя полученные от Журавского за брошь деньги, – сглатывая слюну, раненый остановился и перевел дух.

– Я безумно ревновал ее и был готов убить даже дядю Станислава, или объясниться, но Катаржина твердо запретила говорить с ним об этом, а потом я узнал, что он болен… – потерялся в воспоминаниях Лиховцев. – Но постоянно, всякий час и минуту я чувствовал, понимал, знал, что Катишь от меня многое скрывает, и стал следить за ней. В тот день Катишь отправилась на Галерную улицу с дядей, а прежде они заезжали в Пассаж и купили парики, один из коих она после надевала. Я проследил за ними до самой редакции «Вестника Европы», куда они намеревались поместить свои статьи. Господин Журавский, состоя в знакомых редактора журнала, обещался им посодействовать. Так вот, когда Катаржина вышла из редакции, а дядя там задержался, она остановила проезжавший экипаж. Я был в пролетке и тронулся следом, – раненый стал задыхаться и надолго умолк.

– Карета покатила к Николаевскому мосту, потом остановилась, и тут я увидал Константина, пана Журавского, кой из нее вышел, чтобы перемолвиться парой слов с повстречавшимся ему господином. Страшная ревность закипела во мне. Потом их карета развернулась перед мостом, поехала обратно по Английской набережной и, свернув на Невский, остановилась уже возле «Знаменской» гостиницы. Причем Катишь надела тот мерзкий седой парик и стала хромать, изображая калечную старуху, когда вылезала из кареты, а Константин подавал ей с плотоядной улыбкой руку…

Выскочив из пролетки, я пошел следом. Они поднялись в нумер, а потом она вернулась в вестибюль. Коридорный принял ее театр за чистую монету и даже сопроводил вниз. Из вестибюля Катаржина неожиданно вновь поднялась в нумер к Журавскому. Она часто оглядывалась, но я был не замечен ею. Им принесли ужин, а потом и вино. Оставаясь за дверью нумера, я догадался, что там происходит. Кровь ударила мне в голову, обезумев от ревности и горя, я выхватил дядин кольт, кой она мне втайне дала, дабы я упражнялся в стрельбе… – у Казимира вновь перехватило дыхание.

– Нумер был не заперт, – наконец смог разомкнуть уста Лиховцев, – и я увидал мою Катишь в объятиях Константина. Они такое вытворяли… – прикрыл веки он. – Не помня себя, я что-то выкрикнул, Константин обернулся, и тут я выстрелил. Убил того, кто спас мне жизнь. Боже, какой ужас! – он заметался на подушке и побелел.

Выскочив в коридор, Чаров крикнул лекаря и вернулся к раненому.

– Затем мы ушли… – прошептал молодой человек. – Я плохо понимал, что со мной. Катаржина усадила меня на стул и, отобрав пистолет, быстро оделась, спрятав кольт с париком в сумочку с серебряной бахромой на плетеной золотой цепочке, кою я ей дарил. Удостоверившись, что коридорного нет, она взяла меня за руку, и мы сошли в вестибюль. Катишь уже не хромала, – Лиховцев задумался, и страдальческая складка глубокой бороной прошлась по влажному от испарины лбу. – Сказала, что возьмет извозчика против гостиницы, а мне велела идти к вокзалу, – часто сглатывал слюну он. – Пройдя Знаменской площадью, я нанял возницу и… – в это мгновение в палату вбежал лекарь, а за ним крепко сбитый человек с гладкой лысиной, седой бородой и бакенбардами, потребовавший от судебного следователя немедленно уйти. То был хирург Пирогов…

Глава 28. Раут в Новознаменке

Как хороши, как свежи были розы

В моем саду! Как взор прельщали мой!

Как я молил весенние морозы

Не трогать их холодную рукой!

Прослушав заявленную арию Орфея, очарованная публика попросила Лавровскую спеть романсы на стихи Ивана Мятлева – поэта пушкинской поры и отца нынешнего хозяина исторической усадьбы, известного мецената Владимира Мятлева. Чудесный голос юной певицы лился из залы под виртуозный аккомпанемент Чайковского, занявшего место за роялем. Переложить стихи Мятлева на музыку композитору раньше не случалось, и, уступая желаниям публики, он гениально импровизировал. Чаров так заслушался необычайной красотой голоса певицы и блестящей импровизацией Чайковского, что не сразу увидал сидевших против него баронессы Лундберг с дочерью и будущим зятем. Когда смолкли последние аккорды, сиявший счастьем Несвицкий сообщил, что его отметили на параде.

– Его величество король эллинов передал мне свое восхищение, мон шер, – подвел он приятеля к милостиво взиравшим на него дамам.

