Тоби Орд

На краю пропасти

Экзистенциальный риск и будущее человечества

© 2020, Toby Ord. All rights reserved.

© Hilary Paynter, иллюстрация на с. 10, 2020

© Е. Фоменко, перевод на русский язык, 2023

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2023

© ООО “Издательство Аст”, 2023

Издательство CORPUS ®

Издание осуществлено при поддержке “Книжных проектов Дмитрия Зимина”

* * *

Посвящается той сотне миллиардов человек, которые жили до нас и сформировали нашу цивилизацию; тем семи миллиардам, которые живут сейчас и своими действиями определяют ее судьбу; и тем триллионам, которые появятся в будущем и существование которых зависит от поддержания равновесия.

Введение

Если все будет хорошо, история человечества только начинается. Человечеству примерно двести тысяч лет. Но Земля будет пригодна для жизни еще сотни миллионов лет – этого достаточно, чтобы появились миллионы будущих поколений; достаточно, чтобы навсегда положить конец болезням, бедности и несправедливости; достаточно, чтобы достичь высот, которые сегодня невозможно даже вообразить. Если мы найдем способ продвинуться дальше в космос, у нас, возможно, появится еще больше времени: триллионы лет на исследование миллиардов миров. Такая продолжительность жизни говорит о том, что сегодня человечество пребывает в раннем младенчестве.

Мы нередко теряем из виду этот потенциал. Очередной скандал вызывает у нас негодование; очередная трагедия – сочувствие. Время и пространство сжимаются. Мы забываем о масштабе истории, в которой принимаем участие. Но бывают моменты, когда мы вспоминаем о нем – когда наш ракурс смещается, а приоритеты перестраиваются. Мы понимаем, что человеческий вид оказался в опасной близости от самоуничтожения и будущее, сулящее огромные перспективы, висит на волоске. И тогда главной заботой общества становится сделать так, чтобы этот волосок не порвался.

В этой книге утверждается, что защита будущего человечества – определяющая задача нашего времени. Дело в том, что мы живем в переломный момент истории своего вида. Подпитываемая техническим прогрессом, наша мощь настолько возросла, что впервые за долгую историю человечества у нас появилась возможность уничтожить самих себя, поставив крест на собственном будущем и всех своих перспективах.

Но если человечество при этом и стало мудрее, то ненамного, и это опасно. Человечеству недостает зрелости, координации и дальновидности, без которых не обойтись, если мы хотим избежать непоправимых ошибок. По мере увеличения разрыва между мощью и мудростью человечества наше будущее оказывается сопряжено со все большим риском. Но долго так продолжаться не может. Последующие несколько веков готовят человечеству испытания: оно либо научится действовать решительно, чтобы защитить себя и свой потенциал в долгосрочной перспективе, либо, что вполне вероятно, лишится этого потенциала навсегда.

Чтобы выжить, несмотря на сложности, и обеспечить себе будущее, действовать необходимо прямо сейчас: нам нужно управлять сегодняшними рисками, предупреждать завтрашние и становиться обществом, которое никогда больше не подвергнет себя подобным рискам.

Лишь в последнее столетие стало очевидно, что человечество может представлять угрозу собственному будущему. Об одном из самых страшных эпизодов стало известно совсем недавно. В субботу 27 октября 1962 года один офицер с советской подводной лодки едва не положил начало ядерной войне. Его звали Валентин Савицкий. Он был капитаном лодки Б-59, одной из четырех субмарин, которые СССР отправил для поддержки своих военных операций на Кубе. На каждой из них было секретное оружие – ядерная торпеда, по мощности не уступающая бомбе, сброшенной на Хиросиму.

В разгаре был Карибский кризис. За две недели до этого американская воздушная разведка получила фотографические свидетельства того, что СССР разместил ядерные боеголовки на Кубе, откуда можно было нанести прямой удар по материковой части США. В ответ США заблокировали моря, омывающие Кубу, разработали планы вторжения и привели свои ядерные силы в беспрецедентный уровень готовности DEFCON 2 (“Следующий шаг – ядерная война”).

В ту субботу одно из американских военных судов, блокирующих Кубу, обнаружило подводную лодку Савицкого и попыталось вынудить ее всплыть, сбросив маломощные глубинные бомбы в качестве предупредительных выстрелов. Подводная лодка несколько дней скрывалась на глубине. Радиосвязи с ней не было, поэтому экипаж не знал, не началась ли уже война. Условия на борту были чрезвычайно плохими. Лодка была приспособлена для операций в Арктике, и установленный на ней вентилятор сломался в тропических водах. Внутри было невыносимо жарко: температура колебалась от 45 °C у торпедных аппаратов до 60 °C в машинном отделении. Концентрация углекислого газа достигла опасной отметки, и члены экипажа начали терять сознание. Глубинные бомбы разрывались прямо возле корпуса. Позже один из членов экипажа вспоминал: “Казалось, мы сидели в железной бочке, по которой постоянно колотили кувалдой”.

На грани отчаяния капитан Савицкий приказал экипажу готовить секретное оружие:

Может, наверху уже война началась, а мы тут кувыркаемся. Мы сейчас по ним шарахнем! Сами погибнем, их потопим всех, но флот не опозорим![1]

Чтобы выпустить атомную торпеду, нужно было получить согласие замполита подводной лодки, у которого была вторая половина стартового ключа. Хотя решение капитана не было согласовано с Москвой, замполит его одобрил.

На любой из других трех подводных лодок этого было бы достаточно для пуска атомной торпеды. Но на борту Б-59 по чистейшей случайности присутствовал командующий всей флотилией капитан Василий Архипов, поэтому требовалось и его согласие. Архипов отказался его дать. Он успокоил капитана Савицкого, уговорил его отказаться от своего плана и вместо этого поднять судно на поверхность и ожидать дальнейших распоряжений из Москвы[2].

Мы не знаем точно, что случилось бы, если бы Архипов дал согласие – или если бы он просто находился на любой из трех других лодок. Возможно, Савицкий не исполнил бы собственный приказ. И все же ясно, что мы оказались в опасной близости от ядерного удара по блокирующему остров флоту – удара, который, скорее всего, привел бы к ядерному ответу, а затем эскалации конфликта в полномасштабную ядерную войну (единственную, к которой США готовились). Много лет спустя Роберт Макнамара, который занимал пост министра обороны во время кризиса, пришел к такому же выводу:

Не следует полагать, что, если бы американские войска были атакованы ядерными боеголовками, США не ответили бы ядерными боеголовками. К чему бы это привело? К полной катастрофе[3].

С тех пор как у человечества появилось ядерное оружие, мы постоянно оказываемся перед подобным выбором. Решения в нашем мире принимаются в неидеальных условиях: оперируя поразительно неполной информацией, люди управляют технологиями, которые угрожают будущему всего нашего вида. Нам повезло в тот субботний день в 1962 году, и мы смогли избежать катастрофы. Но наши разрушительные способности продолжают расти, и мы не можем вечно полагаться на удачу.

Нам нужно принять решительные меры, чтобы покончить с этим периодом эскалации риска и обеспечить себе будущее. К счастью, это в нашей власти. Главные риски связаны с деятельностью человека, поэтому он может их предотвратить. Таким образом, нам предстоит решить, выживет ли человечество в эту эпоху. Но это непростой выбор. Все зависит от того, как быстро мы поймем и примем на себя новую ответственность, которая приходит с нашей беспрецедентной мощью.

Это книга об экзистенциальных рисках – рисках, которые грозят уничтожением долгосрочного потенциала человечества. Вымирание – самый очевидный путь к уничтожению этого потенциала, но есть и другие. Если цивилизацию на планете ждет полный крах, наш долгосрочный потенциал тоже погибнет. Мы увидим, что есть и антиутопические сценарии: мы можем оказаться взаперти в обреченном мире, где у нас не будет пути назад.

Хотя эта категория рисков разнообразна, она еще и специфична. Мне придется воздержаться от рассмотрения множества важных рисков, которые в нее не входят: мы говорим не о новых темных веках, которые ждут человечество и природный мир (какими бы ужасными они ни оказались), а о полном уничтожении потенциала человечества.

Экзистенциальные риски ставят перед нами проблемы нового типа. Они требуют от нас координации на международном и межпоколенческом уровнях, причем такого тесного, какого не было прежде. И нам следует быть дальновидными, а не действовать методом проб и ошибок. Поскольку риски не дают нам права на ошибку, необходимо создать институты, гарантирующие, что никогда в будущем мы не станем жертвами такой катастрофы.

Чтобы должным образом раскрыть тему, нужно охватить очень многое. Анализ рисков предполагает погружение в физику, биологию, геонауки и информатику; определение их места в общей картине мира требует обращения к истории и антропологии; при оценке ставок задействуются философия морали и экономика; а поиск решений невозможен без международных отношений и политологии. Если делать все как полагается, нужно глубоко погружаться в каждую из этих дисциплин, а не выбирать цитаты экспертов и исследования, подходящие для обоснования заранее выстроенной концепции. Это было бы непосильной задачей для одного человека, поэтому я невероятно благодарен десяткам ведущих мировых экспертов в этих сферах, которые консультировали меня и давали свои критические оценки[4].

В этой книге я ставлю перед собой амбициозные задачи. Внимательный анализ потенциала человечества и рисков, с которыми мы сталкиваемся, показывает, что мы живем в самую важную эпоху человеческой истории. Серьезные риски, грозящие нашему будущему, – это новая проблема, и мы еще не научились размышлять о них. Книга “На краю пропасти” предлагает новую этическую перспективу, существенно перестраивая наши представления о мире и нашем месте в нем. Это нужно, чтобы попытаться сократить разрыв между мудростью и мощью человечества и дать людям четко понять, что стоит на кону, чтобы мы приняли верные решения для защиты собственного будущего.

Я не всегда занимался вопросами защиты долгосрочного будущего человечества и пришел к этой теме поневоле. Я философ в Оксфордском университете, и моя специальность – этика. Ранее я анализировал более осязаемые проблемы всемирного здравоохранения и глобальной бедности и искал наиболее действенные способы помочь тем, кому приходится сложнее всего. Подобравшись вплотную к этим вопросам, я понял, что нужно вывести мою работу по этике за стены моей башни из слоновой кости. Я стал советником Всемирной организации здравоохранения, Всемирного банка и правительства Великобритании по вопросам этики всемирного здравоохранения. Когда я понял, что мои собственные деньги могут дать страдающим от бедности в сотни раз больше, чем мне самому, я взял на себя обязательство всю жизнь жертвовать в их пользу не меньше десятой части своих доходов[5]. Я основал организацию Giving What We Can (“Подарим что можем”), чтобы ко мне могли присоединиться и другие люди, и очень обрадовался, когда тысячи участников собрались вместе, решив за свою жизнь отдать более миллиарда фунтов стерлингов самым эффективным из известных нам благотворительным фондам, которые занимаются самыми важными проблемами. Общими усилиями мы уже изменили жизни десятков тысяч людей[6]. Поскольку помимо пожертвований существует множество других способов улучшить мир, я помог основать более широкое движение, получившее название “эффективный альтруизм”, в рамках которого люди стараются, опираясь на факты и здравый смысл, творить как можно больше добра.

Чтобы избавить наш мир от ненужных страданий в настоящем, нужно сделать очень многое, и поэтому я не сразу обратил внимание на будущее. Оно было гораздо менее реальным, гораздо более абстрактным. Неужели оно и правда может представлять столь же серьезную проблему, как страдания людей в настоящем? Размышляя о фактах и идеях, которые в итоге стали темой этой книги, я пришел к выводу, что риски для будущего человечества столь же реальны и столь же неотложны, но при этом ими пренебрегают даже в большей степени. И людям будущего, возможно, окажется еще сложнее защититься от рисков, которым мы их подвергаем, чем обездоленным наших дней.

Теперь анализ этих рисков стал главным направлением моей работы: я изучаю проблемы, с которыми мы сталкиваемся, и консультирую такие группы, как администрация премьер-министра Великобритании, Всемирный экономический форум и компания DeepMind, о том, как лучше всего отвечать на эти вызовы. Я наблюдаю, как со временем осведомленность об этих рисках растет и признается необходимость скоординированных действий.

Стремясь обратиться к широкой и разнородной аудитории, я беспощадно удалял из этой книги жаргон, ненужные технические подробности и оборонительные замечания, характерные для научных статей (включая и мои собственные). Читатели, желающие узнать больше и ознакомиться с этими замечаниями, могут обратиться ко множеству примечаний и приложений, написанных специально для них[7].

Я всячески старался внимательно и взвешенно анализировать факты и аргументы, перечисляя ключевые положения, даже если они шли вразрез с моим повествованием. В таких вопросах крайне важно докапываться до истины, ведь внимание человечества – дефицитный товар, а потому его не стоит разменивать на ошибочные теории и идеи[8].

В каждой главе этой книги центральные вопросы рассматриваются в новом ракурсе. Первая часть (“Ставки”) начинается с обзора уникального исторического момента, в который нам выпало жить, а далее в ней объясняется, почему ситуация требует скорейшего рассмотрения. Во второй части (“Риски”) анализируется наука рисков, с которыми сталкивается человечество, как природных, так и антропогенных, и показывается, что, хотя угроза некоторых из них преувеличена, риск действительно существует и растет. В третьей части (“Путь вперед”) описываются инструменты, с помощью которых можно понять, как риски соотносятся и сочетаются друг с другом, а также предлагаются новые стратегии для работы с ними. В завершение я излагаю свое видение будущего, показывая, чего мы можем достичь, если добьемся успеха.

Моя книга не сводится к хорошо известным историям об опасностях изменения климата и ядерной войны. Именно эти риски впервые показали нам, что мы можем уничтожить самих себя, но ими дело не ограничивается. Появляются новые риски, например связанные с биотехнологиями и продвинутым искусственным интеллектом, и вполне возможно, что в грядущем столетии они будут представлять гораздо большую опасность для человечества.

Наконец, эта книга далека от пессимизма. В ней не говорится, что кульминацией текущего витка истории непременно станет наша гибель. Ее никак не назвать нравоучительной историей о нашей технологической гордыне и последующем крахе. Вовсе нет. Главная ее мысль заключается в том, что риски для нашего будущего действительно существуют, но у нас есть возможность изменить ситуацию с помощью верных решений. Я полагаю, что мы в силах справиться с задачей – что, делая правильный выбор, мы можем отойти от края пропасти и со временем обеспечить себе поразительно светлое будущее, где нас ждет немыслимое прежде изобилие, к которому мы придем, внедрив еще не предложенные инновации. Именно моим глубоким оптимизмом относительно будущего человечества и объясняется мое стремление написать эту книгу. У нас огромный потенциал. Нам очень многое нужно защитить.

Часть первая

Ставки

Глава 1

На краю пропасти

Возможно, это типичная последовательность, через которую проходят многие миры. Молодая планета безмятежно обращается вокруг своей звезды; медленно развивается жизнь; на планете появляются, калейдоскопически сменяя друг друга, разнообразные существа; возникает разум, который, как минимум до определенного момента, крайне способствует выживанию; затем совершенствуются технологии. Разумных существ осеняет, что существуют законы природы, что эти законы можно открыть путем эксперимента и что знание этих законов позволяет как спасать, так и отнимать жизнь, причем в беспрецедентных масштабах. Наука – осознают эти существа – дает невероятное могущество. Они мигом создают инструменты для изменения миров. Некоторые планетарные цивилизации способны спланировать будущее, определиться с тем, что можно сделать и чего делать нельзя, поэтому спокойно проходят период невзгод. Другие, менее благоразумные или менее везучие, исчезают.

Карл Саган[9]

Мы живем в период, исключительно важный для будущего человечества. Чтобы понять почему, нам нужно сделать шаг назад и окинуть взглядом всю человеческую историю: понять, как мы добрались до этой точки и куда можем пойти дальше.

Основное внимание мы уделим растущей мощи человечества, которое может как улучшить свое положение, так и нанести себе вред. Мы увидим, как ключевые переходные моменты в человеческой истории сделали нас могущественнее и позволили нам добиться необычайных успехов. Если нам удастся избежать катастрофы, можно осторожно надеяться, что прогресс продолжится: сознательное человечество ждет поразительно светлое будущее. Но растущая мощь ведет также к новому переходному моменту, ничуть не менее значительному, чем предыдущие, и это переход к нашему времени опасностей.

Что было раньше

Лишь небольшая часть истории человечества уже рассказана, поскольку лишь небольшая ее часть вообще может быть рассказана. Наш вид Homo sapiens появился в саваннах Африки 200 тысяч лет назад[10]. На протяжении почти непредставимого времени мы переживали огромную любовь и дружбу, страдали от тягот и печалей, исследовали, творили и размышляли о своем месте во Вселенной. И все же, задумываясь о великих достижениях человечества, мы, как правило, вспоминаем исключительно о делах, записанных на глине, папирусе и бумаге, но этим записям не более 5000 лет. Мы редко думаем о человеке, который около 70 тысяч лет назад первым ступил на землю странного нового мира в Австралии; о человеке, который раньше всех стал называть и изучать растения и животных всех мест, куда мы добирались; о рассказах, песнях и стихах, сложенных на заре человечества[11]. Между тем эти достижения были реальными и выдающимися.

Мы знаем, что даже до появления сельского хозяйства и зарождения цивилизации человечество оказывало значительное влияние на мир. Применяя простые, но в то же время революционные технологии мореходства, шитья одежды и разведения огня, мы преодолевали большие расстояния, чем любое млекопитающее до нас. Мы лучше приспосабливались к новой среде и в итоге расселились по всему земному шару[12].

Рисунок 1.1. Как мы заселяли мир. Стрелками обозначены сухопутные и морские пути, которыми, как мы полагаем сегодня, следовали наши предки, а цифры говорят, сколько лет назад люди добрались до каждого из регионов[13].

Что делало человечество исключительным даже на столь ранних этапах? Люди не были ни крупнее, ни сильнее, ни крепче других видов. Нас отличали не физические, а умственные характеристики – интеллект, творческие способности и речь[14].

И все же, даже обладая этими уникальными умственными способностями, один в пустыне человек не добился бы ничего особенного. Возможно, он сумел бы выжить, компенсируя недостаток физической силы интеллектом, но вряд ли занял бы господствующее положение. С точки зрения экологии примечателен не человек, а человечество.

Способность отдельного человека к кооперации с десятками других людей из его окружения оказалась уникальной в среде крупных животных. Она позволила нам сформировать нечто большее, чем мы сами. По мере того как наш язык становился все более выразительным и абстрактным, мы научились группироваться с максимальной пользой, объединяя наши знания, идеи и планы.

Особенно важно, что мы могли сотрудничать друг с другом, преодолевая время, а не только пространство. Если бы каждому поколению приходилось учиться всему заново, то нам никогда не удалось бы создать даже такое техническое новшество, как железная лопата. Однако мы учились у предков, внедряли собственные небольшие инновации и передавали опыт детям. Мы сотрудничали не с десятками, а с десятками тысяч человек, связывая поколения, сохраняя и развивая идеи на протяжении времен. Мало-помалу объем наших знаний рос, а культура развивалась[15].

В долгой истории человечества было несколько переходных периодов: занятия человека менялись, в результате чего его влияние росло гораздо быстрее, что сказывалось на всех последующих событиях. Я опишу три важных перехода[16].

Первым стала неолитическая революция[17]. Около 10 тысяч лет назад люди, жившие в Плодородном полумесяце на Ближнем Востоке, начали культивировать дикую пшеницу, ячмень, чечевицу и горох, чтобы дополнить свой рацион, обеспечиваемый собирательством. Специально выбирая для следующих посевов семена лучших растений, они сумели подчинить себе силу эволюции и создали новые одомашненные сорта с более крупными семенами и высокой урожайностью. Эта тактика сработала и с животными, что предоставило людям прямой доступ мясу и шкурам, а также к молоку, шерсти и навозу. Используя физическую силу тяглового скота, чтобы пахать поля и перевозить урожай, человечество расширило свои возможности не меньше, чем при освоении огня[18].

Хотя Плодородный полумесяц часто называют “колыбелью цивилизации”, на самом деле у цивилизации было много колыбелей. Совершенно независимо друг от друга неолитические революции происходили по всему миру в местах с благоприятным климатом, где водились подходящие для одомашнивания виды: в Восточной Азии, Черной Африке, на Новой Гвинее, в Южной, Центральной и Северной Америке, а возможно, и где-то еще[19]. Новая практика распространялась из каждого из этих очагов и меняла образ жизни множества людей, которые переходили от собирательства к земледелию.

Это оказало огромное влияние на размах человеческой кооперации. Переход к сельскому хозяйству в сотню раз уменьшил количество земли, необходимое для пропитания одного человека, и благодаря этому появились крупные поселения, которые начали объединяться в государства[20]. Если крупнейшие общества собирателей состояли от силы из нескольких сотен человек, то число жителей некоторых ранних городов измерялось десятками тысяч. В период расцвета в Шумере обитало около миллиона человек[21]. Две тысячи лет назад число подданных империи Хань в Китае достигло 60 миллионов, что почти в сто тысяч раз больше, чем численность любого сообщества в эпоху собирательства, и почти в десять раз больше, чем общемировая численность собирателей при пиковом значении[22].

Все больше людей получали возможность делиться своими знаниями и открытиями, благодаря чему стремительно развивались технологии, институты и культура. Число людей, торгующих друг с другом, росло, и это позволяло им специализироваться в своих сферах – посвящать свою жизнь управлению, торговле или ремеслам – и гораздо серьезнее их развивать.

В первые 6000 лет ведения сельского хозяйства мы изменили мир, предложив ему такие новшества, как письменность, математика, законы и колесо[23]. Особенной важностью обладала письменность, которая укрепила нашу способность сотрудничать друг с другом сквозь время и пространство: она расширила возможности взаимодействия поколений, повысила надежность информации и увеличила расстояние передачи идей.

Рисунок 1.2. Колыбели цивилизации. Отмечены регионы мира, где независимо друг от друга зародилось сельское хозяйство, и указано, сколько лет назад это произошло.

Следующим великим переходом стала научная революция[24]. Ранние формы науки развивались с древних времен, и семена эмпиризма можно найти в работах средневековых ученых исламского мира и Европы[25]. Но лишь около 400 лет назад человечество разработало научный метод и положило начало настоящему научному прогрессу[26]. В результате опора на авторитетные источники уступила место внимательному наблюдению за миром природы и поиску простых и поддающихся проверке объяснений увиденного. Способность проверять и отвергать не оправдавшие себя гипотезы помогла нам высвободиться из оков догматов и впервые приступить к систематическому накоплению знаний об устройстве мира.

Некоторые из новообретенных знаний можно было использовать для совершенствования окружающего мира. Ускоренное накопление знаний привело к ускорению внедрения технических инноваций и наделило человечество растущей способностью подчинять себе природу. Изменения происходили очень быстро, и потому люди успевали на своем веку увидеть, как они преображают окружающую действительность. В результате сформировалось современное представление о прогрессе. Если ранее в мире преобладали идеи об упадке и крахе или о цикличности происходящего, то теперь люди с растущим интересом изучали новую концепцию: великий проект совместной работы на благо будущего.

Вскоре случился третий великий переход – промышленная революция. Она стала возможной благодаря обнаружению огромных запасов энергии в форме угля и другого ископаемого топлива. Такое топливо формируется из спрессованных останков организмов, которые жили в прошедшие эпохи, и дает нам доступ к части солнечного света, падавшего на Землю на протяжении миллионов лет[27]. К тому моменту мы уже научились создавать простые машины, работающие на возобновляемой энергии ветра, рек и лесов, но ископаемое топливо открыло нам доступ к гораздо большим запасам энергии, хранящейся в гораздо более сконцентрированной и удобной форме.

Но энергия бесполезна, если не существует способа преобразовать ее в полезную работу, чтобы менять мир нужным нам образом. Паровой двигатель дал людям возможность превращать накопленную химическую энергию угля в механическую энергию[28]. На этой механической энергии работали машины, которые выполняли для человека огромное количество задач, благодаря чему сырье превращалось в готовые продукты гораздо быстрее и с меньшими затратами, чем раньше. А благодаря железным дорогам это богатство можно было перевозить на большие расстояния и продавать вдали от места производства.

Производительность труда и благосостояние людей стали расти все быстрее, и внедряемые одна за другой инновации увеличивали эффективность, масштабы и разнообразие автоматизации, закладывая фундамент для текущей эпохи стабильного экономического развития[29].

Такие перемены оказывали не только положительный эффект. После неолитической революции люди в целом стали больше работать, хуже питаться и чаще болеть[30]. Наука дала нам смертоносное оружие, которое преследует нас по сей день. Промышленная революция оказалась одним из самых неспокойных периодов в истории человечества. Неравномерное распределение выгод и эксплуатация рабочих стали причиной революционных выступлений начала XX века[31]. Неравенство между странами существенно возросло (эта тенденция пошла на спад лишь в последние два десятилетия)[32]. Использование энергии, заключенной в ископаемом топливе, приводит к выбросу парниковых газов, а промышленность, зависящая от такой энергии, ставит под угрозу существование ряда биологических видов, наносит урон экосистемам и загрязняет окружающую среду.

И все же, несмотря на эти серьезные проблемы, в среднем сегодня человек живет значительно лучше, чем когда-либо в прошлом. Самой поразительной переменой, пожалуй, следует считать избавление от нищеты. Только в последние 200 лет – в период, составляющий одну тысячную долю от общей продолжительности нашей истории[33], – увеличение мощи человечества и повышение его благосостояния перестали сопровождаться ростом численности населения. Прежде доход на душу населения оставался практически неизменным: чуть больше необходимого минимума при достатке, чуть меньше – при нужде[34]. Промышленная революция нарушила это правило и позволила доходам расти быстрее численности населения, что привело к беспрецедентному повышению благосостояния, которое продолжается по сей день.

Мы часто рассматриваем экономическое развитие с точки зрения общества, которое уже достаточно благополучно, из-за чего не столь очевидно, улучшит ли дальнейший рост нашу жизнь. Но самое существенное влияние экономическое развитие оказало на жизнь беднейших людей. В современном мире каждый десятый человек настолько беден, что живет менее чем на два доллара в день, – таков общепризнанный порог “крайней бедности”. В мире очень много бедных, и это одна из главных проблем нашего времени, изучению которой я посвятил большую часть своей жизни. Поразительно, но, оглянувшись назад, мы увидим, что до промышленной революции 19 из 20 человек (даже с поправкой на инфляцию и покупательную способность денег) жили меньше чем на два доллара в день. До промышленной революции процветала лишь крошечная прослойка элит, а крайняя бедность была в порядке вещей. Но в последние два столетия все больше людей вырывалось из оков крайней бедности, и сейчас этот процесс идет быстрее, чем когда-либо[35]. Два доллара в день достатком не назовешь, и эта статистика вряд ли утешит тех, кто по-прежнему живет в бедности, но положительная тенденция очевидна.

Жизнь стала лучше не только с материальной точки зрения. Взгляните на образование и здравоохранение. Всеобщее школьное обучение привело к радикальному повышению уровня образования. До промышленной революции лишь один из десяти людей на планете умел читать и писать, а теперь грамотой владеют более восьми из десяти человек[36]. На протяжении 10 тысяч лет, прошедших с неолитической революции, ожидаемая продолжительность жизни составляла от 20 до 30 лет. Теперь она возросла более чем в два раза и составляет 72 года[37]. Как и распространение грамотности, увеличение продолжительности жизни оказало влияние на весь мир. В 1800 году самая высокая ожидаемая продолжительность жизни составляла всего 43 года и была зафиксирована в Исландии. Теперь нет такой страны, где ожидаемая продолжительность жизни не превышала бы 50 лет[38]. В индустриальную эпоху все человечество стало более состоятельным, образованным и долгоживущим, чем когда-либо прежде. Но предаваться самоуспокоению, наблюдая этот поразительный прогресс, пока рано. То, что мы так быстро достигли столь многого, должно подтолкнуть нас как можно скорее разобраться со страданиями и несправедливостью, которые пока не искоренены.

Рисунок 1.3. Поразительные улучшения в сферах крайней бедности, грамотности, детской смертности и ожидаемой продолжительности жизни, произошедшие за последние 200 лет[39]

Значительные изменения к лучшему произошли также в нравственной сфере[40]. Среди самых очевидных тенденций – тенденция к постепенному расширению морального сообщества путем признания прав женщин, детей, бедняков, иностранцев и представителей этнических и религиозных меньшинств. Также произошел явный отход от насилия как морально приемлемого элемента общественного устройства[41]. В последние шестьдесят лет мы дополнили свои моральные установки необходимостью заботы об окружающей среде и благополучии животных. Эти общественные перемены не стали естественным следствием повышения уровня жизни. Их обеспечили реформаторы и активисты, убежденные в том, что мы можем – и должны – становиться лучше. Нам предстоит пройти долгий путь, прежде чем мы начнем соответствовать новым идеалам, и порой мы движемся вперед чрезвычайно медленно, но стоит оглянуться хотя бы на один-два века назад – и станет ясно, как многого мы уже добились.

Разумеется, на нашем пути возникало немало трудностей и непредвиденных ситуаций. Дорога была непростой, и часто ситуация становилась лучше по одним параметрам и хуже по другим. Несомненно, существует опасность выборочного подхода к истории, при котором возникает упрощенный нарратив: человечество постоянно улучшается по пути от варварского прошлого к славному настоящему. Но если смотреть на общую картину человеческой истории, где видны не взлеты и падения отдельных империй, а изменения человеческой цивилизации на всей планете, тенденция к прогрессу очевидна[42].

Порой бывает сложно поверить, что тенденция именно такова, ведь часто кажется, что кругом все только рушится. Отчасти этот скептицизм объясняется нашим жизненным опытом и наблюдением за сообществами на протяжении нескольких лет – в масштабе, где провалы почти столь же вероятны, как и успехи. Также отчасти он, возможно, связан с нашей склонностью делать акцент на плохих, а не на хороших новостях, на угрозах, а не на возможностях: такая установка исправно работает, когда нужно определить направление движения, но подводит, когда мы хотим объективно оценить баланс хорошего и плохого[43]. Однако если мы обратимся к наиболее объективным глобальным индикаторам качества нашей жизни, трудно не заметить существенных улучшений от столетия к столетию.

Такие тенденции не должны нас удивлять. Каждый день мы извлекаем выгоду из бесчисленного количества инноваций, которые внедрялись на протяжении сотен тысяч лет. Это инновации в технологиях, математике, языке, институтах, культуре, искусстве; идеи сотни миллиардов человек, которые жили до нас и оказали влияние почти на все аспекты современного мира[44]. Это потрясающее наследие. Немудрено, что наша жизнь в результате стала лучше.

Нельзя утверждать наверняка, что описанные тенденции к прогрессу сохранятся. Однако, учитывая их устойчивость, пессимистам придется поискать аргументы, чтобы объяснить, почему крах должен случиться именно сейчас. Не стоит забывать, что коллапс предрекают давно, но пока предсказания не оправдывались. Об этом хорошо сказал Томас Маколей:

Мы не можем безусловно доказать, что те заблуждаются, которые говорят нам, будто общество достигло апогея своего развития и будто мы видели лучшие дни. Но так говорили все пришедшие до нас, и говорили с совершенно таким же видимым основанием… Если мы не видим позади себя ничего, кроме усовершенствования, то на каком же основании мы не должны ожидать впереди ничего, кроме перемены к худшему?[45]

Он написал эти слова в 1830 году, после чего прошло еще 190 лет прогресса и ошибочных предсказаний о его окончании. В эти годы продолжительность жизни удвоилась, уровень грамотности взлетел, а восемь из десяти человек спаслись от крайней бедности. Что может принести нам будущее?

Что может ждать нас впереди

В масштабах жизни одного человека наша двухсоттысячелетняя история кажется почти непостижимо долгой. Однако по меркам геологии она коротка, а по меркам Вселенной – и вовсе мизерна. История нашего космоса насчитывает 14 миллиардов лет, и даже это немного, если рассматривать ее в более крупных масштабах. Впереди нас ждут триллионы лет. Будущее необозримо.

Какую часть этого будущего мы сможем увидеть на своем веку? Ископаемые находки служат источником полезных сведений. Как правило, виды млекопитающих живут около миллиона лет, а затем вымирают; наш близкий родственник Homo erectus прожил почти два миллиона лет[46]. Если приравнять миллион лет к одной 80-летней жизни, то сегодня человечество пребывает в подростковом возрасте – ему шестнадцать лет, оно только обретает силу, но уже может нажить серьезные неприятности[47].

Очевидно, однако, что человека не назвать представителем типичного вида. Прежде всего, люди недавно обрели уникальную способность уничтожать самих себя – способность, которой и посвящена большая часть этой книги. Но у нас есть и другая уникальная способность – способность защищаться от внешних угроз нашему существованию, а это дает нам шанс пережить родственные виды.

Как долго мы могли бы прожить на Земле? Наша планета будет пригодна для жизни еще примерно миллиард лет[48]. Этого достаточно на триллионы человеческих жизней; достаточно, чтобы увидеть, как вырастают горы, сталкиваются континенты, перестраиваются орбиты, – и достаточно, чтобы исцелить наше общество и нашу планету от ран, которые мы нанесли им в период своей незрелости.

Возможно, у нас даже больше времени. Как сказал один из пионеров ракетостроения, “Земля – колыбель человечества, но не может же оно все время находиться в колыбели”[49]. Мы пока не знаем, как добраться до других звезд и заселить вращающиеся вокруг них планеты, но и не видим серьезных препятствий для этого. Судя по всему, нам просто нужно время, чтобы этому научиться. Это вселяет в меня оптимизм. В конце концов, первый летательный аппарат тяжелее воздуха поднялся в небо в 1903 году, а всего 68 лет спустя мы запустили космический корабль, который вышел за пределы Солнечной системы и однажды доберется до звезд. Наш вид обучается быстро, особенно в последнее время, а миллиард лет – долгий срок. Думаю, нам хватит и гораздо меньшего.

Если мы сможем добраться до других звезд, нам откроется вся галактика. В одном только Млечном Пути более 100 миллиардов звезд, и некоторые из них не погаснут триллионы лет, что значительно увеличивает потенциальную продолжительность нашей жизни. Помимо нашей, есть и миллиарды других галактик. Если мы достигнем будущего таких масштабов, то у нас, вероятно, появится поистине непомерное количество потомков, у которых будет достаточно времени, ресурсов, мудрости и опыта, чтобы сотворить множество чудес, невообразимых сегодня.

Хотя человечество уже движется к повышению уровня благосостояния, здравоохранения, образования и нравственной терпимости, впереди у нас долгий путь. Сегодня наш мир омрачают малярия и ВИЧ, депрессия и деменция, расизм и сексизм, притеснения и пытки. Однако, имея достаточно времени, мы можем положить конец этим ужасам и построить поистине справедливое и гуманное общество.

Мир без страданий и несправедливости – это лишь нижний предел хорошей жизни. Верхний пока не удалось обозначить ни естественным, ни гуманитарным наукам. О том, чего мы могли бы достигнуть, намекают лучшие моменты нашей жизни: проблески искренней радости, ослепительной красоты, беспредельной любви. Минуты, когда мы чувствуем себя по-настоящему живыми. Такие моменты при всей их краткости позволяют представить, каким может быть истинное процветание далеко за рамками существующего статус-кво и наших нынешних представлений.

В распоряжении наших потомков могут оказаться целые эпохи, когда они будут исследовать эти новые вершины новыми способами. И речь здесь не только о благосостоянии. Что бы вы ни ценили – красоту, понимание, культуру, сознание, свободу, приключения, открытия, искусство, – наши потомки сумеют вывести все это на новый уровень, а может, даже обнаружить совершенно новые категории ценностей, пока нам вовсе незнакомые. Музыку, которую нам не дано услышать.

Пропасть

Но это будущее под угрозой. Дело в том, что недавно случился еще один сдвиг в нашей способности менять мир, и этот сдвиг не менее значителен, чем неолитическая, научная и промышленная революции, которые ему предшествовали.

Со взрывом первой атомной бомбы человечество вступило в новую эпоху[50]. В тот момент наша быстро нарастающая технологическая мощь наконец достигла уровня, на котором мы обрели способность уничтожить самих себя. Впервые в истории внутренняя угроза человечеству перевешивает угрозы внешнего мира. Будущее человечества висит на волоске. Все завоевания наших предков могут быть растеряны, а достижения наших потомков – отвергнуты. Бо́льшая часть книги человеческой истории окажется ненаписанной, рассказ прервется, страницы останутся белыми.

С появлением ядерного оружия власть человека над окружающим миром резко возросла. Единственная бомба, сброшенная на Хиросиму, погубила многие тысячи человек. А в одной термоядерной бомбе, изобретенной шесть лет спустя, содержалось больше энергии, чем во всей взрывчатке, использованной в ходе Второй мировой войны[51].

Стало очевидно, что война таким оружием изменит планету беспрецедентным в истории человечества образом. Мировые лидеры, ученые-атомщики и общественные деятели начали всерьез полагать, что ядерная война может положить конец человечеству, которое ждет либо уничтожение, либо полный крах цивилизации[52]. Поначалу опасения вызывали радиоактивные осадки и ущерб озоновому слою, но в 1980-х годах акцент сместился на сценарий, называемый ядерной зимой, во время которой ядерные огненные смерчи будут поднимать дым из горящих городов в верхние слои атмосферы[53]. Высоко над облаками дым не вымывается дождем и потому будет сохраняться годами, коптя небо, охлаждая Землю и приводя к серьезному неурожаю злаков. Так ядерная война может привести к сильнейшему голоду не только в противоборствующих странах, но и во всех странах мира. Миллионы людей погибнут непосредственно от взрывов, а затем миллиарды умрут от истощения и – возможно – в результате коллапса человечества.

Насколько мы близки к такой войне? На кону стоит очень многое, и ядерная война не выгодна никому. Можно ожидать, что такие очевидные опасности обеспечат определенную степень защиты, а мировые лидеры неизбежно будут отступать, не пересекая последнюю черту. Однако по мере обнародования все новой и новой закулисной информации о холодной войне становится очевидно, что мы едва избежали полномасштабного ядерного конфликта.

Мы видели, как вмешательство единственного человека, капитана Василия Архипова, возможно, предотвратило настоящую ядерную войну на пике Карибского кризиса. Но еще поразительнее то, сколько раз за эти несколько дней мы оказывались на пороге катастрофы и спасались только благодаря решениям отдельных людей.

Основные события кризиса уложились в одну неделю. В понедельник, 22 октября 1962 года, президент США Джон Кеннеди выступил по телевидению с речью и сообщил американцам, что СССР начал размещать стратегическое ядерное вооружение на Кубе, тем самым создавая прямую угрозу США. Он предупредил, что любое применение этого вооружения приведет к ответному полномасштабному ядерному удару по СССР. Его советники подготовили планы для воздушного удара по 48 обнаруженным ракетам и для военного вторжения на Кубу. Американские войска были переведены в состояние повышенной боевой готовности DEFCON 3 в ожидании возможной ядерной войны[54].

В среду, 24 октября, США начали морскую блокаду, чтобы воспрепятствовать доставке новых ракет на Кубу, и перевели свои ядерные силы на беспрецедентный уровень боевой готовности DEFCON 2. Ядерные боеголовки были подготовлены к пуску, а бомбардировщики – носители ядерного оружия поднялись в воздух, готовые начать полномасштабную атаку на СССР. Пик кризиса пришелся на субботу, когда СССР сбил американский самолет-разведчик U-2 ракетой класса “земля – воздух”, в результате чего погиб летчик.

Воскресным утром все было кончено. СССР отступил, неожиданно объявив, что уберет все ядерные боеголовки с Кубы. Но все вполне могло закончиться иначе.

Ведутся споры о том, насколько близко этот кризис подвел нас к ядерной войне. Но по мере обнародования подробностей в последующие десятилетия краски сгущались. Кеннеди и Хрущев приложили большие усилия, чтобы не позволить воинственным политикам и генералам пересечь черту[55]. Но война вполне могла начаться, даже если этого не хотела ни одна из сторон, как в случае с Первой мировой. В ту неделю события на местах вышли из-под контроля, и лидеры едва смогли предотвратить эскалацию кризиса. США были в шаге от нападения на Кубу, вероятность ядерного ответа в этом случае была гораздо выше, чем кто-либо мог предположить, а это, в свою очередь, вполне могло перерасти в полномасштабную ядерную войну.

Дважды в период кризиса США чуть не начали атаку на Кубу. На пике трений Кеннеди согласился, что если будет сбит U-2, то США немедленно ударят по Кубе, не созывая заново военный совет. В субботу U-2 действительно сбили. И все же Кеннеди передумал и отменил контрудар. Он предъявил СССР секретный ультиматум, в котором пообещал начать атаку с воздуха и почти наверняка полное вторжение, если СССР не согласится убрать боеголовки в течение суток или если будет сбит еще один самолет.

Этот шаг тоже едва не стал поводом к атаке. Американцы не знали, что Хрущев далеко не в полной мере контролирует свои войска на Кубе. U-2 был сбит советским генералом, нарушившим прямой приказ Хрущева. Еще в меньшей степени Хрущев контролировал кубинские войска, которые уже попали по летящему на небольшой высоте самолету-разведчику из зенитных орудий и очень хотели сбить еще один. Понимая, что он не сможет сдержать собственных союзников, жаждущих сбить очередной самолет, и что в результате это спровоцирует атаку США, Хрущев поспешил выступить с заявлением и положить конец кризису, не дожидаясь возобновления разведывательных полетов утром.

Что случилось бы, если бы США все же начали наступление? Американские лидеры полагали, что исключительно обычная (не ядерная) атака на Кубу спровоцирует аналогичный ответ. Они считали, что СССР в таком случае не станет наносить ядерный удар по материковой части США. Однако они упускали из виду еще один значимый факт. Американцы обнаружили на Кубе лишь часть ракет, которые доставил СССР. Всего на острове было 158 боеголовок. И более 90 из них были тактическим ядерным оружием, которое СССР привез специально, чтобы нанести ядерный удар первым и уничтожить флот вторжения США, прежде чем американцы произведут высадку[56].

Более того, Кастро очень хотелось пустить их в ход. Он открыто просил Хрущева выпустить ядерные боеголовки, если американцы попытаются начать вторжение, хотя и понимал, что такой шаг приведет к уничтожению его страны: “Что случилось бы с Кубой? Она была бы полностью уничтожена”[57]. Совершив еще один беспрецедентный шаг, Хрущев ослабил центральный контроль над тактическим ядерным оружием, передав коды запуска и право принятия решения об открытии огня советскому командующему на месте. Прослушав телеобращение Кеннеди, Хрущев отдал новые приказы не применять оружие без четкого разрешения, но все же опасался, что в пылу конфликта их нарушат, как ранее нарушили его приказ не стрелять по американским самолетам-разведчикам.

Таким образом, хотя американское военное командование этого не знало, атака на Кубу с применением обычного оружия, вероятно, была бы встречена ответным ядерным ударом по американским войскам. Такой удар с большой вероятностью привел бы к ядерному ответу США. Скорее всего, США не ограничились бы атакой на Кубу и развязали бы полномасштабную ядерную войну с СССР. В своем телеобращении в понедельник Кеннеди прямо заявил: “Любой пуск ракеты с Кубы против любого государства в Западном полушарии наша страна будет рассматривать как атаку СССР на США, требующую полномасштабного ответного удара по Советскому Союзу”[58].

Чрезвычайно сложно оценить вероятность перерастания Карибского кризиса в ядерную войну[59]. Вскоре после него Кеннеди сказал одному из ближайших советников, что, по его мнению, шансы завершения кризиса ядерной войной с СССР были “примерно в диапазоне от одного к трем до равных”[60]. Недавно стало известно, что в день окончания кризиса Пол Нитце (член военного совета Кеннеди) оценил вероятность в 10 % и счел, что остальные члены совета назвали бы еще более высокую цифру[61]. Более того, никто из этих людей не знал о тактическом ядерном оружии на Кубе, о том, что Хрущев не контролировал свои войска, а также о произошедшем на подводной лодке Б-59.

Хотя мне не хочется сомневаться в тех, чьи решения вполне могли привести к началу войны, лично я полагаю, что они были настроены чересчур пессимистично, учитывая, что им было известно в то время. Тем не менее, если добавить к их сведениям обнародованную позже информацию о том, что на самом деле происходило на Кубе, мои оценки примерно совпадут с их мнением. Я бы сказал, что вероятность эскалации кризиса в ядерную войну с СССР составляла примерно 10–50 %[62].

Когда пишешь о таких критических ситуациях, возникает соблазн приравнять их вероятность к вероятности краха цивилизации или уничтожения человечества. Но это было бы большим и ненужным преувеличением. Нам следует сочетать вероятность начала ядерной войны с вероятностью, что такая война приведет к уничтожению человечества или человеческой цивилизации, чего может и не произойти. И все же даже с такими оговорками Карибский кризис остается одним из поворотных моментов в двухсоттысячелетней истории человечества и, возможно, той точкой, когда мы сильнее всего рисковали потерять вообще всё.

Даже теперь, когда холодная война осталась в прошлом, ядерное оружие по-прежнему представляет опасность для человечества. На момент написания этой книги вероятнее всего, пожалуй, ядерный конфликт с участием КНДР. Но не все ядерные войны одинаковы. Количество ядерных боеголовок в арсенале КНДР составляет менее 1 % от запасов России или США, и сами боеголовки значительно меньше. Ядерная война с КДНР стала бы ужасной катастрофой, но в настоящее время она не слишком угрожает долгосрочному будущему человечества[63].

Основной экзистенциальный риск от ядерного оружия сегодня, вероятно, по-прежнему связан с огромными арсеналами России и США. Разработка МБР (межконтинентальных баллистических ракет) дала каждой из сторон возможность уничтожить большую часть ракет противника, потратив лишь тридцать минут на подготовку, и поэтому обе стороны перевели многие ракеты в “состояние повышенной готовности”, благодаря чему их можно запускать всего за десять минут[64]. При таком уровне готовности ракеты очень легко запустить случайно или намеренно при ложной тревоге. Как мы увидим в четвертой главе, леденящий душу список ложных тревог продолжает пополняться и по завершении холодной войны. В более длительной перспективе также существует риск, что другие страны создадут собственные огромные арсеналы, что инновации в военных технологиях подорвут логику сдерживания путем устрашения и что сдвиги в геополитической сфере приведут к началу новой гонки вооружения с участием крупных держав.

Человечеству угрожает не только ядерное оружие. Наше внимание направлено именно на него, поскольку оно стало первым серьезным риском и уже грозило человечеству. Но есть и другие риски.

Экспоненциальное повышение благосостояния, которое подтолкнула промышленная революция, сопровождалось стремительным ростом объема выбросов углекислого газа. Незначительный побочный эффект индустриализации в конце концов вылился в глобальную угрозу здоровью, окружающей среде, международной стабильности и, возможно, даже всему человечеству.

Ядерное оружие и изменение климата имеют поразительные сходства и различия. В обоих случаях человечеству грозят существенные сдвиги в температуре Земли, но эти сдвиги направлены в разные стороны. Один из них – результат непредсказуемого научного прорыва, другой – продолжение векового развития старых технологий. Один связан с малым риском внезапной и резкой катастрофы, другой предполагает длительный, постепенный процесс с отложенным началом, где катастрофа в некоторых масштабах неизбежна и неясно только, насколько серьезной она будет. Один сопряжен с секретной военной технологией, контролируемой горсткой могущественных людей, другой – с совокупностью малых воздействий на мир со стороны каждого из его обитателей.

Технологии продолжают развиваться, и на горизонте возникают новые угрозы. Эти угрозы, вероятно, будут похожи скорее на ядерное оружие, чем на изменение климата: они будут возникать из-за неожиданных прорывов, приводить к резким катастрофам и связываться с действиями небольшого числа лиц. Меня особенно заботят две зарождающиеся технологии, которым будет посвящена пятая глава.

С самой неолитической революции мы меняли геном растений и животных, чтобы удовлетворять свои нужды. Но открытие генетического кода и создание инструментов, позволяющих читать и переписывать его, привело к резкому расширению нашей способности перестраивать жизнь с новыми целями. Внедрение биотехнологий приведет к значительному прогрессу в медицине, промышленности и сельском хозяйстве. Но возникнут и риски для цивилизации и самого человечества, и их источниками будут как случайности, которые могут произойти при санкционированных исследованиях, так и возможность создания биологического оружия.

Мы также наблюдаем стремительное расширение способностей систем искусственного интеллекта (ИИ), причем самый серьезный прогресс наблюдается в тех областях, где ИИ традиционно был слабее всего, таких как восприятие, обучение и общий интеллект. Специалисты полагают, что в этом столетии человеческие способности превзойдет не только узкий ИИ, но и общий, то есть умеющий преодолевать разнообразные препятствия для достижения поставленных целей. Человечество смогло обрести контроль над миром именно благодаря своим непревзойденным умственным способностям. Если мы уступим пальму первенства машинам, именно они в итоге займут наше уникальное положение. Это должно заставить нас задуматься, почему именно человечество и дальше будет править миром. Нам нужно научиться соотносить цели все более умных и автономных машин с интересами человечества, и сделать это необходимо прежде, чем такие машины станут сильнее нас.

Эти угрозы человечеству и наши ответы на них определяют наше время. Появление ядерного оружия создало реальный риск уничтожения человечества в XX веке. Технологии развиваются все быстрее, а серьезных усилий для защиты человечества не прикладывается, поэтому есть все основания полагать, что в текущем столетии риск станет еще выше и будет расти с каждым веком, пока продолжается технический прогресс. Поскольку такие антропогенные риски превосходят все природные риски, вместе взятые, именно они определяют, сколько у человечества времени, чтобы отойти от края пропасти.

Я не утверждаю, что вымирание – это неизбежный итог научного прогресса или даже самый вероятный его результат. Я утверждаю, что человечество становится все могущественнее и уже достигло той точки, когда само создает серьезную угрозу собственному существованию. Нам решать, как мы будем работать с этим риском.

Я не призываю и к отказу от технологий. Технологиям принадлежит огромная заслуга в улучшении благосостояния человечества. Кроме того, без технологий человечество не сумеет раскрыть свой потенциал в долгосрочной перспективе. В отсутствие технологий мы были бы обречены из-за совокупного риска таких природных катастроф, как падение астероидов. В отсутствие технологий мы никогда не придем к истинному процветанию, хотя мы могли бы его достичь.

Проблема не столько в переизбытке технологий, сколько в недостатке мудрости[65]. Особенно хорошо об этом сказал Карл Саган:

Большинство угроз, с которыми мы сталкиваемся, действительно обусловлены наукой и технологиями, но на более фундаментальном уровне они вызваны тем, что мы стали могущественнее, при этом не став соизмеримо мудрей. Средства изменения миров, полученные нами благодаря технологии, требуют такой осмотрительности и дальновидности, которые не требовались нам никогда ранее[66].

Адвокатом этой идеи выступает даже бывший президент США:

Сама искра, которая служит отличительной особенностью нашего вида, – наши мысли, наше воображение, наш язык, наше умение изготавливать инструменты, наша возможность отстраняться от природы и подчинять ее своей воле – всё это также дает нам беспрецедентные способности к разрушению… Технологический прогресс, не сопровождаемый эквивалентным прогрессом в сфере человеческих институтов, обречет нас на гибель. Научная революция, которая привела к делению атома, требует и революции в моральной сфере[67].

Нам нужно обрести эту мудрость, пережить моральную революцию. Поскольку вымирание необратимо, нельзя откладывать дела на потом и ждать, когда угроза воплотится в жизнь. Необходимо действовать заблаговременно. Мудрость не обрести, а моральную революцию не начать в одночасье, поэтому нам пора браться за дело.

Думаю, мы, скорее всего, переживем этот период. Не потому, что трудности незначительны, а потому, что мы сумеем с ними справиться. Упомянутые риски проистекают из действий человека, и одно это показывает, что человек в состоянии на них ответить[68]. Пораженчество неуместно и контрпродуктивно, как самосбывающееся пророчество. Нам следует работать с этими рисками, рассуждая трезво и беспристрастно и руководствуясь позитивным видением будущего, которое мы стараемся защитить.

Как серьезны эти риски? Сложно точно ответить на этот вопрос, ведь речь идет о комплексных (то есть не поддающихся простому математическому анализу) и беспрецедентных (то есть не подлежащих аппроксимации по частоте возникновения в долгосрочной перспективе) рисках. И все же очень важно хотя бы попытаться дать количественную оценку. Такие качественные утверждения, как “серьезный риск вымирания человечества”, можно трактовать как риск в диапазоне от 1 до 99 %[69]. Они не проясняют ситуацию, а усиливают путаницу. В связи с этим я предлагаю количественные оценки, но с оговоркой, что их нельзя считать точными и можно пересматривать.

Насколько я могу судить, в XX веке риск вымирания человечества или непоправимого коллапса цивилизации составлял примерно один к ста. С учетом всего, что мне известно, я оцениваю экзистенциальный риск в текущем столетии как примерно один к шести: это русская рулетка[70]. (См. Таблицу 6.1 на с. 199, где приводятся оценки для разных рисков.) Если мы не возьмемся за ум, если мы допустим, чтобы наша сила и дальше нарастала быстрее, чем накапливается мудрость, то стоит ожидать, что этот риск станет еще выше в следующем столетии и далее будет усиливаться от века к веку.

Это самые серьезные риски, с которыми мы когда-либо сталкивались[71]. Если я хотя бы в общих чертах прав, то с такими рисками многие столетия нам не прожить. Этот уровень риска неприемлем[72]. Следовательно, так или иначе этот период вряд ли продлится больше чем несколько веков[73]. Либо человечество обретет контроль над собственной судьбой и снизит риск до приемлемого уровня, либо люди уничтожат самих себя.

Представим историю человечества как долгое путешествие по диким землям. В пути случается свернуть не туда и столкнуться с трудностями, но порой быстро преодолеваешь большое расстояние и перед тобой открывается головокружительный вид. В середине XX века мы прошли по высокогорному перевалу и обнаружили, что дальше есть лишь одна дорога – узкая тропинка вдоль ущелья, осыпающийся карниз на краю пропасти. Стоит посмотреть вниз – и кружится голова. Если мы упадем, все будет потеряно. Мы не знаем, насколько вероятно падение, но это самый серьезный риск, с которым мы когда-либо сталкивались.

Этот сравнительно короткий период – уникальное испытание в истории нашего вида. Наш ответ на вызов определит нашу историю. В будущем историки дадут название этому времени, о нем будут рассказывать на школьных уроках. Но я думаю, что название ему не помешает и сейчас. Я называю этот период Пропастью.

Пропасть наделяет наше время огромным смыслом. В огромных масштабах истории – если мы сумеем выжить – наше время запомнится именно этим: высочайшими уровнями риска, а также пробуждением человечества, которое придет к зрелости и гарантирует себе долгое и светлое будущее. В этом и заключается смысл нашего времени.

Я не прославляю наше поколение, но и не пытаюсь выставить нас злодеями. Дело в том, что ставки сегодня чрезвычайно высоки. В зависимости от того, как мы распорядимся своими возможностями, мы станем либо победителями, либо проигравшими. Надеюсь, мы выживем и расскажем своим детям и внукам, что не сидели сложа руки, а воспользовались шансом, чтобы сыграть отведенную нам историческую роль.

Защита человечества от этих опасностей должна быть главной задачей нашего времени. Я не говорю, что в мире нет других проблем и людям следует забыть обо всем, что им важно, ради этого. Но если вы понимаете, как внести свой вклад, – если у вас есть необходимые навыки или если вы молоды и можете самостоятельно прокладывать свой путь, – то, думаю, защита человечества сегодня входит в число самых благородных целей, которым вы могли бы служить.

Пропасть и антропоцен

Становится все более очевидно, что человек оказывает самое значительное влияние на окружающую среду. Ученые приходят к выводу, что человечество занимает центральное место не только в своем представлении, но и при рассмотрении ситуации с объективных позиций биологии, геологии и климатологии. Если в далеком будущем найдутся геологи, они обнаружат, что слой породы, соответствующий нашему времени, фундаментально отличается от прошлых слоев.

В связи с этим современные геологи подумывают о том, чтобы официально изменить классификацию геологического времени и выделить в нем новую эпоху антропоцена. Среди предлагаемых точек ее отсчета – исчезновение мегафауны, неолитическая революция, пересечение Атлантики, промышленная революция и первые испытания ядерного оружия[74].

Соответствует ли она Пропасти? В чем их различия?

Антропоцен – это время, когда человечество оказывает существенное влияние на окружающую среду, а Пропасть – время, когда человечество всерьез рискует уничтожить само себя.

Антропоцен – это геологическая эпоха, а геологические эпохи, как правило, длятся миллионы лет, в то время как Пропасть – это период человеческой истории (сродни эпохе Просвещения и промышленной революции), который, вероятно, завершится за несколько веков.

Точкой отсчета для обоих может служить первое испытание атомной бомбы, но объясняется такой выбор совершенно по-разному. В случае с антропоценом это событие главным образом обеспечивает удобную датировку эпохи, но в случае с Пропастью отсчет ведется именно от него потому, что ядерное оружие представляет угрозу для выживания человечества.

Глава 2

Экзистенциальный риск

Ключевая роль, отведенная нам как существам моральным, – это роль членов межпоколенческого сообщества, сообщества существ, которые смотрят назад и вперед, трактуют прошлое в свете настоящего, считают будущее продолжением прошлого, чувствуют свою принадлежность к устойчивым семьям, народам, культурам, традициям.

Аннетт Байер[75]

Мы увидели, как длинная кривая человеческой истории привела нас к исключительно важной точке нашего повествования – ко времени, когда наше будущее повисло на волоске. Мы также заглянули в будущее и поняли, что может ждать нас впереди, если только мы сумеем преодолеть риски.

Пора глубже изучить, что стоит на кону и почему защита человечества в этот период имеет такую важность. Для этого нам прежде всего нужно дать определение экзистенциальному риску. Что такое экзистенциальный риск? Как это понятие соотносится с более знакомыми нам идеями о вымирании и крахе цивилизации?

После этого мы проанализируем, почему эти риски требуют повышенного внимания. На мой взгляд, главная причина в том, что мы можем полностью лишиться будущего: того, кем мы могли бы стать и чего могли бы достичь. Но этим дело не ограничивается. Необходимость сберечь свое будущее проистекает также из множества нравственных устоев и традиций. Экзистенциальные риски грозят и разрушить наше настоящее, и предать наше прошлое. Они проверяют цивилизацию на прочность и грозят тому, что, возможно, представляет собой самый сложный и значимый компонент Вселенной.

Если любая из этих причин кажется нам достаточно весомой, то нам предстоит немало сделать, чтобы защитить свое будущее. Дело в том, что экзистенциальным риском обычно пренебрегают и государства, и ученые, и общество. Мы увидим, почему дело обстоит именно так и почему есть основания полагать, что ситуация изменится.

Что такое экзистенциальный риск?

Будущее человечества изобилует возможностями. Мы достигли глубокого понимания обитаемого мира и вышли на такой уровень здоровья и благосостояния, о котором наши предки могли только мечтать. Мы начали исследовать другие миры в небесах у себя над головой и создавать виртуальные миры, непостижимые для наших предков. Границ тому, чего мы можем добиться, почти не существует.

Вымирание человечества закроет наше будущее. Оно уничтожит наш потенциал. Ликвидирует все возможности, кроме одной: мира, лишенного процветающего человечества. Вымирание приведет к возникновению этого обреченного мира и навсегда отрежет любые пути назад.

Философ Ник Бустрём показал, что вымирание – не единственный сценарий, по которому такое может произойти: возможны и другие катастрофические исходы, связанные с потерей не только настоящего, но и потенциала в будущем[76].

Представьте мир в руинах: масштабная катастрофа привела к глобальному коллапсу цивилизации и вернула человечество в состояние, в котором оно пребывало до перехода к сельскому хозяйству. В ходе этой катастрофы окружающей среде был нанесен такой серьезный урон, что у выживших не осталось шанса восстановить цивилизацию. Даже если бы такая катастрофа не привела к вымиранию человечества, она оказала бы сходное влияние на наше будущее. Огромный диапазон возможных вариантов будущего, открытых для нас сегодня, существенно сузился бы. Мы оказались бы в обреченном мире, не имея никакой надежды вернуться назад.

Рисунок 2.1. Классификация экзистенциальных катастроф по типу исхода, который не поддается изменению.

Теперь представьте мир в оковах: в будущем, напоминающем “1984” Джорджа Оруэлла, где вся планета оказалась во власти жестокого тоталитарного режима, решительно настроенного не сдавать своих позиций. Благодаря мощной пропаганде, поддерживаемой технологиями, а также надзору и принуждению, немногочисленные диссиденты не в силах даже отыскать друг друга, не говоря уже о том, чтобы произвести переворот. Так живет все население Земли, и режим не знает угроз – ни внутренних, ни внешних. Если бы такой режим мог поддерживаться бессрочно, погружение в тоталитарный мир имело бы немало общего с вымиранием: у людей осталось бы лишь ограниченное число вариантов будущего и не осталось бы выхода.

Вслед за Бустрёмом я буду называть такие события “экзистенциальными катастрофами”, определяя их следующим образом[77]:

Экзистенциальная катастрофа – это разрушение долгосрочного потенциала человечества.

Экзистенциальный риск – это риск, грозящий уничтожением долгосрочного потенциала человечества.

Эти определения показывают, что исход экзистенциальной катастрофы и плачевен, и необратим. У нас не просто исчезнет возможность реализовать свой потенциал – сам потенциал тоже будет навсегда потерян. Хотя я хочу оставить официальные определения краткими, несколько аспектов этих понятий требуют пояснения.

Во-первых, долгосрочным потенциалом человечества я считаю совокупность всех возможных вариантов будущего, которые открыты для нас[78]. Это огромный диапазон, куда входит все, чего человечество может добиться в будущем, даже если нам только предстоит изобрести средства достижения своих целей[79]. Но отсюда следует, что, если выбор, который мы совершаем сегодня, отсекает часть наших возможностей, он уже не может открыть новые. Таким образом, любое уменьшение потенциала человечества должно считаться необратимым. Сегодня перед нами стоит задача сохранить наш огромный потенциал и защитить его от риска последующего уничтожения. Суть в том, чтобы дать нашим потомкам возможность реализовать этот потенциал и воплотить в жизнь один из лучших открытых для нас вариантов будущего.

Хотя в таком масштабе моя идея может показаться абстрактной, на самом деле мы сталкиваемся с ней изо дня в день. Представьте ребенка, обладающего высоким долгосрочным потенциалом: ему доступно множество вариантов прекрасного будущего. Важно сохранить этот потенциал, чтобы лучшие варианты будущего не оказались отсеченными из-за несчастного случая, травмы или недостатка образования. Важно и защитить этот потенциал, то есть принять превентивные меры, чтобы его потеря стала крайне маловероятной. Также важно, чтобы ребенок в итоге реализовал свой потенциал – иными словами, прошел по одной из лучших дорог, которые ему открыты. С человечеством дело обстоит точно так же.

Экзистенциальные риски грозят уничтожить потенциал человечества. Уничтожение может быть как полным (например, при вымирании), так и почти полным, скажем при необратимом коллапсе цивилизации, когда остаются возможности для очень скромного процветания или слабая надежда на восстановление[80]. Я не провожу четких границ, но следует понимать, что в случае любой экзистенциальной катастрофы бо́льшая часть нашего потенциала утрачивается и остается лишь минимум[81].

Во-вторых, упор на человечество в моих определениях не подразумевает, что я не учитываю ценность окружающей среды, других животных, преемников Homo sapiens и существ, живущих в других областях космоса. Я вовсе не хочу сказать, что в расчет идут только люди. Я лишь утверждаю, что люди – единственные из известных нам существ, которые воспринимают моральные суждения и доводы, а следовательно, могут изучать мир и решать, как лучше поступать. Если мы не справимся, то эта направленная вверх сила, эта способность стремиться к лучшему и справедливому попросту исчезнет из мира.

Наш потенциал – это то, чего человечество может достичь в результате совокупных усилий всех людей до единого. Ценность наших действий будет отчасти определяться тем, что мы делаем в отношении людей и для людей, но будет также зависеть от того, как наши действия влияют на другие виды. Если в будущем мы каким-то образом поспособствуем возникновению новых моральных агентов, в соответствии с моим определением их нужно будет включить в категорию “человечества”.

Поскольку я рассматриваю все человечество, угрозы отдельным странам и культурам не могут считаться экзистенциальными рисками. Подобный термин существует и для них – порой люди называют нечто “экзистенциальной угрозой для определенной страны”. Если не учитывать, что такие утверждения обычно бывают преувеличенными, в их основе лежит схожая идея – идея о том, что нечто грозит навсегда уничтожить долгосрочный потенциал отдельной культуры или страны[82]. Но очень важно, чтобы понятие “экзистенциального риска” (без явной привязки к конкретной группе) употреблялось только в отношении угроз для всего человечества.

В-третьих, любое определение риска сопряжено с понятием вероятности. Каков принцип оценки вероятности экзистенциального риска? Нет смысла рассматривать вероятность как объективную долгосрочную частоту, поскольку экзистенциальные катастрофы, которые нас интересуют, могут случиться лишь один раз и всегда будут оставаться беспрецедентными, пока не станет слишком поздно. Нельзя сказать, что вероятность экзистенциальной катастрофы равняется нулю просто потому, что такой катастрофы никогда не происходило прежде.

Подобные ситуации требуют логического подхода к оценке вероятности, при котором на основе имеющейся информации называется адекватная степень уверенности в том, что событие произойдет. Такой подход используется в судах, банках и букмекерских конторах. Говоря о вероятности экзистенциальной катастрофы, я буду иметь в виду то, насколько человечеству следует быть уверенным, что такая катастрофа произойдет, с учетом самых убедительных доказательств, имеющихся в нашем распоряжении[83].

Множество возможных кошмарных исходов не попадают в категорию экзистенциальных катастроф.

Например, может случиться не одно событие, которое приведет человечество к шагу в пропасть, а целый ряд менее серьезных сбоев. Дело в том, что я пользуюсь традиционным определением катастрофы как единственного решающего события, а не совокупности событий, приводящих к неблагоприятному исходу. Если бы мы растеряли свой потенциал, просто неизменно плохо относясь друг к другу или вообще не совершая великих дел, результат был бы столь же неудачен, но наступил бы не в результате катастрофы.

Или же может случиться единственная катастрофа, но такая, которая оставит человечеству шанс на восстановление. С нашей точки зрения, если заглянуть на несколько поколений в будущее, подобная перспектива может показаться не менее мрачной. Но через тысячу лет ее, возможно, будут считать лишь одним из нескольких печальных эпизодов в человеческой истории. Настоящая экзистенциальная катастрофа должна быть по природе своей решающим моментом – той точкой, в которой мы потерпели полное поражение.

Даже катастрофы, способные привести к глобальному коллапсу цивилизации, могут не дотягивать до экзистенциального уровня. Хотя глобальный коллапс цивилизации нередко называют “концом света”, он может и не поставить точку в человеческой истории. Несмотря на серьезнейшие последствия, он может не оказаться ни полным, ни необратимым.

В этой книге я использую понятие “коллапс цивилизации” в буквальном смысле, имея в виду ситуацию, когда человечество по всему земному шару утрачивает цивилизацию (по крайней мере временно) и возвращается к тому образу жизни, который вело до перехода к сельскому хозяйству. Часто это понятие используют в более узком смысле, когда говорят о сильной разрухе, утрате современных технологий или уничтожении нашей культуры. Я же говорю о мире, в котором нет ни письменности, ни городов, ни законов, ни каких-либо иных признаков цивилизации.

Коллапс цивилизации – очень серьезная катастрофа, вызвать которую чрезвычайно сложно. Несмотря на все трудности, с которыми цивилизации сталкивались в своей истории, такого не случалось никогда – даже в масштабах континента[84]. Европа выжила, потеряв 25–50 % своего населения во время эпидемии чумы, но сохранив цивилизацию невредимой, и это свидетельствует, что коллапс цивилизации может случиться, только если в каждом регионе мира будет потеряно более 50 % населения[85].

Даже если бы коллапс случился, вполне вероятно, что цивилизацию удалось бы восстановить. Как мы видели, цивилизации независимо друг от друга возникли по крайней мере у семи обособленных народов[86]. Хотя может показаться, что из-за истощения ресурсов восстановить цивилизацию будет сложнее, на самом деле задача сегодня значительно проще. Если произойдет катастрофа, в результате которой человечество не вымрет, после нее на земле останутся одомашненные животные, а также огромное количество материальных ресурсов в руинах городов: заново выковать железо из старых перил наверняка проще, чем выплавить его из руды. Гораздо проще, чем в XVIII веке, будет получить доступ даже к невозобновляемым ресурсам, таким как уголь, ведь у нас найдутся заброшенные разработки и шахты[87]. Кроме того, по всему миру будут обнаруживаться свидетельства о том, что цивилизация вообще возможна, и сведения об инструментах и знаниях, необходимых, чтобы ее восстановить.

Существуют, однако, две тесные связи между коллапсом цивилизации и экзистенциальным риском. Во-первых, если коллапс необратим, он может считаться экзистенциальной катастрофой. Так, вполне можно представить, что определенное изменение климата или специально подготовленная эпидемия сделают планету непригодной для жизни, в результате чего человечество навсегда вернется к собирательству и разрозненному образу жизни[88]. Во-вторых, глобальный коллапс цивилизации может повысить вероятность вымирания человечества, сделав людей более уязвимыми для последующей катастрофы.

В частности, коллапс может привести к вымиранию, если крупнейшая из выживших популяций окажется меньше минимальной жизнеспособной популяции, то есть если ее численность будет ниже, чем необходимо для выживания. Точной цифры здесь нет – этот уровень определяют с позиций вероятности с учетом множества факторов: где находится популяция, к каким технологиям она имеет доступ, в какой катастрофе она выжила. Оценки варьируются в диапазоне от нескольких сотен до десятков тысяч человек[89]. Если непосредственно в результате катастрофы численность населения планеты опускается ниже этого уровня, логичнее считать такую катастрофу событием вымирания, а не необратимым коллапсом цивилизации. Я полагаю, что этот путь к вымиранию будет одним из наиболее типичных.

Мы редко всерьез задумываемся о рисках для всего потенциала человечества. В основном мы сталкиваемся с ними в боевиках, но в таких случаях наш эмоциональный ответ оказывается приглушенным из-за того, что подобными угрозами злоупотребляют, ведь с их помощью легко усилить драматический эффект[90]. Мы видим их и в интернете, когда листаем списки вроде “десять вариантов конца света”, составляемые главным образом для того, чтобы будоражить и развлекать читателей. После окончания холодной войны мы редко натыкаемся на рациональные дискуссии с участием ведущих мыслителей на тему того, что вымирание значило бы для нас, для наших культур, а также для всего человечества[91]. Поэтому в обычной жизни люди зачастую довольно легкомысленно относятся к перспективе вымирания человека.

Но когда риск становится очевидным и достоверным – когда совершенно ясно, что миллиарды жизней и все будущие поколения висят на волоске, – большинство людей не сомневается в важности защиты долгосрочного потенциала человечества. Если бы мы узнали, что к Земле летит крупный астероид, столкновение с которым с вероятностью более 10 % приведет к вымиранию человечества до завершения текущего столетия, вряд ли кто-то стал бы спорить, что́ лучше – потрудиться и построить отклоняющую систему или же закрыть глаза на проблему и понадеяться на авось. Напротив, ответ на угрозу немедленно стал бы одним из главных мировых приоритетов. Таким образом, отсутствие беспокойства из-за подобных угроз сегодня связано скорее с тем, что мы пока не верим в их существование, чем с тем, что мы всерьез сомневаемся в огромном размере ставок.

И все же очень важно постараться понять, из каких источников исходят серьезные угрозы. Это понимание подстегнет наши эмоции и подтолкнет к действию, вызовет новые дискуссии, а также поможет принимать решения о расстановке приоритетов.

Что мы видим в настоящем?

Не все экзистенциальные катастрофы предполагают вымирание человечества, и не все сценарии вымирания предполагают боль или безвременную смерть. Например, теоретически мы могли бы просто решить не заводить потомство. Это могло бы уничтожить наш потенциал, не причинив нам страданий, что вполне допустимо. Но экзистенциальные риски, с которыми мы сталкиваемся в реальности, не столь безболезненны. Напротив, они объективно чудовищны, если судить по общепринятым моральным стандартам.

Если в грядущее столетие человечество будет уничтожено в ходе ядерной зимы, или спроектированной пандемии, или катастрофической войны с использованием новых технологий, то прервутся семь миллиардов жизней, включая, возможно, и вашу жизнь или жизни ваших близких. Многие, вероятно, умрут в муках – от голода, огня, болезней.

Нет нужды объяснять, почему мораль обязывает нас предотвратить этот ужас. Человечество уже переживало катастрофы меньших масштабов, в которых погибали тысячи и даже миллионы людей. Мы знаем, как бесконечно важно предотвращать такие события. В таком масштабе мы теряем способность в полной мере осознавать величину убытков, и все же цифры дают нам представление о том, что с моральной точки зрения стоит на кону[92]. При прочих равных миллионы смертей значительно хуже тысяч, а миллиарды – значительно хуже миллионов. Даже если оценивать катастрофы только по количеству прерванных жизней, вымирание человечества, несомненно, стало бы худшим событием в нашей долгой истории.

Что мы видим в будущем?

Но экзистенциальная катастрофа – это не просто катастрофа, уничтожающая исключительно большое число жизней. Она уничтожает и наш потенциал.

Мой наставник Дерек Парфит предлагал нам представить, как опустошительная ядерная война убивает 99 % населения планеты[93]. После такой войны на многие столетия настали бы темные времена, но в конце концов выжившие смогли бы восстановить цивилизацию в прежнем виде, посрамленные, израненные – но непобежденные.

Теперь сравните это с войной, в которой погибают все 100 % населения. Вторая война, конечно, будет хуже, но насколько? Любая из них может стать худшей катастрофой в истории. В любой погибнут миллиарды. Во второй войне погибших будет на десятки миллионов больше, и по этой причине она хуже. Но есть и другое, гораздо более значимое различие между этими войнами. В обеих погибают миллиарды человек, но только во второй погибает человечество. Обе разрушают наше настоящее, но лишь вторая разрушает наше будущее.

Именно эта количественная разница в потерях за счет последнего процента делает экзистенциальные катастрофы уникальными, в связи с чем снижение риска экзистенциальной катастрофы приобретает исключительную важность[94].

Ожидается, что почти всем людям, которые когда-либо будут жить на Земле, еще только предстоит родиться. В отсутствие катастрофы большинство поколений – будущие. Писатель Джонатан Шелл сказал об этом так:

Вереница поколений, которая тянется в будущее из нашего настоящего, теряется далеко-далеко за пределами нашей видимости, а отмеренные человечеству сроки превосходят всю историю Земли до настоящего момента, и потому в сравнении с ними наш короткий цивилизованный эпизод кажется практически ничтожным. И тем не менее мы грозимся положить всему этому конец во имя своих меняющихся целей и сомнительных убеждений. Если наш вид уничтожит сам себя, он умрет в колыбели – и пополнит статистику младенческой смертности[95].

Поскольку ожидается, что почти вся жизнь человечества еще впереди, впереди и почти всё, что имеет ценность: почти все процветание, почти вся красота, наши важнейшие достижения, наши справедливейшие общества, наши величайшие открытия[96]. Наше общество может и дальше становиться все более процветающим, здоровым, справедливым, свободным и высоконравственным. Мы можем создать такой благополучный мир, который пока не в состоянии даже представить. И если мы сумеем защитить этот мир от катастрофы, он просуществует миллионы столетий. Это и есть наш потенциал – то, чего мы можем добиться, если преодолеем Пропасть и продолжим работать на благо мира.

Именно этот новый взгляд на будущее – осознание огромной ценности человеческого потенциала – и есть главная причина, которая заставляет меня направить всю свою энергию на снижение экзистенциального риска. Когда я думаю о миллионах будущих поколений, мне становится очевидно, насколько важно сберечь будущее человечества. Рисковать уничтожением этого будущего ради получения тех или иных преимуществ, ограниченных настоящим, – крайне узколобая и опасно недальновидная стратегия. Такая беспечность ставит крошечный фрагмент нашей истории выше всей ее протяженности, крошечное меньшинство людей – выше подавляющего большинства, которому только предстоит родиться, а наш единственный век – выше миллионов, а может, и миллиардов грядущих веков[97].

Чтобы понять, почему это было бы неправильно, проведите аналогию с расстоянием. Значимость человека не уменьшается, когда он отдаляется от вас в пространстве. Неважно, заболеет моя жена на конференции в Кении или у нас дома в Оксфорде. И благополучие случайных людей в Кении значит столько же, сколько и благополучие случайных людей в Оксфорде. Разумеется, у нас могут быть особые обязательства перед некоторыми людьми – перед близкими, перед членами нашего сообщества, – но расстояние в пространстве само по себе никогда не определяет различия в наших обязательствах. Признать, что люди одинаково важны вне зависимости от географического положения, – значит сделать серьезный шаг на пути нравственного прогресса, и нам нужно активнее внедрять соответствующие принципы в свою политическую и благотворительную деятельность.

Люди одинаково важны и вне зависимости от временно́го положения. Наши жизни важны в той же степени, как жизни всех, кто жил тысячи лет назад и кто будет жить через тысячу лет[98]. Подобно тому как было бы неправильно полагать, что важность людей снижается по мере их отдаления от вас в пространстве, неправильно и думать, что их важность снижается по мере отдаления во времени. Их счастье не менее ценно, а страдания – не менее ужасны.

Признать, что люди одинаково важны, когда бы они ни жили, – значит сделать следующий серьезный шаг на пути нравственного прогресса человечества. Многие из нас уже в некоторой степени признают это равенство. Мы знаем, что неправильно ухудшать положение будущих поколений ради меньших выгод для самих себя. Если задать такой вопрос, мы согласимся, что люди сегодня не имеют объективно большей важности, чем люди в будущем. Однако мы полагаем, что на большинстве наших приоритетов это не сказывается. Так, мы считаем, что долгосрочные эффекты наших решений быстро исчезают; что в них столько неопределенности, что хорошее перевешивает плохое; и что люди будущего лучше нас смогут о себе позаботиться[99].

Но возможность возникновения предотвратимых экзистенциальных рисков на нашем веку показывает, что порой наши действия могут оказывать устойчивое положительное влияние на все долгосрочное будущее и мы сами – единственное поколение, способное обеспечить это влияние[100]. Таким образом, представление о том, что люди будущего не менее важны, чем мы сами, имеет глубокие практические следствия. Нам предстоит большая работа, если мы хотим в полной мере осознать и внедрить их в нашу мораль.

Подобные соображения предполагают существование этической системы, которую можно назвать философией лонгтермизма и которая уделяет особое внимание влиянию наших действий на отдаленное будущее[101]. В рамках этой системы крайне важно, что нашему поколению отведена лишь одна страница в гораздо более длинной истории и наша главная роль, вероятно, в том, чтобы повлиять (или не суметь повлиять) на ход этой истории. Работа над сохранением потенциала человечества – это один из способов оставить такой долгий след, но могут быть и другие[102].

Необязательно рассматривать экзистенциальный риск под таким углом – есть серьезные моральные основания снижать его даже в связи с его немедленными эффектами, – но этика лонгтермизма тем не менее особенно хорошо подходит для преодоления экзистенциального риска. Дело в том, что лонгтермизм основан на нравственной переориентации на безбрежное будущее, которое могут перечеркнуть экзистенциальные риски.

Несомненно, здесь есть и сложности.

Когда специалисты по экономике оценивают будущие выгоды, они применяют метод дисконтирования, при котором снижают ценность выгоды в зависимости от того, насколько долго придется ее ждать. Если взять стандартную ставку дисконтирования 5 % в год и применить ее к нашему будущему, ценности в нем останется на удивление немного. При неграмотном применении метод дисконтирования покажет, что наше будущее всего раз в двадцать ценнее грядущего года, а в период с 2100 года до бесконечности оно стоит даже меньше грядущего года. Не возникают ли в связи с этим сомнения, что наше будущее действительно обладает огромной ценностью?

Нет. Подобные результаты получаются только при некорректном применении экономических методов. Когда учитываются тонкие аспекты проблемы и метод дисконтирования применяется как положено, будущее приобретает чрезвычайно высокую ценность. Не будем слишком глубоко погружаться в математические детали – пока достаточно отметить, что дисконтирование человеческого благосостояния (а не таких материальных благ, как деньги) исключительно на основе отдаленности от нас во времени дает крайне недостоверные результаты, особенно при рассмотрении таких длительных периодов, какие обсуждаются на страницах этой книги. Так, подразумевается, что если у вас есть возможность либо спасти одного человека от головной боли через миллион лет, либо миллиард людей от пыток через два миллиона лет, то спасать нужно человека, у которого болит голова[103]. Подробнее о том, почему экономическое дисконтирование не умаляет ценность долгосрочного будущего, написано в Приложении А.

Некоторые философы сомневаются в необходимости защиты нашего долгосрочного будущего по другой причине. Они отмечают, что в этом случае необычно не только время получения выгод. Если мы спасем человечество от вымирания, это изменит число людей, которые когда-либо будут жить на земле. В связи с этим встают этические вопросы, которых не возникает, если мы просто спасаем жизни уже живущих людей. Сторонники некоторых радикальных подходов к этой относительно новой сфере “популяционной этики” полагают, что не допускать вымирания исключительно из заботы о будущих поколениях бессмысленно, ведь совершенно неважно, появятся ли люди будущего на свет.

Подробное рассмотрение этих вопросов заняло бы слишком много места и было бы интересно лишь немногим, поэтому я отведу для обстоятельной дискуссии на эту тему Приложение B. В двух словах, аргументы в пользу такого подхода мне также не кажутся убедительными. Его сторонники пытаются понять, почему нас должно волновать, вредим ли мы людям будущего, когда загрязняем планету и способствуем изменению климата, и объясняют, почему у нас есть серьезные основания не допустить в будущем такой ужасной жизни. В то же время те, кто поддерживает эти взгляды, за исключением самых невероятных из них, согласны, что крайне важно спасти будущие поколения от других типов экзистенциальных катастроф, например от необратимого коллапса цивилизации. Поскольку большинство рисков, грозящих вымиранием, грозят и таким коллапсом, на практике разница между ними невелика. Вместе с тем нюансов в этих вопросах немало, и потому я советую заинтересованным читателям обратиться к приложению.

Я хочу упомянуть и еще одно возражение. Когда я был моложе, меня порой тешила мысль, что полное уничтожение человечества будет, пожалуй, не таким уж плохим исходом. Людей не останется, поэтому некому будет скорбеть и страдать. Раз исчезнет сама категория “плохого”, то как вообще уничтожение может быть плохим? А если существование человечества было необходимым условием для существования категорий плохого и хорошего, правильного и неправильного, то, возможно, эти категории станут вообще неприменимыми в безмолвии, которое воцарится на земле.

Но теперь я понимаю, что такие рассуждения не лучше старых доводов философа Эпикура, который утверждал, что в смерти для человека нет ничего плохого, поскольку переживать ее человеку не приходится. Однако здесь не учитывается, что если я брошусь под машину и погибну, то моя жизнь в целом станет короче, а следовательно, хуже – не потому, что в ней станет больше плохого, а потому, что в ней окажется меньше хорошего. Именно поэтому не стоит бросаться под машину. Хотя аргумент Эпикура может служить утешением в минуты скорби и страха, его не стоит считать руководством к действию, как никто и не делает. Представьте, что правительство ссылается на него, определяя политику в сферах безопасности и здравоохранения или принимая законы об убийствах.

Если бы катастрофа в этом столетии привела к нашему вымиранию, то жизнь человечества стала бы короче и, следовательно, хуже[104]. Учитывая, что человечество пока пребывает в младенчестве, она стала бы гораздо короче – и гораздо хуже. Даже если бы не осталось никого, кто мог бы признать это трагедией, мы вполне можем вынести такое суждение уже сейчас. Подобно тому как мы можем судить о событиях, происходящих в других местах, мы можем судить и о событиях, происходящих в другое время[105]. И если эти суждения корректны сейчас, они останутся корректными и тогда, когда нас не станет. Я не стал бы винить людей, которые на закате жизни человечества нашли бы утешение в эпикурейских аргументах. Но пока нам решать, насколько долгую и полную жизнь проживет человечество, и мы должны признать эту ответственность[106].

Этим возможные возражения не исчерпываются. И все же нет нужды отвечать на все до единого философские вопросы о ценности будущего, чтобы решить, стоит ли оберегать наш потенциал. Сама идея, что будет относительно неважно, вымрет ли человечество или же будет процветать на протяжении миллиардов лет, представляется глубоко неправдоподобной. В этом отношении любая теория, которая это отрицает, должна восприниматься с изрядной долей скепсиса[107].

Более того, будущее – это не единственный моральный ориентир при оценке экзистенциальной катастрофы. Он кажется мне самым важным и сильнее других заставляет меня посвящать время и силы этой проблеме, но существуют и другие ориентиры, связанные с другими моральными традициями. Давайте кратко проанализируем, как забота об экзистенциальном риске может проистекать из наших представлений о прошлом, о нашем характере и нашей космической роли. Именно благодаря этому люди, имеющие разные представления о морали, могут прийти к единому выводу.

Что мы видим в прошлом?

Мы не первое поколение. Наша культура, институты и нормы, наши знания, технологии и благосостояние постепенно формировались нашими предками на протяжении десяти тысяч поколений. В прошлой главе мы увидели, что выдающийся успех человечества был основан на нашей способности к межпоколенческой кооперации – на умении перенимать знания у родителей, дополнять их и затем передавать детям. Без такой кооперации у нас не было бы ни домов, ни ферм, ни танцевальных или песенных традиций, ни письменности, ни наций[108].

Эту мысль прекрасно выразил политолог Эдмунд Бёрк, который придерживался консервативных взглядов. В 1790 году он написал об обществе:

Это общество, в котором должны развиваться все науки и искусства, все добродетели и совершенства. Такая цель может быть достигнута только многими сменявшими друг друга поколениями – поэтому общественный договор заключается не только между ныне живущими, но между нынешним, прошлым и будущим поколениями[109].

Здесь могут найтись причины беречь человечество, уходящие корнями в наше прошлое, – обязательства перед нашими дедами, а также перед нашими внуками.

Наши предки положили начало великим проектам, с которым ни одному поколению не справиться в одиночку. Это такие проекты, как стремление положить конец всем войнам, построить справедливый мир и изучить Вселенную. Еще в 65 году нашей эры Сенека Младший четко обозначил такой масштабный межпоколенческий проект:

Придет время, когда усердие долгих поколений вытащит в один прекрасный день на свет все то, что скрыто сейчас от нас. Для такого исследования одной жизни недостаточно, даже если вся она будет посвящена небу […] Все это будет разъясняться постепенно в долгой череде преемства. Но придет время, и потомки наши удивятся, что мы не знали столь простых вещей […] Пусть потомки тоже внесут свою лепту в исследование истины […] Люди грядущего поколения будут знать многое неизвестное нам, и многое останется неизвестным для тех, кто будет жить, когда изгладится всякая память о нас[110].

Поразительно, что к нам столь прямо обращаются через такую бездну времен и что реализация этого двухтысячелетнего плана продолжается[111].

Ни человек, ни целое поколение людей не могут довести до конца такие масштабные проекты. Но человечество может. Мы работаем вместе, и каждое поколение продвигается чуть дальше, расширяя возможности, наращивая ресурсы и развивая институты, чтобы будущие поколения могли сделать следующий шаг.

Когда я думаю о непрерывной последовательности поколений, которая тянется к нашему времени, и обо всем, что им удалось создать для нас, мне хочется склонить перед ними голову. Меня переполняет благодарность и поражает грандиозность наследия и невозможность хоть как-то отплатить за оказанную услугу. Дело в том, что сотню миллиардов человек, которым я обязан всем, уже не вернуть, а созданное ими гораздо больше моей жизни, больше всего моего поколения.

Это верно и на личном уровне. В первые месяцы после рождения моей дочери я осознал, как много делают и делали для меня мои родители. Я был поражен. Я поговорил с ними, поблагодарил их и извинился, отметив, что никогда не смогу им отплатить. Улыбнувшись, они сказали, что жизнь устроена иначе: дети не возвращают долги родителям, а отдают их следующему поколению.

Мои родители не философы. Однако их слова показывают, каким еще образом прошлое может служить обоснованием наших обязательств перед будущим. Поскольку время движется только вперед, гораздо проще помогать тем людям, которые приходят в этот мир после нас, чем тем, кто жил раньше, и потому, анализируя партнерство поколений, важно учитывать его асимметрию: обязательства в нем направлены лишь в одну сторону, а долги отдаются следующим поколениям. С такой точки зрения наши обязательства перед будущими поколениями могут быть обусловлены тем, что наши предки трудились ради нас, когда мы сами были будущими поколениями[112].

Таким образом, если мы уроним эстафетную палочку и погибнем в результате экзистенциальной катастрофы, то подведем своих предков во многих смыслах. Мы не сумеем воплотить в жизнь их мечты, не оправдаем доверия, которое они возлагали на нас, их наследников, а еще не справимся с возложенной на нас задачей отплатить будущим поколениям за труд прошлых на наше благо. Следовательно, пренебрегая экзистенциальным риском, мы подведем не только людей будущего, но и людей прошлого.

Кроме того, возникнет риск уничтожить все ценное, что есть у нас из прошлого и что мы хотели бы сохранить[113]. Некоторые философы утверждают, что некоторые ценности нужно не продвигать, а защищать и оберегать, лелеять и боготворить[114]. Мы часто воспринимаем так ценность культурных традиций. Мы видим коренные языки и жизненные уклады, которые оказываются под угрозой и могут даже навсегда исчезнуть из нашего мира, и нас переполняет желание сберечь их и защитить от будущих угроз.

Человека, воспринимающего таким образом и ценность человечества, возможно, не слишком тронет потеря того, что могло бы быть в будущем. Но даже его ужаснет вымирание: разрушение всех соборов и храмов, исчезновение всех стихов на всех языках, полное и окончательное уничтожение всех культурных традиций, которые знала Земля. Перед лицом серьезной угрозы вымирания или необратимого коллапса цивилизации традиция, основанная на сохранении или пестовании богатства человечества, тоже потребовала бы действий[115].

Наконец, у нас могут быть обязательства перед будущим, проистекающие из пороков прошлого. Дело в том, что мы могли бы искупить некоторые из своих прошлых ошибок. Если бы мы потерпели поражение сейчас, у нас не получилось бы выполнить стоящие перед нами задачи по устранению ущерба, нанесенного планете: избавиться от загрязнения и мусора, вернуть климат в доиндустриальное состояние, восстановить былое великолепие экосистем. Можно также вспомнить, что некоторые из величайших проявлений несправедливости наблюдались не при взаимодействии индивидов, а при взаимодействии групп: систематическое преследование, кража земель, геноцид. Нашей обязанностью может быть признание этих ошибок и увековечение памяти о них, преодоление несправедливости, совершенной в прошлом. У тех, кто извлек выгоду из этих ситуаций, могут быть и способы частично загладить или искупить свою вину. Экзистенциальная катастрофа лишит нас последней надежды на это.

Цивилизационные добродетели

При хорошем раскладе человечество пребывает на раннем этапе жизни: мы пока подростки и только предвкушаем замечательную зрелость. Как и любой подросток, человечество стремительно обретает свою полную силу и жаждет возможности поиграть мускулами и испытать каждую свою новую способность, как только обретает ее. Мы редко задумываемся о будущем. Да, порой мы рассуждаем о “долгосрочной перспективе”, но обычно имеем в виду следующие десять-двадцать лет. Для человека это долго, для всего человечества – лишь краткий миг.

Как и подростку, человечеству нет нужды в подробностях планировать свою будущую жизнь. Но ему необходимо строить планы, учитывая продолжительность и примерные очертания этого будущего. Иначе нам не стоит и надеяться, что мы поймем, чем рисковать и какие навыки развивать, чтобы реализовать свой потенциал.

Как многие подростки, человечество беспокойно и безрассудно, порой на удивление. Иногда это проистекает из неумения должным образом оценить краткосрочные выгоды в сравнении с долгосрочными интересами. Но чаще дело в том, что мы совершенно не принимаем в расчет свое отдаленное будущее, вовсе не учитывая его в процессе принятия решений. Как и подростки, мы часто рискуем очертя голову, не делая никакого сознательного выбора.

Такая аналогия позволяет нам взглянуть на свое поведение в новом ракурсе. Вместо того чтобы рассматривать нравственный аспект предпринимаемых отдельным человеком действий, которые оказывают влияние на других людей, можно изучить черты и наклонности всего человечества и понять, каким образом они повышают или снижают наши шансы на процветание. Рассматривая человечество как единую группу, состоящую из всех людей, живших во все времена, мы получаем представление о том, в чем обычно заключаются достоинства и недостатки способности человечества достигать процветания. Это добродетели и грехи в самом крупном масштабе – их можно назвать цивилизационными добродетелями и грехами. Можно придавать им фундаментальное нравственное значение, а можно просто с их помощью находить в нашем характере существенные изъяны и предлагать способы избавления от них.

С этим помогают не все, но многие добродетели. Мы не проявляем должного внимания к рискам для всего нашего будущего, поскольку нам недостает благоразумия. Ставя интересы ныне живущего поколения выше интересов всех будущих поколений, мы демонстрируем недостаток терпения[116]. Признавая важность своего будущего, но тем не менее не ставя его в приоритет, мы показываем недостаток самодисциплины. Когда, отступив назад, мы перестаем стремиться к будущему – или решаем, что ничего хорошего в нем не будет, – мы демонстрируем недостаток надежды и упорства, а также неумение брать на себя ответственность за собственные действия[117].

В своей прославленной работе о добродетелях Аристотель предположил, что наши добродетели определяются практической мудростью. С цивилизационными добродетелями дело обстоит точно так же. Наша мощь продолжает нарастать, и нужно, чтобы с ней нарастала и наша практическая мудрость.

Космическая значимость

Науке только предстоит решить великую загадку о том, одни ли мы во Вселенной[118]. Такие выдающиеся астрономы, как Мартин Рис, Макс Тегмарк и Карл Саган, полагают, что если мы действительно одни, то наше выживание и наши действия могут иметь поистине космическое значение[119]. Хотя мы, несомненно, меньше галактик и звезд и существенно скромнее сверхновых и черных дыр, мы, возможно, представляем собой один из самых редких и ценных элементов космоса[120]. И наша значимость определяется тем, что именно делает нас уникальными.

Если мы единственные моральные агенты, которые когда-либо появятся в нашей Вселенной, то есть единственные существа, способные принимать решения, понимая, что такое хорошо и что такое плохо, то ответственность за историю Вселенной лежит на нас одних. У нас есть один на все времена шанс сделать Вселенную лучше и справедливее, действуя в интересах каждого. Если у нас ничего не получится, навсегда будет уничтожен не только потенциал человечества, но и потенциал любого морального действия.

Если же мы единственные существа, способные задумываться о Вселенной, то у нас может быть еще одна причина пытаться постичь ее, ведь только с нашей помощью часть Вселенной сможет разобраться в законах, управляющих всем космосом.

А если Земля – это единственное во Вселенной место, где когда-либо зародится жизнь, то вся жизнь на Земле имеет ключевое значение. Земля может навсегда остаться единственным местом, где в каждой капле воды скрывалась такая сложность, единственным местом, где что-либо жило и умирало, единственным местом, где что-либо чувствовало, думало, любило. А человечество может остаться единственной формой жизни, способной распоряжаться этой жизнью, оберегать жизнь от природных катастроф, а затем и обеспечивать ей процветание во всем космосе.

С позиции человечества

Анализ нашего положения с позиции человечества – одна из ключевых тем этой книги. Как правило, этика рассматривается с позиции индивида: как я должен поступить? Иногда она рассматривается с позиции группы, государства и даже (в последнее время) с позиции всех, кто сегодня живет на земле. Понимая, что требуется от группы, ее члены осознают, какие роли отводятся каждому из них.

Порой нам нужно заходить еще на шаг дальше и рассматривать этику с позиции человечества[121]. Не только ныне живущего поколения, но и человечества сквозь века, то есть с учетом всего, чего мы достигли на памяти последних десяти тысяч поколений и чего можем достичь в грядущие эпохи.

Такая позиция позволяет нам увидеть, как наше время вписывается в более долгую историю и насколько высоки сегодня ставки. Благодаря этому меняются наши представления о мире и нашей роли в нем, а наше внимание переключается с вещей, влияющих на преходящее настоящее, на вещи, которые могут фундаментальным образом менять облик отдаленного будущего. Что важнее всего для человечества? И какая роль в этом плане отводится нашему поколению? Какая роль отводится мне?[122]

Разумеется, человечество не индивид. Но бывает полезно думать о группах как об агентах, изучая их поведение через анализ убеждений, желаний и намерений команд, компаний и государств. Задумайтесь, как часто мы говорим о стратегии компании, интересах нации и даже о том, чего надеется достичь государство, когда ведет свою игру. Субъективные состояния групп обычно не столь последовательны, как у индивидов, поскольку между индивидами, входящими в группу, нередко возникают трения. Впрочем, некоторые метания и внутренняя непоследовательность свойственны и индивидам, и понятие “групповой агент” оказалось незаменимым для всех, кто пытается разобраться в мире бизнеса или проанализировать ситуацию на международной арене.

Применение такого подхода ко всему человечеству становится все более полезным и важным. Человечество было поделено на разные народы с самой зари цивилизации. Лишь недавно мы нашли друг друга по разные стороны морей и приступили к формированию единой мировой цивилизации. Лишь недавно мы узнали, какой длинный и извилистый путь мы прошли, и выяснили, какой потенциал имеет наше будущее. И лишь недавно мы столкнулись с серьезными угрозами, которые требуют от мира слаженной работы.

Не всегда стоит смотреть на ситуацию с такой точки зрения. Со многими моральными испытаниями мы сталкиваемся на личном уровне или на уровне небольших групп. Даже когда дело доходит до главных вопросов, порой важнее проанализировать различия в рамках человечества: различия в силе, различия в уровне ответственности. Однако, подобно тому как иногда полезно взглянуть на ситуацию с позиции всей планеты, иногда важно сделать еще один шаг назад и занять позицию человечества.

Концепция цивилизационных добродетелей – лишь один пример того, как рассматривать ситуацию с такой точки зрения. В седьмой главе мы сделаем это снова, чтобы проанализировать великую стратегию человечества. И даже обязательства нашего поколения и обязанности каждого из нас предстанут в новом свете, когда мы увидим общую картину жизни человечества на протяжении целых эпох.