– Как чудесно, что вам удалось залучить несравненную госпожу Лавровскую, месьё Чаров, – протянула для поцелуя ручку баронесса, а вслед за матерью ее некрасивая дочь.

– Ежели бы не дядюшкины хлопоты, а возможно, и ее императорского высочества, едва ли бы концерт состоялся, – не стал присваивать чужие лавры Сергей.

– Коли бы ты не убедил дядюшку, он бы не убедил Елену Павловну, а уж великая княгиня саму госпожу Лавровскую, – под снисходительную улыбку без пяти минут тещи вывел незамысловатую цепочку Несвицкий.

– А вот и его высокопревосходительство, легок на помине, – указывая веером на Валуева, произнесла баронесса и кивнула заметившему ее министру. – Однако ж с кем это он? – навела лорнет на окружавших его особ Матильда.

– Канцлер Горчаков, госпожа Акинфиева и тайный советник Тютчев, – перечислил имена спутников министра внутренних дел судебный следователь.

– Опять эта несносная мадам! Ей отказали при Дворе, так она продолжает интриговать и вертит канцлером как юбкой, пользуясь всякой возможностью напомнить о своем существовании свету. А князь-то, каков! В его-то годы! – намекнула на почти семидесятилетний возраст Горчакова баронесса, и настроение у нее явно испортилось.

– Главное, чтобы увлечение канцлера не вредило в отправлении его обязанностей, маман, – глотнув лимонаду, подала голос до сих пор молчавшая невеста Несвицкого.

– Увлечение?! Разве подобную непозволительную связь прилично назвать увлечением?! Это форменный разврат, дочь моя, к тому же происходящий на глазах порядочных людей, принужденных одной милостью канцлера его наблюдать, – энергично обмахивалась веером Матильда.

– Известный поклонник женской красоты, ее знаток и певец, тайный советник Тютчев положил к ногам госпожи Акинфиевой свою божественную лиру, – Чаров решил поддать жару и напомнить о стихах поэта, ей посвященных.

– Такой же старый греховодник, что и князь. Прижил на стороне детей, кои запросто навещали в Смольном институте своих единокровных сестер. Каково было девочкам из хороших семей и их достойным родителям? Не понимаю, на что смотрела мадам Леонтьева[59].

– Эдак можно весьма далёко зайти, мадам, – слышавший последнюю реплику баронессы, с деланой укоризной заметил присоединившийся к их кружку Валуев.

– А уж дальше, Петр Александрович, некуда, – щеки женщины раскраснелись, а ноздри ее породистого, идеально правильной формы римского носа раздувались от гнева. – Но одним его произведением я не перестаю восхищаться, – неожиданно поменяла тему баронесса.

– Так какие стихи нашего Вергилия вы разумели, мадам?

– Это вовсе не стихи, Петр Александрович, а законная дочь тайного советника Анна Федоровна, бывшая фрейлина императрицы, – акцентировала прилагательные «законная» и «бывшая» баронесса.

– Анна Федоровна замужем и, кажется, счастлива с господином Аксаковым, – возразил министр, предваряя предстоящие инсинуации Матильды.

– Я желаю ей счастья в браке и только об одном сожалею, что ее непредвзятые и честные глаза, коими она глядит на мир, уже не послужат государыне и не откроют ей всей правды.

– Это вы точно подметили, мадам. Какой бы резкой ни бывала в своих суждениях госпожа… Аксакова, она неизменно оставалась оказывалась справедливой искренней и могла не побояться довести слово правды и до государей. Да продлит бог счастливое царствование Александра Николаевича, – Валуев бросил одобрительный взгляд на племянника, и тот понял, что дядюшке известны подробности давешних событий на Марсовом поле.

– Совершенно с вами согласна, Петр Александрович. Анютины глазки государя теперь не скажут истины, в кой так нуждаются монархи. Полагаю, она не стеснялась говорить и о «достоинствах» Акинфиевой. Та прознала об том, и влиянием князя Горчакова Тютчеву удалили.

– Но она вышла замуж, мадам, и не могла оставаться фрейлиной, – удивился Несвицкий, допив шампанское, и, ставя пустой фужер на поднос официанту, взял взамен полный у другого, тотчас подскочившего.

– Потому и вышла, что не могла, – горько усмехнулась в лицо будущему зятю Матильда. – Одна надежда на скорый приезд из заграницы августейшей матушки герцога. Она положит конец интригам Акинфиевой и спасет сына от непоправимой ошибки. Канцлер же стар, и ему нечего терять. Ежели она по сердцу князю, пусть себе женится, и сказке конец.

– Насколько я слышал, мадам Акинфиева пока что замужем и духовная консистория не даст ей разводу…

– Ах, оставьте, князь, Акинфиеву, лучше послушаем госпожу Лавровскую, она, кажется, возвратилась петь, – с гримасой досады прервала будущего зятя баронесса Лундберг, указывая на появление в зале певицы в сопровождении Чайковского и хозяина вечера Вольдемара Мятлева.

«Однако ж как я ошибался в своих предположениях об украденной у княжны на регате броши. Слова Матильды полностью опровергают их, а я, болван, воздвиг невероятный замок на голом песку да в ус себе не дул», – вполуха слушал волшебное пение Чаров и уже не мог наслаждаться им.

«А ведь Журавский в день своей гибели приезжал на Галерную улицу с Поварского переулка, как показал отвозивший его извозчик», – вспомнил донесение Шныря судебный следователь, и перед глазами тотчас всплыла записная книжка белой кожи, найденная при обыске на квартире Князя. В левом столбце шли сокращенные обозначения чьих-то имен, а в правом – числа и даты. «А ведь „Жл. Бр.“ может означать „Желатин. Брошь“. Жаль только проставленную справа дату не упомнил. Стало быть, Князь Желатину брошь Долгоруковой отдал?» – размышлял о проживавшем на Поварском переулке ювелире Чаров, и голос Лавровской стал явственнее доходить до его ушей.

Сборы благотворительного концерта превзошли самые оптимистичные ожидания устроителей. Посетивший раут железнодорожный магнат Поляков пожертвовал весьма значительную сумму, коя вместе с вкладом лесопромышленника Кларка составила три четверти от всего сбора вечера. Ухватившись за мысль расспросить ювелира, Чаров отдал свой скромный взнос и, поболтав с концессионером, который любезно представил его лесопромышленнику, приметил Васеньку Долгорукова с супругой и неизменно их сопровождавшую Варвару Шебеко, оживленно беседовавших с отцом Варсонофием и неизвестной ему особой в монашеском платье.

«Поговорю напоследок с ними, да, пожалуй, поеду», – широко улыбаясь, подошел к их кружку судебный следователь.

– Вот и я так сужу, батюшка, однако ж Святейший Синод покамест не вынес определения на оный предмет, – говорила, как проповедовала, экзальтированная монашка, пока отец Варсонофий не представил ее Чарову. Инокиней Татьяной нарекалась она…

– Блуд греховен и богомерзок, однако блуд монаршей особы, помазанника божьего оскорбляет веру и святые чувства подданных. Блудник на троне есть не монарх, а узурпатор и временщик, – гипнотическое сияние исходило из глаз инокини, и Сергей ощутил пронизывающий холод, пробежавший по позвоночнику. Едва передвигая ставшими в одночасье ватными ногами, он отошел в сторонку и, не чувствуя себя, опустился на стул.

Разговор меж тем приобретал откровенно скандальный характер, и княгиня Софья, супруга Васеньки, поспешила узнать мнение судебного следователя о концерте.

– Выше всяких похвал, княгиня. В лице госпожи Лавровской Россия приобретает новую, достойную себя славу, – вытирая со лба испарину и с трудом поднявшись, чужим голосом выдавил из себя он.

– Ее императорское высочество умеет находить таланты, это и есть ее главный талант, – спас Чарова Васенька Долгоруков, переключив внимание на себя.

– Великая княгиня пригласила господина Берлиоза, открытого ею для русской публики, – вторила Васеньке Варвара, – кой ожидается в Петербурге в ноябре. Елена Павловна отводит композитору отдельные покои в Михайловском дворце, дабы пребывание его в России стало бы продолжительным и приятным, – добавила мадемуазель Шебеко, не преминув бросить косой взгляд на инокиню и рассеянно безразличный на Сергея. Впрочем, тому было не до нее…

Глава 29. Время собирать камни

– Ежели я вас правильно понял, господин Френкель, Князь забрал отданную вам на сохранение брошь, – оглядывая шикарный кабинет ювелира, уточнил Чаров, успев к тому времени побывать в Сыскной полиции и освежить в памяти даты в тетради и блокноте Журавского.

– У меня и запись об том имеется, господин судебный следователь, не угодно ли взглянуть, – Желатин достал из просторного ящика рабочего стола бухгалтерскую книгу и показал подписи Журавского и свою.

– Стало быть, господин Френкель, 15 сентября, в шестом часу пополудни он принес вам брошь, а 23-го в понедельник в четвертом часу пополудни забрал оную безделицу, уплатив за сохранение 8 рублей серебром.

– Все точно так и было, господин судебный следователь, – дежурно-угодливая улыбка осветила лицо ювелира.

– Мои извинения, что обеспокоил вас, господин Френкель, – прощаясь, Чаров вновь окинул взглядом его владения. Квартира ломбардного приемщика Трегубова в меблирашках на соседней Колокольной улице выглядела жалкой конурой по сравнению с барскими хоромами Желатина.