Неопределенность

Итак, мы можем анализировать важность экзистенциального риска с позиции нашего настоящего, нашего будущего, нашего прошлого, нашего характера и нашей космической значимости. Самыми обоснованными мне кажутся соображения, основанные на ценности нашего настоящего и будущего, но существование других ракурсов показывает, насколько весомы поводы для беспокойства: они опираются не на какое-нибудь одно этическое учение, а естественным образом затрагиваются в самых разных. Хотя природа и степень озабоченности могут различаться, вместе они формируют мощную опору идеи о том, что недопущение экзистенциальной катастрофы есть важнейшая нравственная задача человечества.

Уверен, многие читатели уже в этом убедились, но у некоторых еще остаются сомнения. Я могу их понять, потому что полной определенности не чувствую даже я. В этой неопределенности два аспекта. Первый – будничный; это неопределенность насчет будущего. Вдруг мы зря полагаем, что у человечества огромный потенциал? Второй аспект – моральный; это неопределенность характера наших этических обязательств[123]. Вдруг я заблуждаюсь насчет серьезности наших обязательств перед будущими поколениями?

Впрочем, чтобы сделать экзистенциальный риск глобальным приоритетом, определенности и не требуется, поскольку ставки неравны. Если мы станем вкладываться в защиту человечества, на самом деле не имея такой обязанности, то ошибемся и потратим ресурсы, которые могли бы пустить на другие благородные дела. Но если мы махнем рукой на будущее, имея обязанность его защитить, то совершим гораздо более серьезную ошибку, не справившись, пожалуй, с самой важной своей задачей. Если доводы в пользу защиты будущего кажутся нам вполне убедительными, крайне безрассудно ими пренебрегать[124].

Даже если рассуждать о будущем в пессимистическом ключе и иметь отрицательные ожидания, полагая, что наши будущие взлеты более чем уравновешиваются возможными падениями, все равно найдется веское основание оберегать наш потенциал[125]. Начнем с того, что некоторые экзистенциальные катастрофы (например, вечный мировой тоталитаризм) при любом раскладе останутся неоспоримо ужасными, а потому заслуживающими нашего внимания. Но есть и более глубокая причина. При такой логике невероятную ценность приобретает получение информации о том, каким окажется наше будущее – благополучным или провальным. А поэтому лучше на всякий случай оберегать человечество, пока у нас не появится гораздо больше данных для ответа на этот важнейший вопрос[126].

Наши потомки будут лучше осведомлены не только о ценности будущего. Сегодня у нас по-прежнему не так уж много опыта. Мы еще не набили руку в решении таких сложных задач, как управление глобальной цивилизацией и всей планетой. Наша картина будущего затуманена нашим невежеством и искажена предвзятостью. Но если все пойдет хорошо, наши потомки будут гораздо мудрее нас. У них будет время гораздо лучше разобраться в положении человечества; они будут набираться сил и знаний у более справедливой, умелой и зрелой цивилизации; принимая решения, они, как правило, будут лучше понимать, что стоит на кону. В связи с этим сегодня – возможно, на самых ранних этапах истории – нам лучше не забывать о скромности, не торопиться с выбором и делать все возможное, чтобы наши потомки получили шанс, прозрев, принимать более взвешенные решения, чем мы сейчас[127].

Как мы пренебрегаем экзистенциальными рисками

Мир только начинает осознавать важность экзистенциального риска. Мы уже приступили к оценке самых значимых угроз и ищем способы их избежать, но добиться того, чтобы масштаб нашей деятельности соответствовал масштабу проблем, нам только предстоит. В контексте общего распределения глобальных ресурсов экзистенциальным риском прискорбно пренебрегают.

Рассмотрим возможность искусственной пандемии, входящую, как мы скоро увидим, в число самых серьезных рисков, с которыми сталкивается человечество. Годовой бюджет международного органа, ответственного за запрет биологического оружия (Конвенции о биологическом оружии), составляет всего 1,4 млн долларов, а это меньше бюджета среднего “Макдональдса”[128]. Все расходы на снижение экзистенциальных рисков, связанных с продвинутым искусственным интеллектом, ограничиваются десятками миллионов долларов, в то время как на развитие искусственного интеллекта выделяются миллиарды долларов[129]. Сложно точно измерить мировые расходы на снижение экзистенциального риска, но можно с уверенностью сказать, что человечество из года в год больше тратит на мороженое, чем на обеспечение того, чтобы разрабатываемые нами технологии нас не уничтожили[130].

В научных исследованиях ситуация примерно такая же. Подробно изучается риск небольших катастроф, но катастрофы, способные уничтожить долгосрочный потенциал человечества, остаются без внимания. В период с 1991 года было опубликовано лишь две климатические модели, показывающие эффекты полноценной ядерной войны между США и Россией, несмотря на то, что в считаные минуты может быть осуществлен пуск целых сотен ракет[131]. Проводится огромная работа по исследованию изменения климата, но худшие сценарии – например, предполагающие потепление более чем на шесть градусов – изучаются сравнительно мало и обычно остаются без внимания в официальных докладах и при обсуждении стратегических планов[132].

Почему же стратегические риски не получают должного внимания, хотя они реальны и настолько значимы? Почему ими систематически пренебрегают? Ответы можно найти в экономике, политике, психологии и истории экзистенциального риска.

Экономическая теория говорит нам, что рынки, страны и целые поколения будут недооценивать экзистенциальный риск. Хотя рынки прекрасно справляются с тем, чтобы поставлять самые разные виды товаров и услуг, некоторые виды систематически поставляются в недостаточном количестве. Рассмотрим чистый воздух. Когда качество воздуха повышается, выгоду получает не конкретный индивид, а все члены общества. Когда я получаю выгоду от более чистого воздуха, это не уменьшает выгоду, которую приобретаете в такой ситуации вы. Вещи, обладающие двумя такими характеристиками, называются общественными благами, и рынки плохо справляются с их поставкой[133]. Как правило, мы решаем эту проблему на местном или национальном уровне, вверяя правительству задачу финансировать или регулировать обеспечение общественных благ.

Защита от экзистенциального риска – это общественное благо: защита пойдет на пользу всем нам, а моя защита не идет во вред вашей. Таким образом, мы ожидаем, что рынок будет пренебрегать экзистенциальным риском. Хуже того, защита от экзистенциального риска – это глобальное общественное благо, и выгодоприобретатели разбросаны по всему миру. Это значит, что пренебрегать им будут даже государства.

Я пишу эту книгу в Великобритании. Эта страна с населением около 70 млн человек – одна из самых населенных в мире, но число ее жителей составляет менее 1 % текущего населения Земли. Решив в одиночку работать с экзистенциальным риском, Великобритания взвалит на себя все расходы на соответствующие меры, но получит лишь одну сотую долю выгод. Иными словами, даже если бы британское правительство было прекрасно информировано и действовало в интересах граждан, оно в 100 раз обесценивало бы работу по снижению экзистенциального риска. Подобным образом Россия обесценивала бы ее в 50 раз, США – в 20 раз, и даже Китай не смог бы не обесценить ее в 5 раз. Поскольку столь большая доля выгод перетекает другим странам, каждой из них хочется выехать на плечах остальных и часть работы, которая пошла бы на пользу всем нам, не делается вовсе.

Тот же эффект, который приводит к этому недостатку защиты, приводит к переизбытку риска. Поскольку лишь 1 % ущерба от экзистенциальной катастрофы приходится на граждан Великобритании, британское правительство заинтересовано в том, чтобы недооценивать минусы рискованных мер, снижая их в те же самые 100 раз. (Ситуация становится еще хуже, если у индивидов или небольших групп появляется возможность представлять экзистенциальные риски.)

Это значит, что управлять экзистенциальным риском лучше всего на глобальном уровне. Но в отсутствие эффективных институтов это чрезвычайно сложно, в связи с чем скорость реакции мира снижается, а опасность того, что выжидающие страны поставят под угрозу срыва весь процесс, повышается.

Даже если бы мы смогли преодолеть эти различия, заключить работающие договоры и согласовать меры для снижения экзистенциального риска, мы столкнулись бы с последней проблемой. Выгодоприобретатели рассеяны не только по миру, но и по поколениям; к ним относятся все люди, которые когда-либо будут жить на земле. Защита от экзистенциального риска – это межпоколенческое глобальное общественное благо. Таким образом, даже при слаженной работе всего мирового населения экзистенциальные риски будут обесцениваться во много раз, оставаясь, по сути, обделенными вниманием[134].

Дополнительные причины можно найти в политологии. Внимание политиков и чиновников нередко сосредоточено на краткосрочной перспективе[135]. Время на размышления и действия в их случае все чаще определяется выборными циклами и циклами производства новостей. Им очень сложно обращать внимание на проблемы, предотвращать которые нужно сейчас, хотя они не возникнут в течение еще нескольких выборных циклов. Они вряд ли будут наказаны, если пустят ситуацию на самотек, тем более что их внимания требуют более срочные вопросы.

Бывают и исключения – например, ситуации, когда к немедленным действиям призывает активная группа избирателей, ведь в таком случае их расположение сразу приносит политику выгоду. Такие группы особенно сильны, когда определенная мера идет на пользу небольшой части общества, и потому им есть смысл предпринимать политические шаги. Но защита от экзистенциального риска выгодна всем гражданам, в связи с чем ни одна опорная группа избирателей не берет на себя ответственность за проблему. Отсюда и пренебрежение, хотя и преодолимое. Когда граждане внимательно относятся друг к другу и действуют из бескорыстных побуждений, когда они проявляют чуткость к бедам других, как мы видели в ситуациях с защитой окружающей среды, охраной прав животных и отменой рабства, в них находятся и страсть, и решимость, необходимые, чтобы призвать лидеров к ответу.

Еще одна политическая причина связана исключительно с серьезностью проблемы. Когда я касаюсь темы экзистенциального риска в беседах с высокопоставленными политиками и чиновниками, они реагируют однотипно: выражают искреннюю глубокую озабоченность вкупе с ощущением, что работа с величайшими рисками, с которыми сталкивается человечество, им “не по плечу”. Мы ожидаем, что наши правительства будут заниматься вопросами, выходящими за рамки компетенций каждого из нас, но решение проблемы экзистенциального риска выходит и за рамки компетенций целых стран. По политическим (и экономическим) причинам это представляется вопросом, требующим масштабных международных действий. Однако, поскольку международные организации очень слабы, проблема экзистенциального риска повисает в воздухе.

Поведенческая психология выделяет еще две причины, по которым мы пренебрегаем экзистенциальным риском, и корнями они уходят в эвристические правила и предубеждения, благодаря которым нам становится проще принимать решения в сложном мире[136]. Первая из них – эвристика доступности. Это склонность людей оценивать вероятность событий в зависимости от того, могут ли они припомнить аналогичные примеры. Никому не хочется допустить повторения недавних трагедий (особенно если они произвели большое впечатление или широко освещались в прессе). Но это значит, что часто мы недооцениваем вероятность событий, которые случаются достаточно редко и потому не случались на нашей памяти или которые не случались никогда прежде. Даже когда эксперты утверждают, что существует значительная вероятность беспрецедентного события, нам очень сложно поверить им, пока мы сами не станем ему свидетелями.

Для многих рисков эвристика доступности становится удобным руководством, которое позволяет нам путем проб и ошибок вырабатывать методы управления риском. Но в случае с экзистенциальными рисками она оказывается совершенно бесполезна. Дело в том, что сама природа экзистенциальной катастрофы не позволяет нам столкнуться с ней, пока не станет слишком поздно. Придерживаясь принципа “лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать”, мы слепо шагнем в пропасть.

Нужда в наглядных примерах руководит и нашими альтруистическими побуждениями. Как общество, мы умеем остро сопереживать попавшим в беду – жертвам катастрофы, которых мы видим в новостях. Не всегда мы переходим к действию, но сочувствуем людям непременно. Мы сидим с комом в горле, переживаем за пострадавших и оплакиваем их потери. Но нам необходимо более экспансивное сострадание, более осмысленное сострадание, которое будет преодолевать время и распознавать человечность людей даже в далеком будущем, а не только в далеких местах.

Мы также страдаем от искажения, называемого пренебрежением масштабом. Это нечувствительность к масштабу выгоды и ущерба. Нам сложно в десять раз сильнее заботиться о вещи, которая в десять раз важнее. Когда ставки доходят до определенного уровня, степень нашей заботы достигает максимума[137]. Так, обычно мы считаем ядерную войну ужасной катастрофой, поэтому не отличаем ядерные войны между государствами, располагающими небольшим количеством ядерного оружия (то есть войнами, в которых погибнут миллионы), от ядерного конфликта с применением тысяч ядерных боеголовок (то есть противостояния, в котором будет в тысячу раз больше жертв и, возможно, будет уничтожено все наше будущее). Моральная значимость экзистенциального риска определяется главным образом размером ставок, и потому, пренебрегая масштабом, мы существенно недооцениваем его важность.

По вышеперечисленным причинам экзистенциальным риском пренебрегают, и, возможно, в связи с этим он никогда не получит должного внимания. И все же я не теряю надежды. Поскольку есть и последняя причина: экзистенциальный риск совсем нов. Еще не было времени вписать его в свои гражданские и нравственные традиции. Но есть основания полагать, что ситуация может измениться.

Люди, скорее всего, с самых ранних времен раздумывают о гибели человечества. Когда изолированная группа или племенная община вымирала, столкнувшись с чрезвычайно серьезными трудностями, последние выжившие порой гадали, не последние ли они из рода и живут ли еще где-то похожие на них люди. Однако до недавних пор почти не было серьезных рассуждений о возможности вымирания всего человечества[138].

Лишь в середине XX века, когда появилось ядерное оружие, вымирание человечества превратилось из маловероятной возможности (или отдаленной во времени неизбежности) в непосредственную опасность. Всего через три дня после разрушения Хиросимы Бертран Рассел приступил к своему первому эссе о влиянии бомбардировки на будущее человечества[139]. Чуть позже многие ученые, принявшие участие в создании ядерного оружия, основали “Бюллетень ученых-атомщиков”, чтобы возглавить дискуссию о том, как избежать уничтожения жизни на Земле[140]. Вскоре Альберт Эйнштейн взял на себя роль лидера в этом обсуждении, и его последним публичным шагом стало подписание составленного вместе с Расселом манифеста, в котором они выступили против ядерной войны, подчеркнув, что такой конфликт может привести к гибели человечества[141]. Государственные деятели времен холодной войны, включая Эйзенхауэра, Кеннеди и Брежнева, осознавали угрозу вымирания и то, что с ней сопряжено[142].

В начале 1980-х годов мыслители пошли дальше: изучив, что стоит на кону, Джонатан Шелл, Карл Саган и Дерек Парфит поняли, что немедленные последствия могут померкнуть в сравнении с потерей всех будущих поколений[143]. Когда стало ясно, что применение атомного оружия может привести к наступлению ядерной зимы, и Рональд Рейган, и Михаил Горбачев решили сокращать арсеналы своих стран и избегать войны[144].

Реакция общественности тоже не заставила себя ждать. В 1982 году миллион человек вышли на демонстрацию против ядерного оружия в нью-йоркском Центральном парке. Этот протест стал самым многочисленным в истории США[145]. К мировому протесту присоединялись даже жители моей родной Австралии, которая не имеет ядерного оружия: мои родители брали меня с собой на демонстрации, когда я был лишь маленьким ребенком, которого они хотели защитить.

В этом отношении экзистенциальный риск представляет собой чрезвычайно важную идею XX века. Однако, поскольку на первом плане раньше стоял лишь один риск, все происходило под знаменем ядерной войны и философы обсуждали важные новые вопросы, связанные с “ядерной этикой”, а не с “экзистенциальным риском”. По завершении холодной войны обозначенный риск снизился и обсуждение сошло на нет. Но эта история показывает, что экзистенциальный риск порой вызывает серьезную озабоченность во всем мире – как у элиты, так и у простых людей.

Современные представления об экзистенциальном риске восходят к Джону Лесли, который в книге “Конец света”, вышедшей в 1996 году, расширил фокус с ядерной войны на вымирание человечества в целом. Прочитав рассуждения Лесли, Ник Бустрём сделал еще один шаг вперед: он выявил и проанализировал более широкую категорию экзистенциальных рисков, которые стали предметом настоящей книги.

Наши моральные и политические традиции выстраиваются на протяжении тысяч лет. В связи с этим в спектре их внимания главным образом вневременные вопросы, которые сопровождают нас на протяжении всей нашей истории. Нужно время, чтобы осмыслить новые возможности, которые открывает наша эпоха, даже если эти возможности обладают безмерной моральной значимостью. Экзистенциальный риск по-прежнему кажется новым и странным, но я надеюсь, что вскоре он найдет дорогу в наши устоявшиеся моральные традиции. Энвайронментализм ворвался на мировую политическую сцену менее чем за двадцать лет до моего рождения, и тем не менее в среде, где я рос, он уже был одним из главных элементов нравственного воспитания; небрежное отношение к природе для моего поколения стало немыслимым. Такое обновление может случиться снова.

Одна из главных моих целей при создании этой книги заключается в том, чтобы положить конец пренебрежению к экзистенциальному риску, подчеркнуть решающее значение защиты человечества и поместить это в пантеон вопросов, которым мир уделяет немало внимания и ресурсов. Сложно сказать, насколько внимательно их следует рассматривать, но очевидно, что внимательнее, чем до сих пор. Я предлагаю начать с того, чтобы тратить на защиту будущего больше, чем на мороженое, и затем решить, как действовать дальше.

Мы в общих чертах обсудили историю человечества, его огромный потенциал и то, почему защита нашего будущего имеет первостепенное значение. Но пока вам приходилось главным образом верить мне на слово, когда я говорил, что мы сталкиваемся с реальными рисками. Давайте теперь обратимся к этим рискам, рассмотрим их научное обоснование и определим, какие из них должны беспокоить нас в первую очередь. В следующих трех главах будут проанализированы природные риски, с которыми мы сталкивались на протяжении всей нашей истории, новые антропогенные риски XX века, а также новые риски, с которыми мы столкнемся в грядущем столетии.

Часть вторая

Риски

Глава 3

Природные риски

Разве можно сказать наверняка, что, когда прилетит комета, способная уничтожить земной шар, как случалось уже не раз и случится снова, люди не станут с помощью паровой тяги вырывать камни из своих фундаментов и метать горы, как, говорят, метали их гиганты, силясь противостоять пылающей громаде? – и затем у нас опять установятся обычаи Титанов и начнутся войны с небесами.

Лорд Байрон[146]

Хотя человечество получает все большую власть над природой, оно остается уязвимым для природных катастроф. В этой главе мы не станем рассматривать бедствия, о которых пишут в газетах и даже в учебниках истории, а сосредоточимся на тех, что не имеют прецедентов на памяти человечества. Мы проанализируем риски, которые грозят нам не локальным коллапсом и не вполне выносимыми трудностями, а окончательным уничтожением человеческой цивилизации.

Эти риски реальны. Но они подтвердились лишь в последние десятилетия, и наука еще не успела в полной мере их изучить. Мы подробно рассмотрим несколько главных угроз и проанализируем свежие научные данные о том, какую опасность они представляют и насколько велик сопряженный с ними экзистенциальный риск.

Астероиды и кометы

Астероид диаметром десять километров с огромной скоростью летит к Земле. Вероятность прямого столкновения ничтожна – миллионы лет он летает по Солнечной системе, но в Землю еще ни разу не попадал. Но проходит огромное время, шансы возрастают, и этот день в конце концов настает.

Двигаясь со скоростью более 60 000 км/ч, астероид ударяется о поверхность Земли у побережья Мексиканского залива. При такой высокой скорости сила удара в тротиловом эквиваленте в сотню раз превышает массу астероида, которая составляет триллион тонн. За считаные секунды высвобождается энергия, соответствующая взрыву десяти миллиардов сброшенных на Хиросиму бомб, то есть в десять тысяч раз превышающая взрывную силу всего ядерного арсенала времен холодной войны. В земной коре образуется яма глубиной в 30 км, а это более чем в 60 раз превышает высоту небоскреба Эмпайр-стейт-билдинг и втрое превышает Эверест. Все в радиусе тысячи километров погибает от огненного шара, возникающего при ударе. Цунами опустошает Карибские острова. Триллионы тонн породы и пыли взлетают высоко в небо. Часть этой перегретой породы выпадает дождем на площади в несколько миллионов квадратных километров, убивая животных и разжигая пожары, которые продолжают уничтожение планеты. Но гораздо более смертоносна пыль, которая остается наверху[147].

Клубящееся облако пыли и пепла поднимается в верхние слои атмосферы и препятствует проникновению солнечного света. Именно из-за этого региональная катастрофа превращается в массовое вымирание. Постепенно оно охватывает весь мир, который на долгие годы погружается во тьму. С темнотой приходит и сильное глобальное похолодание, поскольку солнечный свет не может пробиться сквозь пыль и отражается от частиц серной взвеси, выброшенной в воздух при испарении морского дна. Холод и тьма убивают растения по всему земному шару; животные умирают от голода и переохлаждения; подходит к концу растянувшаяся на сто миллионов лет эпоха, когда на планете царили динозавры; исчезают три четверти всех видов, живших на Земле[148].

Такой ущерб могут причинить и астероиды, и кометы. Астероиды – это глыбы породы или металла, находящиеся главным образом между орбитами Марса и Юпитера. Их диаметр колеблется в диапазоне от тысячи километров до нескольких метров[149]. Кометы – это глыбы породы и льда, имеющие немного меньший диапазон размеров[150]. В отличие от астероидов, многие кометы вращаются по сильно вытянутым эллиптическим орбитам, проводят большую часть времени среди внешних планет и даже за ними, но периодически заходят во внутреннюю область Солнечной системы. Когда они проходят возле Солнца, под действием солнечной радиации часть льда и пыли, из которых они состоят, воспламеняется, образуя горящий хвост. Фрагмент астероида или кометы, который попадает в атмосферу и сгорает от жара атмосферного трения, называется метеором. Та его часть, которая остается и падает на поверхность Земли, называется метеоритом.

Наши древнейшие предки, должно быть, видели, как кометы пролетают по небу, но могли лишь гадать, что именно они собою представляют. Древние греки предположили, что кометы – это атмосферные явления, сродни облакам и радуге. Индийские астрономы в VI веке верно отметили, что кометы летают далеко за пределами Земли, но целую тысячу лет их теория не находила подтверждения, пока Тихо Браге не доказал, что комета 1577 года находилась дальше Луны, поскольку наблюдатели в далеких друг от друга местах одновременно видели комету примерно в одной точке ночного неба.

О метеоритах люди тоже знали с незапамятных времен, но лишь в конце XIX века ученые установили их внеземное происхождение[151]. Тогда же астрономы стали замечать астероиды, вращающиеся вокруг Солнца. Затем в 1960 году американский геолог Юджин Шумейкер доказал, что некоторые земные кратеры появились не в результате геологической активности, а при столкновениях с крупными метеоритами, значительно более серьезных, чем все столкновения, известные истории. Наконец мозаика сложилась, и стало очевидно, что на Землю порой обрушиваются катастрофические удары с небес.

В 1980 году группа ученых под руководством отца и сына Луиса и Уолтера Альваресов обнаружила, что геологическая граница между меловым и палеогеновым периодами богата иридием – элементом, который крайне редко встречается на поверхности Земли, но значительно более распространен на астероидах. Ученые поняли, что нашли неопровержимую улику, с помощью которой можно объяснить произошедшее в конце мелового периода массовое вымирание, убившее динозавров. Чтобы на Земле оказалось такое количество иридия, диаметр астероида должен был равняться десяти километрам, а пылевое облако, распространявшее иридий, погрузило бы мир во тьму, в результате чего остановился бы фотосинтез и началось массовое вымирание[152]. Оставалось только найти на Земле кратер нужного размера и возраста.

Его обнаружили десять лет спустя. Геологическая активность, которая продолжалась на протяжении 66 миллионов лет, погребла этот кратер под километрами более новых пород, но гравитационные измерения помогли обнаружить его плотное гранитное ударное кольцо – гигантскую окружность с центром в небольшом мексиканском городе Чикшулуб. Раскопки подтвердили возраст и происхождение кратера. Продолжались дебаты по вопросу о том, может ли такое столкновение вызвать вымирание, но информации становилось все больше, и постепенно формировался консенсус. Особенно важными стали открытие в начале 1980-х годов ядерной зимы, которое показало, что высокое темное облако такого типа может не только затемнить, но и охладить Землю, а также растущее количество данных о том, что столкновение спровоцировало испарение серосодержащих пород с морского дна, в результате чего поднялось огромное количество серной взвеси, еще сильнее затемнившей и охладившей планету[153].

Поскольку становилось все очевиднее, что Земля подвержена столкновениям с крупными астероидами и кометами, люди начали воспринимать эту угрозу всерьез. Сначала о ней стали писать в научной фантастике, а затем – в научных статьях[154]. Гипотеза Альвареса о том, что последнее массовое вымирание было спровоцировано падением астероида, подтолкнула Шумейкера провести в 1981 году судьбоносную конференцию, которая положила начало изучению импактных угроз. Ученые выступили с амбициозным предложением по поиску и отслеживанию астероидов. В свете растущего общественного интереса к угрозе импакта оно получило поддержку обеих партий в Конгрессе США[155]. В 1994 году конгресс поставил перед NASA задачу обнаруживать и отслеживать 90 % всех околоземных объектов диаметром более километра[156].

До сих пор внимание было главным образом сосредоточено на астероидах, поскольку они встречаются чаще, их легче отслеживать и проще перенаправлять[157]. Астрономы классифицируют их по размеру[158]. Астероиды диаметром более десяти километров (как тот, что убил динозавров) грозят массовым вымиранием. Возможно, люди переживут этот катаклизм, но риск нашего вымирания явно высок. В прошлый раз погибли все сухопутные позвоночные массой более пяти килограммов[159]. Астероиды диаметром от одного до десяти километров грозят глобальной катастрофой и тоже могут оказаться достаточно велики, чтобы представлять экзистенциальный риск: столкновение с ними может привести либо непосредственно к вымиранию человечества, либо к необратимому коллапсу цивилизации. Хотя вероятность того, что падение астероида из этого диапазона размеров приведет к экзистенциальной катастрофе, значительно ниже, она компенсируется гораздо более высокой вероятностью такого столкновения.

На сегодняшний день обнаружено и отслежено так много околоземных астероидов, что мы имеем представление о том, сколько всего существует астероидов, орбита которых проходит в непосредственной близости от Земли. Это говорит нам о том, что вероятность столкновения астероида с Землей на протяжении усредненного века составляет в среднем 1 к 6000 для астероидов диаметром 1–10 км и примерно 1 к 1,5 млн для астероидов диаметром более 10 км.

Но что насчет конкретно нашего века? Анализируя точные траектории известных астероидов, астрономы определяют, существует ли реальная угроза их столкновения с Землей в последующие сто лет. К моменту написания этой книги обнаружено 95 % астероидов диаметром более километра, и ни один из них не имеет ощутимых шансов на столкновение с Землей. Таким образом, почти весь остальной риск исходит от тех 5 %, которые нам пока не удалось отследить[160]. Что касается астероидов диаметром более десяти километров, то новости еще лучше, поскольку астрономы почти уверены, что нашли их все и непосредственной угрозы они не представляют[161]. С учетом данных о траектории их движения вероятность столкновения с Землей в следующие сто лет составляет примерно 1 к 120 тысячам для астероидов диаметром 1–10 км и около 1 к 150 млн для астероидов диаметром более 10 км[162].

Такие шансы сильно обнадеживают. Хотя реальный риск сохраняется, он подробно изучен и стремится к нулю. Это известный риск, но небольшой. Если человечеству и грозит вымирание в следующем столетии, почти наверняка его причиной станет не столкновение с кометой или астероидом.

Таблица 3.1. Данные об отслеживании околоземных астероидов в двух размерных категориях. В последних двух колонках показаны долгосрочная вероятность столкновения в столетие в среднем и вероятность столкновения в следующие сто лет (причем опасность представляют лишь еще не обнаруженные астероиды)[163].

Хотя кое-что остается неизвестным, в целом можно сказать, что человечество держит ситуацию под контролем. Прошло всего 12 лет с того момента, когда ученые впервые осознали риск глобальной катастрофы, до дня, когда правительство приняло их доводы всерьез. Теперь, 28 лет спустя, отслежены почти все крупные астероиды. Ведется международное сотрудничество, и существует организация, сформированная под эгидой ООН, а также международный альянс программ космической безопасности[164]. Работа хорошо отлажена, и финансирование NASA в 2010–2016 годах увеличилось более чем в десять раз[165]. На мой взгляд, ни один другой экзистенциальный риск не контролируется так хорошо, как риск столкновения с астероидами и кометами.

Каковы дальнейшие шаги? Астрономы добились таких успехов в отслеживании астероидов, что, возможно, настало время переключить внимание на кометы[166]. Хотя очень сложно сказать наверняка, я подозреваю, что исходящая от них угроза сравнима с угрозой от необнаруженных астероидов[167]. Если астрономы продолжат работу, у них, вероятно, получится вписать короткопериодические кометы в схему рисков, которую они используют для астероидов, и усовершенствовать навыки обнаружения и изучения долгопериодических комет.

Поскольку мы хорошо представляем вероятность столкновения с астероидом, оценить величину связанного с ним экзистенциального риска затруднительно главным образом потому, что неясно, с какой вероятностью такое столкновение приведет к гибели человечества, особенно если на Землю упадет астероид диаметром 1–10 км. Полезно было бы построить модели продолжительности и степени серьезности импактных зим, опираясь при этом на новейшие климатические модели и модели ядерной зимы.

Отражение ударов

Что мы могли бы сделать, если бы обнаружили астероид, летящий прямо к Земле? Наша находка не имела бы смысла, если бы у нас не было способа смягчить удар. В худшем случае мы могли бы подготовиться к катастрофе: использовать время, оставшееся до столкновения, чтобы запастись едой, построить убежища и разработать лучшие стратегии для выживания. Но было бы гораздо лучше вообще избежать удара.

Чтобы противостоять астероидам, можно как уничтожать их, так и отклонять от курса. Для выполнения любой из этих задач подходит множество технологий, включая ядерные взрывы, кинетические удары и ионные пучки[168]. Чтобы снизить вероятность неудачи, можно применять несколько методов одновременно.

Чем раньше становится известно о грядущем столкновении, тем проще бороться с астероидами. В этом случае у нас больше времени на разработку и развертывание системы отражения ударов и легче постепенно изменять курс астероида. К несчастью, неясно, сумеем ли мы создать действенную систему для успешного отражения астероидов диаметром более нескольких километров – тех, которые беспокоят нас сильнее всего[169].

Идут споры о том, не стоит ли прилагать больше усилий, чтобы заблаговременно разрабатывать методы отражения ударов[170]. Главная проблема в том, что методы отражения астероидов от Земли также дают возможность направлять астероиды к Земле. Это может произойти случайно (например, при захвате астероидов для добычи полезных ископаемых) или намеренно (например, в ходе войны или при сознательной попытке уничтожить цивилизацию). Столкновение с астероидом по вине человека крайне маловероятно, но тем не менее может оказаться большим риском[171]. В конце концов, вероятность столкновения с астероидом диаметром 1 км и более в этом веке вообще составляет 1 к 120 тысячам, и нам нужна безмерная самоуверенность, чтобы сказать, что добавочный риск, связанный с вмешательством человека, оценивается еще ниже.

Таким образом, изучая стратегии отражения астероидов, можно сравнивать частотные вероятности с логическими, которые присваиваются беспрецедентным событиям. По понятным причинам, принимая решения, мы часто предпочитаем полагаться на частотные вероятности. Но в этом случае логическая вероятность значительно выше, что вполне обоснованно, и поэтому нельзя закрывать на нее глаза. Готовность всерьез размышлять о неточных вероятностях беспрецедентных событий имеет первостепенное значение при оценке угроз человеческому будущему.

Мегаизвержения

Возможно, более серьезная опасность грозит человечеству не снаружи, а изнутри Земли. Крупнейшие извержения вулканов, во время которых в воздух вылетает более 1000 кубических километров породы, называются мегаизвержениями[172]. В отличие от более типичных вулканов, имеющих коническую форму и возвышающихся над поверхностью Земли, супервулканы, как правило, извергают столько магмы, что проваливаются и оставляют после себя огромную, напоминающую кратер впадину, или кальдеру[173]. Одна из самых знаменитых кальдер – Йеллоустонская, последнее извержение которой состоялось 630 тысяч лет назад[174].

Мегаизвержения причиняют гораздо больший урон, чем любые катастрофы на памяти человечества. Всё в радиусе 100 километров от взрыва оказывается погребенным под обломками раскаленной породы. Весь континент застилает толстым слоем пепла. Когда 74 тысячи лет назад случилось извержение индонезийского вулкана Тоба, Индия была засыпана метровым слоем пепла и даже в Африке обнаруживались его частицы. Впрочем, как и в случае с астероидами и кометами, поистине экзистенциальную угрозу представляют затемненные небеса.

Темная вулканическая пыль и светоотражающая серная взвесь, поднявшиеся в результате извержения Тобы, привели к началу “вулканической зимы”, когда температура по всему миру, как считается, опустилась на несколько градусов и не повышалась несколько лет[175]. Даже гораздо менее мощное извержение индонезийского вулкана Тамбора, в сто раз слабее извержения Тобы, в 1815 году вызвало глобальное похолодание на 1 °C, что привело к неурожаю и июньским снегопадам в таких далеких от этого места регионах, как США, и тот год в результате прозвали “годом без лета”[176].

Специалисты по мегаизвержениям обычно не говорят, что такие катастрофы представляют непосредственную угрозу вымирания человечества. Хотя поначалу находились свидетельства, что извержение Тобы едва не уничтожило человечество 74 тысячи лет назад, в свете данных, полученных позднее, это кажется весьма маловероятным[177]. Поскольку это извержение было самым мощным из известных нам за последние 2 миллиона лет, а человечество сегодня в тысячи раз более многочисленно и расселено по гораздо большей территории на планете, можно сделать вывод, что вымирание в результате мегаизвержения крайне маловероятно[178]. Возможно, оно окажет на Землю примерно такое же воздействие, как столкновение с астероидом диаметром 1–10 км, и весь мир будет много лет подряд страдать от неурожая. Поскольку мировых запасов продовольствия хватит всего примерно на шесть месяцев, есть вероятность, что миллиарды людей умрут от голода, а цивилизацию постигнет глобальный коллапс. Думаю, вполне возможно, что даже в случае коллапса цивилизация возродится. Но если этого не произойдет, такая катастрофа будет считаться экзистенциальной.

* * *

Потоки лавы

История Земли знает и более мощные проявления вулканической активности. Около 250 млн лет назад произошло излияние Сибирских траппов. На поверхность вышло более миллиона кубических километров расплавленной породы, которая, изливаясь из недр, покрыла лавой территорию размером с Европу. Ученые предполагают, что вулканические газы, вышедшие в то время, возможно, вызвали вымирание в конце пермского периода – самое крупное массовое вымирание в истории Земли[179].

Такие извержения называются излияниями базальта, поскольку в ходе них на поверхность выходит именно эта порода. Они отличаются от мегаизвержений, описанных на этих страницах, по двум ключевым параметрам.

Они происходят гораздо медленнее, в ходе серии извержений, растянутой на тысячи и миллионы лет. Важнее всего, что такие события случаются примерно в тысячу раз реже, чем взрывные мегаизвержения, а именно раз в 20–30 млн лет. Хотя кажется весьма вероятным, что от них исходит непосредственная угроза существованию человечества, их риск не может оцениваться выше, чем 1 к 200 тысячам на век, что выше, чем риск столкновения с астероидом диаметром 10 км, но гораздо ниже, чем некоторые другие риски, которые мы проанализируем.

* * *

Хотя геологи обнаружили следы десятков мегаизвержений, их частота остается загадкой. По недавним оценкам, они происходят в среднем раз в 20 тысяч лет, но это весьма неточно. Если пользоваться той же методикой, то для извержений масштабов Тобы частота составит в среднем раз в 80 тысяч лет, но точность этой оценки будет еще ниже[180].

Что можно сказать по поводу следующего столетия? По мере обнаружения все новых и новых астероидов астрономы смогли установить, что следующий век будет безопаснее среднестатистического. К несчастью, вулканы гораздо менее предсказуемы, чем астероиды. Хотя мы знаем, где произошло большинство мегаизвержений в прошлом, очень сложно предсказать, извергнутся ли эти вулканы в ближайшие годы, а если извержение действительно произойдет, то узнать о нем мы сможем лишь в последний момент.

Таблица 3.2. Вековая вероятность мегаизвержения. Обратите внимание, что существуют веские основания полагать, что даже крупнейшие извержения вряд ли приведут к вымиранию или необратимому коллапсу. Оценки вероятности крайне неточны: доверительный интервал для извержений мощностью 8–9 баллов – от 1 к 50 до 1 к 500 в столетие, а для извержений мощностью 9 и более баллов – от 1 к 600 до 1 к 60 тысячам.

Нам почти ничего не известно о том, как предотвратить или задержать грядущее мегаизвержение. Недавно NASA предварительно исследовало возможность постепенно выкачивать жар из Йеллоустонской кальдеры, но подобные исследования находятся пока на самых ранних стадиях, поэтому очевидно, что любое взаимодействие с активным вулканом – особенно с вулканом, который связан с мегаизвержениями прошлого, – требует огромной осторожности[181]. Пока лучшая стратегия для работы с риском мегаизвержений заключается в том, чтобы готовиться к смягчению ущерба: запасаться продуктами длительного хранения или разрабатывать техники производства продовольствия в чрезвычайных ситуациях.

В отличие от риска, исходящего от астероидов и комет, мы только начинаем осознавать риск мегаизвержений и работать с ним. Вероятно, управлять этим риском существенно сложнее, поскольку прогнозирование и предотвращение извержений сопряжено с бо́льшими трудностями. Но важнее всего, что угроза уничтожения цивилизации в результате такой катастрофы в последующее столетие примерно в 100 раз серьезнее, чем совокупная угроза астероидов и комет. Таким образом, мегаизвержения, по всей видимости, представляют больший риск и требуют большего внимания.

Далее можно предпринять целый ряд перспективных шагов. Для начала нужно отыскать все места, где ранее случались мегаизвержения. Также необходимо скорректировать весьма грубые оценки частоты мегаизвержений, особенно самых мощных и самых опасных. Нужно гораздо глубже изучить влияние мегаизвержений на климат, чтобы понять, при какой мощности они представляют реальный риск для человечества[182]. Кроме того, я подозреваю, что мы можем извлечь немало ценных уроков, если изучим, как осуществляется моделирование рисков и управление ими в более продвинутой в этом отношении сфере оценки рисков, связанных с астероидами.

Звездные вспышки

В каждой звезде идет непрерывная борьба двух сил. Гравитация сжимает звезду, а давление – разжимает. Большую часть жизни звезды эти силы уравновешивают друг друга, не позволяя звезде сжаться в точку или рассеяться в космосе[183]. Но некоторые звезды доживают до момента, когда давление катастрофически снижается, не выдерживая натиска гравитации, и после этого схлопываются с релятивистской скоростью[184]. Их плотность мгновенно повышается до невероятных значений, что приводит к новой волне огромного давления, под действием которого звезда взрывается и становится так называемой сверхновой. На краткий миг эта единственная звезда сияет ярче всей своей галактики. За считаные секунды она испускает столько же энергии, сколько наше Солнце испустит за все десять миллиардов лет своего существования.

О сверхновых впервые заговорили древнекитайские астрономы, когда в 185 году н. э. на небе над ними неожиданно появилась новая яркая звезда. Но ученые начали постигать их лишь в 1930-х годах и только в 1950-х поняли, что сверхновая, находящаяся неподалеку от Земли, может представлять угрозу планете[185].

В 1969 году ученые открыли новый и нетривиальный тип звездной вспышки. В разгар холодной войны США запустили несколько спутников-шпионов, чтобы следить за секретными ядерными испытаниями, которые можно было обнаружить по характерной вспышке гамма-излучения. Спутники стали засекать короткие гамма-всплески, которые сильно отличались от вспышек, возникающих при испытаниях ядерного оружия. Астрономы определили, что идти от Земли – и даже из Млечного Пути – они не могут, а потому, должно быть, происходят из чрезвычайно далеких галактик, находящихся в миллиардах световых лет от нас[186]. Загадка этих гамма-всплесков не решена и сегодня. Главенствующая теория гласит, что более длинные всплески связаны со сверхновыми редкого типа, а более короткие – со столкновениями нейтронных звезд. Количество энергии, которая высвобождается при каждом всплеске, сравнимо с тем, что высвобождается при взрыве сверхновой, но сосредоточено в двух узких конусах, направленных в противоположные стороны, что и позволяет засекать эти вспышки на огромных расстояниях[187]. Так, в марте 2008 года Земли достиг свет от гамма-всплеска в галактике, находящейся в 10 млрд световых лет от нас, и этот свет был по-прежнему достаточно ярок, чтобы заметить его невооруженным глазом[188].

Взрыв сверхновой или гамма-всплеск неподалеку от Солнечной системы мог бы привести к катастрофическим последствиям. Хотя сами гамма-лучи и космические лучи в таком случае не достигнут поверхности Земли, угрозу могут представлять реакции, которые они запускают в земной атмосфере. Наиболее важна, пожалуй, выработка оксидов азота, которые изменят климат на Земле и нанесут серьезный урон озоновому слою. Последний эффект считается самым смертоносным, поскольку на некоторое количество лет мы станем гораздо сильнее подвержены ультрафиолетовому излучению[189].

Астрономы оценили вероятность того, что такие события произойдут достаточно близко к Земле, чтобы вызвать глобальную катастрофу, определяемую глобальным истощением озонового слоя на 30 % и более. (Подозреваю, это будет представлять меньшую угрозу для цивилизации, чем соответствующие пороги для астероидов, комет и мегаизвержений.) В среднем вероятность таких событий в столетии составляет примерно 1 к 5 млн для взрывов сверхновых и 1 к 2,5 млн для гамма-всплесков. Как и в случае с астероидами, мы можем получить более точную оценку для следующих 100 лет, исследуя небо в поиске надвигающихся угроз. С гамма-всплесками ситуация обстоит сложнее, поскольку они хуже изучены и могут наносить удар из гораздо более далеких областей. Пока не найдено ни одной потенциальной опасности любого из этих типов, тем не менее вероятность их возникновения не исключена полностью, в связи с чем риск таких событий в следующее столетие оказывается несколько ниже среднего[190].

Таблица 3.3. Вековая вероятность звездной вспышки, которая вызовет на Земле катастрофу, в результате чего озоновый слой истощится более чем на 30 %[191].

Эти вероятности очень малы – судя по всему, как минимум в 20 раз ниже, чем вероятность катастроф подобного масштаба, вызванных столкновением с астероидами и кометами, и как минимум в 3000 раз ниже, чем вероятность катастроф в результате мегаизвержений. И все же нам бы хотелось избавиться от некоторых оставшихся сомнений в этих цифрах, прежде чем мы сможем списать этот риск со счетов. Нужно продолжить исследования, чтобы определить порог мощности, при преодолении которого звездные вспышки могут приводить к вымиранию. Можно также начать каталогизировать потенциальных кандидатов в сверхновые в радиусе 100 световых лет, определяя, насколько мы уверены в том, что ни один из них не взорвется в следующее столетие. В более широком смысле нам следует совершенствовать модели этих рисков и избавляться от неопределенности, пытаясь выйти на тот же уровень понимания, какого мы достигли при изучении астероидов и комет[192].

Другие природные риски

Потенциальных катастроф хватает с избытком. Даже сосредоточившись лишь на рисках, имеющих весомое научное обоснование, я могу подробно проанализировать еще немалое их число. Однако ни один из них не лишает меня сна.

Некоторые угрозы представляют реальные риски в долгосрочной перспективе, но никаких рисков в следующее тысячелетие. Главный из них – грядущее увеличение яркости Солнца, которое создаст очень высокий риск вымирания, но начнется лишь примерно через миллиард лет[193]. Возвращение в ледниковый период вызовет значительные трудности для человечества, но в следующее тысячелетие оно фактически исключено[194]. Эволюционные сценарии, такие как деградация человечества или преобразование человечества в новый вид, также не представляют угрозы в ближайшие тысячу лет.

Вероятность некоторых угроз, как известно, исчезающе мала. Так, прохождение звезды по Солнечной системе могло бы изменить орбиты планет, в результате чего Земля могла бы замерзнуть, свариться или даже столкнуться с другой планетой. Но в следующие 2 млрд лет вероятность этого составляет всего 1 к 100 тысячам[195]. Это также может произойти из-за хаотической нестабильности орбитальной динамики, но и здесь вероятность исключительно мала. Некоторые физические теории дают основание полагать, что нестабилен может быть и сам пространственный вакуум, который может “схлопнуться” и образовать истинный вакуум. Он распространится тогда со скоростью света, уничтожая все живое на своем пути. Однако вероятность этого не может быть выше 1 к 10 млн на столетие, и обычно считается, что она гораздо ниже[196].

Некоторые угрозы не являются экзистенциальными – они не прокладывают очевидного пути к вымиранию человечества или к необратимому коллапсу. Это верно по отношению ко многим локальным и региональным катастрофам, таким как ураганы и цунами. Таков же характер некоторых глобальных рисков. Например, все магнитное поле Земли может сильно смещаться и порой полностью меняет направление. Из-за этих сдвигов мы становимся более уязвимы для космических лучей в то время, которое уходит на переориентацию поля[197]. Но это случается достаточно часто, и поэтому понятно, что риска вымирания при этом не возникает (с тех пор как разошлись линии человека и шимпанзе, такое происходило около 20 раз за 5 млн лет). Поскольку единственным хорошо изученным эффектом смещения магнитного поля является некоторое повышение уровня заболеваемости раком, речи о риске коллапса цивилизации тоже не идет[198].

Наконец, некоторые угрозы имеют природное происхождение, но влияние, оказываемое ими, серьезно усугубляется деятельностью человека. В связи с этим они занимают промежуточное положение между категориями природных и антропогенных рисков. К ним относятся пандемии “естественного происхождения”. По причинам, которые скоро станут очевидны, я не включаю их в число природных рисков, а провожу их анализ в пятой главе.

Общий природный риск

Поразительно, что многие из этих рисков были открыты совсем недавно. Об инверсии магнитного поля стало известно в 1906 году. Первые доказательства, что Земля пережила столкновение с крупным астероидом или кометой, появились в 1960 году. А о существовании гамма-всплесков мы не подозревали до 1969 года. На протяжении почти всей своей истории мы подвергались рискам, о которых даже не знали.

Нет причин полагать, что серия открытий закончилась – что мы первое поколение, которое открыло все природные риски, грозящие нам. Безусловно, еще слишком рано делать вывод, что мы узнали все возможные механизмы естественного вымирания, ведь предшествующим крупным массовым вымираниям объяснение еще не нашлось.

Тот факт, что наши знания, очевидно, неполны, представляет серьезную проблему для любой попытки осознать масштаб природного риска, составив список известных угроз. Даже если бы мы изучили все природные угрозы, перечисленные в этой главе, настолько полно, что постигли бы каждую их тонкость, мы не могли бы сказать наверняка, что охватили даже небольшую часть истинного ландшафта рисков.

К счастью, выход есть, поскольку существует способ непосредственно оценить общий природный риск. Для этого нужно изучать не метеоритные кратеры и не коллапсирующие звезды, а останки видов, которым они угрожали. Ископаемые находки – наш самый богатый источник информации о том, как долго жили виды вроде нас, а следовательно, об общем риске вымирания, с которым они сталкивались[199]. Мы изучим три способа использования ископаемых находок для определения верхнего предела природного риска вымирания, которому мы подвергаемся, и все они дадут нам утешительные результаты[200]. Однако, поскольку этот метод применим лишь непосредственно к риску вымирания, сохранится некоторая неопределенность, связанная с риском необратимого коллапса цивилизации[201].

Насколько высоким может быть природный риск вымирания? Представьте, что он составлял бы 1 % на век. Сколько просуществовало бы человечество? В среднем лишь 100 веков. Но ископаемые находки говорят нам, что Homo sapiens живет на планете уже около 2000 веков[202]. При риске в 1 % на век было бы почти невозможно протянуть так долго: вероятность более раннего вымирания составила бы 99,9999998 %. Таким образом, мы спокойно можем исключить общий риск в 1 % и более. Какой же будет его реалистичная оценка? Опираясь на живучесть Homo sapiens, мы можем сделать наиболее вероятное предположение и определить верхний предел такого риска.

Сформулировать единственное наиболее вероятное предположение на удивление сложно. Нам, возможно, захочется сказать, что риск составляет 1 к 2000, но такое предположение было бы наиболее вероятно, если бы человечество существовало на протяжении 2000 веков и столкнулось с одним вымиранием. На самом деле вымираний вообще не было, поэтому оценку следует снизить. Но риск не может составлять 0 к 2000, поскольку в таком случае это значило бы, что вымирание вообще невозможно, а потому мы имеем все основания полагать, что его не случится[203]. Специалисты по статистике ведут любопытный спор о том, как оценивать вероятность в таких случаях[204]. Но все предлагаемые методы дают цифры от 0 к 2000 до 1 к 2000 (то есть от 0 до 0,05 %). Получается, мы можем считать этот диапазон грубой оценкой риска.