«Значит, Журавский так и не успел отдать похищенную у Долгоруковой брошь заказчику, поскольку привез ее в самый день парусных гонок Желатину, а взял назад в четвертом часу пополудни в день своей смерти и примерно за полтора часа до появления в „Знаменской“ гостинице со Ржевуцкой. Ежели, конечно, не предположить, что он отдал безделицу тому человеку, коего случайно встретил перед Николаевским мостом и чьи слова заставили повернуть Князя в „Знаменскую“ гостиницу. Однако Журавский того господина повстречал случайно, тогда как запись в его блокноте однозначно свидетельствует, что он намеревался встретить некую особу на Николаевском вокзале. „Инок Тать. Ник. вок. 24 сентября“», – выйдя от ювелира, катил в карете судебный следователь.

«А ведь тот человек возле Николаевского моста мог оказаться продавцом ремингтона, кой нашли у Князя в нумере. Или лицом, связанным с этим продавцом, – осенило Чарова. – Завидев в экипаже Журавского, тот шепнул ему, что в „Знаменской“ гостинице его ожидает заказанный им револьвер, и Князь немедля поворотил оглобли. А когда Ржевуцкая первый раз ушла из нумера, преспокойно спрятал новоприобретенный ремингтон под ковром в спальне. Что до несостоявшейся встречи на Николаевском вокзале, то здесь все ясно. Ежели это моя вчерашняя знакомая инокиня московского Иоанно-Предтеченского монастыря Татьяна, в миру графиня Закревская, стало быть, ей предназначалась похищенная брошь. А вот из нумера ее украла или Ржевуцкая, или прибрал коридорный, когда пришел утром разбудить Князя. Лиховцева в расчет не берем», – Чаров приказал извозчику ехать в «Знаменскую» гостиницу.

Коридорный не стал отпираться и, услышав о сохранении в тайне его проступка, вернул чудом не проданную брошь.

Когда в половине восьмого утра он оказался возле хладного трупа постояльца, первым его желанием было уведомить начальство, но тут его взгляд упал на оброненную у ножки кровати безделицу. Соблазн был велик, и, уступив искушению, он опустил вещицу в карман. По прошествии времени Николай, так звали коридорного, решился сбросить брошь и отправился в трактир у Пяти углов к брату хозяина заведения Мишке Красавчику, которого знал по рассказам кумы, состоявшей в любовницах у барыги. Красавчика в трактире не оказалось, но ожидавшая его там кума шепнула Николаю, что в трактир заявлялся сильно напуганный оценщик Трегубов и спрашивал про убитого Князя.

«Видать, у сурьезных людей Князь ту безделицу слямзил», – повторила не раз слышанные умозаключения женщина и, расплывшись в улыбке, сорвалась навстречу появившемуся в дверях Мишке.

Слова кумы поменяли намерения коридорного, и он поспешил убраться восвояси, живя все последующие дни в постоянном страхе. Визиты в гостиницу чинов Сыскной полиции, судебного следователя, а также неуемных газетчиков не прибавляли настроения Николаю и держали его в постоянном страхе, и когда Чаров прямо спросил, не желает ли он возвратить взятую в нумере убитого Князя брошь, коридорный с облегчением принес жегшую ему руки безделицу.

– Хороша-а-а-а… – с видимым восхищением протянул Шувалов. – Прекрасная вещица, а какая чудесная работа! – он поднес брошь к свету. – У государя превосходный вкус! Кстати, как предполагаете обставить возвращение броши княжне?

– Покамест не думал о том, ваше высокопревосходительство, – пожал плечами Сергей.

– А вот и напрасно. Подобное надо обдумать до мелочей, – взгляд шефа жандармов потеплел, и лукавая улыбка заиграла на его красивом лице. – А так, мои поздравления, Чаров. На высочайшем смотре вы проявили себя с наилучшей стороны, а то, что случились жертвы, в том не ваша вина. Буду ходатайствовать о следующем вам классном чине вне правил[60], а по поводу обещанного повышения, право, не знаю. По линии Окружного суда вам его затруднительно получить, а вот в моем ведомстве карьера ваша будет обеспечена.

– Премного благодарен, ваше высокопревосходительство, однако должен упомянуть о роли наблюдательного агента Шныря, да и чиновник Сыскной полиции Блок не меньше моего достоин награды.

– Ничего не имею против неоспоримых заслуг Шныря, а вот господин Блок позволил себе непозволительную дерзость обратиться через голову начальства к обер-полицмейстеру по одному известному им обоим делу, и генерал Трепов уже выразил свое неудовольствие. Но не будем об этом, – махнул рукой шеф жандармов и кивнул на стул бывшему на ногах судебному следователю. Есть ли у вас какие соображения насчет вдохновителя кражи сего великолепия у княжны Долгоруковой? – не переставал любоваться брошью Шувалов.