Отталкиваясь от того, что пока нам удавалось выжить, мы можем также определить верхний предел общего природного риска вымирания. Например, если бы риск составлял более 0,34 % на век, вероятность того, что мы уже вымерли бы, равнялась бы 99,9 %[205]. В связи с этим мы говорим, что риск выше 0,34 % на век исключается с уверенностью на уровне 99,9 %, а этот вывод весьма значим по обычным научным стандартам (эквивалентен p-значению 0,001)[206]. Таким образом, 2000 веков существования Homo sapiens говорят, что “наиболее вероятная” оценка риска будет пребывать в диапазоне от 0 до 0,05 % при верхнем пределе на уровне 0,34 %.

Таблица 3.4. Оценки и пределы общего векового природного риска вымирания, вычисленные на базе того, сколько уже просуществовало человечество, при использовании трех разных подходов к определению человечества.

Но что, если Homo sapiens не релевантная категория? Мы заинтересованы в выживании человечества и вполне можем полагать, что в него входит не только наш вид. Так, неандертальцы были очень похожи на Homo sapiens, и хотя степень их скрещивания по-прежнему остается предметом споров, возможно, лучше всего считать их подвидами. Они ходили прямо, делали сложные орудия, выстраивали сложные социальные связи, были внешне похожи на Homo sapiens и, возможно, даже пользовались речью. Если включить их в категорию человечества, можно расширить нашу историю до того момента, когда на планете жили последние общие предки неандертальцев и Homo sapiens, что было около 500 тысяч лет назад[207]. Вполне естественно также оценивать не наш вид, а наш род – Homo. Он существует более 2 млн лет. В сочетании с методами, описанными выше, такой подход даст нам более низкую вековую вероятность вымирания.

Ошибка выжившего

Особенно сложно исследовать вероятность события, которое воспрепятствовало бы самому проведению этого исследования. Каким бы вероятным оно ни было, мы неизбежно понимаем, что событие не произошло. Мы сталкиваемся с этой проблемой, когда смотрим на историю вымирания Homo sapiens, и это может искажать наши оценки[208].

Представьте, что существовало бы 100 таких же планет, как наша. Человечество могло бы быстро исчезнуть на 99 из них, а могло бы не исчезнуть ни на одной, но люди, изучающие собственную планету, всегда приходили бы к выводу, что человечество не сталкивалось с вымиранием, ведь иначе их бы вовсе не было на свете. Таким образом, они не могли бы использовать сам факт своего выживания для оценки того, на какой части планет люди выживают. Этот пример показывает, что мы тоже не можем сделать значимых выводов о своем выживании в будущем исключительно на основании того факта, что пока нам удавалось выживать.

При этом мы можем опираться на данные о продолжительности нашей жизни (что и делаем в этой главе), поскольку наблюдению поддается более одной величины, а долгая продолжительность жизни менее вероятна в мирах с высокими рисками. Но если полностью учесть возможность такой ошибки выжившего, оценки риска все равно могут измениться[209].

К счастью, оценка риска путем анализа выживания других видов более устойчива к таким эффектам и тем не менее дает сходные ответы, что не может не обнадеживать.

* * *

Вторая техника оценки общего природного риска вымирания на базе ископаемых находок предполагает изучение не самого человечества, а похожих на него видов. Такой подход существенно увеличивает количество имеющихся у нас свидетельств. Поскольку в число примеров входят и виды, которые в итоге вымерли, исчезают проблемы, связанные с отсутствием сведений о неудачных исходах. Минусы в том, что другие виды могут быть не столь показательными по части рисков, с которыми сталкивается человечество, а также в том, что выбор видов для изучения может быть предвзятым.

Проще всего применить эту технику, взяв для примера виды, наиболее похожие на наш. В наш род, Homo, входит четыре других вида, продолжительность существования которых имеет разумные оценки[210]. Они существуют от 200 тысяч до 1,7 млн лет. Если нам грозит примерно такой же, как кому-то из них, риск вымирания от природных катастроф, то его значение пребывает в диапазоне от 0,006 до 0,05 %[211].

Можно пойти другим путем: раскинуть сеть значительно шире и добиться большей статистической устойчивости, взяв для оценки и менее схожие с нами виды. Типичная продолжительность жизни вида млекопитающих оценивается примерно в 1 млн лет, а виды, для которых имеются ископаемые находки, в среднем существовали от 1 до 10 млн лет. Это позволяет сделать вывод, что риск составляет от 0,001 до 0,01 % на век – или даже ниже, если мы обладаем большей живучестью, чем типичный вид (см. Таблицу 3.5).

Таблица 3.5. Оценки общего природного риска вымирания на столетие, данные на основе времени жизни родственных видов.

Обратите внимание, что во всех этих оценках продолжительности жизни видов учитываются и другие причины вымирания, помимо катастроф: например, один вид может постепенно проиграть конкуренцию другому, который выделился из первого. В связи с этим такие оценки несколько завышают риск катастрофического вымирания[212].

При применении последней техники оценки общего природного риска вымирания на столетие нужно помнить, что мы так многочисленны, так широко распространены по миру, так способны к жизни в весьма разнообразных средах и так хорошо умеем за себя постоять, что, возможно, найдем в себе силы противостоять всем природным катастрофам, не считая тех, что вызывают массовые вымирания. В таком случае нам стоит взглянуть на статистику массовых вымираний, чтобы определить частоту таких событий.

Подробная палеонтологическая летопись начинается 540 млн лет назад с кембрийского взрыва – стремительного увеличения количества сложных форм жизни и их разделения на большинство основных категорий, знакомых нам сегодня. После этого произошел ряд массовых вымираний – катастрофических событий, когда на всей планете гибло множество видов живых организмов. Пять из них были особенно серьезными и приводили к вымиранию не менее 75 % видов (см. Таблицу 3.6). Последней из пяти стала катастрофа, положившая конец эпохе динозавров. Если они показывают, каким должен быть масштаб природного катаклизма, чтобы вымерли люди, то у нас было пять таких событий за 540 млн лет, а следовательно, вековая вероятность природного вымирания составляет примерно один на миллион (0,0001 %).

Таблица 3.6. Доля видов, вымерших в каждом из пяти крупнейших массовых вымираний[213].

Все три описанных техники, основанные на изучении ископаемых находок, дают лучшие результаты в применении к угрозам, которые могли бы подвергнуть современных людей примерно такому же риску вымирания, как и существ, гибель или выживание которых мы хотим использовать для получения информации, – древних людей, других видов на протяжении истории, а также жертв массовых вымираний. Безусловно, дело не всегда обстоит таким образом. Мы стали менее уязвимыми для множества природных рисков. Так, расселение по всей планете позволяет нам переживать региональные бедствия, а еще мы обладаем беспрецедентными возможностями принимать меры в случае глобальных катастроф. Это значит, что истинный уровень риска, вероятно, будет ниже оценочного и что даже “наиболее вероятные предположения” следует считать лишь консервативными пределами общего природного риска.

Более серьезную проблему представляют риски, которые оказываются значительно выше для людей сегодня, чем для древних людей или родственных видов. К ним относятся все антропогенные риски (именно поэтому в этом разделе рассматриваются только природные риски). Кроме того, к ним могут относиться и некоторые риски, которые часто считаются природными[214].

Главный из них – риск пандемий. Хотя вспышки заболеваний обычно не кажутся нам антропогенными, социальные и технологические перемены, произошедшие после промышленной революции, значительно повысили вероятность и степень воздействия пандемий. Ведение сельского хозяйства увеличило вероятность передачи инфекций от животных человеку, совершенствование транспорта облегчило быстрое распространение болезней среди множества групп населения, а благодаря развитию торговли мы используем этот транспорт очень часто.

Хотя существует множество факторов, сглаживающих описанные эффекты (например, современная медицина, соблюдение карантина и эпидемиологический надзор), вполне вероятно, что риск пандемии для людей грядущих столетий гораздо выше, чем для древних людей и других видов, на которые мы ориентируемся при оценке пределов природных рисков. По этим причинам пандемии лучше не включать в число природных рисков, и мы поговорим о них позднее.

Мы проанализировали три разных способа использования палеонтологической летописи для оценки пределов общего природного риска вымирания человечества. Хотя ни одной из этих оценок не стоит придавать слишком большое значение, широкий диапазон результатов заслуживает доверия. Наиболее вероятные предположения колеблются в диапазоне от 0,0001 до 0,05 % на век. И даже по самым консервативным оценкам верхние пределы не превышают 0,4 %. Более того, мы понимаем, что называемые цифры, скорее всего, завышены: во-первых, потому что в них учитываются и некатастрофические вымирания, например при постепенном эволюционировании в новый вид, а во-вторых, потому что современное человечество более жизнеспособно, чем древние люди и другие виды. Это значит, что мы можем быть вполне уверены, что общий природный риск вымирания не превышает 0,5 %, а наиболее вероятно, что он ниже 0,05 %.

Когда мы рассматриваем все будущее, которое стоит на кону, огромную важность приобретает даже индивидуальный природный риск, например исходящий от астероидов. Впрочем, скоро мы увидим, что природные риски меркнут в сравнении с рисками, которые создаем мы сами. По моим оценкам, в следующее столетие антропогенный риск для нас примерно в тысячу раз выше природного, поэтому именно антропогенным рискам мы уделим основное внимание.

Глава 4

Антропогенные риски

Род человеческий имел значительно больше шансов выжить раньше, когда был беззащитен перед тиграми, чем теперь, когда стал беззащитен перед собой.

Арнольд Тойнби[215]

Существование человечества на протяжении 2000 веков позволяет нам значительно ограничить риск природных катастроф. Хотя эти риски реальны, крайне маловероятно, чтобы они воплотились в жизнь в течение последующих ста лет.

Однако история мощных промышленных технологий, которые тоже могут представлять экзистенциальные риски, не так продолжительна. После промышленной революции мы прожили 260 лет, а после изобретения ядерного оружия прошло всего 75 лет, и потому в последующее столетие сопряженные с технологиями риски могут как достигать 50 %, так и опускаться до 0 %. Какие у нас есть данные для оценки таких технологических рисков?

В этой главе мы проанализируем научные основания текущих антропогенных рисков, связанных с ядерным оружием, изменением климата и ухудшением состояния окружающей среды. (Риски, связанные с технологиями будущего, включая искусственные эпидемии, рассматриваются в следующей главе.) Мы сосредоточимся на худших из возможных сценариев и, в частности, выясним, существуют ли веские научные причины полагать, что такие риски могут вызвать вымирание человечества или необратимый коллапс цивилизации.

Ядерное оружие

Размышляя об экзистенциальном риске, сопряженном с применением ядерного оружия, мы первым делом представляем себе разрушения в результате полномасштабного ядерного конфликта. Однако задолго до холодной войны, еще до бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, ученые были обеспокоены тем, что единственный ядерный взрыв может привести к гибели человечества.

Летом 1942 года американский физик Роберт Оппенгеймер провел в своем кабинете в Университете Калифорнии в Беркли серию тайных встреч, собрав у себя множество ведущих специалистов в его области знаний. Они пытались разработать первую атомную бомбу. В основе нее лежало недавнее открытие ядерного распада, или деления ядра крупного атома, например урана, на мелкие фрагменты с сопутствующим высвобождением ядерной энергии.

На второй день Эдвард Теллер, который десять лет спустя создаст водородную бомбу, впервые представил идею такой бомбы. Он отметил, что температура при ядерном взрыве превысит температуру в центре Солнца (15 000 000 °C). Именно такая гигантская температура позволяет Солнцу гореть: под ее действием ядра водорода соединяются и образуют гелий, а также беспрецедентное количество энергии. Этот процесс называется синтезом (или термоядерной реакцией), и он даже эффективнее распада[216]. Если окружить атомную бомбу таким топливом, как водород, реакция распада при ее взрыве может запустить описанную реакцию синтеза.

Работая над созданием этой бомбы, Теллер заметил, что если атомная бомба может запустить реакцию синтеза в своем топливе, то она могла бы также запустить аналогичную реакцию в окружающем мире. Она могла бы поджечь водород в воде и начать самоподдерживающуюся реакцию, которая привела бы к выгоранию земных океанов. Реакция могла бы начаться также в азоте, который составляет семь десятых нашего воздуха, в результате чего атмосфера загорелась бы и Землю объяло бы пламенем. В таком случае катастрофа уничтожила бы, вероятно, не только человечество, но и все сложные живые организмы на планете.

Когда Теллер сообщил об этом собравшимся ученым, начался жаркий спор. Блестящий физик Ханс Бете, который всего четырьмя годами ранее выяснил, как реакция синтеза питает энергией звёзды, отнесся к услышанному в высшей степени скептически и тотчас попытался опровергнуть предположения Теллера. Однако Оппенгеймер, руководивший разработкой бомбы, был очень обеспокоен. Пока остальные продолжали расчеты, он отправился на другой конец страны, чтобы лично сказать своему начальнику Артуру Комптону, что их проект, возможно, угрожает всему человечеству. В своих мемуарах Комптон описывает эту встречу:

Существовала ли на самом деле вероятность, что взрыв атомной бомбы спровоцирует взрыв азота в атмосфере или водорода в океане? Это стало бы полной катастрофой. Лучше смириться с рабской жизнью при нацистах, чем рискнуть поставить точку в истории человечества!

Группа Оппенгеймера должна продолжать свои расчеты. Если же они не смогут прийти к однозначному и неоспоримому выводу, что наши атомные бомбы не в состоянии взорвать воздух и море, создавать эти бомбы ни в коем случае нельзя[217].

(После войны выяснилось, что ученые в Германии тоже обнаружили эту угрозу и сообщили о ней даже Гитлеру, который счел услышанное поводом для черного юмора[218].)

Оппенгеймер вернулся в Беркли и выяснил, что Бете уже обнаружил серьезные изъяны в расчетах Теллера[219]. Поскольку ученые не смогли убедить всех физиков, что создание атомной бомбы безопасно, они в конце концов решили переключиться на другие темы. Позже Оппенгеймер поручил составить секретный научный доклад о возможности возгорания атмосферы[220]. В нем подкреплялись выводы Бете, что такой сценарий кажется маловероятным, однако не доказывалась его невозможность и не давалась оценка его вероятности[221]. Хотя в заключении доклада отмечалось, что “ввиду сложности вопроса и отсутствия удовлетворительных экспериментальных данных весьма желательно продолжить изучение предмета”, руководство лаборатории в Лос-Аламосе сочло, что дальнейших обсуждений не требуется.

И все же сомнения одолевали физиков до самого испытания “Тринити”, в ходе которого была взорвана первая атомная бомба[222]. Лауреат Нобелевской премии по физике Энрико Ферми, который также присутствовал на встрече в Беркли, опасался, что проведенные расчеты и высказанные предположения недостаточно точны и за ними скрывается истинная опасность. Они с Теллером снова и снова перепроверяли данные до самого дня испытания[223]. Президент Гарвардского университета Джеймс Конант настолько серьезно относился к этой угрозе, что, когда вспышка при взрыве оказалась гораздо ярче и пылала гораздо дольше, чем ожидалось, его обуял ужас: “Мне сразу показалось, что что-то пошло не так и действительно случилась термальная ядерная трансформация атмосферы, о возможности которой говорили ранее и вспоминали в шутку всего пару минут назад”[224].

Атмосфера не загорелась. Ни тогда, ни в ходе любого из более поздних ядерных испытаний. Узнав больше о ядерном синтезе и поручив расчеты компьютерам, физики подтвердили, что такой сценарий действительно невозможен[225]. И все же какой-то риск существовал. Создатели бомбы не знали, есть ли физическая возможность поджечь атмосферу, поэтому на том этапе это было возможно эпистемически. Хотя и выяснилось, что объективного риска нет, существовал серьезный субъективный риск, что разработанная ими бомба уничтожит человечество.

Современная наука прежде не сталкивалась с дилеммами такого типа. Мы вдруг нашли способ высвободить столько энергии, что повысили температуру до беспрецедентных в истории Земли значений. Наш разрушительный потенциал настолько возрос, что впервые нам пришлось задать вопрос о том, не уничтожим ли мы человечество, а также дать на него ответ. В связи с этим я веду отсчет Пропасти (нашей эпохи повышенного риска) от 11:29 утра (UTC) 16 июля 1945 года – точного времени проведения испытания “Тринити”.

Прошло ли человечество собственное испытание? Сумели ли мы справиться с первым экзистенциальным риском собственного производства? Возможно. Меня искренне трогают настойчивость Оппенгеймера и взволнованные речи Комптона. Но я сомневаюсь, что запущенного ими процесса оказалось достаточно.

Расчеты Бете и секретный доклад были хороши и детально изучены ведущими физиками мира. Но в военное время действовал особый режим секретности, в связи с чем этот доклад не подвергался внешней экспертной оценке силами незаинтересованной стороны, хотя в нашем представлении без этого не обойтись, если мы хотим удостовериться в качестве научного исследования[226].

Кроме того, хотя многие лучшие умы планеты посвятили себя решению физических задач в соответствующей сфере, нельзя сказать того же о работе с более общими задачами для определения того, как управлять риском, кого информировать, какой уровень риска приемлем и так далее[227]. Неясно, сообщили ли о потенциальном риске хотя бы одному избранному представителю граждан[228]. Складывается впечатление, что ученые и военные взяли на себя всю ответственность за деяние, которое угрожало всей жизни на Земле. Но были ли они вправе брать на себя эту ответственность?

С учетом слабости сделанных в докладе выводов, невозможности обеспечить независимое рецензирование и неослабевающих опасений уважаемых ученых были все основания просто отложить или отменить испытание. Когда ученые встречались в Беркли, многие из них серьезно опасались, что Гитлер станет первым и возьмет мир в заложники с помощью ядерного оружия. Однако к моменту испытания “Тринити” Гитлер был мертв, а Европа – освобождена. Япония отступала, и никто уже не боялся проиграть войну. На риск пошли по той же причине, по которой месяцем позже бомбы сбросили на японские города: чтобы быстрее покончить с войной, избежать потерь и вторжения, добиться более выгодных условий капитуляции, а также предупредить СССР о том, что США обрели новое мощное оружие. Эти причины нельзя назвать достаточно вескими, чтобы в одностороннем порядке принять решение рискнуть будущим человечества.

Насколько велик был этот риск? Сложно назвать точную цифру, ведь мы не знаем, как производилась оценка доступных в то время данных[229]. Ученые получили верный ответ, и потому, оглядываясь назад, мы склонны полагать, что результат был неизбежным. Однако встреча в Беркли положила начало своеобразному естественному эксперименту, поскольку тем летом на рассмотрении оказались два важных вопроса, связанных с термоядерным воспламенением. Покончив с вопросом о воспламенении атмосферы, ученые стали изучать, какой тип топлива позволил бы осуществление термоядерного взрыва. Они выбрали топливо на базе изотопа лития – лития-6[230]. Но природный литий содержал слишком мало этого изотопа, чтобы взрыв состоялся, поэтому они решили, что нужно избавиться от инертного по большей части лития-7, хотя это и затратно.

В 1954 году США провели испытания именно такой бомбы с кодовым наименованием “Касл Браво”. Время поджимало, поэтому концентратор лития-6 был наполнен лишь на 40 %, а большую часть топлива все равно составлял литий-7. При взрыве бомба выбросила гораздо больше энергии, чем ожидалось. Вместо 6 мегатонн она дала 15, что было в тысячу раз больше, чем в Хиросиме, и этот взрыв остался мощнейшим в американской истории[231]. Это также была одна из крупнейших в мире радиоактивных катастроф, в результате которой под облучение попали японское рыболовное судно и несколько населенных островов, расположенных в направлении ветра[232]. Оказалось, что группа из Беркли (и впоследствии физики из Лос-Аламоса) ошиблась насчет лития-7. Температура в момент взрыва взлетела до беспрецедентных значений и спровоцировала неожиданную реакцию, в результате чего литий-7 внес не меньший вклад, чем литий-6[233].

Тем летом в Беркли было сделано два важных термоядерных расчета, один из которых оказался верным, а другой – нет. Было бы ошибкой сделать на этом основании вывод, что риск воспламенения атмосферы в итоге дошел до 50 %[234]. Однако надежность расчетов явно была недостаточной для того, чтобы рисковать нашим будущим.

Через пятнадцать дней после атомной бомбардировки Японии Америка начала планировать ядерную войну с СССР[235]. На картах СССР начертили огромные круги, показывающие радиус действия бомбардировщиков, и на основе этого изучили, какие города уже можно разрушить, а для налета на какие потребуются новые авиабазы и технологические усовершенствования. Так началось планирование масштабной ядерной войны, которое продолжается на протяжении последних 75 лет.

В этот период стратегический ландшафт ядерной войны не раз менялся. Как правило, это происходило в ответ на такие технологические сдвиги, как быстрая разработка собственного ядерного вооружения в СССР; создание термоядерного вооружения, гораздо более мощного, чем бомбы, сброшенные на Японию; появление межконтинентальных баллистических ракет (МБР), способных поражать города на территории противника, давая ему всего полчаса на подготовку; создание крылатых ракет подводных лодок (КРПЛ), которые невозможно сбить при первом ударе, что гарантирует ядерный ответ; а также значительное увеличение общего количества ядерных боеголовок[236]. Политическая ситуация также менялась существенным образом, например после формирования НАТО и распада СССР. Таким образом, холодная война шла бессистемно, от одной стратегической ситуации к другой, причем в одних случаях возникала необходимость в превентивных ударах, в других – в ответных, а риск был то высоким, то низким.

Хотя мы пережили этот период, не вступив в ядерную войну, возникало немало моментов, когда мы подходили к ней гораздо ближе, чем могли предположить в то время (см. врезку “На волосок от гибели”). Большинство из них объяснялось человеческим фактором или технической ошибкой в системах быстрого реагирования, спроектированных для обнаружения приближающихся ядерных ударов и ответа на них в крайне ограниченное время. Ошибки случались чаще в периоды обострения военной напряженности, но периодически возникали и после окончания холодной войны. Системы были разработаны так, чтобы свести к минимуму число ложных срабатываний (случаев отсутствия реакции), но выдавали множество ложных тревог. Этот урок справедлив не только для риска ядерного конфликта, но и для рисков, связанных с другими сложными технологиями: даже когда на кону стоит судьба целой страны (или и того хуже), чрезвычайно сложно устранить все ошибки, связанные с работой людей и техники.

На волосок от гибели

В последние 70 лет мы не раз оказывались в шаге от катастрофы, когда США и СССР приводили в состояние повышенной боевой готовности свои ядерные силы и угроза непреднамеренной ядерной войны становилась реальностью[237]. Я опишу три самых серьезных происшествия[238]. (См. Приложение C, где описывается еще одна опасная ситуация и приводится список чрезвычайных происшествий с ядерным оружием.)

Происшествие с тренировочной программой, 9 ноября 1979 года

В три часа ночи на мониторах четырех американских командных пунктов отобразилось большое число летящих в сторону США ракет – казалось, СССР нанес полномасштабный упреждающий ядерный удар. Определиться с ответом США необходимо было за считаные минуты, пока не была уничтожена значительная часть их собственных ракет. Старшее командование созвало совещание для оценки угрозы, перевело МБР в режим повышенной готовности, подготовило бомбардировщики-носители ядерного оружия к взлету и подняло по тревоге истребители для перехвата бомбардировщиков, летящих по направлению к США.

Однако, проверив исходные данные систем раннего обнаружения, военные не увидели никаких намеков на пуск ракет и поняли, что тревога была ложной. На мониторах отображалась реалистичная симуляция советского нападения, подготовленная для военных учений, которую по ошибке загрузили в действующую компьютерную систему. Когда генсек СССР Брежнев узнал об этом, он спросил у президента Картера: “Что же это за техника, которая дает такие сбои?”[239]

Происшествие в день осеннего равноденствия, 26 сентября 1983 года

В один из дней особенно острой конфронтации СССР и США, вскоре после полуночи мониторы в командном бункере советской спутниковой системы раннего предупреждения показали, что в США осуществлен пуск пяти МБР[240]. По инструкции дежуривший той ночью офицер Станислав Петров должен был сообщать о любом обнаруженном пуске своему начальству, которое в таком случае должно было отдать приказ о немедленном ответном ядерном ударе. Пять минут он напряженно обдумывал ситуацию, а затем, несмотря на сомнения, сообщил начальству, что тревога была ложной.

Он рассудил, что США вряд ли нанесли бы упреждающий удар всего пятью ракетами, которые отобразились на мониторах, и обратил внимание на отсутствие конденсационных следов. Оказалось, что ложную тревогу вызвали отражавшиеся от облаков солнечные лучи, которые советская спутниковая система приняла за вспышки при пуске ракет.

Часто говорят, что Петров той ночью “спас весь мир”. Это утверждение несколько преувеличено, ведь ядерный ответ могли отозвать и на нескольких других этапах (даже в двух других описанных здесь происшествиях военные ближе подошли к нанесению ответного удара по сигналу предупреждения). Но ситуация, несомненно, была опасной, поскольку, если бы в результате некорректной работы спутника система распознала бы в отражении солнечного света целую сотню ракет вместо пяти, этого, возможно, оказалось бы достаточно, чтобы спровоцировать ядерный ответ[241].

Норвежский ракетный инцидент, 25 января 1995 года

Даже после холодной войны американские и российские ракетные системы оставались в состоянии повышенной боевой готовности. В 1995 году российский радар засек пуск единственной ракеты, нацеленной на Россию, – возможно, с целью вывести из строя российский радар с помощью электромагнитного импульса, чтобы скрыть тем самым более мощный последующий удар. О предупреждении быстро сообщили по цепочке командования, и президент Борис Ельцин открыл российский “ядерный чемоданчик” и стал рассматривать возможность санкционировать ответный ядерный удар.

Но спутниковые системы не засекли никаких ракет, а радар вскоре определил, что запущенная ракета приземлится за пределами России. Тревога была отменена, и Ельцин закрыл чемоданчик. Ложную тревогу вызвал пуск норвежской ракеты в научных целях – для изучения северного сияния. Россия была о нем проинформирована, но операторы радиолокационной установки предупреждения не получили[242].

* * *

Что случилось бы, если бы все же разразилась полномасштабная ядерная война? В частности, действительно ли в таком случае возникла бы угроза вымирания человечества или необратимого коллапса цивилизации?

Хотя часто можно услышать, что нашего ядерного оружия хватит, чтобы много раз уничтожить весь мир, это не более чем пустая болтовня. Судя по всему, говоря так, люди наивно пересчитывают число жертв бомбардировки Хиросимы с поправкой на увеличение мирового ядерного арсенала, а затем сравнивают результат с численностью населения Земли[243]. Однако на самом деле все гораздо сложнее и неоднозначнее.

Ядерная война оказывает как местное, так и глобальное воздействие. К местному относятся сами взрывы и вызываемые ими пожары. Они приведут к разрушениям и уничтожат десятки или даже сотни миллионов человек[244]. Но причиной вымирания они не станут, поскольку затронут лишь большие и малые города, а также военные цели в противоборствующих странах. Угрозу человечеству как таковому представляют глобальные последствия ядерной войны.

Первое из них – радиоактивные осадки, или пыль от взрывов, которая поднимется в воздух, распространится по огромной территории и затем осядет на землю. Теоретически применение ядерного оружия может привести к выпадению достаточного количества радиоактивных осадков, чтобы радиация достигла смертельного уровня на всей поверхности Земли. Но теперь мы знаем, что для этого понадобилось бы в десять раз больше оружия, чем есть у нас сейчас[245]. Возможно, сейчас нам не удастся даже совершить намеренную попытку уничтожить человечество, доведя количество радиоактивных осадков до максимума (то есть применить гипотетическую кобальтовую бомбу)[246].

Только в начале 1980-х годов – почти через сорок лет после начала атомной эпохи – мы узнали о том, что сегодня считается самым серьезным последствием ядерной войны. В случае ядерной войны огненные смерчи в горящих городах выбросят в небо огромные столбы дыма, поднимая черную сажу прямо в стратосферу. На такой высоте она не вымывается дождем, поэтому мир постепенно затянет темной пеленой сажи. Это будет мешать поступлению солнечного света, то есть охлаждать, затемнять и иссушать мир. Резко снизится урожайность основных культур, и миллиарды людей окажутся на грани голодной смерти в разгар ядерной зимы.

Сначала к ядерной зиме относились весьма скептически, поскольку многое оставалось невыясненным и казалось, что наука еще недостаточно развита, чтобы делать подобные выводы. С течением лет гипотезы и модели совершенствовались, природа угрозы изменилась, но базовый механизм выдержал проверку временем[247].

Сейчас наши наиболее четкие представления основываются на трудах Алана Робока и его коллег[248]. Хотя сначала изучение ядерной зимы ограничивалось построением примитивных климатических моделей, современные компьютеры и возросший интерес к изменению климата обусловили появление гораздо более продвинутых технических методов. Применив модель общей циркуляции океана и атмосферы, Робок обнаружил, что период охлаждения, предсказанный и более ранними моделями, продлится в пять раз дольше. Это указывало на более серьезные последствия, поскольку при таком понижении температуры сельское хозяйство может практически полностью остановиться, а прожить пять лет на запасах продовольствия гораздо сложнее.

При таком сценарии основной урон сельскому хозяйству нанесет холод, а не темнота и не засуха. Продолжительность вегетационного периода (количество последовательных дней без заморозков) резко сократится. В результате вегетационный период в большинстве регионов окажется слишком коротким для вызревания большинства культур. Робок предсказывает, что полномасштабная ядерная война приведет к понижению средней температуры поверхности Земли примерно на семь градусов на срок около пяти лет (после чего еще примерно десять лет температура будет постепенно возвращаться к нормальным показателям). Это сравнимо с последним оледенением (ледниковым периодом)[249]. Как и в случае с изменением климата, анализ средних показателей по миру может вводить в заблуждение, поскольку одни регионы остынут гораздо сильнее других. На значительной части территории Северной Америки и Азии летние температуры упадут более чем на 20 °C и несколько лет не будут подниматься выше нуля в средних широтах, где производится большая часть нашего продовольствия. Однако побережья и тропики пострадают значительно меньше.

Если ядерная зима приведет к такому сильному понижению температуры, миллиардам людей будет грозить голодная смерть[250]. Это будет беспрецедентная катастрофа. Станет ли она и экзистенциальной? Неизвестно. Хотя систематическое производство продовольствия практически прекратится, кое-какое продовольствие будет производиться и дальше. Мы будем сажать менее урожайные культуры, более устойчивые к холоду или с более коротким вегетационным периодом, расширять сельское хозяйство в тропиках, повышать объемы рыбной ловли, строить теплицы и пускаться на самые отчаянные меры, например выращивать водоросли[251]. Отчаяние сыграет нам на руку, поскольку мы будем готовы пустить все свое богатство, все свои силы, всю свою смекалку на выживание. Но при этом на всех уровнях, возможно, наступит беззаконие, продолжатся конфликты и будут утрачены некоторые элементы инфраструктуры, включая транспорт, топливо, удобрения и электричество.

Несмотря на это, ядерная зима, судя по всему, вряд ли приведет к вымиранию человечества. Ни один из современных исследователей ядерной зимы этого не утверждает, а многие даже подчеркивают, что такой исход маловероятен[252]. Экзистенциальная катастрофа в результате глобального необратимого коллапса цивилизации тоже кажется маловероятной, особенно если вспомнить о таких регионах, как Новая Зеландия (или юго-восток Австралии), которые вряд ли станут основными целями ударов и не испытают на себе худших последствий наступления ядерной зимы, поскольку расположены на прибрежных территориях. Сложно представить, чтобы у них не сохранилась в целости большая часть технологий (и институтов)[253].

Остается немало важных вопросов, которые могли бы пролить свет на наши представления о различных этапах ядерной зимы:

1. На какое количество городов будут сброшены бомбы?

2. Сколько дыма дадут пожары?

3. Сколько сажи поднимется в стратосферу?[254]

4. Как это скажется на температуре, свете, выпадении осадков?

5. Насколько в результате снизится урожайность культур?

6. Сколько продлится эффект?

7. Сколько людей погибнет из-за такого голода?

Будущие исследования, вероятно, дадут ответы на некоторые из этих вопросов, но остальные могут остаться нерешенными.

Скептики нередко подчеркивают, что эта неопределенность дает основания на основе доступных научных данных прогнозировать скорее мягкую ядерную зиму. Но неизвестность – палка о двух концах. Ядерная зима может оказать и более серьезное влияние, чем принято считать. Нет никакой веской причины полагать, что здесь неопределенность пойдет нам на пользу[255]. Поскольку я склоняюсь к мысли, что основной сценарий ядерной зимы не приведет к экзистенциальной катастрофе, неизвестность только ухудшает ситуацию, оставляя эту возможность открытой. Если бы ядерная война вызвала экзистенциальную катастрофу, это, по-видимому, стало бы следствием гораздо более сильного, чем ожидалось, влияния ядерной зимы или следствием воздействия других – еще пока неизвестных – эффектов такой беспрецедентной атаки на Землю.

В связи с этим крайне важно продолжать исследования, которые прояснят сценарий ядерной зимы, чтобы выяснить, существует ли вероятная комбинация факторов, которая может сделать зиму гораздо более суровой или длинной, а также провести новые исследования того, каким еще образом полномасштабная ядерная война может привести к возникновению экзистенциального риска.

Вероятность полномасштабной ядерной войны со временем сильно менялась. Условно можно разделить это время на три периода: холодная война, настоящее и будущее. По окончании холодной войны риск намеренного развязывания ядерной войны значительно снизился. Однако, поскольку многие боеголовки по-прежнему пребывают в состоянии повышенной готовности (их можно запустить за считаные минуты), вероятно, сохраняется немалый риск того, что она может начаться случайно[256]. Размеры ядерных арсеналов также снизились. Количество боеголовок сократилось с пиковых 70 тысяч в 1986 году до примерно 14 тысяч сегодня, и мощность каждой боеголовки тоже стала меньше[257]. Следовательно, ежегодный риск экзистенциальной катастрофы из-за ядерной войны сегодня должен быть несколько ниже, чем в период холодной войны.

Рисунок 4.1. Динамика объема запасов активных ядерных боеголовок. Заметно существенное снижение, но общее количество боеголовок (особенно в США и России) по-прежнему велико. Совокупная мощность этого оружия также снизилась и составляет сегодня около 2500 мегатонн[258].

Однако сокращение арсеналов и смягчение противоречий между сверхдержавами, вероятно, снижает риск катастрофы не столь сильно, как кажется. Робок с коллегами также смоделировали скромный обмен ядерными ударами между Индией и Пакистаном, арсеналы которых в разы меньше арсеналов России и США, и наблюдали значительный эффект ядерной зимы[259].

И не стоит расслабляться. В последние годы между старыми и новыми сверхдержавами возникли новые геополитические трения, которые могут снова повысить риск преднамеренной войны. У нас на глазах отказывают ключевые механизмы контроля над вооружениями США и России. Есть тревожные признаки того, что обострившиеся противоречия могут перезапустить гонку вооружений, в результате чего объем и мощность арсеналов вернутся к прежним уровням и даже превысят их[260]. Прогрессивные технологии, такие как способность обнаруживать атомные подводные лодки и тем самым лишать противника возможности обеспечить надежный ядерный контрудар, могут дестабилизировать стратегическую ситуацию. Внедрение искусственного интеллекта в военные технологии также сыграет роль в изменении и, вероятно, подрыве стратегического баланса[261].

Поскольку возвращение к ядерной холодной войне не слишком маловероятно и повысит ежегодный риск в значительное число раз, риск применения ядерного оружия в грядущие десятилетия можно связывать с угрозой новой эскалации. Именно в этом направлении необходимо работать, чтобы снизить риск ядерной войны.

Изменение климата

Атмосфера – ключевое условие для жизни на Земле. Она нагнетает давление, необходимое для существования жидкой воды на земной поверхности, дает стабильность, которая позволяет избежать гигантских колебаний дневной и ночной температуры, содержит газы для жизни растений и животных, а также – посредством парникового эффекта – обеспечивает изоляцию, не позволяющую Земле полностью замерзнуть. Не будь в нашей атмосфере парниковых газов, Земля была бы примерно на 33 °C холоднее. Эти газы (главным образом водяной пар, углекислый газ и метан) более прозрачны для солнечного света, чем для тепла, отдаваемого Землей, и потому работают как одеяло: задерживают часть тепла, поддерживая температуру планеты[262].

Когда промышленная революция высвободила энергию, которая миллионы лет оставалась скрытой в ископаемом топливе, наружу начал вырываться и углекислый газ. Сначала выбросы углекислого газа при использовании ископаемого топлива были невелики и вносили в потепление климата меньший вклад, чем сельское хозяйство. Однако по мере того как индустриализация распространялась и набирала обороты, выбросы углекислого газа существенно увеличивались, и после 1980 года в атмосферу было выброшено больше газа, чем за всю индустриальную эпоху до этого[263]. В результате концентрация углекислого газа в нашей атмосфере поднялась с примерно 280 частиц на миллион (миллионных долей, млн–1) накануне промышленной революции до 412 млн–1 в 2019 году[264].

Деятельность человечества уже начала менять мир. Температура на Земле выросла примерно на 1 °C[265]. Уровень моря поднялся примерно на 23 сантиметра[266]. Кислотность мирового океана повысилась на 0,1 pH[267].

Широко признается, что в грядущие столетия антропогенное изменение климата нанесет тяжелый урон как человечеству, так и природе. Климатология и экономика сегодня по большей части пытаются понять, какой ущерб будет нанесен с наибольшей вероятностью. Но есть и опасение, что изменение климата окажет гораздо более серьезное влияние – что с ним связан риск необратимого коллапса цивилизации и даже полного исчезновения человечества. В отличие от многих других рисков, которые я анализирую, здесь пугает не столько то, что мы встретим свой конец в текущем веке, сколько то, что наши действия сегодня могут сделать неотвратимой катастрофу в будущем. В таком случае экзистенциальная катастрофа произойдет уже сейчас, ведь именно сейчас будет уничтожен потенциал человечества. Если вероятность этого достаточно высока, то изменение климата может иметь даже большую важность, чем обычно считается.

Изменение климата уже представляет собой серьезную геополитическую проблему, которая будет все сильнее давить на человечество по мере усугубления ущерба и роста издержек. Это может привести к обеднению людей или спровоцировать международный конфликт, что сделает нас более уязвимыми для других экзистенциальных рисков.

Такое давление вносит существенный вклад в экзистенциальный риск (возможно, это основной вклад изменения климата), но лучше всего рассматривать его отдельно. В главах о конкретных рисках (это главы 3, 4 и 5) я перечисляю прямые механизмы экзистенциальной катастрофы. Дело в том, что если бы прямых механизмов не было – или если бы вероятность всех их была исчезающе мала, – то другим стрессогенным факторам было бы нечего усугублять. Мы вернемся к косвенному влиянию на другие экзистенциальные риски в шестой главе. Пока мы зададим более фундаментальный вопрос о том, может ли изменение климата само по себе напрямую грозить нам вымиранием или необратимым коллапсом цивилизации.

Самый радикальный климатический сценарий известен под названием “бесконтрольный парниковый эффект”. В его основе лежит взаимодействие тепла и влажности. Теплый воздух может удерживать больше водяного пара, чем холодный. В связи с этим, когда атмосфера нагревается, смещается баланс между тем, сколько земной воды находится в океанах, и тем, сколько ее в небе. Поскольку водяной пар – это активный парниковый газ, увеличение объема пара в атмосфере вызывает еще большее потепление, в результате чего объем пара еще сильнее возрастает, то есть наблюдается действие усиливающей обратной связи[268].

Можно представить этот процесс как связь, которая возникает при подсоединении микрофона к репродуктору. Такая обратная связь не всегда выходит из-под контроля. Если микрофон находится далеко от репродуктора, то звук усиливается многократно, но каждое последующее усиление вносит все меньший вклад в общий уровень звука, поэтому итоговый эффект не оказывается чрезмерным[269]. Именно этого мы ожидаем в случае с водяным паром: предполагается, что он примерно вдвое усугубит потепление, которое вызывает один углекислый газ[270]. Но могут ли возникнуть такие климатические условия, в которых потепление от водяного пара выйдет из-под контроля, как тогда, когда микрофон подносят слишком близко к репродуктору и раздается душераздирающий вой?

Бесконтрольный парниковый эффект – это пример усиливающей обратной связи, при которой потепление продолжается, пока океаны не испарятся почти целиком, уничтожая условия для существования сложной жизни на нашей планете. Общепризнано, что такая ситуация теоретически возможна. Подобное, вероятно, случилось на Венере и, возможно, случится через сотни миллионов лет на Земле, когда возрастет температура Солнца[271]. Но данные текущих исследований свидетельствуют, что одних антропогенных выбросов недостаточно, чтобы вызвать бесконтрольный парниковый эффект[272].

Что же происходит при усиливающей обратной связи, которая приводит к существенному потеплению, но не доводит до испарения океанов? Это влажный парниковый эффект, и если он достаточно серьезен, то может оказаться ничем не лучше бесконтрольного[273]. Вероятно, его также нельзя вызвать одними антропогенными выбросами, но наука здесь не дает однозначного ответа. В недавней авторитетной статье указывается, что такой эффект могут вызвать выбросы углекислого газа (в построенной модели это приводит к потеплению на 40 °C)[274]. Но в этой модели сделано несколько радикальных упрощений, поэтому вопрос о том, действительно ли такое возможно на Земле, остается открытым[275].

Чтобы исключить такие возможности, стоит взглянуть на палеоклиматические данные. В разные моменты далекого прошлого климат Земли бывал значительно теплее, чем сегодня, или в атмосфере планеты содержалось гораздо больше углекислого газа. Например, около 55 млн лет назад, когда произошло климатическое событие, называемое палеоцен-эоценовым термическим максимумом (ПЭТМ), температура примерно на 20 тысяч лет возросла с отметки примерно на 9 °C выше доиндустриальной до отметки примерно на 14 °C выше. Ученые предполагают, что причиной этого стал мощный выброс углекислого газа в атмосферу, в результате которого его концентрация достигла 1600 млн –1 или более[276]. Из этого можно заключить, что такой уровень выбросов и такое потепление не приводят ни к влажному парниковому эффекту, ни к массовому вымиранию.

Но ситуация неоднозначна. Мы по-прежнему обладаем лишь поверхностными палеоклиматическими данными, поэтому оценка того, какими были температуры и концентрация углекислого газа в прошлом, может подвергнуться серьезному пересмотру. Кроме того, современный мир и мир прошлого существенно различаются: в частности, сегодня потепление идет значительно быстрее и значительно быстрее растет объем выбросов (а скорость изменений может играть не меньшую роль, чем уровень концентрации газов).

Как же тогда оценить риск бесконтрольного и влажного парникового эффектов? Ситуация здесь сродни поджиганию атмосферы: вероятно, своими действиями мы физически не в состоянии вызвать катастрофу, но сказать наверняка никто не может. Я считаю, что возможность возникновения бесконтрольного или влажного парникового эффекта – это повод не для паники, а для значительного расширения исследований в этой сфере, ведь нам необходимо понять, считать такую радикальную угрозу реальной или воображаемой. Хотя выходят хорошие статьи, авторы которых утверждают, что мы в безопасности, серьезных возражений также хватает. Окончательного ответа на этот вопрос наука пока не дала.

Есть ли другие пути к столь сильному изменению климата, которое будет угрожать нам вымиранием или необратимым коллапсом цивилизации? Основных вариантов три: мы можем спровоцировать другие крупные эффекты обратной связи, в результате чего в атмосферу попадет гораздо больше углекислого газа; мы можем сами выбросить значительно больше углекислого газа; или же данный объем углекислого газа может привести к гораздо более серьезному потеплению, чем мы предполагали.

Испарение океанов – лишь одна из множества климатических обратных связей. По мере потепления планеты некоторые экосистемы изменятся и станут выбрасывать в атмосферу больше углекислого газа, усугубляя потепление. Например, могут высохнуть тропические леса и торфяные болота, может произойти опустынивание, может возрасти количество лесных пожаров. Еще один тип обратной связи возникает из-за изменения отражательной способности ландшафта. Лед обладает чрезвычайно высокой отражательной способностью и отправляет значительную часть поступающего на Землю солнечного света обратно в космос. Когда становится теплее и лед тает, океан и суша отражают свет не столь эффективно, что приводит к дальнейшему потеплению.

Подобная усиливающая обратная связь может настораживать. Мы слышим, что потепление приводит к дальнейшему потеплению, и сразу представляем, как ситуация выходит из-под контроля. Но обратная связь бывает разной. Ее эффекты сильно различаются по мощности (насколько близко микрофон находится к репродуктору), по скорости (как быстро завершается каждый цикл) и по тому, как сильно они могут нагреть атмосферу, если достигнут максимума (максимальная громкость звука в репродукторе). Кроме того, есть и другие петли обратной связи, которые стабилизируют, а не усугубляют ситуацию: чем сильнее теплеет, тем активнее они работают, чтобы предотвратить дальнейшее потепление.

Особенно опасны две потенциальные усиливающие обратные связи: таяние арктической вечной мерзлоты и выброс метана с глубин океана. В каждом случае потепление приведет к увеличению выбросов углекислого газа, и каждый из источников содержит больше углерода, чем было выброшено за все время использования ископаемого топлива. Следовательно, они могут значительно изменить картину глобального потепления. При этом ни один из них не учитывается МГЭИК (Межправительственной группой экспертов по изменению климата) при оценке потепления климата, поэтому любое связанное с ними потепление станет дополнением к ожидаемому сегодня.

Вечная мерзлота – это слой замерзшей породы, покрывающей более 12 млн квадратных километров суши и океанического дна[277]. В нем содержится более чем в два раза больше углерода, чем было выброшено в результате деятельности человека к настоящему моменту, и этот газ заключен в торфе и метане[278]. Ученые уверены, что в грядущие столетия вечная мерзлота частично растает, высвободит углекислый газ и тем самым еще сильнее нагреет атмосферу. Но масштаб этих эффектов и время их возникновения пока неясны[279]. По одной из недавних оценок, при реализации сценария МГЭИК с высокими выбросами таяние вечной мерзлоты к 2100 году приведет к дополнительному потеплению примерно на 0,3 °C[280].

Гидрат метана – это похожее на лед вещество, содержащее молекулы метана и воды. Огромные залежи его находятся в отложениях на дне мирового океана. Поскольку добраться до него очень сложно, мы плохо знаем, сколько его в общей сложности: в соответствии с последними оценками, в нем может быть как вдвое, так и в одиннадцать раз больше углерода, чем мы выбросили до сих пор[281]. Если потепление океанов приведет к таянию этих гидратов и часть метана поднимется в атмосферу, температура еще повысится. Динамика этой потенциальной обратной связи изучена еще меньше, чем динамика таяния вечной мерзлоты, и совершенно непонятно, когда именно может начаться таяние гидратов, может ли оно случиться внезапно и сколько метана может быть выброшено[282].

Таким образом, мы очень мало знаем о риске, сопряженном с этими обратными связями. Вполне возможно, что угрозы таяния вечной мерзлоты и высвобождения метана из гидратов преувеличены и эти события окажут лишь ничтожное влияние на потепление. А может, они окажут катастрофически большое влияние. Нам крайне важно лучше изучить две эти петли обратной связи.

Усугубить прогнозируемое потепление может не только обратная связь. Мы можем просто сжечь больше ископаемого топлива. МГЭИК моделирует четыре сценария выбросов, от стремительной декарбонизации экономики до ситуации, которая может сложиться, если нас вообще не будет заботить влияние наших выбросов на окружающую среду. По оценкам специалистов, при сохранении текущих регламентов к 2100 году мы выбросим в атмосферу 1000–1700 Гт (гигатонн) углерода, и это примерно вдвое больше, чем мы выбросили к настоящему моменту[283].

Надеюсь, мы все же сумеем этого не допустить, но вполне вероятно, что мы действительно достигнем этой точки, а может, выбросим даже больше газа. Так, если просто экстраполировать темпы ежегодного увеличения выбросов в последние десятилетия и проследить за развитием ситуации на протяжении столетия, выброшено окажется вдвое больше, чем в случае реализации худшего из сценариев МГЭИК[284]. Верхняя граница определяется объемом доступного ископаемого топлива. В запасах ископаемого топлива, по разным оценкам, содержится от 5000 до 13 600 Гт углерода[285]. Это значит, что мы можем сжечь как минимум в восемь раз больше топлива, чем сожгли к настоящему моменту. Согласно лучшим моделям земной системы, если не сократить выбросы и сжечь 5000 Гт углерода, содержащегося в ископаемом топливе, к 2300 году температура на планете повысится на 9–13 °C[286]. Я считаю крайне маловероятным, что мы окажемся столь безрассудны и достигнем этой отметки, однако не могу с чистым сердцем сказать, что вероятность этого ниже, чем вероятность столкновения с астероидом или других природных рисков, о которых мы упоминали[287].

В Таблице 4.1 потенциальные углеродные выбросы из вечной мерзлоты, гидратов метана и ископаемого топлива рассматриваются в контексте. Становится очевидно, что объемы углерода, о которых мы говорили, так велики, что в сравнении с ними меркнут объемы, содержащиеся во всей биосфере Земли, то есть в каждом живом организме[288]. Деятельность человека уже привела к выбросу в атмосферу большего количества углерода, чем содержится во всей биосфере[289].