– Журавский намеревался встретить на Николаевском вокзале инокиню Татьяну, с коей я имел сомнительное удовольствие свести намедни знакомство. Полагаю, ей была предназначена украденная у княжны безделица. Об этом свидетельствуют записи Журавского, однако признать графиню Закревскую за главную и единственную вдохновительницу кражи считаю не верным. Слишком уж фанатичной и ограниченной показалась мне представляющаяся инокиней графиня. Вместе с тем, кто может стоять за ней, из просмотренных записей в бумагах Князя не видно. Остается только предполагать и домысливать, ваше высокопревосходительство.

– Заместивший своего отца на должности министра императорского двора граф Адлерберг и его супруга Екатерина Николаевна, в девичестве Полтавцева, мои давние недруги, – шефа жандармов потянуло на откровенность. – Впрочем, для вас эта не новость, – пристальный взгляд Шувалова уткнулся в судебного следователя. – Супруга графа Александра Владимировича направляла безумную инокиню и подговорила ее найти подходящего для подобной затеи человека.

– Но зачем?!

– Любой скандал, способный отвлечь любопытствующее внимание света и направить его в противоположную от Адлербергов сторону, выгоден графу и необходим как воздух его семье. А ежели при этом можно больно лягнуть шефа жандармов, проморгавшего выстрел Березовского в Булонском парке, и очернить его имя в глазах императрицы, – в нервной ажитации он сильно закашлялся. – Замысел с кражей безделицы был коварен, но до примитивности прост. Намекнуть ее величеству, а может и государю наследнику, что именно Шувалов поспособствовал приезду Долгоруковой в Париж из Неаполя, и предъявить эту брошь. Дата «30 мая» убийственна сама по себе, – шеф жандармов возбужденно ткнул ногтем в гравировку.

– Стало быть, интрига с кражей безделицы направлена своим острием против вашего высокопревосходительства?

– У Адлерберга миллионные долги, причем они только растут, несмотря на их выплаты из казны по приказу неизменно покровительствующего ему государя. Управляющий контролем и заведующий кассой Министерства двора барон Кистер слывет за эконома и цербера царского злата, но это лишь ширма, за коей творятся вопиющие беззакония. Барон есть кукла Адлерберга, а не наоборот, как представляется многим. Граф – настоящий распорядитель императорских денег. Он и только он распоряжается средствами государева кабинета и, пользуясь болезнью своего отца, вкладывает значительные суммы в бумаги, кои имеют обращение на бирже. Однако оные операции не восполняют его личных неумеренных трат. Отсюда и долги, о коих Адлерберг то и дело плачется государю, а его величество их тайно уплачивает. К примеру, из секретных сумм Министерства внутренних дел. Ваш дядюшка мне о том сказывал, причем министр финансов делает вид, что ни о чем не догадывается.

– Но это неслыханно! Министр двора путает свой карман с государственным, а император тому потворствует, – воскликнул судебный следователь и, испугавшись, что ляпнул лишнее, потупил взор.

– А вы бываете горяч, как я посмотрю, – хмыкнул Шувалов. – Из вашей сентенции напрашивается вывод, что его величество ставит дружбу с Адлербергом выше интересов государственной казны. Должен вам заметить, Чаров. Государь самодержавный монарх и хозяин Земли Русской, а посему волен поступать по своему разумению и перекладывать свои деньги из одного кармана в другой, как он заблагорассудит.

– Однако ж во время оного перекладывания пропадают значительные суммы. Эпоха подобного э-э-э… восточно-расточительного отношения к государственным финансам безвозвратно канула в Лету, ваше высокопревосходительство.

– Только не в России, Чаров.

– Но отчего государь так слепо благоволит Адлербергам? – он не мог взять в толк первопричину необъяснимого расположения царя к министру двора и его семейству.

– Ноги растут из их прошлого, Чаров. Состоя при особе государя, когда тот был наследником, и будучи его адъютантом, он сделался ему другом и поверенным его тайн. Когда же Александр Николаевич взошел на трон, Адлерберг извлек из расположения его величества невероятные для себя выгоды. Не желая ворошить эту тему, скажу лишь одно. Ежели примете мое предложение и поступите в Третье отделение, а лучше… – граф умолк на мгновение, – продолжите исполнять мои поручения, служа в каком ином ведомстве, вам предстоит вскрыть заразный гнойник, имя которому казнокрадство и мздоимство высоких чиновных особ.

– В таком разе прежнюю службу в Окружном суде мне придется оставить, ваше высокопревосходительство.

– Переведетесь в Министерство внутренних дел или государственных имуществ, где будете состоять чиновником по особым поручениям.