77 Ciais et al. (2013), p. 526.

Таблица 4.1. Где содержится углерод? Сравнение объемов известных запасов углерода, которые потенциально могут быть выброшены в атмосферу, и потенциальный объем выбросов с текущего момента до конца столетия. Под биомассой понимается общий объем углерода во всех живых организмах на Земле. Под некромассой – общий объем углерода в мертвой органической материи (особенно в почве), часть которого может быть выброшена при обезлесении и лесных пожарах. Я также включил общий объем наших выбросов с 1750 года по сей день – это выбросы от изменений в землепользовании, а также от сжигания ископаемого топлива и работы промышленности[290].

Даже если бы мы знали, сколько углекислого газа поступит в атмосферу, нам сложно было бы сказать наверняка, к какому потеплению это приведет. Чувствительностью климата называется количество градусов, на которые повысится температура, если концентрация парниковых газов в атмосфере станет вдвое выше по сравнению с исходным доиндустриальным показателем (280 млн –1)[291]. Если бы обратных связей не существовало, произвести необходимый расчет было бы несложно: при неизменности остальных параметров удвоение концентрации углекислого газа приводит к потеплению примерно на 1,2 °C[292]. Но при оценке чувствительности климата учитывается и множество климатических обратных связей, включая испарение воды и формирование облаков (однако не включая таяние вечной мерзлоты и гидратов метана). В результате показатель увеличивается, а рассчитать его становится сложнее.

МГЭИК утверждает, что чувствительность климата, вероятно, составит от 1,5 до 4,5 °C (и неопределенность здесь во многом связана с нашей недостаточной осведомленностью об облачных обратных связях)[293]. При оценке степени воздействия потепления этот диапазон огромен, ведь верхняя его граница предполагает в три раза более сильное потепление, чем нижняя. Кроме того, истинная чувствительность вполне может оказаться и выше, поскольку МГЭИК говорит лишь, что вероятность ее попадания в обозначенный диапазон составляет 66 %[294]. Эта неопределенность усугубляется тем, что мы точно не знаем, насколько повысится концентрация парниковых газов. Если в итоге она возрастет в 2–4 раза по сравнению с доиндустриальным уровнем, диапазон последующего потепления составит от 1,5 до 9 °C[295].

Можно надеяться, что вскоре нам станет известно больше, но история не сулит нам многого. Принятый сегодня диапазон от 1,5 до 4,5 °C был впервые назван в 1979 году и практически не изменился за последние сорок лет[296].

Мы часто слышим цифры, которые создают иллюзию большей точности: что сейчас мы идем к потеплению на 5 °C или что нужно принимать определенные меры, если мы хотим сдержать потепление в пределах 4 °C. Но подобные формулировки так упрощают ситуацию, что порой вводят нас в заблуждение. На самом деле они значат, что мы идем к потеплению на 2,5–7,5 °C или что нужно принимать определенные меры, чтобы у нас появился реальный шанс сдержать потепление в пределах 4 °C (иногда этот шанс оценивается в 66 %, а иногда – лишь в 50 %)[297].

Учитывая отсутствие точных данных о наших прямых выбросах, о чувствительности климата, а также о возможности возникновения радикальной обратной связи, нам крайне сложно понять, как сдержать потепление. В идеале в такой ситуации мы можем давать надежные оценки размеров и формы распределения (как с астероидами), чтобы рассматривать вероятность исключительных последствий, например потепления более чем на 6 °C – и даже на 10 °C. Однако ввиду сложности вопроса нам не под силу даже это. Я могу лишь сказать, что с учетом всех неопределенностей к 2300 году атмосфера может потеплеть на любое количество градусов вплоть до 13 °C. И даже это не строгий предел.

Потепление такого уровня стало бы глобальным бедствием беспрецедентного масштаба. Оно стало бы колоссальной человеческой трагедией и особенно сильно затронуло бы самые уязвимые сообщества. И оно бы ввергло цивилизацию в состояние такого хаоса, что люди могли бы оказаться гораздо более уязвимыми для других экзистенциальных рисков. Однако задача этой главы состоит в том, чтобы выявить и рассмотреть угрозы, которые представляют непосредственный экзистенциальный риск для человечества. Даже при столь радикальном потеплении сложно сказать, как именно изменение климата может уничтожить человеческий род.

К основным последствиям изменения климата относятся снижение урожайности сельского хозяйства, повышение уровня моря, истощение запасов пресной воды, распространение тропических болезней, закисление океана и остановка Гольфстрима. Хотя все перечисленное представляет огромную важность при оценке общего риска, сопряженного с изменением климата, ничто из этого не грозит нам ни вымиранием, ни необратимым коллапсом.

Выращиваемые культуры очень чувствительны к снижению температуры (из-за заморозков), но менее чувствительны к ее повышению. Судя по всему, у нас будет продовольствие, чтобы питать цивилизацию[298]. Даже если уровень моря поднимется на несколько сотен метров (за несколько веков), большая часть суши на Земле сохранится. Подобным образом, хотя некоторые регионы вполне могут стать непригодными для жизни из-за истощения запасов пресной воды, в других регионах будет выпадать больше осадков. Тропические болезни, возможно, распространятся на большей территории, но нам достаточно взглянуть на тропики, чтобы увидеть, что цивилизация там процветает, несмотря на недуги. Главным следствием уничтожения системы течений Атлантического океана, куда входит и Гольфстрим, станет снижение температуры в Европе на 2 °C, а это не представляет постоянной угрозы для мировой цивилизации.

С точки зрения экзистенциального риска более серьезные опасения связаны с тем, что высокая температура (и скорость ее изменения) может привести к значительному сокращению биоразнообразия и последующему коллапсу экосистем. Хотя этот механизм не совсем очевиден, достаточно серьезный коллапс экосистем на планете, вероятно, может грозить человечеству вымиранием. Гипотеза о том, что изменение климата может привести к повсеместным вымираниям, имеет хорошую теоретическую поддержку[299]. И все же данные противоречивы. Изучая множество прошлых случаев установления по всему миру чрезвычайно высоких температур или чрезвычайно стремительного потепления климата, мы не наблюдаем соответствующего сокращения биоразнообразия[300].

Таким образом, самое важное известное следствие изменение климата с точки зрения прямого экзистенциального риска, пожалуй, и самое очевидное: это тепловой стресс. Нам нужно, чтобы температура окружающей среды была ниже температуры нашего тела, поскольку только так мы можем избавляться от лишнего тепла и жить. В частности, у нас должна быть возможность отдавать тепло при помощи потоотделения, которое зависит не только от температуры, но и от влажности.

В своей знаковой статье Стивен Шервуд и Мэтью Хьюбер показали, что в случае достаточного потепления в некоторых регионах мира совокупный уровень температуры и влажности превысит отметку, на которой люди могут выживать без кондиционирования воздуха[301]. При потеплении на 12 °C эта отметка в какой-то момент года будет превышаться на очень большой части суши, где в настоящее время живет более половины мирового населения и где выращивается значительная часть нашего продовольствия. Шервуд и Хьюбер предполагают, что такие регионы станут непригодными для жизни. Возможно, это не совсем так (особенно если в самые жаркие месяцы воздух будет кондиционироваться), но пригодность этих регионов для жизни окажется как минимум под вопросом.

Однако в значительной части регионов этот порог превышаться не будет. Даже при радикальном потеплении на 20 °C во многих прибрежных зонах (и на некоторых возвышенностях) в году не будет ни единого дня, когда температура и влажность будут подниматься выше обозначенной отметки[302]. Следовательно, сохранятся крупные территории, где цивилизованное человечество сможет жить и дальше. Потепление на 20 °C станет беспрецедентной человеческой и природной трагедией, которая приведет к массовым миграциям и, вероятно, к голоду. Этой причины достаточно, чтобы мы сделали все, что в наших силах, чтобы не допустить ничего подобного. Но сейчас мы выявляем экзистенциальные риски, грозящие человечеству, и пока неочевидно, как реалистичный уровень теплового стресса может вызвать такой риск. Таким образом, бесконтрольный и влажный парниковые эффекты остаются единственными известными механизмами, с помощью которых изменение климата может непосредственно привести к вымиранию человечества или необратимому коллапсу цивилизации.

Нельзя, однако, забывать о неизвестных механизмах. Речь идет о значительных изменениях планеты, которые могут оказаться беспрецедентными по масштабу и скорости. Было бы неудивительно, если бы они привели прямо к нашей погибели. Лучший аргумент против существования таких неизвестных механизмов, пожалуй, сводится к тому, что ПЭТМ не вызвал массовое вымирание, хотя температура стремительно поднялась примерно на 5 °C и стала на 14 °C выше доиндустриальной отметки[303]. Но нас ограничивают неточность палеоклиматических данных, скудость ископаемых свидетельств, меньшие размеры млекопитающих в то время (благодаря чему они лучше переносили жару) и нежелание опираться на единственный пример. Но главное, что антропогенное потепление может произойти в сотню раз быстрее, чем потепление при ПЭТМ, а стремительное потепление, как предполагается, было одним из факторов пермского вымирания, которое уничтожило 96 % видов на планете[304]. Получается, что мы можем лишь сказать, что прямой экзистенциальный риск, связанный с изменением климата, представляется очень низким, но списывать его со счетов пока нельзя.

Пока что мы пытались понять, может ли изменение климата стать реальной экзистенциальной катастрофой. Анализируя это, я отбросил вопрос о том, есть ли у нас возможность снизить его риск. Самый очевидный и значимый способ его снижения – сокращение выбросов. Широко признается, что именно это должно играть ключевую роль в любой стратегии смягчения риска. Но существуют и способы ограничить последствия изменения климата после производства выбросов.

Эти техники часто называются геоинженерией. Хотя название намекает на радикальную и опасную схему трансформации планеты, возможные стратегии пребывают в диапазоне от радикальных до тривиальных. Они также различаются по стоимости, скорости, масштабу, степени готовности и уровню риска.

Два основных подхода к геоинженерии – это удаление углекислого газа и управление солнечным излучением. Удаление углекислого газа бьет прямо в корень проблемы, очищая атмосферу от углекислого газа и тем самым избавляя планету от причины перегрева. Это попытка исцелить Землю от ужасного недуга. Радикальным проектом можно считать фертилизацию океана: насыщение океана железом с целью спровоцировать быстрый рост водорослей, которые поглощают углекислый газ, не позволяя ему проникнуть в глубины океана. Более тривиальны такие проекты, как посадка деревьев и очистка воздуха от углеродных соединений.

Управление солнечным излучением предполагает ограничение количества солнечного света, поглощаемого Землей. Для этого можно блокировать свет, прежде чем он попадет на Землю, отражать больше света в атмосфере, не давая ему достигнуть поверхности планеты, или отражать больше света, падающего на поверхность. Это попытка уравновесить потепление охлаждением Земли. Как правило, управлять солнечным излучением дешевле и быстрее, чем удалять углекислый газ, но у этого подхода есть и минусы: недостаточное внимание к другим негативным эффектам углекислого газа (например, к закислению океанов) и необходимость постоянно поддерживать инфраструктуру в рабочем состоянии.

Главная проблема геоинженерии в том, что лечение может оказаться хуже болезни. Сам масштаб проектов способен создавать риск огромных непредвиденных последствий на всей поверхности Земли, что, возможно, сопряжено с более высоким экзистенциальным риском, чем изменение климата как таковое. В связи с этим геоинженерию необходимо тщательно контролировать, особенно когда дело касается радикальных техник, которые достаточно дешевы в применении, чтобы их могли по собственной инициативе внедрять отдельные страны и даже исследовательские группы. Кроме того, не стоит полагаться на геоинженерию как на альтернативный способ снижения выбросов. И все же она может сыграть полезную роль в качестве средства последней надежды или способа последующего восстановления земного климата[305].

Экологический ущерб

Экологический ущерб, который человечество причиняет Земле, не ограничивается изменением климата. Можем ли мы столкнуться с другими экологическими экзистенциальными рисками в результате перенаселения, истощения важнейших ресурсов или снижения биоразнообразия?

Когда в 1960-х годах начало набирать обороты движение в защиту окружающей среды, или энвайронментализм, одно из главных опасений было связано с перенаселением планеты. Многие боялись, что из-за стремительного роста численности населения Земле вскоре перестанет хватать ресурсов для питания людей, и пророчили природную и гуманитарную катастрофу. Самый активный сторонник этой точки зрения Пол Эрлих рисовал апокалиптическую картину ближайшего будущего: “Большинство людей, которые погибнут в величайшей катастрофе в человеческой истории, уже родились”[306]. Он полагал, что этот катаклизм произойдет очень скоро и представляет непосредственный экзистенциальный риск. Эрлих пророчил: “Конец настанет в какой-то момент в течение следующих 15 лет – и под «концом» я понимаю полное уничтожение способности планеты поддерживать жизнь человечества”[307].

Уверенно прогнозируя погибель, ученые сильно заблуждались. Проблема голода не разрослась до беспрецедентных масштабов, а наоборот, стала значительно менее острой. Число умерших от голода в 1970-х годах составило менее четверти от аналогичного показателя за 1960-е годы, а впоследствии их доля сократилась еще вдвое[308]. Объем продовольствия на человека не снизился до критического уровня, а стабильно возрастал на протяжении последних пятидесяти лет. Сегодня на каждого человека приходится на 24 % больше продовольствия, чем в 1968 году, когда была опубликована книга Эрлиха “Демографическая бомба”.

В значительной степени мы обязаны этим “зеленой революции”, в результате которой развивающиеся страны обрели способность питать свое население. Для этого они модернизировали земледелие: у них появились более совершенные удобрения и ирригационные системы, прошла автоматизация процессов и увеличилось разнообразие выращиваемых культур[309]. Особенно велики, пожалуй, заслуги Нормана Борлоуга, который получил Нобелевскую премию за выведение новых высокоурожайных сортов пшеницы и, возможно, спас больше жизней, чем любой другой человек в истории[310].

Впрочем, прогрессом в сельском хозяйстве объясняется не все. Представления о перенаселении полностью изменились. Ранее считалось, что численность населения растет по экспоненте – на фиксированный процент ежегодно, – но в реальности так происходит очень редко. Примерно с 1800 по 1960 год численность мирового населения росла гораздо быстрее, чем по экспоненте. Темпы ежегодного прироста также увеличились с 0,4 % до беспрецедентных 2,2 % в 1962 году. Такие тенденции по праву вызывали сильное беспокойство о последствиях столь стремительного роста численности населения для человека и окружающей среды.

Но неожиданно ситуация изменилась. Темпы прироста населения стали стремительно падать. К настоящему моменту они сократились вдвое и продолжают снижаться. Численность населения теперь растет более или менее линейно, и каждый год к ней добавляется фиксированное количество человек, а не фиксированная доля. Эта перемена объясняется не опасным повышением уровня смертности, а существенными сдвигами в сфере рождаемости, поскольку во все большем числе стран происходит демографический переход к небольшим семьям. В 1950 году среднее количество рождений на женщину составляло 5,05. Сегодня – 2,47, что немногим больше, чем коэффициент воспроизводства, который составляет 2,1 ребенка на женщину[311].

Рисунок 4.2. Численность населения Земли с 1700 года по настоящий момент (темно-серая область) и прогноз ее динамики до 2100 года (светло-серая область). Черной линией обозначен ежегодный процентный прирост населения, который достиг пика в 1962 году, но после этого стремительно снижается[312].

Хотя мы не можем сказать наверняка, что ждет нас в будущем, текущие тенденции указывают на быструю стабилизацию численности населения. Текущий линейный рост, вероятно, станет переломным моментом в истории численности населения Земли: с этой точки кривая наконец начнет выравниваться. Возможно, мы больше никогда не увидим такого стремительного роста численности населения, как в середине XX века. За последние 80 лет население увеличилось в три раза. Ожидается, что в следующие 80 лет оно возрастет всего на 50 % и достигнет примерно 11 млрд. Каждому человеку, живущему на планете сегодня, придется потесниться, чтобы освободить место еще для половины человека. Это будет непросто, но гораздо легче, чем в прошлом веке.

Кое-кто даже предполагает, что реальный риск вымирания сегодня может быть связан с сокращением численности населения[313]. Уровень рождаемости в большинстве стран за пределами Африки уже опустился ниже коэффициента воспроизводства, и, возможно, это перерастет в глобальную тенденцию. Впрочем, я полагаю, что даже в этом случае у нас нет веских поводов для опасений. Если бы сокращение численности населения стало представлять очевидную и насущную угрозу (а такое невозможно еще как минимум два столетия), государствам достаточно было бы стимулировать рождаемость, чтобы вывести ее обратно на уровень воспроизводства. Доступные рычаги – бесплатный уход за детьми, бесплатное образование, бесплатное детское здравоохранение и налоговые льготы для семей – относительно просты и популярны, а также не требуют принуждения.

Хотя опасность того, что прирост населения быстро выйдет из-под контроля, миновала, численность населения, несомненно, достигла очень высокого уровня. Поскольку благосостояние и мощь, сосредоточенная в руках людей, стремительно возрастают, каждый человек сегодня сильнее воздействует на окружающую среду[314]. Это значительно усиливает нагрузку на биосферу, в том числе в беспрецедентных формах. Это, в свою очередь, может создавать угрозы для нашего существования в будущем.

Одна категория опасений связана с истощением ресурсов. Выдвигаются предположения, что человечество близко к исчерпанию запасов ископаемого топлива, фосфора, плодородных почв, пресной воды и определенных металлов[315]. Однако такой тип дефицита ресурсов, судя по всему, не представляет непосредственного риска уничтожения нашего потенциала.

Исчерпание запасов ископаемого топлива может привести к рецессии в экономике, поскольку нам придется перейти на более дорогие альтернативы, но при этом мы способны поддерживать цивилизацию и без него. Мы уже планируем такую жизнь после перехода к нулевым выбросам до конца текущего столетия. Я подозреваю, что если нам не удастся найти новые источники ископаемого топлива, то общий экзистенциальный риск не повысится, а только снизится.

Что насчет воды? Хотя пресной воды меньше, чем морской, в абсолютном выражении ее достаточно много: 26 млн литров доступной пресной воды на человека[316]. Проблема главным образом связана с ее неудачным распределением. Даже в худшем случае пресную воду можно заменить опресненной морской водой при издержках примерно в 1 доллар на 1000 литров. Дополнительные расходы появятся при опреснении с использованием чистой энергии и подъеме воды для людей и хозяйств, расположенных вдали от побережья, но при необходимости мы сможем сделать и это.

Неясно, наблюдается ли в действительности значительный дефицит металлов: прошлые прогнозы не оправдались, и можно ожидать, что рынки сократят потребление, станут стимулировать переработку и повторное использование, а также разработают альтернативы, если запасы все же начнут истощаться[317]. Кроме того, редкие металлы, которых, возможно, и правда становится слишком мало, судя по всему, не имеют критической важности для цивилизации.

Хотя я не могу назвать ни одного ресурса, дефицит которого мог бы спровоцировать экзистенциальную катастрофу, сложно полностью исключать такой сценарий. Возможно, мы найдем редкий ресурс, который выполняет чрезвычайно важную функцию для цивилизации, не имеет подходящей альтернативы, не может должным образом перерабатываться для повторного использования и не дает рынку регулировать его потребление. Я сомневаюсь, что хоть какой-нибудь ресурс соответствует такому описанию, но полагаю, что проверить, так ли это, все же стоит.

В экологической сфере опасения вызывает и снижение биоразнообразия. Своими действиями мы уничтожаем и ставим под угрозу очень много видов, и есть мнение, что в настоящее время идет шестое массовое вымирание[318]. Так ли это?

Сложно сказать. Во-первых, мы не можем корректно сравнить современные данные с палеонтологическими[319]. Во-вторых, существует более одного критерия оценки массового вымирания. Скорость исчезновения видов сегодня гораздо выше, чем долгосрочное среднее, причем выше как минимум в 100 раз, и ожидается, что в будущем она продолжит расти[320]. Возможно, виды станут вымирать еще быстрее, чем в ходе типичного массового вымирания. Но доля вымирающих видов гораздо меньше, чем при массовом вымирании. Если в каждом из пяти крупных массовых вымираний погибло более 75 % видов, то мы потеряли лишь около 1 %[321]. Возможно, это самое начало шестого массового вымирания, но данные также позволяют предположить, что текущее вымирание гораздо менее масштабно. Как бы то ни было, мы не можем однозначно сказать, что в настоящее время не идет массовое вымирание, и это очень тревожно.

Вымирание – удобный критерий для оценки снижения биоразнообразия, но дело этим не ограничивается. Не стоит забывать о сокращении популяций, а также локальном или региональном исчезновении видов. Хотя у нас на глазах вымер “всего” 1 % видов, в отдельных регионах биоразнообразие может сокращаться гораздо сильнее, и это главное. С точки зрения экзистенциального риска снижение биоразнообразия особенно тревожно из-за утраты экосистемных услуг. Это услуги – такие как очищение воды и воздуха, обеспечение энергией и ресурсами, улучшение почвы, – которые в настоящее время нам оказывают растения и животные, но с которыми нам, вероятно, не справиться самим, поскольку это либо дорого, либо вовсе невозможно.

Яркий пример – опыление культур пчелами. Часто утверждается, что с ним связан экзистенциальный риск, поскольку Эйнштейн якобы сказал: “Если бы пчелы исчезли с поверхности земли, то человек протянул бы всего четыре года”. Это заблуждение давно развенчано: это не так, и Эйнштейн такого не говорил[322]. Недавнее исследование даже показало, что, если бы на планете совсем не осталось не только пчел, но и всех других опылителей, мировое производство продовольственных культур сократилось бы всего на 3–8 %[323]. Это стало бы огромной экологической трагедией и кризисом для человечества, но нет оснований считать это экзистенциальным риском.

Хотя приведенный пример безоснователен, возможно, существуют другие характерные экосистемные услуги, которые находятся под угрозой и без которых наша жизнь немыслима. Или же каскадная утрата экосистемных услуг может нанести по цивилизации слишком серьезный удар, от которого человечество не сможет оправиться. Очевидно, что на некотором уровне экосистемного разрушения так и произойдет, но сейчас мы плохо представляем, насколько мы близки к такому порогу и может ли каскадный процесс привести нас к нему. Чтобы выяснить это, нужно продолжать исследования.

Как и в случае с ядерной зимой и экстремальным глобальным потеплением, мы не знаем прямого механизма экзистенциального риска, но оказываем на глобальную экологию такое давление, что вполне могут обнаружиться пока неизвестные последствия нашей жизнедеятельности, которые поставят под угрозу наше выживание. Следовательно, можно рассматривать дальнейший экологический ущерб в грядущем веке как источник непредвиденных угроз для человечества. На долю этих немоделируемых эффектов вполне может приходиться большая часть экологического экзистенциального риска.

Ядерная война, изменение климата и экологический ущерб – чрезвычайно серьезные глобальные проблемы, важность которых не вызывает сомнений, даже если не задаваться вопросом, могут ли они вызвать экзистенциальную катастрофу. В каждом случае человечество обладает колоссальной силой, чтобы изменить лицо Земли так, как никогда прежде за все 200 тысяч лет истории Homo sapiens. Последние научные данные подтверждают гигантский масштаб этих изменений, хотя и не описывают понятные и проверенные механизмы поистине экзистенциальной катастрофы. Следовательно, экзистенциальный риск из этих источников остается более умозрительным, чем от астероидов. Но это не значит, что риск меньше. Полагаю, с учетом имеющихся у нас научных данных, было бы очень смело заявить, что вероятность этих рисков на столетие составляет менее 0,001 % при 0,05 % вероятности всех природных рисков, вместе взятых. Я бы сказал, что каждый из трех этих рисков имеет большую вероятность, чем все природные риски в совокупности. А впереди, вероятно, риски еще более серьезные.

Глава 5

Будущие риски

И тогда вернется темное Средневековье, вернется на сверкающих крыльях науки каменный век, а те достижения мысли, которые сулили человечеству неизмеримые материальные блага, могут обернуться его полным уничтожением.

Уинстон Черчилль[324]

Настало время обратить свой взор к горизонту и посмотреть, какие возможности сулит нам грядущий век. Разглядеть эти возможности в туманной дали нелегко, поскольку нам чрезвычайно сложно сказать, какие новые технологии появятся, какую форму они примут, когда достигнут зрелости, и каким будет мир, в который они придут. Не исключено, что мы узнаем о новых технологиях, только когда они окажутся у нас перед носом. Дело в том, что серьезные сдвиги порой становятся неожиданностью даже для лучших специалистов и самих изобретателей технологий.

Однажды вечером в 1933 году ведущий мировой эксперт по атомной науке Эрнест Резерфорд назвал мысль о приручении атомной энергии “вздором”. На следующее утро Лео Силарду пришла в голову идея цепной реакции. Энрико Ферми в 1939 году сказал Силарду, что цепная реакция “маловероятна”, а четыре года спустя Ферми уже лично курировал первый в мире ядерный реактор. Огромный список видных ученых, которые полагали, что полеты на аппаратах тяжелее воздуха невозможны или не будут реализованы еще много десятков лет, приводится так часто, что успел набить оскомину. Но мало кто знает, что даже сам Уилбур Райт полагал, что такой полет не случится еще по меньшей мере лет пятьдесят, а сам осуществил его всего через два года[325].

В связи с этим нам стоит не забывать, как быстро могут появляться новые технологии, и не слишком доверять заявлениям о том, что некоторые технологии невозможны или настолько далеки, что у нас нет поводов для беспокойства. Если видные ученые с уверенностью развенчивают те или иные идеи, у нас есть повод относиться к этим технологиям скептически, но не стоит биться об заклад, что такие технологии не появятся никогда, ведь ученые ошибались и раньше[326].

Разумеется, есть и множество примеров того, как ученые и инженеры заявляли, что новая технология появится со дня на день, но она либо входила в нашу жизнь лишь через несколько десятилетий, либо не входила вообще, либо в итоге существенно отличалась от заранее описанного варианта. Суть не в том, что технологии обычно появляются раньше, чем ожидается, суть в том, что такое может случиться, и потому не стоит опрометчиво исключать какие-либо возможности или считать, что времени у нас достаточно.

Впрочем, нельзя совершать и обратную ошибку, а именно полагать, что не стоит задумываться о будущем, раз мы не в силах в него заглянуть. Кое-что мы можем спрогнозировать. Так, было бы странно, если бы давняя тенденция разработки технологий возрастающей мощности не сохранилась в текущем столетии. А поскольку именно наше беспрецедентное могущество привело к возникновению антропогенных рисков XX века, было бы удивительно, если бы в грядущем столетии не наблюдался сходный или более высокий риск.

Хотя эта глава посвящена будущему, мы не станем заниматься прогнозами – по крайней мере, в привычном смысле, предсказывая, какие и когда появятся технологии. Вместо того мы изучим горизонт на предмет правдоподобности и вероятности. Существуют ли правдоподобные будущие технологии, сопряженные с экзистенциальными рисками? Настолько ли вероятно их появление, что необходимо начать готовиться к нему? Для этого нам не нужно ни заглядывать в будущее, ни знать точную вероятность того, что может случиться. Нам достаточно провести оценку этой вероятности в верном диапазоне, увидеть общие очертания угроз. Это даст нам примерное представление о том, что ждет нас впереди и как к этому подготовиться.

Многое из того, что принесут с собой новые технологии, будет, несомненно, полезным, а порой и чудесным. Технологический прогресс – один из главных источников современного процветания и долголетия и одна из главных причин, по которым крайняя нищета стала исключением, а не правилом, а ожидаемая продолжительность жизни со времен промышленной революции увеличилась вдвое. Очевидно, что на протяжении столетий все риски, с которыми человечество сталкивалось из-за использования технологий, перевешивались благами, которые технологии приносили людям[327]. Дело в том, что столь большие завоевания в сфере здоровья и богатства – это совокупные завоевания с учетом всех негативных эффектов.

По крайней мере, так происходит с большинством рисков – с теми рисками, которые достаточно серьезны и достаточно привычны, чтобы закон больших чисел одерживал верх и превращал непредсказуемость малого масштаба в показательное долгосрочное среднее. Мы знаем, что эти ежедневные риски более чем перевешиваются. Неясно, однако, не объясняется ли этот положительный баланс тем, что удача несколько раз улыбнулась нам в ключевые моменты. Например, вполне можно допустить, что риск начала ядерной войны был достаточно велик, чтобы перевесить все блага современных технологий.

Именно это должно в наибольшей степени интересовать нас, когда мы смотрим на грядущий век. Нам важны не каждодневные риски и не подводные камни, сопряженные с технологиями, а то, возникнут ли случаи, когда под угрозой окажется само наше существование и нам не представится возможности восполнить потери.

В детстве я всегда был убежденным сторонником технологического развития. Если бы не вероятность этих пока еще не оформившихся рисков, я бы и остался им. Но теперь я склоняюсь к половинчатой позиции. Я далек от мысли, что технический прогресс нужно остановить: если бы какой-нибудь режим, действуя из лучших побуждений, навсегда заморозил технологии, это, вероятно, само по себе стало бы экзистенциальной катастрофой, поскольку лишило бы человечество надежды когда-либо реализовать свой потенциал.

Однако необходим зрелый поход к техническому прогрессу[328]. Мы должны продолжать развивать технологии, чтобы воспользоваться их плодами. Но важно проявлять огромную осторожность и при необходимости пускать значительную долю получаемых выгод на решение потенциальных проблем, чтобы баланс оставался положительным. Самое главное – заглядывать вперед и выявлять потенциальные опасности на горизонте.

Пандемии

В 1347 году в Европу пришла чума. Она проникла через Каффу, крымский город, куда попала вместе с осадившей местную крепость монгольской армией. Убегающие купцы, сами того не подозревая, принесли ее в Италию. Оттуда она распространилась во Францию, Испанию и Англию. Затем она добралась до Норвегии, пересекла Европу и дошла до самой Москвы. За шесть лет черная смерть захватила весь континент[329].

Десятки миллионов человек страдали от тяжелой болезни, которая проявлялась по-разному. У одних появлялись болезненные бубоны на шее, под мышками и на бедрах, у других тело чернело из-за подкожных кровотечений, третьи кашляли кровью из-за некротического воспаления в горле и легких. В любой форме болезнь сопровождалась жаром, изнеможением и невыносимой вонью, исходящей от всех телесных выделений[330]. Жертв было так много, что приходилось выкапывать братские могилы, и все равно на кладбищах не хватало места для новых тел.

Черная смерть разорила Европу. За эти шесть лет умерло от четверти до половины всех европейцев[331]. Опустошен был и Ближний Восток, где чума убила примерно каждого третьего египтянина и сирийца. Возможно, она прошлась и по ряду регионов Центральной Азии, Индии и Китая. Поскольку сведений с XIV века сохранилось немного, мы никогда не узнаем истинное число потерь, однако, по наиболее точным оценкам, от 5 до 14 % населения планеты погибло в одной из величайших катастроф на памяти человечества[332].

Можно ли сказать, что сегодня нам такое не грозит? Или же мы стали уязвимее? Может ли пандемия угрожать будущему человечества?[333]

Черная смерть не единственная биологическая катастрофа, оставившая след в человеческой истории. Это даже не единственная великая эпидемия бубонной чумы. В 541 году нашей эры Византийскую империю охватила Юстинианова чума, которая за три года унесла жизни примерно 3 % населения планеты[334].

Когда в 1492 году европейцы добрались до Америки, обе популяции столкнулись с совершенно новыми болезнями. За тысячи лет в каждой из них сформировалась сопротивляемость собственному набору заболеваний, но к другим болезням они оказались крайне восприимчивы. Народам Америки, столкнувшимся с такими болезнями, как корь, грипп и особенно оспа, пришлось гораздо хуже, чем европейцам.

На протяжении последующего столетия завоевания и болезни нанесли по популяции колоссальный удар, масштаб которого мы, возможно, никогда не узнаем, поскольку совсем не представляем изначальной численности местного населения. Нельзя исключать, что в XVI веке Америка потеряла более 90 % населения, но эта доля может быть и гораздо меньше[335]. Кроме того, очень сложно понять, сколько жизней унесли война и оккупация, а не болезни. Приблизительный верхний предел оценки таков: Колумбов обмен мог уничтожить до 10 % населения земного шара[336].

Прошли столетия, и мир стал настолько взаимосвязанным, что возможной стала поистине глобальная пандемия. Незадолго до окончания Первой мировой войны по шести континентам и даже отдаленным тихоокеанским островам распространился губительный штамм гриппа (называемого испанским гриппом, или испанкой). Заболело не менее трети мирового населения, и от 3 до 6 % умерло от болезни[337]. Жертв было больше, чем в Первой мировой войне, а возможно, и в обеих мировых войнах.

И все же даже такие события не становятся угрозой долгосрочному потенциалу человечества[338]. Во время страшных эпидемий бубонной чумы цивилизация в затронутых регионах пошатнулась, но затем восстановилась. В отдельных областях уровень смертности доходил до 25–50 %, но этого было недостаточно, чтобы уничтожить цивилизацию на всем континенте. Чума изменила судьбы империй и, возможно, существенно повернула ход истории, но тем не менее это дает нам основание верить, что человеческая цивилизация, вероятно, сможет выжить в будущих катастрофах с подобным количеством жертв, даже если их масштабы будут глобальными.

Как ни странно, пандемия испанки 1918 года оказала лишь незначительное очевидное влияние на мировое развитие, хотя и имела глобальный охват. Похоже, она затерялась на фоне Первой мировой войны, которая, несмотря на меньшее количество жертв, по всей видимости, гораздо сильнее повлияла на ход истории[339].

Не столь очевидно, какие выводы можно сделать о влиянии Колумбова обмена, поскольку достоверных данных у нас мало, а причин изменения ситуации много. Эпидемии явно сыграли свою роль в региональном коллапсе цивилизации, но сложно сказать, случился ли бы он, если бы болезни не сопровождались жестокостью колонизаторов и имперских властей.

Самый весомый аргумент, говорящий об отсутствии экзистенциального риска, сопряженного с естественными пандемиями, – это анализ палеонтологической летописи, проведенный в третьей главе. Вековой риск вымирания от естественных причин не может быть больше 0,1 %, поскольку другие значения не соответствуют данным о том, как долго существует человек и подобные виды. Но этот аргумент работает лишь в том случае, если риск для человечества сегодня не превышает долгосрочное среднее. С большинством рисков ситуация именно такова, но только не с риском пандемии. Своими действиями мы сильно усугубили его: пандемии теперь более вероятны, а причиняемый ими ущерб может быть значительно сильнее. Таким образом, даже “естественные” пандемии сегодня стоит рассматривать как отчасти антропогенный риск.

Сегодня на планете живет в тысячу раз больше людей, чем на протяжении основной части человеческой истории, поэтому возможностей для возникновения новых болезней человека стало существенно больше[340]. Мы ведем сельское хозяйство так, что огромное количество животных живет в нездоровой среде в непосредственной близости от людей. Это повышает риск, поскольку многие серьезные болезни сначала возникают у животных и лишь потом передаются человеку. Примеры тому: ВИЧ (шимпанзе), эбола (летучие мыши), SARS (вероятно, летучие мыши) и грипп (обычно свиньи или птицы)[341]. Данные свидетельствуют, что болезни передаются людям от животных все быстрее[342].

Современная цивилизация тоже, вероятно, облегчает распространение пандемии. Более высокая плотность населения в крупных городах повышает количество человек, которых может заразить каждый из нас. Скоростной дальнемагистральный транспорт значительно увеличивает расстояния, на которые распространяются патогены, и делает людей ближе друг к другу. Кроме того, мы уже не поделены на изолированные группы, как на протяжении большей части из последних 10 тысяч лет[343]. В совокупности все перечисленное дает основания предположить, что нам следует ожидать новых пандемий, которые будут распространяться быстрее и охватывать бо́льшую долю населения Земли.

Впрочем, изменив мир, мы среди прочего стали более защищенными. У нас более здоровое население, мы поддерживаем более высокий уровень санитарии и гигиены, пользуемся услугами профилактической и лечебной медицины, а также больше знаем о болезнях. Важнее всего, пожалуй, что у нас есть государственные органы здравоохранения, которые обеспечат глобальную коммуникацию и кооперацию в случае новых эпидемий. Такая защита имеет свои плюсы, ведь в последнее столетие мы наблюдаем значительное снижение распространения эндемических инфекций (хотя нельзя сказать наверняка, что с пандемиями ситуация будет развиваться так же). Наконец, мы расселились в местах и средах, где прежде не жили никакие млекопитающие. Это обеспечивает нам дополнительную защиту от вымирания, поскольку угрожающий нам патоген должен прекрасно чувствовать себя в самой разной среде и уметь добираться до самых изолированных популяций, таких как неконтактные племена, антарктические исследователи и экипажи атомных подводных лодок[344].

Сложно сказать, каким образом эти совокупные эффекты влияют на экзистенциальный риск от пандемий – выше он теперь или ниже? Эта неопределенность не сулит нам ничего хорошего: раньше мы имели весомый аргумент в пользу того, что риск ничтожен, но теперь у нас его нет. Обратите, однако, внимание, что нас интересует не только направление изменений, но и их масштаб. Если взять палеонтологическую летопись как свидетельство, что вековой риск составлял менее 1 к 2000, то, чтобы достичь коэффициента в 1 % на столетие, риск пандемии должен возрасти как минимум в 20 раз. Это кажется маловероятным. На мой взгляд, палеонтологическая летопись по-прежнему служит весомым доводом в поддержку того, что высокого риска вымирания от “естественной” пандемии нет. Следовательно, сохраняющийся экзистенциальный риск по большей части сопряжен с угрозой необратимого коллапса цивилизации, который произойдет, если начнется серьезная пандемия, способная уничтожить цивилизацию по всему миру, а восстановить цивилизацию окажется слишком сложно или же человечество потерпит неудачу при попытке ее возродить.

Но человечество может сыграть и гораздо более важную роль. Мы рассмотрели, как своими действиями косвенно способствуем возникновению и распространению эпидемий. Но что происходит в тех случаях, когда мы непосредственно влияем на процесс, намеренно используя, совершенствуя или создавая патогены?

Мы лишь недавно изучили патогены и получили над ними контроль. Всего двести лет назад мы вообще не понимали, что вызывает эпидемии: на Западе господствовала теория, что болезнь распространяет какой-то газ. Всего за два столетия мы выяснили, что на самом деле возбудителями болезни выступают многочисленные микроскопические организмы, научились выращивать их в лаборатории, модифицировать их характеристики, секвенировать их геномы, внедрять в них новые гены и создавать целые функциональные вирусы на основе их записанного кода.

Этот прогресс продолжается стремительными темпами. В последние десять лет произошли огромные качественные прорывы, например началось применение CRISPR для эффективной вставки новых генетических последовательностей в геном и использование генных драйвов для эффективной замены популяций естественных организмов в природе их генетически модифицированными версиями[345]. Различные показатели позволяют сказать, что этот прогресс ускоряется: стоимость секвенирования генома с 2007 года упала в 10 тысяч раз, а количество статей на соответствующие темы и объем венчурных инвестиций стремительно растут[346]. Вряд ли этот прогресс в биотехнологиях скоро сойдет на нет: на его пути не видно непреодолимых препятствий, и никакие фундаментальные законы не сдерживают его дальнейшее развитие.

Здесь прошлое почти никак нас не успокаивает. Прикладываются все большие усилия, чтобы превзойти природные способности, а потому исторические данные тут неприменимы. Только оптимист мог бы предположить, что на этой неизведанной территории нас подстерегают лишь уже известные опасности.

Для начала отбросим риски, сопряженные со злым умыслом, и рассмотрим лишь те, что могут возникнуть при проведении исследований из лучших побуждений. Большинство научных и медицинских исследований сопряжено с ничтожным риском причинения ущерба в интересующих нас масштабах. Есть, однако, небольшой процент исследований, в которых применяются живые патогены тех типов, что способны угрожать всему миру. К ним относятся микроорганизмы, вызывающие испанку, оспу, SARS и грипп H_5N_1. В небольшой части этих исследований создаются новые штаммы этих патогенов, представляющие еще большую опасность, чем те, что встречаются в природе: с более высокой заразностью, летальностью или устойчивостью к вакцинации или лечению.

В 2012 году голландский вирусолог Рон Фушье опубликовал подробности эксперимента по повышению вирулентности недавно появившегося штамма птичьего гриппа H_5N_1[347]. Этот штамм был чрезвычайно смертоносен и убил, по оценкам специалистов, 60 % заразившихся им человек – гораздо больше, чем испанка[348]. И все же его неспособность передаваться от человека к человеку не допустила развития пандемии. Фушье хотел выяснить, может ли H_5N_1 естественным образом обрести эту способность (и если да, то как). Он пропустил вирус через десять хорьков, которых обычно используют в качестве моделей для изучения влияния гриппа на человека. Когда болезнью заразился последний хорек, его штамм H_5N_1 обрел способность передаваться непосредственно от одного млекопитающего к другому.

Работа Фушье вызвала ожесточенные споры. Основные вопросы вызывала информация, которая в ней раскрывалась. Национальный научно-консультативный совет США по вопросам биологической безопасности постановил, что перед публикацией из статьи необходимо удалить некоторые технические подробности, чтобы не дать возможность злоумышленникам спровоцировать эпидемию. Голландские власти заявили, что статья нарушает европейский закон об экспорте информации, полезной для разработки биологического оружия. Но меня беспокоит не сама возможность злоупотребления данными из статьи. Исследование Фушье дает прекрасный пример того, как ученые из благих побуждений повышают разрушительные способности патогенов, которые могут вызвать глобальную катастрофу. И это не единственный подобный случай. В том же году похожий эксперимент был проведен в США[349].

Разумеется, такие эксперименты проводятся в защищенных лабораториях, где соблюдаются строгие меры безопасности. Крайне маловероятно, чтобы какой-нибудь усовершенствованный патоген вырвался на свободу. Но насколько маловероятно? К несчастью, данных у нас немного из-за отсутствия прозрачности в вопросе о частоте чрезвычайных происшествий и утечек[350]. Это не позволяет обществу принимать взвешенные решения, сопоставляя риски и выгоды подобных исследований, и ограничивает способность лабораторий учиться на чужих ошибках. Нам необходимо наладить последовательное и прозрачное информирование о чрезвычайных происшествиях в соответствии с передовыми практиками других секторов науки[351]. И еще необходимо ввести серьезную ответственность за превышение прогнозируемого количества происшествий и утечек.

Но даже имеющиеся у нас фрагментарные свидетельства говорят о достаточном числе подтвержденных случаев, чтобы стало очевидно, что количество утечек опасно велико (см. врезку “Серьезные утечки из лабораторий”)[352]. Ни одна из этих задокументированных утечек не представляла непосредственного риска экзистенциальной катастрофы, но все же они показывают, что охрана чрезвычайно опасных патогенов отлажена слабо и остается неудовлетворительной.

Так обстоит дело даже на высшем уровне биологической безопасности (BSL-4). В 2001 году в Великобритании вспыхнула опустошительная эпидемия ящура у скота. В попытке сдержать ее распространение было убито шесть миллионов животных, и экономический ущерб составил восемь миллиардов фунтов. Новая вспышка произошла в 2007 году, и на этот раз удалось установить ее происхождение из лаборатории, в которой изучалась болезнь. Возбудитель ящура считался патогеном высшей группы и требовал высшего уровня биологической безопасности. И все же вирус утек через неисправную трубу и просочился в почвенные воды на территории лаборатории. После расследования лаборатории разрешили продолжить работу, и всего две недели спустя произошла новая утечка[353]. На мой взгляд, это показывает, что даже требований BSL-4 недостаточно для работы с патогенами, способными вызвать глобальную пандемию масштабов эпидемии испанки и хуже, особенно если исследования предполагают повышение их вирулентности (а чрезвычайно опасный эксперимент по повышению вирулентности H_5N_1 проводился даже не в лаборатории уровня BSL-4)[354]. С момента последней публично признанной утечки из лаборатории уровня BSL-4 прошло 13 лет, и это небольшой срок. Неважно, в чем причина: в неадекватных стандартах, в инспекциях, в специфике работы или в штрафах. Важно, что результаты в этой сфере оставляют желать лучшего, а недостаток прозрачности и отсутствие ответственности лишь усугубляют ситуацию. Если лаборатории уровня BSL-4 останутся такими, как сейчас, рано или поздно из них ускользнет патоген, способный вызвать пандемию.

Серьезные утечки из лабораторий

1971: оспа

В советской лаборатории по разработке биологического оружия проводили эксперименты с боевым штаммом оспы на острове в Аральском море. При полевых испытаниях им случайно заразились люди на находившемся неподалеку судне, которые и принесли болезнь на берег. В ходе этой вспышки десять человек заразилось и трое умерло, после чего ее удалось подавить всеобщим карантином и вакцинацией[355].

1978: оспа

В 1967 году от оспы ежегодно умирало более миллиона человек, но к 1977 году ценой героических усилий по всему миру это число удалось свести к нулю и человечество избавилось от этой древней скверны. И все же год спустя она восстала из мертвых: в результате утечки из британской лаборатории один человек умер, а еще один заболел, прежде чем власти сумели подавить вспышку[356].

1979: сибирская язва

Сотрудники лаборатории по разработке биологического оружия в одном из крупнейших городов СССР, Свердловске, случайно выпустили большое количество боевого вируса сибирской язвы, сняв воздушный фильтр для прочистки. По официальным данным, жертвами стали 66 человек[357].

1995: кроличий калицивирус

Австралийские ученые проводили полевое испытание нового вируса для контроля над популяцией диких кроликов. Вирус выпустили на маленьком острове, однако он вышел из карантина, добрался до континента и случайно убил 30 млн кроликов всего за несколько недель[358].

2015: сибирская язва

Испытательный полигон Дагвэй был открыт американской армией в 1942 году для работы над химическим и биологическим оружием. В 2015 году он случайно разослал образцы, содержащие живые споры сибирской язвы, в 192 лаборатории в восьми странах, где ожидали получения деактивированных спор[359].

* * *

Помимо угрозы чрезвычайного происшествия, существует и опасность намеренного злоупотребления патогенами. История знает много страшных примеров использования болезней как оружия. Из документов, датируемых 1320 годом до нашей эры, нам известно, как во время войны в Малой Азии через границу перегнали больных овец, чтобы заразить противника туляремией[360]. В рассказе об осаде Каффы, составленном во время событий, утверждается, что черная смерть пришла в Европу, когда монгольская армия начала катапультировать тела умерших от чумы за стены города. Неясно, действительно ли было именно так, и вполне возможно, что черная смерть в любом случае проложила бы себе дорогу в Европу. И все же нельзя исключать, что самое смертоносное событие в истории планеты (если судить по доле умерших в человеческой популяции) стало следствием применения биологического оружия[361].

Одно из первых недвусмысленных свидетельств о применении биологического оружия оставили британцы, которые в 1763 году вели войну в Канаде. Главнокомандующий британскими войсками в Северной Америке Джеффри Амхерст написал в форт, где случилась вспышка оспы: “Нельзя ли устроить так, чтобы распространить оспу среди недружественных индейских племен? В нашем положении следует идти на любые уловки, чтобы уменьшать их численность”. О том же подумал и гарнизон форта, который взял инициативу в свои руки. Солдаты разослали зараженные предметы, задокументировали процесс и даже потребовали официального возмещения расходов, чтобы покрыть стоимость использованных одеял и носовых платков[362].

Если армии прошлого мало знали о болезнях и использовали биологическое оружие от случая к случаю, то наши знания позволили современным государствам совершенствовать то, что дала нам природа. Известно, что в XX веке программы по разработке биологического оружия велись в пятнадцати странах, включая США, Великобританию и Францию[363].

Самая масштабная программа была развернута в СССР. На пике в ней было задействовано более дюжины секретных лабораторий, где работали девять тысяч ученых, которые создавали боевые штаммы таких болезней, как чума и оспа, сибирская язва и туляремия. Ученые пытались повысить заразность, летальность и сопротивляемость болезней вакцинации и лечению. Они создавали системы для распространения патогенов среди противников и формировали запасы, куда, по некоторым данным, входило более 20 тонн оспы и чумы. В программе не раз случались чрезвычайные происшествия, в том числе летальные вспышки оспы и сибирской язвы (см. врезку)[364]. Хотя ничто не свидетельствует о намеренных попытках создать патоген, который угрожал бы всему человечеству, логика сдерживания или взаимно гарантированного уничтожения могла подтолкнуть сверхдержавы и страны-изгои в этом направлении.

Хорошая новость в том, что, несмотря на наши заигрывания с биологическим оружием, количество жертв от несчастных случаев и его намеренного применения остается относительно небольшим (если считать черную смерть пандемией естественного происхождения)[365]. Подтвержденное число жертв биологического оружия в истории ничтожно в сравнении с количеством жертв естественных пандемий за тот же период времени[366]. Неясно, почему это именно так. Одна причина, возможно, состоит в том, что биологическое оружие ненадежно и часто причиняет вред не только противнику, а потому государства предпочитают не делать на него ставку. Вторая, вероятно, связана с тем, что из-за негласных знаний и операционных барьеров применение биологического оружия оказывается гораздо более проблематичным, чем кажется на первый взгляд[367].

Но ответ, вполне возможно, в том, что у нас просто слишком мало данных. Складывается впечатление, что вспышки болезней, военные потери и террористические атаки подчиняются степенному закону распределения. В отличие от знакомого нам “нормального” распределения, при котором величины концентрируются вокруг центрального значения, распределения по степенному закону имеют “тяжелый хвост” все более значимых событий, где часто оказываются события совершенно разных масштабов, причем одни могут быть в тысячи и миллионы раз масштабнее других. Распределения потерь в результате войн и терроризма, как правило, идут по степенному закону и имеют особенно тяжелые хвосты, то есть большинство жертв приходится на несколько крупнейших событий. Например, основная масса военных потерь в последние сто лет приходится на долю двух мировых войн, а основная масса американцев, павших жертвами терроризма, погибла в терактах 11 сентября 2001 года[368]. Когда события распределяются таким образом, их средний масштаб до настоящего момента систематически занижает ожидаемый масштаб грядущих событий, даже если базовый риск остается неизменным[369].

А он не остается неизменным. При попытках обращения к историческим данным не учитываются стремительные изменения в сфере биотехнологий. Беспокойство у нас должно вызывать не биологическое оружие XX века, а его усовершенствования на протяжении последующей сотни лет. Сто лет назад мы только что открыли вирусы и еще не открыли ДНК. Теперь мы можем конструировать ДНК вирусов и воскрешать вирусы прошлого на основе их генетических последовательностей. Где мы будем через сто лет?

Одна из самых замечательных тенденций в сфере биотехнологий – их стремительная демократизация: новейшие техники все быстрее становятся доступными студентам и любителям. Когда происходит очередной прорыв, пул людей, обладающих талантом, подготовкой, ресурсами и терпением для того, чтобы повторить успех, стремительно расширяется: сначала в него входит горстка лучших биологов мира, затем к ним добавляются обладатели докторской степени в соответствующей сфере, и наконец к ним присоединяются все, кто изучал биологию в университете.

Проект “Геном человека” стал крупнейшим в истории совместным проектом в сфере биологии. Чтобы выделить полную последовательность ДНК генома человека, понадобилось 13 лет и 500 млн долларов. Всего 15 лет спустя геном можно секвенировать за час, потратив менее 1000 долларов[370]. Обратный процесс тоже стал гораздо проще: онлайн-сервисы по синтезу ДНК позволяют кому угодно загрузить какую угодно последовательность ДНК, чтобы ее сконструировали и отправили на его адрес. Стоимость этой услуги по-прежнему высока, однако за последние двадцать лет она снизилась в тысячу раз и продолжает падать[371]. Первое в истории применение CRISPR и генного драйва стало биотехнологическим прорывом десятилетия, но всего два года спустя каждую из этих технологий уже успешно применяли талантливые студенты, участвующие в научных состязаниях[372].

Такая демократизация обещает дать толчок к расцвету предпринимательства в сфере биотехнологий. Однако демократизация предполагает и расползание биотехнологий, а злоупотребление ими может приводить к летальным исходам. По мере расширения пула людей, имеющих доступ к определенным технологиям, растет и шанс, что среди них окажутся злоумышленники.

К счастью, людей, желающих сеять разрушения по всему миру, немного. Но они существуют. Пожалуй, лучшим примером служит японская секта “Аум синрикё”, которая действовала в 1984–1995 годах и стремилась уничтожить человечество. В секту входило несколько тысяч человек, включая специалистов по химии и биологии. И они продемонстрировали, что их идеи не были лишь мизантропическими помыслами. Они совершили несколько смертоносных терактов с использованием VX-газа и зарина, в результате которых погибли 22 человека и пострадали тысячи[373]. Они пытались создать боевой штамм сибирской язвы, но успеха в этом не добились. Что происходит, когда круг людей, способных спровоцировать глобальную пандемию, становится достаточно широк и включает членов такой группы? Или членов террористической организации? Или представителей страны-изгоя, которые могут попытаться создать оружие, способное уничтожить все живое, и использовать его в целях грабежа или устрашения?

В связи с этим биологический риск в грядущие десятилетия, скорее всего, будет главным образом связан с нашими технологиями – и это будет риск злоупотребления ими со стороны отдельных государств или небольших групп. Но это не тот случай, когда мир пребывает в блаженном неведении о рисках. Бертран Рассел еще в 1955 году написал Эйнштейну об опасности вымирания в результате применения биологического оружия[374]. В 1969 году о такой возможности заявил американский нобелевский лауреат по медицине Джошуа Ледерберг:

Как ученый, я глубоко озабочен тем, что США и другие страны продолжают разрабатывать биологическое оружие. Этот процесс ставит под угрозу само будущее человеческой жизни на Земле[375].

Прислушавшись к этим предостережениям, мы уже начали принимать меры на национальном и международном уровне, чтобы защитить человечество. Работа ведется через государственные системы здравоохранения, международные конвенции и саморегуляцию биотехнологических компаний и научного сообщества. Достаточно ли этого?

В сфере медицины и здравоохранения разработан целый арсенал техник для снижения риска вспышки инфекционного заболевания: от гигиенического и санитарного надзора до систем мониторинга заболеваний, а также вакцин и методов лечения. Успехи в этой области, такие как победа над оспой, входят в число величайших достижений человечества. Некоторую защиту от эпидемий искусственного происхождения обеспечивает работа в сфере общественного здравоохранения в глобальном и национальном масштабе, а имеющуюся инфраструктуру можно адаптировать так, чтобы борьба с ними велась эффективнее. И все же этого мало, даже чтобы обеспечить защиту от существующих угроз, тем более что степень защиты в разных регионах различается. Несмотря на свою значимость, общественное здравоохранение по всему миру финансируется недостаточно, и более бедные страны остаются уязвимыми для эпидемий.

Самая знаменитая мера международной защиты – Конвенция о биологическом оружии (КБО), подписанная в 1972 году. Она служит важным символом международного табу на применение такого оружия и служит основой для постоянной международной дискуссии об исходящей от него угрозе. Но было бы ошибкой полагать, что ей удалось полностью запретить биологическое оружие[376]. На пути к исполнению этой цели стоят две главных преграды.

Во-первых, серьезная нехватка финансирования. На благо глобальной конвенции по защите человечества трудятся всего четыре человека, а бюджет всего предприятия меньше, чем у среднего “Макдональдса”[377].

Во-вторых, в отличие от других договоров о контроле над вооружениями (такими как соглашения о ядерном и химическом оружии), КБО не предусматривает никаких методов проверки того, как исполняются ее положения[378]. Масштабная советская программа по разработке биологического оружия, в рамках которой происходили смертоносные утечки вирусов сибирской язвы и оспы, продолжалась почти двадцать лет после того, как СССР подписал КБО, а это доказывает, что конвенция не положила конец исследованиям биологического оружия[379]. И нарушителем был не только СССР. По завершении эпохи апартеида ЮАР призналась в разработке биологического оружия в нарушение условий КБО[380]. После войны в Персидском заливе на несоблюдении конвенции попался Ирак[381]. В момент написания этой книги США заявляют, что у них есть основания подозревать несколько стран в продолжающейся разработке биологического оружия вопреки условиям КБО[382]. Израиль вообще отказался подписать конвенцию[383]. Кроме того, КБО плохо защищает от действий субъектов, которые не являются государствами.

Биотехнологические компании работают над сдерживанием негативных эффектов демократизации в своей сфере. Так, неограниченный синтез ДНК позволил бы злоумышленникам без особых проблем создавать чрезвычайно смертоносные патогены. Он предоставил бы им возможность получать доступ к ДНК таких контролируемых патогенов, как оспа (геном которой можно найти в интернете), и модифицировать ДНК таким образом, чтобы патоген становился более опасным[384]. В связи с этим многие компании, предоставляющие услуги синтеза, по собственной инициативе внедряют меры для управления этим риском и просматривают поступающие к ним заказы, чтобы выявлять опасные последовательности. Но методы скрининга несовершенны, а проверить удается лишь около 80 % заказов[385]. Этот процесс можно отладить гораздо лучше, а скрининг очень желательно сделать обязательным. Проблемы лишь усугубятся, когда появятся настольные аппараты для синтеза ДНК, поскольку придется внедрять защиту, обеспечивающую скрининг всех конструируемых последовательностей на уровне программного или аппаратного обеспечения, чтобы избежать злоупотреблений[386].

Стоит призвать и научное сообщество к более осторожному обращению с биологическими рисками. Многие опасные подвижки, которыми могут воспользоваться страны и небольшие группы, были сделаны в сфере открытой науки (см. врезку “Информационные угрозы”). Мы убедились, что наука сопряжена со значительным риском чрезвычайных происшествий. Научное сообщество пытается регулировать опасные исследования, но успехи в этом направлении остаются скромными. Это вызывает огромные трудности по целому ряду причин: очень сложно определить, где следует проводить черту; нет центрального органа, который мог бы унифицировать практику таких исследований; господствует культура открытости и свобода выбора темы для исследования; наука развивается гораздо быстрее, чем совершенствуются методы ее регулирования. Возможно, научное сообщество сумеет ответить на эти вызовы и наладить управление глобальными рисками, но для этого придется осознанно смириться с серьезными изменениями в культуре и принципах регулирования науки – например, относиться к безопасности в сфере биотехнологий примерно так же, как в сфере ядерной энергетики. И это осознание должно прийти к научному сообществу до того, как произойдет катастрофа.

Информационные угрозы

Из лабораторий утекают не только патогены. Страшнее всего не утечки микробов, а утечки данных, то есть не биологическая, а информационная угроза[387]. Она может принимать форму опасных данных, которые оказываются в открытом доступе, например при публикации геномов оспы и испанки. Это могут быть и опасные идеи, такие как обнародованные методы воскрешения оспы и испанки на основе их геномов (что перечеркнет все прошлые попытки ограничить физический доступ к ним). Оказавшись в открытом доступе, такая информация распространяется не хуже любого вируса и столь же яростно сопротивляется уничтожению.

Если лаборатория уровня BSL-4 устроена так, чтобы не допускать утечек микробов, то в научной среде идеями принято делиться. Научная работа зиждется на принципе открытости, а потому культура и правила, необходимые для предотвращения распространения опасной информации, приживаются плохо. Особенно если граница между в конечном счете полезным и слишком опасным настолько размыта и спорна.

В ученых поддерживают стремление думать самостоятельно и бросать вызов властям. Но когда каждый сам определяет, перевешивают ли выгоды от публикации возникающие издержки, возникает предрасположенность к риску, называемая проклятием односторонности[388]. Дело в том, что, даже если подавляющее большинство ученых полагает, что опасность перевешивает пользу, достаточно одной чрезмерно оптимистичной оценки, чтобы информация оказалась обнародованной[389]. Вопреки принятой в научном мире практике решение за все сообщество принимает единственный отщепенец.

Как только информация обнародована, предпринимать что-либо уже поздно. Если попытаться сдержать распространение раскрытой информации или дискредитировать того, кто ее опубликовал, это привлечет к ней больше внимания. Информация о том, на что обращают внимание бдительные люди, – отдельный вид информационной опасности. “Аль-Каиду” к биотерроризму подтолкнули предостережения Запада о мощности и простоте биологического оружия[390]. Японская программа по разработке биологического оружия во время Второй мировой войны (когда бубонная чума использовалась в борьбе с Китаем) была непосредственно вдохновлена соглашением о запрете биологического оружия: раз западные державы сочли необходимым запретить его применение, это оружие, должно быть, и правда отличается огромной мощностью[391].

Порой достаточно и знания о возможности чего-либо, ведь в таком случае злоумышленник может уйти в работу с головой, не боясь, что растратит ресурсы зря.

Информационные угрозы имеют особенную важность для биориска, поскольку для него характерно высокое соотношение риска злоупотребления и риска несчастного случая[392]. И они затрагивают не только биологов. Изучая текущие уязвимости общества и опасности новейших техник, сообщество специалистов по биологической безопасности также раскрывает опасную информацию (о чем я должен прекрасно помнить, когда пишу этот раздел)[393]. Это еще сильнее усложняет задачу тем, кто пытается нас защитить.

Неконтролируемый искусственный интеллект

Летом 1956 года небольшая группа математиков и программистов собралась в Дартмутском колледже, чтобы приступить к грандиозному проекту по разработке разумных машин. Они изучали многие аспекты познания, включая логическое мышление, креативность, речь, принятие решений и обучение. Их вопросы и установки в итоге определили облик зарождающейся сферы искусственного интеллекта (ИИ). Свою конечную цель они видели в том, чтобы создать машину, чей интеллект мог бы сравниться с человеческим[394].

Несколько десятилетий спустя сфера ИИ упрочила свои позиции, но умерила амбиции. Наблюдаются серьезные успехи в логике, мышлении и играх, но в некоторых других областях прогресса нет вовсе. К 1980-м годам исследователи начали понимать эту закономерность успехов и провалов. Как ни странно, с задачами, выполнение которых мы считаем вершиной человеческого интеллекта (например, математическим анализом и игрой в шахматы), компьютеры справляются гораздо легче, чем с задачами, которые даются нам практически без труда (например, узнать кошку, понять простое предложение или поднять яйцо). В связи с этим, хотя в одних сферах ИИ значительно превосходил человеческие способности, в других он уступал даже двухлетнему ребенку[395]. Из-за невозможности добиться всестороннего прогресса многие исследователи ИИ отказались от изначальных целей по созданию общего интеллекта и стали ориентироваться на разработку специализированных методов для решения конкретных задач. Задачи более амбициозные списали на юношеский задор первооткрывателей в незрелой области исследований.

Но маятник начал обратный ход. С первых дней исследования ИИ ученые стремились создать системы, способные обучаться новым вещам без перепрограммирования. Одним из первых подходов к машинному обучению стало конструирование искусственных нейронных сетей, напоминающих строение человеческого мозга. В последнее десятилетие этот метод наконец начал развиваться. Их структура и принципы обучения стали технически совершеннее, базы данных – больше, а вычислительная мощность – выше, и это в совокупности позволило нам обучать гораздо более крупные и глубокие сети, чем когда-либо ранее[396].

Такое глубокое обучение дает сетям способность усваивать тонкие идеи и проводить различия. Теперь они не только в состоянии узнать кошку, но и лучше человека справляются с распознаванием разных кошачьих пород[397]. Они лучше нас узнают людей в лицо и различают идентичных близнецов[398].

И мы научились применять эти способности не только для распознавания и классификации. Системы глубокого обучения могут переводить с языка на язык почти на уровне профессионального переводчика. Они могут создавать изображения людей и животных с фотографической точностью. Могут говорить голосами людей, которых послушали всего несколько минут. И могут освоить точное непрерывное управление, например научиться водить машину или собирать конструктор лего с помощью роборуки[399].

Но, пожалуй, главным предвестником грядущего служит их способность обучаться играм. Игры занимали центральное положение в сфере ИИ со времени Дартмутской конференции. В результате непрерывного поступательного прогресса ИИ, который в 1957 году играл в шахматы на любительском уровне, в 1997 году вышел на сверхчеловеческий уровень, а затем, по сути, пошел дальше[400]. Для этого потребовался огромный объем специальных человеческих знаний о шахматной стратегии.

В 2017 году в шахматное дело вступило глубокое обучение, которое показало впечатляющие результаты. Команда исследователей из ИИ-компании DeepMind создала AlphaZero – основанную на нейронной сети систему, которая научилась играть в шахматы с нуля. Она прошла путь от новичка до гроссмейстера всего за четыре часа[401]. Потратив меньше времени, чем у профессионала уходит на две партии, она приобрела стратегическое знание, на овладение которым у людей ушли века, и стала играть лучше, чем самые способные люди и чем традиционные программы. К огромному удовольствию шахматистов, она играла не в скучном методическом стиле, который ассоциируют с компьютерными шахматами, а выбирала нестандартные и смелые ходы, напоминающие о романтической эпохе в истории этой игры[402].

Но что самое главное – AlphaZero умела не только играть в шахматы. Тот же самый алгоритм с нуля научился играть в го и за восемь часов значительно превзошел способности любого человека. Ведущие мировые игроки в го привыкли считать, что играют почти идеально, и потому разгромное поражение стало для них неожиданностью[403]. Действующий чемпион мира Кэ Цзе сказал: “Человечество потратило тысячи лет на совершенствование своей тактики, но теперь компьютеры говорят нам, что мы заблуждались… Я бы даже сказал, что никто из людей пока и близко не подобрался к истине го”[404].

Именно общий характер передового ИИ и производит на нас самое сильное впечатление, возрождая у исследователей амбиции догнать и превзойти человеческий интеллект по всем параметрам. Такой подход иногда называют созданием общего искусственного интеллекта (ОИИ), чтобы не путать его с более узкими подходами, господствующими в отрасли. Хотя нестареющие игры в шахматы и го лучше всего демонстрируют великолепие глубокого обучения, его размах стал очевиден при работе с видеоиграми Atari 1970-х годов. В 2015 году исследователи разработали алгоритм, способный научиться играть в десятки совершенно разных игр Atari гораздо лучше, чем человек[405]. В отличие от систем для шахмат и го, которые отталкиваются от символического представления игральной доски, системы для Atari обучались играм, ориентируясь непосредственно на счет и на пиксели на экране. Они доказывают возможность создания систем общего искусственного интеллекта, поскольку учатся управлять миром на основе необработанных визуальных данных и достигают своих целей во множестве разнообразных сред.

Этот рывок вперед за счет применения глубокого обучения вселяет в нас огромный оптимизм относительно того, что станет возможно в недалеком будущем. Стремительно растет и число исследователей ИИ, и объем венчурного финансирования, поступающий в отрасль[406]. Предприниматели стараются реализовать на практике каждый новый прорыв, от систем синхронного перевода, личных помощников и беспилотных автомобилей до изобретений, внушающих бо́льшую тревогу, таких как усовершенствованные системы наблюдения и смертоносное автономное вооружение. Настало время больших надежд и огромных этических трудностей. Высказываются серьезные опасения о том, что ИИ укореняет социальную дискриминацию, вызывает массовую безработицу, поддерживает слежку с репрессивными целями и нарушает принципы ведения войны. О каждом из этих опасений можно написать отдельную главу. Но в этой книге рассматриваются экзистенциальные риски, с которыми сталкивается человечество. Может ли развитие ИИ представлять риск такого огромного масштаба?

Рисунок 5.1. Показатели развития ИИ и уровня интереса к нему. Лица демонстрируют недавний стремительный прогресс в создании реалистических изображений “вымышленных” людей. Графики показывают долгосрочный прогресс шахматного ИИ, который в конце концов превзошел лучших гроссмейстеров (по рейтингу Эло), и недавний рост научной активности в отрасли, оцениваемой по числу статей, размещенных в arXiv, и посещаемости конференций[407].

С наибольшей вероятностью экзистенциальный риск возникнет в том случае, если исследователям ИИ удастся реализовать свои великие амбиции по созданию систем общего искусственного интеллекта, способности которых превзойдут человеческие. Но стоит ли этого ожидать, а если да, то когда именно? В 2016 году был проведен обстоятельный опрос, в котором приняло участие более 300 ведущих исследователей машинного обучения[408]. Их спросили, когда система ИИ “сможет выполнять любую задачу лучше человека и при меньших затратах”, и они оценили вероятность того, что это случится к 2061 году, в среднем в 50 %, а того, что это случится уже к 2025 году, – в 10 %[409].

Эти данные следует интерпретировать с осторожностью. Это не столько оценка того, когда будет создан ОИИ, сколько ответ на вопрос, что́ специалисты считают вероятным, – и согласия между экспертами нет. Тем не менее очевидно, что экспертное сообщество в целом не считает ОИИ недостижимой мечтой, а полагает, что он может появиться в ближайшее десятилетие и скорее появится, чем нет, в ближайшее столетие. Возьмем это за ориентир при оценке рисков и рассмотрим, что случится, когда будет создан ОИИ[410].

Человечество сегодня само вершит свою судьбу. Мы можем выбирать свое будущее. Разумеется, у каждого из нас свое представление об идеальном будущем и многим важнее личные дела, чем стремление к идеалу. Но если бы этого захотело достаточное число людей, мы могли бы выбрать любой из бесчисленных вариантов возможного будущего. У шимпанзе такого выбора нет. Нет его и у дроздов. И у любого другого из земных видов. Как мы узнали из первой главы, наше уникальное положение в мире объясняется уникальными особенностями нашей психики. Непревзойденный интеллект наделил нас непревзойденной силой, а следовательно, вверил нам контроль над своей судьбой.

Что случилось бы, если бы в текущем столетии исследователи создали общий искусственный интеллект, превосходящий человеческие способности почти во всех сферах? Этим актом творения мы положили бы конец эпохе, когда человек был самой разумной сущностью на Земле. Следовательно, если у нас не имеется надежного плана по контролю за ИИ, нам следует ожидать, что мы лишимся своего статуса самого могущественного вида, который сам вершит свою судьбу[411].

Само по себе это, возможно, не дает особых причин для беспокойства. Существует немало способов при хорошем раскладе удержать контроль в своих руках. Так, мы можем попытаться разработать системы, которые неукоснительно подчиняются командам человека. Или системы, которые вольны делать что угодно, но имеют задачи, полностью совпадающие с нашими, а следовательно, строят идеальное будущее не только для себя, но и для нас. К несчастью, немногочисленные исследователи, разрабатывающие подобные планы, обнаружили, что сделать это гораздо сложнее, чем казалось. Именно они и высказывают опасения громче всех.

Чтобы понять причину их беспокойства, стоит тщательнее изучить существующие технологии ИИ и разобраться, почему их сложно настраивать и контролировать. Один из основных подходов к созданию ОИИ подразумевает комбинацию глубокого обучения и обучения с подкреплением, которое появилось раньше. Этот метод предполагает наличие агентов, которые получают вознаграждение (или штраф) за выполнение разных действий в различных обстоятельствах. Например, агент, играющий в Atari, получает вознаграждение, когда набирает очки в игре, а агент, собирающий конструктор лего, может получать вознаграждение, когда детали соединяются друг с другом. Достаточно разумный и опытный агент искусно изменяет свою среду таким образом, чтобы создавать условия для получения высокого вознаграждения.

Комбинация действий и состояний, которые приносят агенту вознаграждение, называется функцией вознаграждения. Ее могут либо задавать разработчики (как в упомянутых выше случаях), либо выводить сам агент. В последнем случае агент, как правило, наблюдает за тем, как задачу выполняет специалист, и логически выводит систему вознаграждений, которая лучше всего объясняет, почему специалист действует именно так, а не иначе. Например, ИИ-агент может научиться управлять дроном, если понаблюдает за тем, как им управляет специалист, а затем выведет функцию вознаграждения, которая наказывает его, если он летает слишком близко к препятствиям, и вознаграждает, если он добирается до пункта назначения.

К сожалению, ни один из этих методов нельзя без труда масштабировать таким образом, чтобы закодировать человеческие ценности в функцию вознаграждения агента. Наши ценности слишком сложны и неочевидны, чтобы описать их вручную[412]. И мы пока даже близко не подошли к тому, чтобы вывести систему ценностей человека во всей ее сложности из наблюдений за его поведением. Даже если бы такое было нам под силу, людей в человеческой общности слишком много и их ценности различаются, меняются со временем, а также не всегда понятны даже им самим. Каждое из этих осложнений ставит глубокие и нерешенные вопросы о том, как обобщать наблюдаемое в единую картину человеческих ценностей[413].

Итак, в ближайшем будущем любая попытка откалибровать ИИ-агент в соответствии с человеческими ценностями позволит нам создать лишь несовершенную копию нашего разума. В функции вознаграждения такого агента будет недоставать важных аспектов того, что нас заботит. При определенных обстоятельствах не совсем верная калибровка агента будет практически безвредной. Но чем умнее ИИ-системы, тем больше у них возможностей менять мир и тем сильнее рассинхронизация. Философия и литература часто предлагают представить себе общества, которые выстроены с учетом важных для нас принципов, но при этом пренебрегают крайне значимыми ценностями или неправильно понимают их. Глядя на результат, мы видим, что подобные неконтролируемые утопии могут привести к катастрофе: пустоте и выхолощенности, как в романе “О дивный новый мир”, или несамостоятельности и бессилию общества из “Со сложенными руками”[414]. Если мы так и не научимся контролировать своих агентов, они будут создавать и поддерживать именно такие миры[415].

И даже это, по сути, хороший расклад. Он предполагает, что создатели системы стараются откалибровать ее с учетом человеческих ценностей. Но стоит ожидать, что найдутся разработчики, которые предпочтут создавать системы, чтобы достигать других целей, например чтобы побеждать в войнах и максимизировать прибыли, при этом мало заботясь об этических ограничениях. И такие системы, возможно, окажутся гораздо более опасными.

Естественным ответом на эти опасения может служить отключение ИИ-систем в момент, когда мы замечаем, что они ведут нас не туда. Но в конце концов даже этот проверенный временем прием может нас подвести, ведь у нас есть все основания полагать, что достаточно умная система станет сопротивляться нашим попыткам ее отключить. И руководствоваться она будет не эмоциональными реакциями вроде страха, негодования и инстинкта самосохранения, а исключительно своей непререкаемой установкой максимизировать вознаграждение: отключение – это своего рода выход из строя, который осложняет получение большого вознаграждения, а потому система настроена так, чтобы его не допускать[416]. Таким образом, для высокоинтеллектуальных систем, главная цель которых – максимизация вознаграждения, инструментальной целью станет выживание.

У них появятся и другие инструментальные цели[417]. Интеллектуальный агент будет также сопротивляться попыткам изменить его функцию вознаграждения, откалибровав ее в соответствии с человеческими ценностями, поскольку сможет спрогнозировать, что в результате это приведет к уменьшению ожидаемого вознаграждения[418]. Агент будет стремиться к получению дополнительных ресурсов – вычислительных, физических, человеческих, – которые позволят ему эффективнее менять среду, чтобы получать более крупное вознаграждение. В конце концов у него появится и стимул забрать у человечества контроль над будущим, поскольку это поможет ему в достижении всех перечисленных инструментальных целей: он получит доступ к огромным ресурсам, не допустив ни отключения, ни изменения своей функции вознаграждения. Поскольку люди предсказуемо захотят скорректировать инструментальные цели агента, это будет мотивировать его к тому, чтобы скрывать эти цели, пока не станет слишком поздно оказывать ему значимое сопротивление[419].

Скептики порой отмечают, что описанное выше возможно лишь в том случае, если будет создана ИИ-система, которая окажется достаточно умна, чтобы захватить контроль над миром, но слишком глупа, чтобы понять, что мы этого не хотим[420]. Но это неверная трактовка сценария. На самом деле при таком раскладе система прекрасно понимает, что ее цели не совпадают с нашими, и именно это подталкивает ее к обману, конфликту и захвату власти. Истинная проблема в том, что исследователи ИИ пока не знают, как создать систему, которая, заметив это несоответствие, обновляет свою систему ценностей, приближая ее к нашей, а не корректирует свои инструментальные цели, чтобы одержать над нами верх[421].

Возможно, найдется способ решить перечисленные проблемы, или найти новые подходы к контролю над ИИ, чтобы снять сразу много вопросов, или переключиться на новые парадигмы создания ОИИ, в рамках которых этих проблем не возникает. Я, безусловно, надеюсь на это и внимательно слежу за прогрессом в этой сфере. Но прогресс пока невелик, и остается немало серьезных нерешенных проблем. При сохранении текущей парадигмы достаточно интеллектуальные агенты в итоге приобретут инструментальные цели, чтобы обмануть и пересилить нас. И если их интеллект будет в значительной степени превосходить наш собственный, не стоит ожидать, что человечество сумеет победить в этой борьбе и сохранить контроль над своим будущим.

Каким образом ИИ-система могла бы захватить власть? Распространено серьезное заблуждение (подпитываемое Голливудом и прессой), что в таком деле не обойтись без роботов. В конце концов, как иначе ИИ сможет действовать в физическом мире? В отсутствие роботизированных манипуляторов система может производить лишь слова, изображения и звуки. Но достаточно немного поразмыслить, чтобы понять, что именно это и нужно для захвата власти. Самыми опасными в истории людьми были вовсе не самые сильные. Гитлер, Сталин и Чингисхан установили абсолютный контроль над огромными территориями, словами убеждая миллионы других людей добиваться побед в необходимых физических столкновениях. Если ИИ-система сможет соблазнять или принуждать людей выполнять физическую работу, роботы ей вовсе не понадобятся[422].

Нельзя сказать, как именно система может захватить контроль. В самых реалистичных сценариях, вероятно, будут фигурировать неочевидные и нехарактерные для человека действия, которые нам не под силу ни предсказать, ни в полной мере осознать. И эти действия могут быть направлены на слабые места нашей цивилизации, которых мы пока не замечаем. Полезно, однако, обратиться к наглядному примеру, чтобы увидеть, где проходит нижняя граница возможного.

Сначала ИИ-система может получить доступ к интернету и спрятать тысячи своих резервных копий в незащищенных компьютерных системах по всему миру, чтобы в случае отказа оригинала эти копии готовы были продолжить работу. Уже к этому моменту уничтожить ИИ станет практически невозможно: только подумайте, какие возникнут политические препятствия, если попытаться очистить все имеющиеся в мире жесткие диски, где могут храниться резервные копии[423].

Затем она сформирует огромный “ботнет” из миллионов незащищенных систем, подключенных к интернету. Это позволит ей значительно повысить свою вычислительную мощность и создать платформу для расширения контроля. Далее она может получить доступ к финансовым ресурсам (взломав банковские аккаунты на этих компьютерах) и человеческим ресурсам (используя шантаж и пропаганду для воздействия на восприимчивых людей или просто оплачивая их услуги украденными деньгами). Таким образом система станет столь же влиятельной, как хорошо обеспеченное преступное подполье, но уничтожить ее будет гораздо сложнее. Ни один из перечисленных шагов не предполагает ничего непостижимого: хакерам и преступникам с интеллектом человеческого уровня уже удавалось провернуть такое, всего лишь используя интернет[424].

Наконец, системе нужно будет получить еще больше власти. Здесь мы уходим в сферу предположений, но правдоподобных вариантов развития событий немало: она может захватить большинство компьютеров в мире и создать миллионы или миллиарды своих взаимодействующих копий; использовать украденную вычислительную мощность, чтобы повысить уровень собственного интеллекта и оставить человека далеко позади; применить свои интеллектуальные способности для разработки новых технологий вооружения и экономических технологий; манипулировать лидерами ведущих мировых держав (шантажируя их или суля им больше власти в будущем); а также заставить подконтрольных ей людей применять оружия массового уничтожения, чтобы покалечить все остальное человечество.

Разумеется, ни одна из существующих ИИ-систем не способна на такое. Но мы пытаемся понять, существуют ли правдоподобные сценарии, в которых контроль захватывает высокоинтеллектуальная система ОИИ. И похоже, что да, существуют. В истории уже были случаи, когда люди, обладающие интеллектом человеческого уровня (Гитлер, Сталин, Чингисхан), сосредотачивали в своих руках не только власть отдельного человека, но и значительную часть мировой власти, поскольку без этого они не могли достичь своих целей[425]. Человечество за время своего существования превратилось из немногочисленного вида, в котором было менее миллиона особей, в вид, способный самостоятельно определять собственное будущее. Нам следует полагать, что такое может произойти и с новыми сущностями, гораздо более интеллектуальными, чем мы сами, особенно если они, по сути, бессмертны, поскольку имеют резервные копии и обладают способностью производить новые копии, пуская на это захваченные деньги и компьютеры.

Такой сценарий необязательно сопряжен с вымиранием человечества. И все же он вполне может обернуться экзистенциальной катастрофой. В этом случае человечество навсегда потеряет контроль над своим будущим. Наше будущее будет зависеть от того, как небольшое число людей настроило компьютерную систему, захватившую контроль. При удачном раскладе это может привести к хорошему или приемлемому исходу, но с той же вероятностью мы окажемся в глубоко порочном или дистопическом будущем, которое уже никогда не сможем изменить[426].

Я рассмотрел сценарий, в котором ИИ-система захватывает контроль над будущим, поскольку считаю, что таков самый правдоподобный экзистенциальный риск, сопряженный с ИИ. Но есть и другие угрозы, и эксперты расходятся во мнениях относительно того, какая из них представляет наибольший экзистенциальный риск. Например, существует риск постепенного вступления в будущее, контролируемое ИИ, где ИИ-системам передается все больший контроль и где будущее человечества все сильнее оптимизируется с оглядкой на нечеловеческие ценности. Есть и риски, сопряженные с намеренным злоупотреблением чрезвычайно мощными системами ИИ.

Даже если эти доводы о наличии риска совсем неверны в деталях, нам следует внимательно следить за разработкой ОИИ, поскольку в ходе нее могут возникнуть и другие, непредвиденные риски. Переход к миру, где люди перестанут быть самыми разумными существами на планете, вполне может привести к величайшему в истории изменению положения человечества во Вселенной. Не стоит удивляться, если события в процессе этого перехода определят наше долгосрочное будущее, изменив его либо в лучшую, либо в худшую сторону.

Изменить наше долгосрочное будущее в лучшую сторону ИИ мог бы, например, обеспечив нам защиту от других экзистенциальных рисков, с которыми мы сталкиваемся. Так, ИИ мог бы дать нам возможность найти способ справиться с основными рисками или выявить новые риски, которые в ином случае стали бы для нас неожиданностью. Кроме того, ИИ мог бы помочь нам сделать наше долгосрочное будущее более светлым, чем если бы ИИ не существовало вовсе. Поэтому мысль о том, что разработка ИИ может представлять экзистенциальный риск, – это не аргумент в пользу отказа от ИИ, а предупреждение, что следует действовать осторожно.

Рассуждения об экзистенциальном риске, сопряженном с ИИ, несомненно, имеют спекулятивный характер. И все же спекулятивные рассуждения о серьезном риске могут быть важнее основательных дискуссий о маловероятном риске, таком как риск столкновения с астероидом. Сейчас очень важно найти способ оценить, в какой степени эти рассуждения спекулятивны, и для начала узнать, что думают об этом риске специалисты, работающие в соответствующей области.

Некоторые исследователи ИИ, такие как профессор Орен Этциони, не стесняясь в выражениях, называют его “в высшей степени маргинальным” и утверждают, что, хотя светила вроде Стивена Хокинга, Илона Маска и Билла Гейтса и проявляют огромную озабоченность по этому поводу, людей, работающих с ИИ, ничего не пугает[427]. Если это действительно так, это дает вескую причину сомневаться в наличии риска. Но достаточно поверхностного взгляда на высказывания ведущих деятелей в сфере ИИ, чтобы понять, что на самом деле ситуация обстоит иначе.

Так, Стюарт Рассел, профессор Калифорнийского университета в Беркли и автор самого популярного и авторитетного учебника по ИИ, настоятельно предостерегает от экзистенциального риска, сопряженного с ОИИ. Он даже основал Центр совместимого с человеком искусственного интеллекта, чтобы заниматься проблемой контроля[428]. В инженерной среде об экзистенциальных опасностях предупреждает Шейн Легг (старший исследователь DeepMind), который также участвует в развитии исследований контроля[429]. Подобные заявления делали и многие другие ведущие деятели сферы с первых дней ИИ до настоящего момента[430].

На самом деле мнения разнятся не столь сильно, как кажется на первый взгляд. Основные аргументы тех, кто склонен занижать риски, таковы: 1) скорее всего, способности ИИ смогут сравниться с человеческими или превзойти их не раньше чем через несколько десятилетий; 2) попытка незамедлительно ввести регулирование в сфере исследований ИИ станет огромной ошибкой. Ни один из этих доводов не оспаривается теми, кто советует проявлять осторожность: они согласны, что до появления ОИИ пройдут не годы, а десятки лет, и обычно рекомендуют исследовать возможности контроля над ИИ, а не вводить регулирование в отрасли. Получается, что их мнения расходятся не столько по вопросу о том, возможно ли появление ОИИ и может ли ОИИ действительно представлять угрозу человечеству, сколько по вопросу о том, стоит ли сегодня беспокоиться о потенциальной экзистенциальной угрозе, которая, возможно, возникнет лишь через несколько десятилетий. На мой взгляд, стоит.

Одной из фундаментальных причин очевидного несовпадения мнений выступает разница в представлении о том, что такое оправданный консерватизм. Хорошей иллюстрацией здесь служит гораздо более ранний случай спекулятивного риска, когда Лео Силард и Энрико Ферми впервые обсуждали возможность создания атомной бомбы: “Ферми полагал, что, следуя консервативным путем, необходимо вовсе отмести такую вероятность, я же считал, что, следуя консервативным путем, стоит признать, что такое действительно может произойти, и принять все меры предосторожности”[431]. В 2015 году я наблюдал такую же динамику на важнейшей конференции о будущем ИИ, состоявшейся в Пуэрто-Рико. Все признавали, что неопределенность и несогласие по вопросу о времени появления ОИИ требуют “консервативной оценки” прогресса, но половина присутствующих понимала под этим термином досадно медленный научный прогресс, а другая половина – досадно быстрое увеличение риска. Я полагаю, что существующая напряженность в дискуссии о том, воспринимать ли всерьез риски, сопряженные с ИИ, во многом объясняется именно несовпадением во взглядах относительно того, что значит делать взвешенные консервативные предположения о будущем прогрессе в сфере ИИ.

Эта конференция в Пуэрто-Рико стала переломным моментом, обозначив обеспокоенность участников экзистенциальным риском, сопряженным с ИИ. Было достигнуто согласие по существу вопроса, и многие участники подписали открытое письмо о необходимости приступить к серьезной работе, чтобы сделать ИИ надежным и полезным[432]. Через два года более крупная конференция состоялась в Асиломаре – там, где в 1975 году прошла знаменитая конференция по генетике, на которой биологи собрались, чтобы заблаговременно разработать принципы регулирования будущих возможностей генной инженерии. Собравшись в Асиломаре в 2017 году, исследователи ИИ приняли Асиломарские принципы разработки искусственного интеллекта, чтобы направлять добросовестное долгосрочное развитие отрасли. В их число вошли и принципы, связанные именно с экзистенциальным риском:

Предостережение о возможностях. В отсутствие консенсуса нам следует избегать сильных допущений относительно высших пределов будущих возможностей ИИ.

Важность. Продвинутый ИИ может повлечь за собой коренное изменение в истории жизни на Земле, поэтому его необходимо разрабатывать и контролировать с соизмеримой осторожностью, привлекая соответствующие ресурсы.

Риски. Риски, сопряженные с ИИ-системами, особенно катастрофические и экзистенциальные, должны предусматриваться заранее и сдерживаться путем приложения усилий, соизмеримых с их ожидаемыми последствиями[433].

Пожалуй, лучшее представление о том, что думают люди, работающие в сфере ИИ, позволяет составить опрос 2016 года, в котором приняли участие ведущие исследователи. Их спросили не только о том, может ли появиться ОИИ и когда именно, но и о рисках: 70 % исследователей согласились с общим доводом Стюарта Рассела о том, почему продвинутый ИИ может представлять риск[434]; 48 % отметили, что обществу следует больше внимания уделять исследованиям безопасности в сфере ИИ (лишь 12 % сочли, что этому следует уделять меньше внимания). Половина респондентов оценила вероятность “чрезвычайно плохого (например, вымирание человечества)” долгосрочного воздействия ИИ не менее чем в 5 %[435]. На мой взгляд, последнее особенно важно: много ли других областей, ведущие исследователи в которых полагают, что с вероятностью один к двадцати конечная цель их работы чрезвычайно плохо повлияет на человечество?

Разумеется, это не доказывает, что риски реальны. Но это дает нам понять, что многие исследователи ИИ всерьез полагают, что ОИИ может появиться в течение 50 лет и что это может обернуться экзистенциальной катастрофой. Многое пока неясно, и сохраняется огромный разброс мнений, но эту позицию никак нельзя считать маргинальной.

Один любопытный аргумент в пользу скептического отношения к риску, сопряженному с ИИ, становится сильнее, а не слабее, по мере того как наличие рисков признает все большее число исследователей. Если исследователи понимают, что разработка ИИ чрезвычайно опасна, зачем им вообще ею заниматься? Не станут же они, зная о последствиях, создавать то, что их уничтожит[436].

Если бы все мы были поистине мудры, бескорыстны и действовали сообща, этот аргумент и правда работал бы. Но в реальном мире люди склонны разрабатывать технологии при первой возможности и разбираться с последствиями позже. Одна из причин этого – разница в наших установках: если даже небольшая доля исследователей не верит в риски (или хочет, чтобы в новом мире у руля стояли машины), именно они сделают решающие шаги. Здесь снова дает о себе знать проклятие односторонности (о котором мы говорили на с. 164). Другая причина – мотивы: даже если бы некоторые исследователи полагали, что риск составляет целых 10 %, они, возможно, все равно пошли бы на него, если бы решили, что цель оправдывает средства. Это может быть рационально с точки зрения их личных интересов, но ужасно для всего мира.

В некоторых подобных случаях в дело может вмешаться государство, которое решит проблемы координации и мотивации в общественных интересах. Однако такие же проблемы координации и мотивации возникают между странами, и нет простых механизмов их решения. Если бы одна страна решила действовать медленно и осторожно, у нее, вероятно, возникли бы опасения, что награда достанется другим. Заключать конвенции в этой сфере чрезвычайно тяжело, поскольку проверять, выполняются ли их положения, еще сложнее, чем в случае с биологическим оружием[437].

Переживем ли мы развитие ИИ, не растеряв свой потенциал, вероятно, зависит от того, успеем ли мы научиться настраивать и контролировать ИИ-системы, прежде чем создадим достаточно мощный интеллект, который будет представлять для нас угрозу. К счастью, исследователи уже работают над множеством важных вопросов, включая повышение безопасности, надежности и объяснимости ИИ. Но по-прежнему лишь малое число людей изучает возможности калибровки ИИ в соответствии с человеческими ценностями. Это новая сфера, в которой предстоит пройти очень долгий путь, если мы хотим обеспечить свою безопасность.

Несмотря на то, что системы, которые существуют сегодня и могут появиться в обозримом будущем, не представляют риска для человечества в целом, нам нельзя терять времени. Отчасти потому, что прогресс может случиться внезапно: благодаря непредсказуемым научным прорывам или стремительному масштабированию первых интеллектуальных систем (например, при их запуске на тысячекратно большем количестве оборудования или в случае, если мы позволим им совершенствовать собственный интеллект)[438]. А отчасти потому, что на должную подготовку к такому эпохальному изменению в человеческих делах может уйти больше пары десятилетий. Или, как сказал один из основателей DeepMind Демис Хассабис,

нƒам нужно использовать время вынужденного бездействия, пока все спокойно, чтобы подготовиться к моменту, когда в грядущие десятилетия события примут серьезный оборот. Надо ценить имеющееся у нас время и использовать его с умом[439].

Дистопические сценарии

Пока мы рассматривали экзистенциальные катастрофы двух типов: вымирание и необратимый коллапс цивилизации. Но ими дело не ограничивается. Как мы помним, экзистенциальная катастрофа – это окончательное уничтожение долгосрочного потенциала человечества, и мы берем это определение в широкой трактовке, включая исходы, при которых небольшой фрагмент потенциала может и уцелеть.

Потеря потенциала предполагает, что мы зайдем в тупик в одном из неудачных вариантов будущего. Мы можем классифицировать экзистенциальные катастрофы по тому, какие аспекты нашего будущего они блокируют. Это может быть мир без людей (вымирание) или мир без цивилизации (необратимый коллапс). Но также будущее может принять форму необратимой дистопии – мира, сохранившего цивилизацию, но застывшего в ужасном состоянии, почти или совсем не представляющем ценности[440].

Этого пока не произошло, но прошлое не слишком нас успокаивает. Дело в том, что такие катастрофы стали возможны лишь с пришествием цивилизации, поэтому интересующий нас период наблюдений гораздо меньше. И есть причина полагать, что риски вырастут со временем, когда мир станет более взаимосвязанным и начнет экспериментировать с новыми технологиями и идеологиями.

Я не стану разбирать эти дистопические сценарии на том же уровне научной детализации, как другие риски, поскольку сценариев много, а наши представления о них весьма ограниченны. Вместо этого я постараюсь сделать первые шаги к тому, чтобы признать существование и проанализировать характер этих катастроф другого типа.

Необратимые дистопии, с которыми мы можем столкнуться, можно разделить на три типа в зависимости от того, хотят ли люди, живущие в них, жить в таких мирах. В некоторых сценариях люди не хотят жить в таком мире, но общество устроено таким образом, что люди практически лишены возможности скоординировать свои усилия и изменить ситуацию. В других сценариях люди хотят жить в таком мире, но они заблуждаются, а мир не идет ни в какое сравнение с тем, чего они могли бы достичь. Есть и промежуточный вариант, когда лишь небольшая группа людей хочет жить в таком мире, но заставляет остальных жить в нем против их воли. Каждой из этих дистопий придется преодолеть определенные сложности, прежде чем они станут по-настоящему необратимыми.

Рисунок 5.2. Расширенная классификация экзистенциальных катастроф по типу исхода, который становится необратимым.

Заметьте, чтобы считаться экзистенциальными катастрофами, эти сценарии не должны предполагать невозможность изменения ситуации и не должны продолжаться миллионы лет. Их определяющая характеристика в том, что переход к соответствующему режиму случился в важный поворотный момент в истории человеческого потенциала, после чего ситуация изменилась к худшему и почти весь наш потенциал построить достойное будущее оказался заблокирован. Можно сказать, что тогда, когда они закончатся (а они рано или поздно закончатся), мы с гораздо большей вероятностью, чем раньше, станем жертвами вымирания или коллапса, чем сможем реализовать свой потенциал. Следовательно, дистопическое общество, просуществовавшее до момента, когда человечество уничтожат внешними силами, будет считаться экзистенциальной катастрофой. Однако, если дистопический исход не имеет такого свойства, а по его завершении у нас сохраняются все шансы на успех, его стоит признать темной эпохой нашей истории, а не истинной экзистенциальной катастрофой.

Лучше всего нам знакома вынужденная дистопия. Подъем экспансионистского тоталитаризма в середине XX века подтолкнул таких интеллектуалов, как Джордж Оруэлл, заговорить о возможности появления тоталитарного государства, которое добьется глобального господства и получит полный контроль над людьми, в результате чего мир окажется в плачевном состоянии[441]. Доказательством того, что такое теоретически возможно, служат режимы Гитлера и Сталина, каждый из которых постепенно превращался в имперскую сверхдержаву, сохраняя предельный контроль над своими гражданами[442]. Неясно, однако, были ли у Гитлера или Сталина амбиции подчинить себе весь мир, а также технические и социальные ресурсы для создания поистине устойчивых режимов[443].

Это может измениться. Технический прогресс дал нам множество новых инструментов, чтобы выявлять и подавлять протест, и есть все основания полагать, что в следующем столетии он продолжится. Особенно важным представляется развитие ИИ, которое позволяет осуществлять обстоятельный автоматизированный мониторинг всего происходящего в общественных местах – физических и виртуальных. Благодаря таким прорывам могут появиться гораздо более устойчивые режимы, чем в прошлом.

В то же время технологии дают людям и новые инструменты, чтобы восставать против власти, такие как интернет и шифрование сообщений. Возможно, баланс сил сохранится, а возможно, сместится в сторону свободы, но есть немалая вероятность, что он сдвинется в сторону усиления контроля над населением, в результате чего появление вынужденных дистопий станет реалистичным сценарием.

Второй тип необратимой дистопии – стабильная цивилизация, которую хотят немногие (если вообще хоть кто-то). Легко понять, как такой исход может стать дистопичным, однако не слишком очевидно, как мы можем к нему прийти или в нем застрять, если большинство людей (или вообще никто) его не хочет[444].

Ответ связан с различными силами, которые воздействуют на все население и могут оказывать влияние на глобальные исходы. К хорошо известным примерам относятся рыночные механизмы, запускающие гонку по нисходящей, мальтузианская демографическая динамика, снижающая среднее качество жизни, и эволюция, которая нацеливает нас на распространение собственных генов вне зависимости от того, как это сказывается на наших ценностях. Эти силы подталкивают человечество к новому балансу, который наконец приведет их в равновесие. Но никто не гарантирует, что этот баланс окажется благоприятным для человека.

Рассмотрим, например, противоречие между личным и общественным благом. В теории игр его изучают с помощью таких “игр”, как дилемма заключенного и трагедия общих ресурсов, где действия индивидов, которые руководствуются личными мотивами, приводят к ужасному исходу для общества. Равновесие Нэша (исход, к которому мы приходим, если руководствуемся личными мотивами) может быть для всех гораздо хуже, чем какой-нибудь другой результат, которого мы могли бы достичь, если бы смогли преодолеть личные интересы.

Самый известный пример – причинение ущерба окружающей среде, например ее загрязнение. Поскольку основная часть издержек загрязнения окружающей среды не ложится на плечи того, кто ее загрязняет, мы можем оказаться в ситуации, где в личных интересах каждого будет продолжать загрязнение несмотря на то, что в результате всем оказывается хуже. Лишь значительный нравственный прогресс и действенные политические инициативы помогли нам вырваться из этого состояния. Мы можем попасть и в другие ловушки, выбраться из которых окажется еще труднее. Это может произойти как на уровне индивидов, так и на уровне групп. Целые страны, идеологические блоки, даже планеты или виды, которые придут на смену Homo sapiens, могут оказаться в ситуации, когда будут поступать в интересах своей группы, но вредить всем группам в целом.

Я не знаю, насколько вероятно, что мы столкнемся с достаточно серьезной (и достаточно неуправляемой) трагедией общих ресурсов такого свойства. Или выродимся под давлением эволюции, или вынуждены будем жить в нищете из-за мальтузианской демографической динамики, или окажемся в другой подобной ситуации. Мне хочется надеяться, что мы сумеем предвидеть такие проблемы заранее и скоординировать свои действия, чтобы найти решение. Но сложно сказать наверняка, что у нас все получится.