– А как быть с содействием коммерческим интересам Полякова? – дернул черт задать неудобный вопрос судебного следователя.

– Намерения Полякова пока что совпадают с интересами государства. Прокладка железных дорог необходима империи. Не поможем мы Полякову, он найдет иных лиц, кто доставит ему требуемые концессии, как нашел ранее ныне покойного министра почт и телеграфов графа Толстого. Увы, такова жизнь, Чаров. Россией нельзя управлять в белых перчатках, прилипшая к рукам грязь тотчас видна будет.

– Коли я решусь поменять место службы, мне понадобятся э-э-э… гарантии вашего высокопревосходительства.

– Я обещаю вам свое покровительство, а оно, поверьте, кое-чего да значит, – улыбнулся на прощание Шувалов.

Глава 30. Заключительная

За пару верст от Вильно поезд стал притормаживать и под оглушительные свистки паровоза остановился в полуверсте от вокзала. Виной тому явилось перегонявшееся стадо свиней, чей курс пролегал через железнодорожные пути рядом со станцией. Презрев закрытый шлагбаум и кнут погонщика, весело хрюкавшие хавроньи устремились на переезд. Этим воспользовалась пани Катаржина. Во время долгой остановки в Динабурге полячка заметила повышенное внимание к их салону обер-кондуктора, а провокационный характер его вопросов насторожил Ржевуцкую. Зная наперед, что Ландварово отстоит от Вильно не далее двадцати верст, она решила не рисковать и под предлогом узнать причину внезапной остановки сошла с поезда с набитым деньгами ридикюлем.

Как же она хвалила свою предусмотрительность, когда, наняв крестьянскую телегу и замотав платком голову, проезжала вокзальную площадь и наблюдала за происходящим на перроне и возле городского вокзала действом. Обеспокоенные жандармы суетливо носились по платформе и опрашивали высыпавших из вагонов пассажиров, выпытывая – а уж в этом полячка не сомневалась – сведения о ней. В Ландварово Ржевуцкая без труда отыскала пана Беднарека, который и переправил ее в Пруссию.

Пирогов нашел состояние раненого крайне тяжелым и тем же днем прооперировал Казимира. Молодой организм перенес операцию хорошо, и спустя пару недель бомбиста перевели в тюремную больницу. Государь не пожелал еще одной смерти и не утвердил приговора суда. Двадцать лет каторги в Нерчинских заводах Забайкалья – такой стала цена преступлений бывшего студента.

После аудиенции у Шувалова Чаров отправился на Английскую набережную, решив вернуть брошь владелице. Открывшая дверь горничная взяла у него карточку и через минуту проводила в кабинет князя Михаила Долгорукова, старшего брата княжны.

– Что привело вас ко мне, господин коллежский асессор? – указав на стул, холодно вопросил Долгоруков, показывая всем своим видом, что его отрывают от дел.

– Желаю вручить княжне Екатерине Михайловне, с кой имел честь и удовольствие познакомиться на минувших парусных гонках, утерянную ею безделицу, – не став интриговать и без того пребывавшего в томительном ожидании князя, Сергей извлек из кармана сюртука завернутую в бирюзовую салфетку брошь и положил на письменный стол. Но раскрывать шелк не стал, дожидаясь прихода княжны, коя была дома, как он выведал у горничной.

– Что ж, я велю немедля позвать сестру, – поняв, что если Екатерина не появится, посетитель уйдет с ценным свертком восвояси, приказал привести княжну Долгоруков.

Едва та вступила в кабинет, Чаров с почтением поклонился и развернул бирюзу салфетки.

«Не угодно ли взглянуть, ваше сиятельство. Удалось-таки отыскать пропажу», – указал на сказочно сверкавшую брошь судебный следователь и под благодарный взгляд и восхищенные восклицания ошеломленной княжны оставил чопорную квартиру на Английской набережной.

Примечания

1

Даты указаны по старому стилю.

2

Речь идет о Всемирной выставке 1867 года.

3

Между нами. (Фр.)

4

Об этой истории можно прочитать в романе автора «Пропажа государственной важности».

5

Речь идет об Александре Владимировиче, втором графе Адлерберге, в то время управлявшем Министерством императорского двора вместо своего отца.

6

Чаров приходился двоюродным племянником министру внутренних дел Валуеву.

7

Дорогой друг. (Фр.).

8

Дорогой. (Фр.).

9

См. роман автора «Пропажа государственной важности».

10

Кстати. (Фр.).

11

Дача Петербургского яхт-клуба находилась на Крестовском острове.

12

Княгиня Луиза Долгорукова по отцовской линии происходила из младшей ветви испанских Бурбонов, царствовавших в Неаполе, так называемых Сицилийских Бурбонов.