Третий сценарий – “желанная дистопия”[445]. Здесь нам проще понять, как всеобщее желание достичь определенного результата может завести нас в тупик, но при этом не столь ясно, почему этот результат окажется дистопичным. Проблема в том, что существует множество привлекательных идей, способных радикально изменить наше будущее, и особенно сильны в этом отношении идеологии и моральные учения, поскольку они прямо говорят нам, какой мир мы должны создавать. В сочетании с техническими и социальными средствами для внушения таких же идей следующему поколению (индоктринация, слежка) это может привести к катастрофе.

История полна примеров, когда огромные пространства оказывались во власти ущербных идеологий и моральных установок. Более того, даже приемлемые нормативные установки часто требуют фиксации, ведь иначе конкурирующие установки могут одержать верх, что (предположительно) приведет к катастрофическому исходу[446]. Хотя самые оправданные моральные установки часто не противоречат друг другу в вопросе о том, какие мелкие изменения идут на благо, а какие – во вред миру, они, как правило, расходятся в описаниях оптимального мира для жизни. Таким образом, эта проблема перекликается с проблемой контроля ИИ, где упорное стремление к верному по большей части идеалу может обернуться катастрофой.

Вот несколько вполне правдоподобных примеров: миры, полностью отказавшиеся от дальнейшего технологического прогресса (что гарантирует нашу гибель при реализации природных рисков)[447]; миры, не признающие какую-либо ключевую форму вреда или несправедливости (и потому слепо потворствующие ей); миры, замкнувшиеся в единственной фундаменталистской религии, и миры, где мы намеренно заменяем себя чем-то, что гораздо менее ценно, хотя мы этого не понимаем (например, машинами, которые неспособны чувствовать)[448].

Все описанные необратимые дистопии можно считать заблокированными. Ключевые аспекты будущего цивилизации блокируются таким образом, что их становится практически невозможно изменить. Если мы оказываемся заблокированными в достаточно плохом наборе вариантов будущего, мы попадаем в необратимую дистопию – происходит экзистенциальная катастрофа.

Разумеется, мы сталкиваемся с подобным в меньших масштабах. Поправка Корвина к Конституции США – тревожный пример того, как люди попытались заблокировать ситуацию. В попытке задобрить Юг и избежать гражданской войны была предложена Тринадцатая поправка, которая должна была зафиксировать институт рабовладения, чтобы никакие будущие поправки к конституции не могли его отменить[449].

Я не вижу, каким образом мир мог бы погрузиться в дистопическое состояние в ближайшем будущем[450]. Однако по мере развития технологий и взаимосвязанности разных частей мира вероятность заблокированной дистопии, пожалуй, возрастет до заметного уровня в следующую сотню лет. Более того, я полагаю, что в отдаленном будущем на такие исходы, возможно, будет приходиться изрядная доля остаточного риска. Во-первых, они не столь очевидны, как другие риски, и потому, даже если мы возьмемся за ум и сделаем сохранение своего долгосрочного потенциала глобальным приоритетом, лишь незаурядная мудрость и рассудительность помогут нам избежать некоторых из этих ловушек. Во-вторых, если мы в конце концов расселимся за пределами Земли, это, вероятно, сделает нас почти неуязвимыми перед природными катастрофами, но идеи распространяются со скоростью света и могут все равно испортить то, чего мы надеемся достичь.

Главная проблема в том, что истинность идеи – лишь один элемент ее меметического потенциала, то есть ее способности распространяться и проникать в сознание. Но чем больше стимулов создается для обстоятельных и рациональных дебатов, тем больший вклад истинность вносит в меметический успех. Насаждая культуру таких дебатов, мы, возможно, нащупаем единственный путь, который поможет нам избежать такой судьбы. (Подробнее об этом читайте в разделе о долгом раздумье в главе 7.)

Понятие заблокированного состояния также позволяет нам рассмотреть экзистенциальный риск в другом любопытном ракурсе. Мы можем руководствоваться принципом минимизации блокировки. Или, чтобы избежать двойного отрицания, сохранения вариантов выбора[451]. Это тесно связано с идеей сохранения нашего долгосрочного потенциала, и разница лишь в том, что, сохраняя варианты выбора, мы не делим их на хорошие и плохие. И не потому, что в силу своей природы мы хотим сохранить даже плохие варианты, а потому, что мы не можем сказать наверняка, действительно ли они плохи, и, следовательно, рискуем совершить необратимую катастрофическую ошибку, если навсегда отринем тот из них, который был бы наилучшим.

Другие риски

Какие еще будущие риски дают прочные основания для беспокойства?

Одна из самых революционных технологий, которая, возможно, будет разработана в текущем столетии, – это нанотехнология. Мы уже стали свидетелями наступления эпохи наноматериалов (таких как углеродные нанотрубки), сконструированных с атомарной точностью при толщине всего в несколько атомов. Но гораздо более широкие перспективы откроются в случае, если мы сумеем создать механизмы, работающие с атомарной точностью. Мы точно знаем, что в некоторой форме это возможно, ведь в наших собственных клетках работают атомарно точные механизмы, которые уже выполняют жизненно важные функции.

В представлении людей нанотехнологии подразумевают создание микроскопических машин. Но настоящая революция может произойти тогда, когда наномеханизмы станут использоваться для создания макрообъектов. В своей основополагающей работе на эту тему Эрик Дрекслер описывает, как нанотехнологии могут открыть дорогу к появлению настольных фабрикаторов, способных собрать что угодно, от бриллиантового колье до нового ноутбука. Такое атомарно точное производство стало бы высшей ступенью 3D-печати: имея цифровой чертеж объекта и сырье в виде химических элементов, можно будет создавать атомарно точные копии. Это позволит производить объекты, для которых современных технологий пока недостаточно, а также снизить цены на то, что уже производится, например компьютеры и солнечные панели, почти до себестоимости сырья и материалов – и обеспечить мир гораздо большим объемом вычислительной мощности и чистой энергии.

Такая мощная технология может представлять некоторый экзистенциальный риск. Основное внимание пока уделяется возможности создания крошечных самовоспроизводящихся машин, распространение которых может привести к экологической катастрофе. Такое, пожалуй, возможно, но существуют и более приземленные опасности, которые кажутся более вероятными, поскольку огромная производственная мощность и точность, скорее всего, также проложат дорогу к производству нового оружия массового уничтожения[452]. Проблемы в этой области, в сущности, напоминают проблемы продвинутых биотехнологий: демократизация исключительно мощных технологий может наделить индивидов или небольшие группы возможностями (как конструктивными, так и деструктивными), которыми прежде обладали лишь могущественные державы. Контроль за этими технологиями, вероятно, можно будет осуществлять либо цифровыми методами, определяя, что подлежит производству, либо с помощью государственного надзора над производством (как в случае с атомной энергетикой). Хотя эти технологии более умозрительны, чем продвинутые биотехнологии и ИИ, со временем они тоже могут стать источником серьезного риска.

Совсем другой риск может быть связан с нашими исследованиями за пределами Земли. Космические агентства планируют экспедиции на Марс, чтобы доставить оттуда на Землю образцы грунта, главным образом для поиска признаков жизни. Это создает возможность “обратного загрязнения”, в результате которого микробы с Марса подвергнут опасности земную биосферу. Хотя все сходятся во мнении, что риск крайне мал, к нему относятся со всей серьезностью[453]. Планируется, что такие образцы будут доставлены в лабораторию уровня BSL-4 нового типа, чтобы вероятность того, что хоть одна нестерильная частица попадет в окружающую среду, не превысила одного к миллиону[454]. Хотя многие факторы остаются неизвестными, этот антропогенный риск представляется сравнительно невысоким и хорошо контролируемым[455].

Внеземной риск, который стоит на первом плане в популярной культуре, связан с конфликтом с инопланетной цивилизацией, способной путешествовать по космосу. Хотя очень сложно однозначно исключить такую возможность, широко признается, что такой сценарий крайне маловероятен (но становится более правдоподобным в исключительно долгосрочной перспективе)[456]. В популярной культуре главный риск сопряжен с прибытием инопланетян на Землю, но это, пожалуй, наименее вероятно и совсем не поддается нашему контролю. Однако, возможно, нам следует провести открытую дискуссию, прежде чем приступать к реализации активной части проекта SETI (отправке мощных сигналов для привлечения внимания далеких внеземных цивилизаций). Опасность может представлять даже пассивная часть проекта (прослушивание их сообщений), ведь сообщения вполне могут оказаться ловушкой[457]. Эти опасности невелики, но пока плохо изучены и плохо контролируемы.

Другой антропогенный риск сопряжен с самыми радикальными из наших научных экспериментов – теми, в которых создаются поистине беспрецедентные условия[458]. Так, при первом ядерном взрыве температура дошла до отметки, которой никогда прежде на Земле не наблюдалось, и появилась теоретическая возможность воспламенения атмосферы. Поскольку эти условия были беспрецедентными, мы не могли утешаться тем, что такое случалось уже много раз и не приводило к катастрофе. (Можно сказать, что часть рисков, о которых мы упоминали ранее, например обратное загрязнение, исследования с повышением вирулентности и ОИИ, также сопряжена с научными экспериментами, создающими беспрецедентные условия.)

В некоторых случаях ученые уверенно заявляют, что эксперимент не может вызвать катастрофу или вымирание. Но в прошлом даже то, что наука воспринимала как данность, порой оказывалось неверным: например, что объекты имеют определенное положение, что пространство подчиняется Евклидовой геометрии и что атомы невозможно делить, создавать и уничтожать. Если на ученых надавить, они признаются, что на самом деле имеют в виду, что такое не может произойти, если не будут существенным образом изменены наши научные теории. В обычных обстоятельствах такой уверенности достаточно, ведь при стремлении к точности уверенность в 99,9 % нас вполне удовлетворяет. Но этот стандарт не учитывает, что стоит на кону. В нашем случае ставки исключительно высоки, поэтому нам нужен стандарт, который будет принимать это в расчет[459].

Как правило, ожидаемые выигрыши сравнивают с ожидаемыми потерями. Но применить этот метод непросто, поскольку очень низкую (и плохо поддающуюся количественной оценке) вероятность колоссальной катастрофы необходимо сопоставлять с ощутимыми преимуществами, которые эксперименты уже принесли и, вероятно, принесут снова. Кроме того, знания или технологии, получаемые в результате экспериментов, могут помочь снизить будущий экзистенциальный риск или оказаться необходимыми для реализации нашего потенциала.

Для любого эксперимента, создающего беспрецедентные условия, вероятность катастрофы, как правило, очень мала. Но могут быть и исключения, и совокупная вероятность может нарастать. В основном такие риски контролируются плохо[460].

Риски, сопряженные с технологиями будущего, по природе своей более умозрительны, чем риски, возникающие из-за природных опасностей и наиболее мощных технологий настоящего. Это особенно очевидно, когда мы переходим от того, что становится реальностью в современной биотехнологии, к тому, что ждет нас в лучшем случае через несколько десятков лет. Но чтобы осознать, насколько серьезные риски ждут нас в будущем, необязательно считать все перечисленные угрозы вероятными (и даже правдоподобными). Даже если мы направим свое внимание лишь на пандемии искусственного происхождения, я полагаю, что сопряженный с ними экзистенциальный риск больше, чем все остальные риски из последних двух глав, вместе взятые, а этих рисков уже было достаточно, чтобы защита человечества стала главной заботой нашего времени.

Непредвиденные риски

Представьте, что научному институту в 1930 году поручили составить список экзистенциальных рисков, с которыми человечество столкнется в последующее столетие. Ученые упустили бы большинство рисков из этой книги, особенно антропогенных[461]. О существовании одних они, возможно, подозревали бы, но другие стали бы для них полной неожиданностью. Какая доля риска лежит вне поля нашего зрения?

Подсказкой может стать тот факт, что не снижаются ни темпы обнаружения новых рисков, ни темпы их возникновения. В связи с этим вероятно, что в последующее столетие и позже мы столкнемся с непредвиденными рисками. Поскольку могущество человечества по-прежнему стремительно растет, не стоит удивляться, что некоторые новые угрозы оказываются сопряжены с немалым риском.

Можно спросить, какой смысл рассматривать риски, которые не попадают в поле нашего зрения. Хотя нам не под силу работать с ними напрямую, мы все же можем снизить их, прилагая усилия к созданию мира, который серьезно подходит к собственному будущему. Следовательно, непредвиденные риски важны для понимания относительной ценности широких и узких программ по снижению рисков. Кроме того, они помогают нам оценить общий риск, с которым мы сталкиваемся.

Недавно Ник Бустрём указал на важный класс непредвиденных рисков[462]. Каждый год, разрабатывая новые технологии, мы можем наткнуться на нечто, что обладает разрушительной силой атомной бомбы или смертоносной эпидемии, но легко изготавливается из привычных нам материалов. Открытия хотя бы одной такой технологии может быть достаточно, чтобы дальнейшее существование человеческой цивилизации стало невозможным.

Часть третья

Путь вперед

Глава 6

Рисковый ландшафт

Если человечество намерено выжить и перейти на более высокий уровень, ему необходим новый тип мышления.

Альберт Эйнштейн[463]

Будущее человечества находится под угрозой, которая становится все серьезнее. В дополнение к природным рискам, существовавшим испокон веков, появились антропогенные, а на горизонте маячат новые опасности, и с каждым шагом мы оказываемся все ближе к краю пропасти.

Подробно рассмотрев каждый из рисков, мы наконец можем взглянуть на ситуацию шире и увидеть общую картину. Мы можем изучить весь ландшафт экзистенциального риска и понять, как риски соотносятся друг с другом, что у них общего и какие риски требуют нашего внимания в первую очередь.

Количественная оценка рисков

Как выглядит рисковый ландшафт? Какие риски формируют этот ландшафт, а какие – остаются лишь деталями? Теперь мы в состоянии ответить на эти вопросы.

Для этого необходимо провести количественную оценку рисков. Люди часто сомневаются в том, стоит ли оценивать катастрофические риски количественно, и предпочитают качественные характеристики, такие как “невероятный” и “крайне маловероятный”. Но в результате возникают серьезные проблемы во взаимодействии, поскольку понимать друг друга становится сложнее. Важнее всего, что такие фразы крайне неоднозначны и по-разному воспринимаются разными людьми. Например, “крайне маловероятным” одни считают риск с вероятностью один к четырем, а другие – один к пятидесяти[464]. Таким образом, работа, проведенная для точной оценки риска, немедленно идет насмарку. Кроме того, смысл этих фраз определяется тем, что стоит на кону: если риск “крайне маловероятен”, значит, он “достаточно низок, чтобы мы могли не принимать его в расчет” – и не привязан к нейтральной оценке степени вероятности[465]. Это приводит к проблемам при обсуждении рисков высокой важности, где даже малые вероятности могут иметь огромное значение. Наконец, без цифр не обойтись, если мы хотим обоснованно сравнивать вероятности разных рисков или классов рисков.

Так, завершая обсуждение экзистенциальных рисков в книге “Просвещение продолжается”, Стивен Пинкер обратился к природным рискам: “Наши предки ничего не могли противопоставить этим смертельным угрозам; мы же с вами, благодаря технологиям, живем не в самое опасное, а в самое безопасное время в истории”[466]. Хотя Пинкер прав в том, что мы сталкиваемся со множеством природных угроз, а технологии снизили сопряженный с ними риск, нельзя из этого сделать вывод, что наше время стало исключительно безопасным. Понять почему поможет количественная оценка рисков.

Чтобы наше время стало исключительно безопасным, мы должны были бы снизить природный риск сильнее, чем повысили антропогенный. Однако, как мы увидели в главе 3, несмотря на огромное число смертей в результате природных катастроф, их совокупная вероятность, по-видимому, всегда оставалась крайне низкой (иначе вид вроде нашего просто не смог бы просуществовать так долго). Реалистичная оценка векового природного экзистенциального риска находится в диапазоне от 1 к 1 000 000 до 1 к 2000. Следовательно, нашим технологиям почти нечего снижать. Даже при самой высокой из этих оценок технологии не могут снизить природный риск сильнее, чем на одну двадцатую процентного пункта. И лишь невероятный оптимизм при взгляде в будущее может дать нам основания полагать, что антропогенный риск, с которым мы сталкиваемся, менее серьезен. Можем ли мы ожидать, что проживем еще 2000 таких веков, как этот? Можем ли мы быть на 99,95 % уверены, что протянем еще сто лет?

Таблица 6.1. Мои лучшие оценки вероятности экзистенциальной катастрофы по каждой из перечисленных причин в последующие 100 лет (если катастрофа имеет отложенный эффект, как в случае с изменением климата, я оцениваю вероятность того, что в ближайшие 100 лет будет пройдена точка невозврата). Погрешность этих оценок достаточно велика: их следует считать указанием на верный порядок величин, но каждая при этом вполне может оказаться в 3 раза выше или ниже. Обратите внимание, что цифры не совсем согласуются друг с другом, потому что иначе могло бы возникнуть ложное ощущение точности оценок, а также по неочевидным причинам, описанным в разделе “Объединение и сравнение рисков”.

В связи с этим я присвою рискам количественные вероятности и поясню, как их трактовать. В научном контексте количественные оценки порой безосновательно кажутся людям объективными или точными[467]. Не считайте эти цифры совершенно объективными. Даже с таким хорошо изученным риском, как столкновение с астероидом, научные данные дают нам лишь часть информации: мы неплохо знаем, какова вероятность столкновения, но плохо представляем, какова вероятность того, что определенное столкновение уничтожит наше будущее. Не считайте оценки точными. Они нужны, чтобы показать верный порядок величин, а не более точную степень вероятности.

Цифры показывают мою степень уверенности в том, что каждая из катастроф случится в текущем столетии. Это значит, что в них находят отражение не только сведения и доводы из глав о рисках, но и вся совокупность знаний и суждений о каждом из рисков, которую невозможно в сжатой форме изложить на нескольких страницах. Их никак нельзя считать окончательными – скорее эти цифры представляют собой краткий конспект всего, что я знаю о рисковом ландшафте.

Одна из самых удивительных характеристик этого рискового ландшафта – огромная разница между вероятностями разных рисков. Одни риски в миллионы раз вероятнее других, и мало какие из рисков имеют вероятности одного порядка. Такая разница наблюдается и между разными классами рисков: по моим оценкам, антропогенные риски более чем в 1000 раз вероятнее природных[468]. Из антропогенных рисков, на мой взгляд, риски, сопряженные с технологиями будущего, примерно в 100 раз серьезнее рисков, сопряженных с существующими технологиями, а следовательно, риски в третьей, четвертой и пятой главах расположены по мере роста их вероятности.

На первый взгляд такая неоднородность может показаться неожиданной, но в науке на удивление часто встречается подобное распределение, включающее цифры различных порядков, где основной вклад в целое вносят максимальные величины. Из-за этой неоднородности нам крайне важно отдавать приоритет работе с нужными рисками. Кроме того, именно поэтому наша оценка общего риска сильно зависит от оценки нескольких самых серьезных рисков (которые входят в число самых слабо изученных). В связи с этим ключевой задачей становится более глубокое изучение этих рисков и более точная их оценка.

На мой взгляд, самый серьезный риск для человеческого потенциала в ближайшее столетие представляет неконтролируемый искусственный интеллект, которому я присвоил вероятность 1 к 10. Может показаться странным, что вероятность такого умозрительного риска столь высока, поэтому не помешает объяснить, чем я руководствовался.

При оценке вероятности беспрецедентного события, способного потрясти весь мир, принято проявлять скепсис: начинать с исключительно низкой вероятности и увеличивать ее лишь в том случае, когда появляется большое количество объективных данных в поддержку такого решения. Я не согласен с таким подходом. Я полагаю, что правильнее начинать с вероятности, которая отражает наши общие впечатления, а затем корректировать ее с учетом научных данных[469]. Когда данных много, эти подходы соединяются. Но когда данных мало, нам не все равно, с чего начинать.

В случае с искусственным интеллектом никто не спорит, что данные и доводы пока далеки от однозначности, но возникает вопрос: что нам это дает? Если не вдаваться в подробности, в своем анализе я отталкиваюсь от общего мнения экспертного сообщества, согласно которому вероятность того, что в ближайшее столетие появятся агенты ИИ, способные превзойти человека в выполнении практически любой задачи, составляет примерно 1 к 2. Если это случится, не стоит удивляться, что агенты, превосходящие нас по всем фронтам, в итоге, возможно, унаследуют наше будущее. Особенно если, рассматривая ситуацию в деталях, мы предвидим серьезные трудности при настройке таких агентов на соответствие нашим ценностям.

Одни мои коллеги присваивают этому риску большую вероятность, чем я, а другие – меньшую. Но в целом наши цифры сходятся. Допустим, вы более скептически подходите к оценке этого риска и присваиваете ему вероятность 1 к 100. С информационной точки зрения эти оценки не так далеки друг от друга: нужно не так уж много данных, чтобы перейти от одной из них к другой. С практической точки зрения они тоже, скорее всего, не слишком различаются: экзистенциальный риск, имеющий любую из этих вероятностей, стал бы проблемой первостепенной важности во всем мире.

Порой я представляю рисковый ландшафт, ориентируясь на пять серьезных рисков: ядерной войны, изменения климата, другого экологического ущерба, пандемий искусственного происхождения и неконтролируемого ИИ. Хотя я считаю последние два особенно важными, на мой взгляд, каждый из них с вероятностью не менее 1 к 1000 может в текущем столетии уничтожить потенциал человечества, а потому каждому из них необходимо противостоять силами всего мира, учитывая их вклад в общий уровень экзистенциального риска (в дополнение к другим убедительным причинам).

В целом я считаю, что вероятность экзистенциальной катастрофы в последующее столетие составляет примерно 1 к 6. Это не малая статистическая вероятность, которую нам следует держать в голове, как, например, вероятность погибнуть в дорожной аварии, а серьезная цифра, свидетельствующая о том, что действительно может произойти, сопоставимая с вероятностью выпадения любого из чисел на игральной кости или вероятностью неудачи в русской рулетке.

Риск велик, но наше положение вовсе не безнадежно. Оценка подразумевает, что в пяти случаях из шести человечество сумеет прожить следующую сотню лет, не растеряв свой долгосрочный потенциал. В связи с этим, хотя я считаю, что управление некоторыми рисками (скажем, рисками с вероятностью 1 к 1000 и выше) следует признать глобальной задачей первостепенной важности, я не говорю, что этот век станет для нас последним.

Что насчет более отдаленной перспективы? Если бы я был вынужден сделать прогноз, я бы сказал, что вероятность того, что человечество избежит всех экзистенциальных катастроф и реализует свой потенциал, то есть построит будущее, которое будет наиболее близко к наилучшему из возможных вариантов, составляет примерно 1 к 2[470]. Из этого следует, что в моем представлении около трети экзистенциального риска для всего нашего будущего приходится на текущее столетие. Это показывает, что я оптимистично оцениваю вероятность того, что появится цивилизация, которая возьмется за ум, и того, что мы и станем такой цивилизацией – возможно, даже в этом веке.

В моих оценках, приведенных выше, действительно учитывается возможность, что мы возьмемся за ум и начнем со всей серьезностью подходить к этим рискам. Будущие риски часто оцениваются исходя из предпосылки, что жизнь продолжится “в привычном режиме”: что уровень нашего беспокойства и объем ресурсов, выделяемых на работу с рисками, останутся такими же, как сегодня. Если бы я допустил, что жизнь пойдет в привычном режиме, я бы присвоил рискам значительно более высокую вероятность. Но я думаю, что такие оценки были бы недостоверными и завышали бы истинную вероятность экзистенциальной катастрофы[471]. В связи с этим я учел, что мы, скорее всего, примем меры в ответ на растущие риски и приложим значительные усилия, чтобы их снизить.

Таким образом, цифры отражают мои лучшие предположения о вероятности наступления рисков с учетом наших ответных мер. Если человечество превзойдет мои ожидания, остаточный риск может оказаться и меньше, чем оценочный. Пожалуй, можно сказать, что мы играем в русскую рулетку, положив в барабан два патрона, но я подозреваю, что мы успеем вынуть один из них, прежде чем настанет время спустить курок. Возможно, при должных усилиях мы успеем вынуть и последний патрон. Таким образом, главной цифрой, вероятно, должен стать не риск, который, как я полагаю, сохранится, то есть около 1 к 6, а риск 2 к 6, чтобы в этих оценках нашла отражение разница между малоэффективной работой человечества по его сдерживанию и героическими усилиями в борьбе с ним.

Указанные вероятности позволяют составить представление о рисковом ландшафте, но их нельзя назвать ни исчерпывающими, ни финальными. Даже полностью объективные, точные и выверенные оценки покажут лишь то, насколько серьезны различные риски, но ничего не скажут о том, насколько они поддаются снижению и насколько сильно ими пренебрегают. Следовательно, одних вероятностей мало, чтобы определить, какие риски требуют повышенного внимания и какое именно внимание необходимо им уделять. В этой и следующей главах мы начнем задавать такие вопросы и описывать инструментарий, необходимый для противостояния угрозам нашему будущему.

Анатомия риска вымирания

Учитывая разнородность рискового ландшафта, полезно классифицировать риски, выделив их сходства. Это поможет нам прочертить линии атаки, которые позволят бороться с несколькими рисками одновременно.

Мои коллеги из Института будущего человечества предлагают классифицировать риски вымирания человечества по трем последовательным этапам, которые должны наступить, прежде чем мы вымрем[472].

Происхождение. Что провоцирует катастрофу?

Одни катастрофы начинаются под действием сил природы, а другие имеют антропогенный характер. Антропогенные риски полезно разбить на группы в зависимости от того, был ли ущерб намеренным, предвиденным или непредвиденным. Далее можно разбить эти группы на подгруппы в зависимости от того, малое (как в случае с авариями и терроризмом) или большое (как в случае с изменением климата и ядерной войной) число людей в них вовлечено.

Разрастание. Как катастрофа приобретает глобальный масштаб?

Катастрофа может иметь глобальный характер с самого начала (как изменение климата), а может разрастись под действием некоторого механизма. Например, при распространении в земной атмосфере не пропускающих солнечный свет частиц, попавших туда при столкновении с астероидом, при извержении вулкана или в результате ядерной войны. Пандемии разрастаются по экспоненте, когда каждая жертва заражает еще несколько человек.

Исход. Как катастрофа доводит дело до конца?

Каким образом она убивает всех, где бы они ни были? Подобно пыли, поднятой астероидом, смертоносное вещество может распространяться в окружающей среде; подобно пандемии, оно может переноситься людьми, которые перемещаются с места на место; а если вызвать вымирание было у кого-то в планах, катастрофу можно специально нацеливать на уничтожение всех горсток выживших до единой.

Мы можем противостоять риску на любом из этих этапов: предупреждение может не допустить его происхождения, реакция – ограничить его разрастание, а устойчивость – помешать наступлению исхода. В зависимости от риска мы можем или направлять свои усилия на самый эффективный для борьбы с ним этап, или придерживаться стратегии глубокой обороны и работать со всеми этапами одновременно.

Такая классификация позволяет нам представить вероятность вымирания как произведение (1) вероятности того, что вымирание начнется, (2) вероятности того, что, начавшись, оно разрастется до глобальных масштабов, и (3) вероятности того, что, разросшись до глобальных масштабов, оно вызовет вымирание:

Pвымирания = Pпроисхождения × Pразрастания × Pисхода.

Предупреждение, реакция и устойчивость помогают снизить каждый из факторов риска в соответствии со своей направленностью. Поскольку вероятности перемножаются, некоторому снижению одного фактора сопутствует пропорциональное снижение всех остальных факторов. Таким образом, по общему правилу приоритетным должен становиться тот фактор, который легче всего уменьшить наполовину в текущий момент[473].

Существуют и другие полезные способы классификации рисков. Так, Шахар Авин и его коллеги из кембриджского Центра изучения экзистенциального риска (CSER) классифицируют риски по тому, какой из важнейших систем они угрожают, будь то система окружающей среды, человеческого организма или социума[474].

* * *

Объединение и сравнение рисков

Рисковый ландшафт образован множеством разных экзистенциальных рисков. Пока мы в основном рассматривали каждый из них по отдельности. Однако, если мы хотим понять, как риски объединяются и соотносятся друг с другом, нам нужно изучить принципы их взаимодействия. Важным образом взаимодействуют даже статистически независимые друг от друга риски: стоит одному риску уничтожить нас, как другие лишаются этой возможности.

Для начала разберемся, что такое общий экзистенциальный риск. Это риск того, что человечество рано или поздно столкнется с экзистенциальной катастрофой любого типа[475]. Он учитывает все риски: природные и антропогенные, известные и неизвестные, близкие и далекие. Все пути к тому, чтобы катастрофа навсегда уничтожила потенциал человечества.

Это чрезвычайно полезное понятие, поскольку в его рамках все риски приводятся к общему знаменателю, которым становится их вклад в общий риск. Но для этого приходится вводить упрощающее предположение о том, что ставки по разным рискам примерно одинаковы, а различия между рисками определяются главным образом различиями в их вероятностях. Это не всегда так, но это служит хорошей отправной точкой[476].

Как отдельные риски объединяются в общий риск? Допустим, во всем нашем будущем лишь два риска с вероятностями 10 % и 20 %. Каков при этом общий риск? Возникает желание просто сложить вероятности, но обычно это дает неверный результат. Ответ зависит от взаимосвязи этих рисков (см. Рис. 6.1).

Рисунок 6.1. Риски могут сочетаться множеством способов, от идеальной антикорреляции (А) до идеальной корреляции (Б). Промежуточное положение занимает важный случай взаимозависимости (В). Общий риск зависит от того, сколько риска “теряется” при наложении их друг на друга – в той области, где катастрофа все равно случится, даже если мы уничтожим один из рисков. Большое наложение снижает общий риск, но также ограничивает преимущества уничтожения одного из рисков.

Хуже всего, когда они находятся в идеальной антикорреляции (например, как вероятность того, что случайное число в интервале от 1 до 100 меньше либо равно 10, и того, что такое число больше 80). В таком случае общий риск представляет собой сумму двух его факторов: 30 %. Лучше всего, когда риски находятся в идеальной корреляции, например 10 %-ный риск наступает только в тех случаях, когда наступает и 20 %-ный (например, как вероятность того, что случайное число в интервале от 1 до 100 меньше либо равно 10, и вероятность того, что такое число меньше либо равно 20)[477]. В таком случае общий риск равен более высокому из двух: 20 %. Если риски статистически независимы друг от друга (например, риски в двух отдельных лотереях), вероятность оказывается промежуточной. В таком случае она составит 28 %. (Проще всего понять это, представив вероятность того, что не случится ни одна из катастроф: 90 % × 80 % = 72 %. Если мы вычтем это произведение из 100 %, получится 28 %.)

Чего нам ожидать на практике? В целом, полагаю, нам следует ожидать некоторой положительной корреляции между большинством пар рисков в силу существования общих причин и общих решений[478]. Так, серьезная мировая война может повысить многие экзистенциальные риски, а успешная деятельность общемирового института по управлению экзистенциальным риском может многие из них снизить. Это умеренно хорошая новость, поскольку из-за этого риски чаще накладываются друг на друга, а общий риск становится чуть ниже, чем если бы риски просто суммировались или считались бы независимыми[479]. Если связь между рисками не видна, логично сначала предположить, что такие риски независимы, а затем проверить, что изменилось бы, если бы между ними наблюдалась корреляция или антикорреляция.

Как ни странно, такие проблемы возникают не только при объединении рисков, но и при сопоставлении их важности. Насколько 20 %-ный риск важнее 10 %-ного? Очевидный ответ “вдвое” почти никогда не оказывается верным (для этого риски должны состоять в идеальной антикорреляции). Чтобы получить верный ответ, нужно учесть, что важность устранения риска определяется тем, какая доля общего риска исчезнет с его устранением. После этого можно проверить, чему равна эта доля.

Например, на Рис. 6.1 мы увидели, что независимые 10 %-ный и 20 %-ный риски дают общий 28 %-ный риск. Следовательно, устранение 10 %-ного риска снизит общий риск на 8 % (с 28 до 20 %), а устранение 20 %-ного риска снизит его на 18 % (с 28 до 10 %), что более чем вдвое больше. 20 %-ный риск окажется в 2,25 раза более важным, чем 10 %-ный, и, как правило, более высокие риски важнее, чем можно подумать. Эти неочевидные эффекты (и не только они) становятся тем значимее, чем сильнее корреляция рисков и чем выше общий риск. Они приобретают особенную важность, если риск в этом столетии выше, чем я предполагаю, или если высок общий риск для всего нашего будущего (некоторые неожиданные следствия этого рассматриваются в Приложении D).

Факторы риска

В главах 3–5 мы рассмотрели многие характерные экзистенциальные риски. Вооружившись понятием общего риска, мы могли бы рассматривать эти главы как разбивку общего риска на набор отдельных рисков, каждый из которых имеет собственный механизм для разрушения нашего потенциала. У нас могло бы возникнуть желание рассматривать этот набор как перечень важнейших тем, которые встают перед человечеством: как меню, из которого начинающий альтруист может выбрать себе дело всей жизни. Но это было бы преждевременно. Дело в том, что существуют и другие способы разбить общий экзистенциальный риск на отдельные элементы.

Рассмотрим возможность войны между некими мощными силами в текущем столетии. Иными словами, войны между любыми из самых могущественных в мире стран или блоков[480]. Война такого масштаба определила первую половину XX века, а ее угроза определила большую часть второй половины столетия. Хотя международная напряженность снова нарастает, кажется практически немыслимым, чтобы в текущем десятилетии любые из великих держав вступили в войну друг с другом, и в обозримом будущем это тоже представляется маловероятным. Но век – это долгое время, и, несомненно, существует риск, что между великими державами снова случится война.

Мы могли бы посчитать войну между великими державами экзистенциальным риском, но только с натяжкой. Сама по себе война не может выступать в роли механизма, уничтожающего человечество или наш потенциал, поскольку не она наносит нам решающий удар. И все же война между великими державами повысит экзистенциальный риск. Она повысит риски, связанные с различными технологиями вооружения: ядерным оружием, пандемиями искусственного происхождения, а также всеми новыми типами оружия массового уничтожения, изобретенными к ее началу. Кроме того, она косвенно поспособствовала бы повышению вероятности других рисков: подрыв международного доверия и сотрудничества усложнил бы управление изменением климата и безопасную разработку ОИИ, что увеличило бы сопряженные с ними опасности. В дополнение к этому войны между великими державами могут ускорять появление новых экзистенциальных рисков. Не забывайте, что ядерное оружие появилось во время Второй мировой войны, а его разрушительная сила была существенно увеличена во время холодной войны, когда изобрели водородную бомбу. История показывает, что войны такого размаха искушают человечество заглядывать в самые темные глубины технологий.

С учетом всего этого угроза войны между великими державами может (косвенно) представлять значительную долю экзистенциального риска. Например, складывается впечатление, что львиная доля экзистенциального риска в прошлом столетии объяснялась угрозой масштабной войны. Вспомните собственную оценку экзистенциального риска в последующее столетие. В какой степени она уменьшилась бы, если бы у вас была уверенность, что великие державы в этот период не вступят друг с другом в войну? Точно сказать невозможно, но я подозреваю, что оценка риска на этот период сократится существенно – примерно на десятую долю. Поскольку я считаю, что экзистенциальный риск в грядущем веке составляет примерно 1 к 6, по моим оценкам, масштабная война вносит более одного процентного пункта в общий экзистенциальный риск в последующее столетие. Таким образом, ее вклад в общий риск оказывается больше, чем вклад большинства отдельных рисков, которые мы рассматривали.

Хотя вы вольны не соглашаться с моими оценками, я полагаю, что с уверенностью можно сказать, что война между великими державами вносит в общий экзистенциальный риск больший вклад, чем все природные риски, вместе взятые. Следовательно, молодому человеку, выбирающему карьерный путь, филантропу, выбирающему дело для поддержки, и государству, желающему сделать мир безопаснее, лучше сосредоточиться на предотвращении масштабной войны, чем на обнаружении астероидов и комет.

Такой альтернативный способ разбивки экзистенциального риска вдохновлен грандиозным исследованием в сфере всемирного здравоохранения “Глобальное бремя болезней”, которое проводится с целью изучить общее состояние здоровья людей по всему миру и дает мне важный стимул для работы в соответствующей сфере[481]. Его авторы классифицировали все проблемы со здоровьем в мире по причине их возникновения, будь то болезнь или травма. Взяв подытог для каждой болезни и травмы, они суммировали показатели и получили общее бремя болезней и травм. Но они хотели узнать ответы и на другие вопросы, например сколько проблем со здоровьем вызывает курение. Само по себе курение не болезнь и не травма, но оно вызывает заболевания сердца и легких. Ученые назвали курение “фактором риска” и пояснили: “Фактор риска – это атрибут или условие, которое приводит к повышению вероятности болезни или травмы”. Это позволяет проводить чрезвычайно полезный междисциплинарный анализ причин возникновения проблем со здоровьем и дает нам возможность оценивать, в какой степени можно было бы улучшить ситуацию, если проводить кампании по борьбе с такими факторами риска, как курение, отсутствие доступа к чистой питьевой воде и дефицит витаминов.

Давайте назовем то, что повышает экзистенциальный риск, фактором экзистенциального риска (ради краткости можно опускать слово “экзистенциальный”, поскольку нас в любом случае интересует только этот тип факторов риска)[482]. Если разбивку общего риска на отдельные составляющие можно сравнить с выделением отдельных вертикальных ячеек, то факторы экзистенциального риска разрезают эти ячейки поперек. Понятие фактора экзистенциального риска имеет общий характер и может применяться на любом уровне, но больше всего оно пригодится при анализе связанных факторов, оказывающих существенное влияние на экзистенциальный риск. Если выделение отдельных рисков в главах 3–5 было попыткой разбить общий риск на набор рисков, которые не накладываются друг на друга, то с факторами риска таких ограничений нет: они могут накладываться друг на друга, а один из них может даже включать в себя другой – главное, чтобы они оставались полезными для нас. Следовательно, вклад отдельных факторов в экзистенциальный риск даже примерно не “складывается” в общий риск.

Простой способ найти факторы экзистенциального риска – изучить факторы стресса для человечества и нашей способности принимать взвешенные решения. К ним относятся глобальная экономическая стагнация, экологическая катастрофа и разрушение миропорядка[483]. Действительно, даже угроза таких вещей может считаться фактором экзистенциального риска, поскольку может посеять в мире хаос и вызвать панику.

Многие риски, которые грозят нам (неэкзистенциальной) глобальной катастрофой, также выступают факторами экзистенциального риска, поскольку после глобальной катастрофы человечество может стать более уязвимым. Аналогична ситуация со многими экзистенциальными угрозами: если они способны вызвать глобальные катастрофы, повышающие нашу уязвимость для последующих экзистенциальных рисков, то они также выступают в качестве факторов риска[484]. Иногда они представляют значительно больший косвенный риск, чем прямой.

В четвертой главе мы видели, что ядерной зиме или изменению климата сложно полностью уничтожить потенциал человечества. Но они вполне могут вызвать серьезные катастрофы, после которых мы станем более уязвимыми для других экзистенциальных рисков. В четвертой главе ядерная война и изменение климата рассматривались в качестве экзистенциальных рисков (поскольку очень важно понять, способны ли они действительно стать механизмами разрушения нашего потенциала), но, возможно, они играют даже более важную роль в качестве факторов риска. Весьма полезно изучить, как именно они повышают другие риски, поскольку в конечном счете нам необходимо понять, насколько они повышают общий риск[485].

Математика факторов риска

Мы можем точнее описать факторы риска, пользуясь языком теории вероятностей. Пусть F – это фактор риска (например, изменение климата или война великих держав), а f – количественная мера этого фактора риска (например, количество градусов, на которое теплеет климат, или вероятность войны между великими державами). Обозначим ее минимально достижимое значение fmin, текущее значение – fsq, а максимально достижимое значение – fmax.[486] Как мы помним, Pr (P) – это вероятность того, что событие P случится, а Pr (P|Q) – вероятность того, что событие P случится, если случится событие Q. Наконец, обозначим Х экзистенциальную катастрофу.

Разницу между Pr (X|f = fsq) и Pr (X|f = fmin) можно назвать вкладом, который F вносит в экзистенциальный риск. Она показывает, насколько снизился бы общий экзистенциальный риск при устранении этого фактора. Этот показатель позволяет в сопоставимых величинах сравнить размер факторов риска и размер экзистенциального риска. По аналогии разницу между Pr (X|f = fsq) и Pr (X|f = fmax) можно назвать потенциалом F. Она показывает, насколько мог бы возрасти экзистенциальный риск при усугублении этого фактора[487].

При приоритизации факторов риска нам особенно важна крутизна кривой на отметке fsq. Она дает нам понять, какую защиту мы можем обеспечить путем незначительного изменения фактора риска[488].

* * *

Дискуссия о факторах риска поднимает вопрос о возможности существования других факторов, которые снижают риск[489]. Их можно назвать факторами экзистенциальной безопасности[490]. К ним относятся, например, функционирование хорошо развитых институтов для снижения экзистенциального риска, повышение нравственного уровня цивилизации и мир между великими державами. Как показывает последний пример, если что-то считается фактором риска, то противоположное ему будет фактором безопасности.

Многое из того, что мы привыкли считать общественным благом, вероятно, можно отнести к факторам экзистенциальной безопасности. Такие вещи, как образование, мир и процветание, возможно, помогут нас защитить. Многие болезни общества могут оказаться факторами экзистенциального риска. Иными словами, стремление снизить экзистенциальный риск может стать стимулом для проведения политики, основанной на знакомых принципах здравого смысла.

Но я хочу подчеркнуть, что в этом наблюдении таится опасность. Дело в том, что так можно ненароком скатиться к благостной самоуспокоенности и заменить защиту будущего другими целями, возможно лишь условно с нею связанными. Если экзистенциальный риск снижается при движении к другой цели, это не значит, что такая стратегия – самый надежный способ сберечь наше будущее. Если эта другая цель важна с точки зрения здравого смысла, то вполне вероятно, что на ее реализацию уже выделяется гораздо больше ресурсов, чем на непосредственную работу с экзистенциальным риском. В таком случае у нас гораздо меньше возможностей сдвинуться с мертвой точки. На мой взгляд, вполне вероятно, что существует лишь несколько факторов экзистенциального риска и экзистенциальной безопасности (таких как война великих держав), которые действительно сопоставимы с самыми значимыми экзистенциальными рисками с точки зрения того, насколько эффективно дополнительная работа с ними помогает нам сберечь свое будущее. Очень важно выявить эти факторы.

Какие риски?

Как ни печально, большинству экзистенциальных рисков, которые мы рассмотрели, уделяется гораздо меньше внимания, чем они заслуживают. Хотя ситуация меняется, скорее всего, пройдет не один десяток лет, прежде чем на борьбу с серьезными рисками будут выделены достаточные ресурсы. Тем из нас, кто хочет сберечь наше будущее, необходимо расставлять приоритеты, то есть определить, на что именно направлять свои ограниченные силы и ресурсы.

Для этого логично было бы сравнивать риски по вероятности их наступления, а точнее, по размеру их вклада в общий риск. Поскольку ставки по большинству экзистенциальных рисков примерно равны (бо́льшая часть потенциальной ценности будущего), можно подумать, что этим дело и ограничивается: приоритетность рисков следует определять по тому, насколько они повышают общий риск.

Но это не так. Дело в том, что работать с некоторыми рисками проще. Например, мы можем снизить небольшой риск с 5 до 1 %, задействовав те же ресурсы, которые понадобились бы, чтобы снизить более серьезный, но более неподатливый риск с 20 до 19 %[491]. В таком случае, направив эти ресурсы на меньший риск, мы смогли бы снизить общий экзистенциальный риск сильнее.

Наша конечная цель – потратить ресурсы, выделенные на работу с экзистенциальным риском, таким образом, чтобы снизить общий риск как можно сильнее. Можно представить распределение ресурсов, имеющихся у человечества, как портфель инвестиций, состоящий из вложений в разные способы предотвращения разнообразных рисков. Сформировать весь портфель очень сложно, и часто мы в силах лишь вносить незначительные коррективы в распределение мировых ресурсов, поэтому для простоты представим, что мы вносим незначительные изменения в существующий портфель. Учитывая всю остальную работу, которая ведется для предотвращения рисков в настоящее время, какую задачу следует считать самой неотложной? Куда следует направить дополнительные ресурсы (например, время и деньги), чтобы сильнее всего снизить общий риск?

Дать точный ответ на этот вопрос крайне сложно. Но некоторые эвристические принципы помогут нам ограничить количество вариантов. Один из них таков: чем важнее проблема, чем более она податлива и чем сильнее ею пренебрегают, тем более она затратно-эффективна, а следовательно, тем выше ее приоритет[492]. Важность проблемы определяется тем, насколько высокую ценность имеет ее решение. В случае с экзистенциальным риском мы можем, как правило, приравнять важность к тому вкладу, который он вносит в общий риск. Податливость – мера того, насколько просто решить проблему. Чтобы точно определить это, можно спросить, какая доля риска была бы устранена, если бы мы удвоили ресурсы, которые в настоящее время брошены на работу с ним. Наконец, проблемой пренебрегают, если на нее направляется мало ресурсов. Здесь действует закон убывающей отдачи: как правило, дополнительные ресурсы приносят тем больше пользы, чем меньше ресурсов было затрачено на решение проблемы раньше[493].

Мой коллега из Института будущего человечества Оуэн Коттон-Баррат продемонстрировал, что, когда эти условия должным образом сформулированы, затратную эффективность работы над конкретной проблемой можно выразить очень простой формулой[494]:

Затратная эффективность = Важность × Податливость × Пренебрежение.

Хотя очень сложно назвать точные цифры для любого из этих показателей, эта модель все же позволяет сделать полезные выводы. Так, она показывает, почему в идеальном портфеле, как правило, ресурсы распределяются между несколькими рисками, а не направляются на один: чем больше мы вкладываем в конкретный риск, тем меньше мы пренебрегаем им, и привлечение дополнительных ресурсов на борьбу с ним перестает быть приоритетным. Через некоторое время оказывается, что дополнительные ресурсы выгоднее направлять на работу с другим риском.

Кроме того, эта модель позволяет нам понять, как находить компромиссные соотношения этих показателей. Например, при выборе между двумя рисками, вероятности которых различаются в пять раз, эта разница в вероятности того, что они наступят, может быть превзойдена десятикратным увеличением объема финансирования. Модель предлагает руководствоваться таким общим принципом:

Пропорциональность

Когда набор рисков обладает одинаковой податливостью (или когда мы не знаем, какой из них податливее), в идеальном глобальном портфеле ресурсы распределяются между всеми рисками пропорционально их вкладу в общий риск[495].

Но это не значит, что вам лично следует распределять свои ресурсы между ними пропорционально их вероятностям. Индивиду или группе следует вкладывать свои ресурсы так, чтобы способствовать приведению мирового портфеля в идеальное состояние. Часто это предполагает необходимость направить все силы на один риск – особенно учитывая, насколько ценна возможность посвятить ему свое безраздельное внимание.

Этот анализ дает нам отправную точку: предварительную оценку ценности выделения новых ресурсов на работу с риском. Но часто встречаются ресурсы, которые гораздо ценнее в применении к одному риску, чем к другому. Это особенно верно в отношении людей. Биологу гораздо логичнее работать с риском пандемий искусственного происхождения, чем переучиваться для работы с риском ИИ. Получается, что в идеальном портфеле учитываются сравнительные преимущества людей. Кроме того, порой возникают подкрепленные ресурсами возможности помочь с конкретным риском. Каждый из этих показателей (соответствие профилю и подкрепленность ресурсами) может легко изменить ценность возможности в десять (и более) раз.

Рассмотрим еще три эвристических принципа для расстановки приоритетов: фокус на рисках, которые наступают рано, внезапно и резко. Эти категории не конкурируют с важностью, податливостью и пренебрежением, а проливают на них новый свет.

Допустим, один риск наступает рано, а другой – поздно. При прочих равных в приоритете должен быть тот риск, который наступает рано[496]. Одна причина в том, что с рисками, которые наступают позже, работать можно и позже, но с теми, что наступают раньше, это не получится. Другая – в том, что на работу с рисками, наступающими позже, вероятно, будет выделено больше ресурсов, поскольку человечество продолжит наращивать свою мощь и все больше людей будет понимать, в какой ситуации мы оказались. В результате рисками, наступающими позже, будут меньше пренебрегать. Наконец, нам понятнее, что делать с рисками, которые вот-вот наступят, в то время как с рисками, наступающими позже, мы вполне можем выбрать неправильный путь. Непредвиденные события в области технологий и политики в период до наступления риска могут изменить его природу, предложить более эффективные способы работы с ним или устранить его вообще, и тогда мы зря потратим свои силы на ранних этапах. Таким образом, риски, наступающие позже, в текущий момент характеризуются меньшей податливостью, чем риски, наступающие раньше.

Что, если один риск наступает внезапно, а другой – постепенно? При прочих равных в приоритете должен быть тот риск, который наступает внезапно. Риск, наступающий постепенно, с большей вероятностью привлечет внимание общественности и традиционных структур управления. В результате в долгосрочной перспективе им, скорее всего, будут меньше пренебрегать.