13

Частный ломбард на Владимирском проспекте, дом 17 был открыт в 1870 году, спустя три года после описываемых событий, да простят автора историки-краеведы, а государственная СПб ссудная казна, принимавшая под залог ценные предметы, находилась в то время на Казанской улице.

14

Сотрудники МВД, занимавшиеся перлюстрацией. Вопреки расхожему мнению, Третье отделение СЕИВк лишь указывало МВД, чья корреспонденция подлежит просмотру, но во вскрытии конвертов не участвовало.

15

Имя министра Толстого – Иван – великосветские остряки переделали в «Павлин» из-за уморительно-высокомерной манеры графа держаться на публике.

16

Разработчик судебной реформы 1860-х годов, видный юрист и историк искусства.

17

Проститутки высшего пошиба, некоторые из которых становились содержанками влиятельных особ и нуворишей.

18

Николай Утин, приговоренный в России к смертной казни за революционную деятельность. В описываемое время решительно разошелся с Герценом, став ярым сторонником К. Маркса.

19

Самуил Поляков получил лишь начальное образование.

20

Доподлинно не установлено, с какого времени Варвара Шебеко «заменила» собой княгиню Луизу Долгорукову в качестве компаньонки княжны Екатерины. В переписке Долгоруковой с императором ее имя впервые упоминается в 1870 году. Наша Вава, как именовал ее царь. Однако нельзя исключить, что Шебеко стала близка с княжной ранее, например, после женитьбы ее брата Василия Долгорукова на сестре Варвары – Софье. Известно также, что Шебеко, сама смолянка, не раз навещала в Смольном институте юную Екатерину, которую та называла тетя Вава.

21

Главноуправляющий III отделением граф Шувалов.

22

Такому народному названию ресторан обязан библейскому городу Капернаум, где проповедовал и творил чудеса Христос. Это слово во второй половине XIX века стало фамильярно-бытовым наименованием тех трактиров, обстановка которых позволяла выпить, закусить и приятно провести время в общении на интересные темы с местной интеллигенцией. В воспоминаниях Тютчева можно узнать про весьма любопытный эпизод, происшедший в ресторане Давыдова. «Один известный писатель сидел на другом, тоже известном, и, изображая генерала, командующего войсками, орал что-то зажигательное».

23

См. «Пропажа государственной важности».

24

Выстрел Каракозова в Петербурге возле решетки Летнего сада 4 апреля 1866 года и попытка Березовского 25 мая 1867 года в Булонском парке в Париже.

25

После мятежа 1863—1864 годов полякам полагался такой паспорт при поездках в другие области империи.

26

Женский писсуар в форме изящного фарфорового сосуда, используемый в дороге или при иных обстоятельствах благородной публикой.

27

Малярия.

28

Один рубль.

29

Государь запретил ей являться ко Двору, но мадам с лихвой компенсировала это досадное недоразумение на приемах в МИДе, кои устраивал без памяти влюбленный в нее канцлер Горчаков.

30

Нобель получил патент на означенную субстанцию, назвав ее динамитом, в ноябре 1867 года в Америке.

31

Шмыг – молниеносный уличный грабеж, выражение «гоп-стоп» появилось уже в XX веке.

32

Восстание в Царстве Польском против власти Российской империи в 1863—1864 годах.

33

Захарьин перед визитом к больному всегда посылал своего ассистента, который подробно опрашивал пациента, после чего привозил ему собранный анамнез, а также рассказывал о своих впечатлениях.

34

Из-за больших долгов перед госказной Кокореву пришлось продать упомянутую гостиницу.

35

Речь идет о Крымской войне 1853—1856 годов.

36

«Записки об уженье рыбы».

37

«Записки ружейного охотника Оренбургской губернии».

38

Миссия коммодора американского военно-морского флота Фокса, посетившего в 1866 году с эскадрой военных кораблей Кронштадт и передавшего императору приветственную резолюцию Конгресса. Во время своего визита Фокс побывал во многих городах России, включая Москву.

39

В те времена расстояние между Москвой и Петербургом поезд преодолевал примерно за 20 часов, не только из-за скорости движения, но и по причине продолжительных остановок на станциях пути следования.

40

Указ 1865 года о воспрещении лицам польского происхождения вновь приобретать помещичьи имения.

41

Насильственная русификация Царства Польского и повсеместная передача имений замешанных в восстании лиц русским владельцам вызывала наибольшее озлобление в польском обществе.

42

В 60-х годах XIX века прогрессивно настроенная молодежь к матерям обращалась исключительно по имени, с негодованием отринув традиционные обращения «маман», «мамаша» и т. д., бытовавшие в дворянской среде. Что весьма шокировало и приводило в ужас их матерей.

43

См. «Пропажа государственной важности».

44

Первый перевод любовно-философского трактата Ватсьяяны с санскрита на английский язык, сделанный Ричардом Бёртоном, появился только в 1883 году и был издан маленьким тиражом, а сама книга стоила чрезвычайно дорого.

45

Философский трактат Шопенгауэра, вдохновленного идеями Камасутры.

46

Пирогов умер в результате аналогичного заболевания.

47

В «Камасутре» приведены 64 позиции.

48

Выстилка улицы шестиугольными деревянными шашками (чушками), плотно соединенными между собой, хорошо просмоленными и обильно посыпанными сверху песком, насколько смола могла его впитать.

49

Пустынная территория на Васильевском острове, используемая под выгон скота и слив городских нечистот, между 19-й линией и нынешними Детской и Беринга улицами, а также Большим проспектом и рекой Смоленкой.

50

Показал жетон наблюдательного агента Сыскной полиции.

51

Площадки со ступеньками в торцах вагона, поднявшись на которые пассажиры попадали в вагон. В описываемое время вагон первого класса был разделен на два отдельных салона для курящих и некурящих с местами (мягкие диваны и кресла, пол устлан коврами) для 8 пассажиров в каждом. При другой планировке вагоны не разделялись и имели сквозной проход вдоль одного, в размер вагона, салона на 16 пассажиров. Удобства и буфет находились на станциях следования, в вагонах предусматривались одни рукомойники, поэтому остановки были частыми и продолжительными.

52

Знаменитая кованая решетка Михайловского сада была возведена значительно позже описываемых событий, когда строился Храм Спаса на Крови на месте смертельного ранения Александра II 1 марта 1881 года. Тогда как ограда с восточной стороны сада, так называемая Садовая ограда, была устроена в 1830 году, отгородив Михайловский сад от Садовой улицы.

53

Сад был закрыт для посещения обычной публики вплоть до 1898 года, когда наследники великой княгини Елены Павловны продали Михайловский дворец, ставший музеем императора Александра III, а потом Русским музеем, вместе с садом в Казну.

54

Речь идет о проститутках, работавших не в борделе у мадам, а индивидуально, как правило, у себя на квартире. Как и бордельные дамы, они состояли на учете в полиции и проходили регулярные медицинские освидетельствования.

55

Мужчина-проститутка, представляющийся женщиной и одевающийся соответственно.

56

Имеется в виду Министерство путей сообщения.

57

С подобной дистанции выпущенная пуля из винтовки Ржевуцкого, скорее всего, не смогла бы пробить кирасу да и каску государя, однако будь расстояние на порядок меньше, кираса, не говоря уж о каске, были бы бесполезны. Сражения франко-прусской войны 1870—1871 годов убедительно доказали это. К примеру, в ходе атаки конных кирасир при Вёрте ружейным огнем пруссаки легко пробивали кирасы французов, расстреливая их с близкого расстояния, а потом, заманив кавалеристов в деревню, убивали на улицах из окон домов.

58

Подобный зрелищный элемент впервые был использован на Марсовом поле в 1873 году в ходе парада, устроенного в честь визита германского кайзера Вильгельма I, однако автор счел возможным включить его в текст романа, да простят его придирчивые историки.

59

Начальница Смольного института благородных девиц.

60

Речь идет о награждении следующим классным чином надворного советника, поскольку Чаров получил чин коллежского асессора полгода назад.

Content

Утерянная брошь
Исторический детектив
Алекс Монт

Глава 1. Задание шефа жандармов

Глава 2. На даче Шувалова

Глава 3. Ловля на живца

Глава 4. Купец первой гильдии Поляков

Глава 5. Хороша Маша, да не наша!

Глава 6. Убийство в гостинице

Глава 7. Шерше ля фам

Глава 8. Филер Шнырь

Глава 9. Треволнения оценщика

Глава 10. Варшавские вояжеры

Глава 11. Шувалов сердится

Глава 12. Марионетки и кукловод

Глава 13. Инженер Кройц

Глава 14. Дела ломбардные, дела воровские

Глава 15. Ученик Шныря

Глава. 16. Московские друзья пана Станислава

Глава 17. Превратности любви

Глава 18. Алиби пана Станислава

Глава 19. Семейные проблемы пани Катаржины

Глава 20. Поручения для Шныря

Глава 21. Герои и любовники

Глава 22. Смерть филера

Глава 23. Последние приготовления

Глава 24. Замешательство судебного следователя

Глава 25. И на старуху бывает проруха

Глава 26. На Марсовом поле и вокруг него

Глава 27. Исповедь Лиховцева

Глава 28. Раут в Новознаменке

Глава 29. Время собирать камни

Глава 30. Заключительная

Примечания