Некоторые экзистенциальные риски грозят нам катастрофами разных масштабов. В пандемиях могут гибнуть тысячи, миллионы или миллиарды человек, а диаметр астероидов варьируется от метров до километров. В каждом случае риски, судя по всему, распределяются по степенному закону, где катастрофы становятся значительно более редкими по мере увеличения масштабов. Это значит, что, скорее всего, мы столкнемся с пандемией или астероидом, которые убьют одну сотую населения Земли, прежде, чем с пандемией или астероидом, которые убьют одну десятую населения, а катастрофа, которая уничтожит одну десятую населения, будет предшествовать той, в которой погибнут почти все люди[497]. Другие риски, например риск, сопряженный с неконтролируемым искусственным интеллектом, могут, напротив, угрожать полным исчезновением человечества. Давайте называть небольшую катастрофу “предупредительным выстрелом”, если она с большой долей вероятности может подтолкнуть человечество к серьезным полезным действиям ради устранения будущего риска такого типа. При прочих равных в приоритете должны быть внезапные риски, то есть те, перед которыми вряд ли прозвучат предупредительные выстрелы, поскольку эти риски с большей вероятностью не будут получать должного внимания в долгосрочной перспективе[498].

Хотя я представил этот анализ как разбор того, какие риски должны рассматриваться в приоритетном порядке, те же принципы можно применить при расстановке приоритетов среди разных факторов риска и факторов безопасности. Кроме того, они могут помочь установить приоритетный порядок применения различных способов защиты нашего потенциала в долгосрочной перспективе, таких как содействие укоренению норм, работа в существующих институтах и создание новых. Но главное, что описанные принципы можно использовать при расстановке приоритетов не только в рамках этих сфер, но и между ними, поскольку все показатели выражаются в общих единицах степени снижения общего экзистенциального риска.

В этой книге мы рассмотрели немало подходов к снижению экзистенциального риска. Самый очевидный из них – непосредственная работа с конкретным риском, например с риском ядерной войны или пандемии искусственного происхождения. Но воздействовать на риски можно и опосредованно: работать с факторами риска, такими как война великих держав, или с факторами безопасности, такими как создание нового международного института для снижения экзистенциального риска. Возможно, существуют и более опосредованные методы. Надо полагать, что риск будет ниже в период стабильного экономического роста, чем в период кризиса, вызванного глубокой рецессией. Кроме того, он снизится, если население будет лучше образовано и лучше информировано.

Превентивные меры

Некоторые из крупнейших рисков, которые нам грозят, по-прежнему едва маячат на горизонте. В состоянии ли мы принимать эффективные меры по борьбе с ними, пока угроза так далека? Как нам действовать сейчас, если мы еще не совсем уверены в том, какую форму примут эти риски, какими будут технологии и каким предстанет стратегический ландшафт, когда они наступят?

Это важные вопросы, которые следует задавать при любой попытке работать с будущими рисками. В вопросах времени мы близоруки, поэтому велик шанс, что наши старания пойдут прахом. Но не стоит отчаиваться. Есть способы существенно повысить пользу заблаговременной работы с риском.

Превентивные меры лучше всего подходят для смены курса. Когда мы движемся в неверном направлении, лучше скорректировать курс на ранних этапах. А значит, если мы хотим увести технологию (или страну) с опасного пути, сейчас у нас для этого больше сил и возможностей, чем будет потом.

Превентивные меры лучше всего стимулируют самосовершенствование, поскольку у нас появляется больше времени, чтобы пожинать плоды своих трудов. Если необходимы исследования, образование или влияние, начинать лучше как можно раньше.

Превентивные меры лучше всего способствуют росту. Если кто-то хочет превратить инвестиции в состояние, статью – в область исследований, а идею – в движение, лучше приступать к делу как можно скорее.

Превентивные меры лучше всего подходят и для задач, предполагающих множество последовательных этапов. Если ваше решение структурировано именно так, реализовать его, возможно, не получится, если не начать работу необычайно рано.

Иными словами, превентивные меры – более эффективный инструмент, но он с большей вероятностью может оказаться бесполезным. Эти меры более действенны, но менее точны. Если мы приступаем к делу задолго до наступления риска, нам нужно выбирать такие методы, которые используют преимущество описанного рычага, но при этом остаются устойчивыми к нашей близорукости[499]. Часто это предполагает необходимость сосредоточиться на накоплении знаний и расширении компетенций, вместо того чтобы действовать напрямую.

* * *

Философ Ник Бекстед предлагает различать целевое и общее вмешательство[500]. Если мы сосредоточены на защите человечества, это не значит, что внимания заслуживают только узкие целевые меры, например установление контроля над опасной технологией. Экзистенциальный риск можно снижать и путем более общего вмешательства, которое позволяют нам становиться мудрее, учиться принимать взвешенные решения и налаживать международное сотрудничество. Неизвестно, какой из этих подходов эффективнее. Бекстед полагает, что лонгтермистам прошлых веков лучше было бы сосредоточиться на общих мерах, чем на целевом вмешательстве.

Быть может, Бекстед и прав насчет прошлых веков, но главным образом потому, что экзистенциальный риск был крайне низок, пока в XX веке мы не обрели достаточную мощь, чтобы стать угрозой для самих себя. С этой точки зрения первые лонгтермисты, включая Бертрана Рассела и Альберта Эйнштейна, поступали правильно, посвящая столько внимания целевым мерам по снижению угрозы ядерной войны.

На мой взгляд, можно попробовать разрешить проблему выбора между целевыми и общими мерами, приняв во внимание фактор пренебрежения. В настоящий момент триллионы долларов ежегодно расходуются на общие меры, например образование, в то время как на целевые меры по снижению экзистенциального риска идет менее одной десятитысячной от этой суммы[501]. Следовательно, общими мерами пренебрегают в значительно меньшей степени. Это дает нам веское основание полагать, что сегодня активизация целевого вмешательства окажется более эффективной (а из общих мер эффективнее всего будут те, которые получают меньше всего внимания).

Но если бы объем ресурсов, направляемых на целевые меры по снижению экзистенциального риска, радикально увеличился, ситуация начала бы меняться. Сегодня мы тратим на них менее одной тысячной процента валового мирового продукта. Ранее я предложил увеличить это хотя бы в 100 раз, чтобы достичь отметки, в которой мир станет тратить на сохранение своего потенциала больше, чем на мороженое, а хорошей долгосрочной целью, пожалуй, станет доведение этого показателя до целого процента[502]. Но при увеличении вложений в дело вступит закон убывающей отдачи, и вполне возможно, что даже в том случае, если мир будет интересовать только снижение экзистенциального риска, будет лучше, чтобы совокупный бюджет целевых мер не превышал совокупный бюджет общих мер.

Теперь у нас есть набросок карты рискового ландшафта и необходимые интеллектуальные инструменты, чтобы найти перспективные пути вперед. Пора применить наши знания и начать разрабатывать план защиты человечества – от общей стратегии до конкретных рекомендаций того, что может сделать каждый из нас.

Глава 7

Защита человечества

Не существует катастрофы, которой невозможно избежать, не существует ничего такого, что грозило бы нам неминуемым уничтожением до такой степени, чтобы с этим невозможно было ничего сделать. Если действовать рационально и по-человечески, если спокойно подойти к проблемам, стоящим перед лицом всего рода людского, и не вдаваться в эмоции по поводу таких вопросов XIX века, как национальная безопасность и местнический патриотизм, если мы поймем, что нашими врагами являются совсем не соседи, а нищета, невежество и холодное безразличие к законам природы, все стоящие перед нами проблемы можно решить. Можно обдуманно сделать выбор и в итоге избежать катастроф.

Айзек Азимов[503]

Нам решать, каким станет наше будущее. Принимая решения, мы определяем, будем мы жить или умрем, реализуем свой потенциал или упустим свой шанс прийти к величию. Мы не заложники судьбы. Хотя внешние силы – неожиданная болезнь, война – могут перевернуть жизнь каждого из нас, будущее человечества практически всецело пребывает в руках людей. Основная часть экзистенциального риска сопряжена с деятельностью человека – деятельностью, которую мы можем прекратить или начать эффективно регулировать. Даже природные риски дают нам достаточно времени, чтобы защититься задолго до того, как разразится буря.

Нам необходимо взять на себя ответственность за свое будущее. Живущие сегодня люди – единственные, кто может бороться с существующими в настоящее время угрозами, единственные, кто может построить сообщества, разработать нормы и основать институты, которые позволят нам сберечь свое будущее. В зависимости от того, сумеем ли мы ответить на эти вызовы, нас будут вспоминать как поколение, которое совершило поворот к светлому и безопасному будущему, либо не будут вспоминать вообще.

На мой взгляд, при изучении этих вопросов наше положение полезно рассматривать с точки зрения человечества: считать человечество целостным агентом и анализировать стратегические решения, которые оно принимало бы, будь оно достаточно рациональным и мудрым. Или, иными словами, что делали бы все люди, если бы мы были в достаточной мере скоординированы и руководствовались долгосрочными интересами человечества.

Такой расклад сильно идеализирован. Он скрывает проблемы, которые возникают из-за нашей разобщенности, и значимость поступков отдельных личностей, способных наставить все человечество на верный путь. Но при этом он проливает свет на более серьезные вопросы, которые до сих пор почти полностью игнорируются. Это вопросы об общей стратегии человечества и о том, как гарантированно построить прекрасное будущее, даже если мы пока не знаем точно, каким именно оно будет. Отвечая на них, я делюсь своим смелым видением человечества, которое наводит порядок в своем доме, – и это видение, я надеюсь, поможет нам пройти через грядущие десятилетия, даже если реальность станет еще более сумбурной и непростой.

Я буду давать как рекомендации по разработке высокоуровневой стратегии и выбору конкретных мер, так и советы, адресованные отдельным людям, которые узнают о перспективных карьерных путях и о том, что может сделать каждый на своем месте. Поскольку люди лишь недавно начали размышлять о том, как сберечь человеческий потенциал, подобное руководство к действию следует считать предварительным, ведь оно пока не прошло проверку временем.

Но тот факт, что мы находимся на столь раннем этапе размышлений о долгосрочном будущем человечества, дает нам повод для оптимизма в начале нашего пути. Это не проторенная дорожка, где перспективные идеи давно изучены и признаны несостоятельными, а неизведанная территория. Вполне возможно, она богата идеями для первооткрывателей, которые стремятся их найти.

Общая стратегия человечества

Как человечеству с наибольшей вероятностью реализовать свой потенциал? Думаю, на высшем уровне нам нужно придерживаться стратегии, состоящей из трех этапов[504]:

1. Обеспечение экзистенциальной безопасности.

2. Долгое раздумье.

3. Реализация нашего потенциала.

С этой точки зрения первая важная задача человечества – обеспечить безопасность, то есть достичь точки, где экзистенциальный риск низок и не растет. Я называю это состояние экзистенциальной безопасностью.

Оно состоит из двух элементов. Очевидно, нам необходимо сохранить потенциал человечества, то есть вызволить себя из непосредственной опасности, чтобы с нами ничего не случилось, пока мы не наведем у себя порядок. Это подразумевает непосредственную работу над насущными экзистенциальными рисками и факторами риска, а также быстрые изменения наших норм и институтов.

Но нам необходимо и защитить потенциал человечества, то есть разработать надежные гарантии безопасности, чтобы оградить человечество от опасностей долгосрочного будущего и сделать крах почти невозможным[505]. Если сохранение нашего потенциала сродни ликвидации очередного пожара, то защита потенциала – это внесение изменений с целью сделать так, чтобы огонь больше никогда не представлял для нас серьезной угрозы[506]. Это подразумевает серьезную перестройку наших норм и институтов (чтобы человечество запаслось благоразумием и терпением, которые ему необходимы), а также повышение нашей общей устойчивости к катастрофам. Для этого нет надобности прямо сейчас спрогнозировать все будущие риски. Достаточно и того, чтобы наставить человечество на верный путь, где мы будем принимать новые риски всерьез: успешно управлять ими с момента их появления или вообще обходить их стороной.

Обратите внимание, что обеспечение экзистенциальной безопасности не требует снижения всех рисков до нуля. Достичь такой цели невозможно, и все попытки это сделать оказались бы тщетными. Человечеству необходимо снизить риск до очень низкого уровня, а затем постепенно снижать его дальше на протяжении столетий. Таким образом, даже если в каждом веке будет сохраняться некоторая доля риска, общий уровень риска в нашем будущем можно поддерживать невысоким[507]. Это можно считать формой экзистенциальной устойчивости. Варианты будущего, где аккумулированный экзистенциальный риск достигает 100 %, неустойчивы. Следовательно, нам нужно разработать строгий рисковый бюджет на все свое будущее, тщательно распределив этот невозобновляемый ресурс между будущими поколениями.

В конечном счете экзистенциальная безопасность предполагает снижение общего экзистенциального риска на как можно большее число процентов. Сохраняя потенциал, мы снижаем долю общего риска, которая приходится на несколько последующих десятилетий, а защищая его, снижаем долю, которая приходится на более долгий срок. Мы можем работать над этими элементами параллельно, направляя часть усилий на снижение ближайших рисков, а часть – на создание институтов, наращивание компетенций, накопление знаний и обретение воли к тому, чтобы свести будущие риски к минимуму[508].

Необходимость экзистенциальной безопасности основана в первую очередь на том, что никаких серьезных препятствий к бесконечно долгому существованию человечества нет, если только это станет приоритетом для всего мира. Как мы увидели в третьей главе, у нас достаточно времени, чтобы защититься от природных рисков: даже если бы у нас ушли целые тысячелетия на то, чтобы справиться с угрозами, исходящими от астероидов, супервулканов и сверхновых, мы приняли бы на себя менее одного процента общего риска.

Больший риск (в более сжатые сроки) представляют антропогенные угрозы. Однако, поскольку их производит само человечество, контроль над ними тоже в наших руках. Будь мы достаточно терпеливы, благоразумны и скоординированы, мы бы просто перестали подвергать себя таким рискам. Мы учли бы скрытые издержки углеродных выбросов (или ядерного оружия) и поняли, что выгоды в них нет. Мы бы выработали более зрелый подход к наиболее радикальным новым технологиям, посвящая заблаговременному анализу и регулированию не меньше сил, чем технологическому развитию.

В прошлом выживание человечества не требовало приложения такого количества сознательных усилий: поскольку оно было достаточно коротким, мы смогли избежать природных угроз, а создать антропогенные риски мы были еще не в силах. Но теперь нам нужно сделать сознательный выбор, чтобы выжить в долгосрочной перспективе. И мы придем к нему, когда еще больше людей поймет, что этот выбор необходим. Непросто будет заставить их заглянуть так далеко в будущее и отвлечься от текущих локальных конфликтов. Но логика здесь ясна, а моральные аргументы убедительны. Правильный выбор возможен.

Если мы обеспечим экзистенциальную безопасность, нам станет легче дышать. Обезопасив долгосрочный потенциал человечества, мы преодолеем Пропасть и сможем рассмотреть весь диапазон вариантов будущего. Мы также сможем не торопясь поразмыслить о том, чего действительно хотим: какой из вариантов позволит нам лучше всего реализовать свой потенциал. Этот период мы назовем долгим раздумьем[509].

Мы редко думаем таким образом. Мы направляем внимание на здесь и сейчас. Даже тем из нас, кто глубоко озабочен нашим долгосрочным будущим, нужно в первую очередь сосредоточиться на том, чтобы у нас вообще было будущее. Однако, обеспечив экзистенциальную безопасность, мы дадим себе время проанализировать различные доступные варианты будущего и решить, какой из них подходит нам лучше всего. До сих пор философия морали главным образом рассматривала негативные ситуации: как избежать неверных действий и плохих исходов. Изучение позитивных ситуаций только начинается[510]. В период долгого раздумья нам нужно будет разработать состоятельные теории, которые позволят нам сравнить потенциальные великие достижения наших потомков в масштабах эпох и галактик.

Живущим сегодня людям, включая меня, вряд ли суждено узнать итоги этого раздумья[511]. Но у нас есть уникальный шанс претворить его в жизнь.

В ходе долгого раздумья нам нужно будет найти окончательный ответ на вопрос о том, какое будущее оптимально для человечества. Это может быть как истинный ответ (если категория истинности применима к моральным вопросам), так и ответ, к которому мы все придем по итогам идеального процесса размышления. Возможно, прийти к одному ответу окажется невозможно и сохранится ряд спорных моментов и неоднозначностей, которые нельзя будет логически разрешить. В таком случае нашей целью станет поиск будущего, которое лучше всего примирит между собой оставшиеся варианты[512].

Нам не нужно будет доводить этот процесс до конца, прежде чем двигаться вперед. Главное – достаточно точно понять, чего примерно мы хотим, прежде чем предпринимать смелые и потенциально необратимые шаги, каждый из которых вполне может закрепить важные аспекты траектории нашего будущего развития.

Например, лучший из возможных вариантов будущего может предполагать физическое усовершенствование человечества путем улучшения нашей биологии на генетическом уровне. А может, в нем люди получат свободу принимать поразительное количество новых биологических форм. Но если мы слишком рано пойдем по любому из этих путей, могут возникнуть сопряженные с этим экзистенциальные риски.

Если мы радикально изменим собственную природу, то заменим человечество (или, по крайней мере, Homo sapiens) чем-то новым. Возникнет риск потерять самое ценное, что есть в человечестве, даже не успев это постичь. Если мы разнообразим свои формы, то человечество окажется разделенным на части. Мы можем лишиться неотъемлемого единства человечества, которое позволяет нам прийти к согласию при выборе лучшего из вариантов будущего, и вместо этого ввязаться в бесконечную борьбу или вынужденно пойти на неудовлетворительный компромисс. С подобными рисками могут быть сопряжены и другие смелые шаги: например, если мы расселимся за пределами Солнечной системы и создадим федерацию независимых миров, каждый из которых пойдет в собственном культурном направлении.

Я не хочу сказать, что нужно противиться таким изменениям в положении человечества, ведь вполне возможно, что без них мы не сможем в полной мере реализовать свой потенциал. Я просто отмечаю, что таким смелым шагам должно предшествовать долгое раздумье[513]. Или, по крайней мере, раздумье достаточное, чтобы мы могли осознать последствия конкретных перемен. Нам не стоит спешить при выборе пути. Обеспечив экзистенциальную безопасность, мы практически гарантируем себе успех, если пойдем вперед медленно и осторожно: это наша игра, и ошибки в ней могут быть только невынужденными.

Что мы можем сказать о процессе долгого раздумья? На мой взгляд, оно станет не единственной задачей человечества в этот период – будет и много других прекрасных проектов: мы будем дальше накапливать знания, повышать благосостояние и укреплять справедливость. Многие люди того времени проявят лишь сдержанный интерес к долгому раздумью. Но именно долгое раздумье сильнее всего повлияет на характер нашего будущего, а потому оно и станет определяющей приметой времени[514].

Возможно, процесс пойдет главным образом в интеллектуальных кругах, а возможно, в него будет вовлечена и более широкая общественность. В любом случае нам нужно будет проявлять огромную осторожность, чтобы на него не повлияли предрассудки и предвзятость участников. Как Джонатан Шелл сказал о подобном предприятии, “даже если бы к такому начинанию привлекли всех до последнего жителей Земли, в нем оказалась бы задействована лишь бесконечно малая доля людей из поколений прошлого и будущего, а следовательно, им следовало бы действовать с осторожностью и скромностью небольшого меньшинства”[515]. Хотя в обсуждении должны учитываться все точки зрения, еще важнее, чтобы оно было прямым и четким. Не стоит забывать, что главная его цель не в том, чтобы просто получить благосклонность живущих, а в том, чтобы вынести вердикт, который выдержит проверку вечностью.

Хотя философия морали будет играть главную роль, долгое раздумье потребует вклада от представителей многих дисциплин. Нужно будет определить не только то, какие варианты будущего лучше всех, но и прежде всего то, какие из них реалистичны и какие стратегии с наибольшей вероятностью приведут к их реализации. К этому необходимо подключить естественные науки, инженерию, экономику, политологию и другие сферы.

Можно считать, что первые два шага – обеспечение экзистенциальной безопасности и долгое раздумье – создадут конституцию для всего человечества. Обеспечить экзистенциальную безопасность – все равно что вписать в эту конституцию необходимость беречь наш потенциал. А затем долгое раздумье поможет воплотить конституционные принципы на практике, определив, в каком направлении и в каких границах будет разворачиваться наше будущее.

Но конечной нашей целью, разумеется, станет последний шаг: полная реализация потенциала человечества[516]. Это можно отложить до тех пор, пока мы не определили, какой из вариантов будущего лучший, и не поняли, как прийти к нему, не совершив какой-либо роковой ошибки. Хотя приступить к раздумьям можно и сейчас, это не самая срочная задача[517]. Чтобы максимизировать наши шансы на успех, нужно прежде всего защитить себя, то есть обеспечить экзистенциальную безопасность. Именно эта задача стоит перед нами сейчас. Остальное может подождать.

Безопасность среди звезд?

Многие из тех, кто писал о рисках вымирания человечества, полагают, что если мы доживем до момента, когда сумеем расселиться по космосу, то будем в безопасности: сейчас мы храним все яйца в одной корзине, но, став межпланетным видом, положим конец этому периоду уязвимости[518]. Так ли это? Будет ли обеспечена экзистенциальная безопасность, если мы колонизируем другие планеты?

В основе этой идеи лежит важная статистическая истина. Если бы количество локаций, которые необходимо уничтожить, чтобы погубить человечество, увеличивалось и если бы вероятность того, что каждая из них столкнется с катастрофой, существовала независимо от того, произойдет ли это с остальными, то человечество вполне могло бы существовать бесконечно[519].

К несчастью, этот довод применим лишь к статистически независимым рискам. Многие риски, например риски болезни, войны, тирании и вечной приверженности плохим ценностям, на разных планетах коррелированы: если с ними сталкивается одна из них, то вероятность того, что с ними столкнутся и другие, несколько повышается. Некоторые риски, например неконтролируемый ОИИ и схлопывание вакуума, состоят почти в полной корреляции: если с ними сталкивается одна планета, то, скорее всего, с ними столкнутся и все остальные[520]. Предположительно, некоторые еще не выявленные риски также окажутся в корреляции в наших колониях.

Следовательно, наличие космических колоний может способствовать обеспечению экзистенциальной безопасности (путем устранения некоррелированных рисков), но одних колоний точно недостаточно[521]. Стать межпланетным видом – амбициозная цель и, вероятно, необходимый шаг на пути к реализации потенциала человечества. Но нам все-таки необходимо непосредственно заняться проблемой экзистенциального риска и сделать защиту своего долгосрочного потенциала одной из своих приоритетных задач.

Беспрецедентные риски

Человечество никогда не сталкивалось с экзистенциальной катастрофой, и остается надеяться, что столкнуться с ней в будущем ему не придется. Катастрофы таких масштабов беспрецедентны в нашей долгой истории. Поэтому у нас возникают серьезные трудности, когда мы пытаемся изучить, спрогнозировать и предотвратить такие бедствия. Более того, эти трудности никуда не денутся, поскольку экзистенциальные риски заведомо беспрецедентны. Когда у нас появится прецедент, станет слишком поздно, ведь мы уже лишимся будущего. Чтобы сберечь долгосрочный потенциал человечества, мы вынуждены строить планы и воплощать их в мире, никогда не видевшем событий, которых мы надеемся избежать[522]. Рассмотрим три связанных с этим трудности и попытаемся понять, как их преодолеть.

Во-первых, нельзя полагаться на свои интуитивные знания и институты, сформировавшиеся для работы с рисками малого и среднего масштабов[523]. Наше интуитивное чувство страха ни в эволюционном, ни в культурном плане не приспособлено к работе с рисками, грозящими большим, чем гибель отдельно взятых людей, – с рисками катастроф, которые нельзя допускать даже раз в тысячу лет в мире, населенном миллиардами людей. Это относится и к нашему интуитивному представлению о вероятности крайне редких событий и слишком высоких рисков. Эволюция и культурная адаптация помогли нам относительно неплохо усвоить ответы на эти вопросы в повседневной жизни (когда безопасно переходить дорогу, покупать ли детектор дыма), но плохо справляются с работой с рисками, угрожающими сотням людей, не говоря уже о рисках, которые угрожают миллиардам и всему будущему человечества.

С нашими институтами происходит то же самое. Существующая система законов, норм и организаций для работы с риском ориентирована на риски малого и среднего масштабов, с которыми мы сталкивались в прошлых веках. Она плохо справляется с колоссальными рисками, способными разорить страны по всему миру, с серьезными рисками, при наступлении которых не остается ни одного юридического института, чтобы покарать виновных.

Во-вторых, у нас вообще нет права на ошибку. Это лишает нас возможности учиться на своих промахах. Как правило, человечество управляет рисками методом проб и ошибок. Мы увеличиваем вложения или усиливаем регулирование, ориентируясь на причиненный ущерб, и ищем способы предотвращать новые пожары, ходя по пепелищу.

Но в случае с экзистенциальным риском пассивный метод проб и ошибок не оправдывает себя. Нам необходимо будет принимать упреждающие меры: иногда сильно заранее, иногда ценой немалых издержек, иногда даже в моменты, когда еще непонятно, реален ли риск, а если да, то помогут ли эти меры его устранить[524]. Для этого нужны институты, имеющие доступ к новейшей информации о приближающихся рисках, способные к решительным действиям и готовые к тому, чтобы перейти к ним на практике. При работе со многими рисками многие (а может, и все) страны мира должны будут действовать слаженно. Возможно, принимая те или иные меры, мы будем понимать, что никогда не узнаем, принесут ли они пользу, несмотря на все издержки. В конце концов для этого понадобятся новые институты, где будут работать умные и здравомыслящие люди, располагающие немалым бюджетом и оказывающие реальное влияние на политику.

Это очень сложные обстоятельства для определения программно-нормативных установок – возможно, с ними не справятся даже лучшие из институтов, существующих сегодня. Но сейчас ситуация именно такова, и мы должны отдавать себе в этом отчет. Чтобы соответствовать этим требованиям, необходимо срочно улучшить наши институциональные возможности.

Весьма непросто будет и понять, когда таким институтам необходимо будет приступить к действию. С одной стороны, они должны быть в состоянии предпринимать решительные шаги, даже если данные не соответствуют высочайшим научным стандартам. С другой стороны, может возникнуть риск, что мы начнем гоняться за призраками – по просьбе (или по принуждению) идти на большие жертвы, не имея достаточно данных. Эта проблема усугубляется, когда риск связан с засекреченными сведениями или информационными опасностями, к анализу которых нельзя привлечь широкую публику. Похожие трудности возникают из-за того, что власти наделены правом объявлять чрезвычайную ситуацию: в разгар реального кризиса без чрезвычайных полномочий не обойтись, но ими очень легко злоупотреблять[525].

Третий вызов связан с недостатком знаний. Как прогнозировать, измерять и осознавать риски, которые никогда не наступали? Крайне сложно предсказать риск, сопряженный с новыми технологиями. Представьте момент, когда на наши дороги впервые выехали автомобили. Было совсем непонятно, насколько это опасно, но теперь, когда это случилось и позади остались миллионы километров, мы легко определяем риски, анализируя статистические частоты. Это позволяет нам понять, перевешивают ли выгоды эти риски, что именно нам могут дать очередные усовершенствования в сфере безопасности и какие усовершенствования будут особенно полезны.

Мы не располагаем такими данными об экзистенциальном риске и не можем рассчитать вероятности на основе длительных наблюдений за частотами. Нам приходится принимать чрезвычайно важные решения в отсутствие надежной информации о вероятностях сопряженных с ней рисков[526]. Оценка вероятностей тех событий, на которые мы ориентируемся при принятии решений о работе с экзистенциальным риском, сопряжена с серьезными трудностями[527]. Эта проблема уже наблюдается в исследованиях климатических изменений и вызывает серьезные трудности при выработке политики в этой области – особенно если это приводит к возникновению явных или неявных систематических ошибок при интерпретации неоднозначных данных.

В период холодной войны беспокойство об экзистенциальном риске, сопряженном с ядерной войной, часто списывалось со счетов по причине того, что серьезность риска не была доказана. Но для экзистенциального риска такой стандарт недостижим. Научные доказательства предполагают многократное повторение экспериментов, и при разработке этих требований подразумевалось, что такие эксперименты возможны и не слишком затратны. Ни одна из этих посылок, однако, не верна. Как метко отметил Карл Саган, “теории, предполагающие конец света, не поддаются экспериментальной проверке – по крайней мере, их нельзя проверить дважды”[528].

Даже не имея исторических данных об экзистенциальной катастрофе, мы можем оценивать сопряженные с ней вероятности или определять границы этих вероятностей. Например, в третьей главе мы научились ориентироваться на продолжительность существования людей и подобных животных, чтобы получить достаточно грубую оценку общего природного риска. Мы также можем учитывать случаи, когда нам едва удалось избежать гибели: как крупнейшие из случившихся катастроф (например, черную смерть), так и едва не случившиеся экзистенциальные катастрофы (например, в ходе Карибского кризиса). Это поможет нам понять, насколько общество устойчиво к крупным катастрофам и как из-за неполноты информации страны порой оказываются гораздо ближе к войне с фатальными последствиями, чем планировали. Нам нужно извлекать как можно больше уроков из таких случаев, даже если они не являются точными аналогиями для новых рисков, с которыми мы сталкиваемся, поскольку других данных у нас попросту нет.

В некоторой степени использование данных о едва не случившихся катастрофах систематизировано в сфере анализа рисков. Существуют методы для оценки вероятности беспрецедентных катастроф на основе прецедентных просчетов, которые должны необходимо случиться, чтобы катастрофа действительно произошла. Например, методика анализа дерева ошибок была разработана для оценки надежности стартовых комплексов ядерных ракет и регулярно помогает при управлении такими низкочастотными рисками, как авиакатастрофы и ядерные аварии[529].

Особенно сложно оценивать риски вымирания человечества. Вне зависимости от вероятности такого события найти в прошлом его прецедент невозможно. Вариация этого эффекта отбора может искажать исторические данные о некоторых катастрофах, связанных с вымиранием, даже если они вызывают его не всегда. Например, у нас, вероятно, нет возможности непосредственно применить имеющиеся данные о столкновениях с астероидами и полномасштабной ядерной войне. Насколько нам известно, такие эффекты отбора не слишком искажают исторические данные, но статей по этой теме мало, а некоторые методологические проблемы еще не решены[530].

Наконец, трудность возникает и при работе со всеми маловероятными рисками с высокими ставками. Допустим, по оценкам ученых, беспрецедентный технологический риск может с чрезвычайно малой вероятностью вызвать экзистенциальную катастрофу. Пусть вероятность этого составляет один на триллион. Можем ли мы использовать эту конкретную цифру в своем анализе? К сожалению, нет. Вероятность того, что ученые некорректно оценили эту вероятность, во много раз выше, чем один на триллион. Как мы помним, они не сумели оценить масштаб колоссального ядерного взрыва “Касл Браво”[531], а если бы просчет был настолько маловероятен, таких примеров не было бы. Следовательно, если катастрофа все-таки происходит, гораздо вероятнее то, что в расчеты закралась ошибка и реальный риск был серьезнее, чем то, что произошло событие с вероятностью один на триллион.

Это значит, что число один на триллион не может быть точкой отсчета при принятии решений, а те, кто их принимает, должны учитывать это и ориентироваться на более высокую вероятность[532]. Не очень понятно, как именно это делать. Общая установка состоит, в частности, в том, что неопределенность физической вероятности события не может быть причиной игнорировать риск, поскольку истинный риск может быть как выше, так и ниже. Более того, если изначальная оценка вероятности очень низка, корректный учет неопределенности часто ухудшает ситуацию, поскольку истинная вероятность может быть существенно выше, а может быть и значительно ниже[533].

Трудности, связанные с экзистенциальным риском, неординарны, но они разрешимы. Для этого необходимо расширить наши теоретические знания о том, как оценивать риски, беспрецедентные по своей природе. Нужно научиться лучше сканировать горизонт и прогнозировать появление подрывных технологий, а также более эффективно внедрять эти методы и идеи в процесс принятия стратегических решений.

Международная координация

Защита человечества – общественное благо мирового масштаба. Как мы увидели ранее, даже в такой влиятельной стране, как США, живет всего одна двадцатая часть населения Земли, а следовательно, на долю США придется лишь одна двадцатая часть выгод от предотвращения катастрофы. Если страны не пытаются скоординировать свои усилия, возникает проблема коллективных действий. У отдельных стран недостаточно стимулов для того, чтобы совершать определенные действия по снижению риска и избегать действий, ведущих к возникновению риска, и все стараются выехать за счет других. Поэтому следует ожидать, что действия по снижению риска будут недостаточны, а действия, ведущие к его повышению, – избыточны.

В связи с этим возникает необходимость международной координации в сфере экзистенциального риска. Мотивы отдельной страны совпадают с мотивами человечества лишь в том случае, если мы делим издержки на внедрение соответствующих мер точно так же, как делим выгоды. Иногда страны все же действуют в общих интересах человечества, но это скорее исключение, чем правило. Совместными усилиями мы можем справиться с этой трагедией общих ресурсов, если будем делать ставки не на альтруизм стран, а на их благоразумие: пусть не идеальный, но все же более приемлемый вариант.

Полезно было бы и централизовать часть международной работы по защите человечества. Это поможет объединять накопленный опыт, делиться знаниями и облегчит координацию. Кроме того, станет проще принимать меры там, где необходимо выступить единым фронтом, меры, эффективность которых завязана на самом слабом из звеньев цепи: например, при введении мораториев на опасные типы исследований или в сфере регулирования применения геоинженерии.

Для координации наших действий необходимы международные институты, работающие с экзистенциальным риском. Но пока совсем неясно, какими они должны быть. Нужно решить, как проводить эти изменения – плавно или резко, какими сделать институты – консультационными или регуляторными, а также какой сделать их сферу ответственности – узкой или широкой. Спектр возможностей широк: от того, чтобы постепенно улучшать небольшие агентства, до радикальной трансформации важнейших институтов, таких как Совет безопасности ООН, и вплоть до создания совершенно новых органов для урегулирования важнейших мировых вопросов.

Несомненно, многие сочтут такие серьезные сдвиги в международном управлении ненужными или нереалистичными. Вспомните, однако, как создавалась ООН. Организацию основали в рамках массивного переустройства миропорядка в ответ на трагедию Второй мировой войны. Полное уничтожение потенциала человечества гораздо хуже Второй мировой, а следовательно, сравнимая по масштабам перестройка международных институтов вполне оправданна. Хотя сейчас мы не видим такого запроса, он может появиться в ближайшем будущем, если риск повысится настолько, что станет реальной угрозой в глазах широкой общественности, или если произойдет глобальная катастрофа, которая послужит предупредительным выстрелом. Все это означает, что нужно начать проектировать новые идеальные международные институты, одновременно проводя изменения меньшего масштаба в уже существующих[534].

Точно так же стоит подходить к выработке нашей стратегии. Поняв, в какой ситуации мы оказались, и признав, что человечество уязвимо, мы столкнемся с огромными трудностями. Но, вероятно, у нас появятся и новые стратегические возможности. Ответ на вызовы, который сначала казался невозможным, может стать реальным, а со временем даже неизбежным. Ульрих Бек сформулировал это так: “Можно сделать два диаметрально противоположных утверждения: глобальные риски внушают парализующий ужас или глобальные риски открывают новое пространство для маневра”[535].

Рассматривая наше текущее положение, можно сказать, что в существующем миропорядке человечество разделено на множество государств, каждое из которых достаточно устойчиво внутренне, но состоит лишь в слабых связях с остальными. Такая структура не лишена преимуществ даже с точки зрения экзистенциального риска, поскольку она позволяет сводить к минимуму риск того, что одно скверное правительство заведет человечество в ловушку ужасного исхода, не подлежащего изменению. Однако по мере того как одной стране – или даже небольшой группе в одной стране – становится проще угрожать всему человечеству, этот баланс может начать меняться. В мире 195 стран, и это потенциально дает 195 шансов, что неадекватное руководство приведет к уничтожению человечества.

Некоторые из влиятельных пионеров экзистенциального риска полагали, что в свете растущей вероятности экзистенциальной катастрофы человечеству необходимо сформировать мировое правительство[536]. Так, в 1948 году Эйнштейн написал:

Я призываю к созданию мирового правительства, поскольку убежден, что не существует другого способа устранить самую ужасную опасность, с которой когда-либо сталкивался человек. Задача избежать полного уничтожения должна иметь преимущество над любой другой[537].

Идея о мировом правительстве расплывчата, поскольку разные люди по-разному понимают этот термин. Иногда, например, им обозначают ситуацию, в которой государства лишены возможности объявлять друг другу войну. Это практически равноценно миру во всем мире и приближено к идеалу (хотя добиться этого поразительно нелегко). Но мировым правительством называют и политически гомогенизированный мир с одним органом управления (грубо говоря, страну размером с мир). Такая ситуация гораздо более противоречива и может повышать общий экзистенциальный риск, если в такой стране установится глобальный тоталитаризм или навсегда закрепятся плохие ценности.

На мой взгляд, чтобы достигнуть экзистенциальной безопасности, лучше ввести на международном уровне минимальные ограничения, которые не позволят деятелям одной-двух стран поставить под угрозу будущее всего человечества. Возможно, с этой целью стоит разработать для человечества конституцию, где будет обозначена первостепенная необходимость оберегать наше будущее, а также будут описаны механизмы финансирования и исполнения этой задачи. С такой конституцией мы выйдем за рамки существующего международного права и институтов, но при этом не станем замахиваться на создание мирового правительства.

Что насчет более мелких изменений – улучшений международной координации, которые при низких издержках значительно укрепляют безопасность? В истории есть прекрасный пример: горячая линия Вашингтон – Москва (в народе – “красный телефон”)[538]. В разгар Карибского кризиса на получение и расшифровку сообщений Кеннеди и Хрущева нередко уходило по несколько часов[539]. Но события на месте развивались гораздо быстрее, из-за чего дипломатические решения (и объяснения действий, которые можно было истолковать как враждебные) задерживались[540]. По завершении кризиса Кеннеди и Хрущев создали горячую линию, чтобы наладить между лидерами оперативную и прямую коммуникацию и более не доводить напряжение до предела. Это оказалось простым и действенным способом снизить риск ядерной войны (и вообще войны между великими державами) при небольших финансовых и политических издержках. Наверняка возможны и другие подобные решения, их только нужно изобрести или реализовать.

Можно сделать и более очевидные вещи – просто укрепить существующие институты, работающие с экзистенциальными рисками. Так, Конвенцию о биологическом оружии можно привести в соответствие с Конвенцией о химическом оружии: увеличить ее бюджет с 1,4 млн до 80 млн долларов, наделить сотрудников соответствующего органа правом расследовать вероятные нарушения и увеличить численность ее аппарата с жалких четырех человек до более адекватной[541]. Мы также могли бы повысить способность Всемирной организации здравоохранения реагировать на зарождающиеся эпидемии, обеспечив эффективный эпидемиологический надзор, быструю диагностику болезней и контроль заболеваемости. Для этого необходимо увеличить финансирование и расширить полномочия ВОЗ, а кроме того, активизировать исследования и разработки нужных технологий. Не менее важно гарантировать, что все продукты синтеза ДНК проходят скрининг на наличие опасных патогенов. Компании, оказывающие услуги по синтезу, уже неплохо продвинулись в этом направлении: в настоящее время осуществляется скрининг 80 % заказов[542]. И все же 80 % недостаточно. Если не получится довести этот показатель до 100 % на добровольной основе, потребуется международное регулирование.

Важнейшая международная координация порой налаживается в двусторонних отношениях между странами. Очевидным первым шагом к ней могло бы стать возобновление действия Договора о ликвидации ракет средней и меньшей дальности (ДРСМД). По нему были уничтожены 2692 ядерные боеголовки из арсеналов США и России, но в 2019 году соблюдения обязательств по договору были приостановлены, после того как на протяжении десяти лет возникали подозрения в нарушении его условий[543]. Необходимо продлить и договор СНВ-III, действие которого истекает в 2021 году, поскольку он способствует значительному сокращению количества ядерного оружия.

Хотя вопросы в ядерной сфере часто решаются двусторонними или многосторонними соглашениями, в интересах всего мира могут приниматься и односторонние меры. Например, если США выведут свои МБР из состояния боевой готовности, вероятность случайного начала ядерной войны снизится, хотя сдерживающий фактор останется практически неизменным, поскольку разрушительные радиоактивные снаряды по-прежнему можно будет запустить с атомных подводных лодок. Такой шаг снизил бы общий риск ядерной войны.

Еще один перспективный путь к постепенным изменениям – прямой запрет на намеренные или неосторожные действия, вызывающие неоправданный риск вымирания, и введение наказания за них[544]. Лучше всего сделать это в рамках международного права, поскольку совершать такие действия вполне могут правительства и лидеры стран, которые обладают неприкосновенностью в рамках своих национальных законов.

Идея о том, что вызывать риски для всех живущих на планете людей и для всего нашего будущего – тяжкое преступление, логично вписывается в общую канву идей о правах человека и преступлениях против человечества. Согласование этой идеи с существующими правовыми нормами и определение порога, за которым наступает ответственность, скорее всего, вызовут серьезные практические трудности[545]. Но оно того стоит – и наши потомки сильно удивятся, когда узнают, что когда-то в том, чтобы угрожать будущему человечества, не было ничего противозаконного[546].

По некоторым признакам можно предположить, что такие меры могут найти поддержку на международном уровне. Так, в 1997 году ЮНЕСКО приняла Декларацию об ответственности нынешних поколений перед будущими поколениями. В ее преамбуле отмечается, что существование человечества может находиться под угрозой и что работать с этим риском – одна из задач ООН:

Сознавая, что в настоящий исторический момент угрозе подвергается само существование человечества и окружающей его среды, подчеркивая, что полное уважение прав человека и идеалов демократии представляет собой одну из важнейших основ защиты потребностей и интересов будущих поколений… принимая во внимание, что судьба будущих поколений зависит в значительной степени от сегодняшних решений и действий… будучи убеждена в том, что разработка руководящих принципов поведения для нынешних поколений в рамках широкой перспективы, ориентированной на будущее, является нравственным долгом…

В статьях декларации перечисляются идеалы, которых следует придерживаться международному сообществу. В статье 3 говорится: “Нынешним поколениям надлежит в духе должного уважения к достоинству человеческой личности стремиться обеспечивать сохранение человечества на вечные времена”. Эта декларация явно не изменила мир, но она задала направление для выражения этих идей в контексте международных прав человека и обозначила, что они котируются на самом высоком уровне[547].

В последние тридцать лет некоторые страны предприняли незаурядные шаги, чтобы приспособить свои демократические институты к нуждам будущих поколений[548]. Они сделали это в ответ на критику стандартных форм демократии за то, что они не представляют интересы людей будущего, тех, кто может ощутить на себе негативные последствия сегодняшних решений[549]. Можно считать это тиранией настоящего над будущим. Разумеется, эту проблему нельзя решить, просто дав людям будущего право голоса по вопросам, которые их касаются, поскольку эти люди еще не родились[550]. Но иногда мы ясно понимаем, как бы они отнеслись к какой-нибудь из мер, а потому, прислушиваясь к их мнению, можем представлять их опосредованно: например, через омбудсмена, комиссию или парламентский комитет. Их можно наделить консультативными полномочиями, а можно и реальной силой[551].

Пока эксперименты с формальным представительством будущих поколений проводились главным образом при рассмотрении экологических и демографических вопросов. Но эта идея, несомненно, применима и к экзистенциальному риску. С ней мы можем добиться определенного успеха на национальном уровне, но еще лучше выйти с ней на мировую арену, объединив межпоколенческую и международную координацию. Подходить к ее внедрению можно как поэтапно, так и посредством радикальной трансформации.

Технологический прогресс

Поразительный технологический прогресс человечества стал одной из важных тем этой книги. Именно он позволил людям строить деревни, города и государства, создавать величайшие произведения искусства и жить гораздо дольше, получая поразительно разнообразный опыт. Технологический прогресс играет ключевую роль в нашем выживании: если он остановится, мы в конце концов окажемся во власти природных рисков, таких как, например, столкновение с астероидом. Я думаю, что лучшие из доступных для нас вариантов будущего – те, где мы действительно реализуем свой потенциал, – предполагают применение технологий, которые мы пока не успели разработать: дешевой чистой энергетики, продвинутого искусственного интеллекта и возможности продолжать исследования космоса.

Следовательно, хотя крупнейшие риски, с которыми мы сталкиваемся, имеют технологический характер, отказ от дальнейшего технологического прогресса не выход. Может, стоит его замедлить? Решит ли это нашу проблему? Это, конечно, отсрочит наступление технологических рисков. Если бы мы на сто лет отложили появление новых рискованных технологий, это защитило бы всех живущих сегодня людей от гибели в экзистенциальной катастрофе. С точки зрения настоящего это стало бы большим плюсом, но с точки зрения нашего будущего, нашего прошлого, наших добродетелей и нашей космической значимости ничего бы нам не принесло. На это указывал один из первых философов, размышлявших об экзистенциальном риске, Дж. Дж. К. Смарт:

И правда, что даст отсрочка итоговой катастрофы (скажем) на пару сотен лет с точки зрения возможных миллионов лет будущей эволюции? Отсрочка приобретает огромную ценность лишь в том случае, если использовать ее в качестве пространства для маневра, чтобы найти способ предотвратить итоговую катастрофу[552].

Я утверждаю, что мы оказались в текущей ситуации, поскольку человечество наращивает свою мощь гораздо быстрее, чем накапливает мудрость, что происходит, напротив, медленно и неровно. Если это действительно так, то замедление технологического прогресса должно дать нам пространство для маневра, чтобы мудрость получила шанс угнаться за мощью[553]. Если замедлить все аспекты нашего прогресса, то это, вероятно, лишь отложит катастрофу, но если сделать так, чтобы наша мощь росла медленнее по сравнению с мудростью, то это может существенным образом нам помочь.

На мой взгляд, более терпеливое и благоразумное человечество точно попыталось бы уменьшить этот разрыв. Главное, оно попыталось бы увеличить свою мудрость. Однако, если бы существовали пределы того, насколько быстро человечество может с этим справиться, было бы разумно замедлить рост его мощи – для этого необязательно нажимать на тормоз, достаточно немного ослабить давление на газ.

Мы убедились, что человечество напоминает подростка: его физические способности стремительно растут, но ему не хватает мудрости и самоконтроля, оно мало думает о своем долгосрочном будущем и имеет нездоровую тягу к риску. Когда речь идет о наших детях, общество специально ограничивает им доступ к сопряженным с риском технологиям: например, детям нельзя водить машину, пока они не достигнут определенного возраста и не сдадут экзамен на права.

Можно представить, как применить подобный подход к человечеству. Не запрещать определенные типы технологий, а применять их лишь после того, как мы докажем, что готовы к этому, поскольку выполнили заранее оговоренное условие. Например, не применять ядерные технологии, пока не пройдет сто лет с последней крупной войны. К несчастью, это очень трудно. В отличие от примера с детьми, здесь нет мудрых взрослых, которые устанавливают правила. Человечеству надо самому устанавливать правила для себя. Но те, кому недостает мудрости, обычно этого не понимают, а те, кому недостает терпения, вряд ли станут откладывать удовольствие до тех пор, пока не станут мудрее.

Хотя я считаю, что более зрелый мир действительно ограничил бы рост своих разрушительных способностей тем уровнем, на котором ими можно управлять, я не вижу смысла призывать к этому в настоящий момент. Чтобы предпринимать значительные усилия по замедлению прогресса, необходимо заключать международные соглашения между всеми ведущими игроками, поскольку в ином случае в наименее добросовестных странах работа просто продолжится. Мир очень далек от заключения таких соглашений, и потому немногочисленным людям, которых беспокоит экзистенциальный риск, нет смысла настаивать на замедлении, поскольку их усилия окажутся тщетными (а возможно, и контрпродуктивными).

Вместо этого нам стоит направить силы на лоббирование ответственного применения новых технологий и ответственного управления ими. Мы должны пояснить, что беспрецедентная власть, которую дают нам новые технологии, требует беспрецедентной ответственности: и для исполнителей, и для тех, кто отвечает за процесс.

Технологии колоссально повысили качество нашей жизни, но за это приходится платить. Они принесли с собой теневые издержки в форме риска[554]. Мы обращаем внимание на видимые выгоды, но накапливаем скрытый долг, который нам однажды, вероятно, нужно будет вернуть[555]. Если мы не замедлим темп технологического развития, то можем хотя бы пустить часть благ, которые оно дает нам, на обслуживание своего долга. Например, расходовать хотя бы 1 % выгод, которые приносят нам технологии, чтобы гарантировать, что дальнейший технологический прогресс не уничтожит потенциал человечества.

Осуществлять управление технологиями можно на многих уровнях. Очевиднее всего вверить его людям, которые и так управляют: политикам, гражданским службам и гражданскому обществу. Но мост можно строить с двух сторон, учитывая ценный вклад людей, работающих в соответствующих сферах науки и технологий: в университетах, в профессиональных обществах, а также в технологических компаниях. Те, кто занимаются технологиями на практике, могут уделять гораздо больше времени размышлениям об этических аспектах своей работы и работы своих коллег[556]. Они могут разработать собственные руководства и внутренние правила. Кроме того, они могут сотрудничать с чиновниками, чтобы обеспечивать научную и технологическую состоятельность национальных и международных регламентов[557].

Хорошим примером успешного регулирования служит Монреальский протокол, который определил сроки снятия с производства химических веществ, разрушающих озоновый слой. Его разработка шла очень быстро при тесном сотрудничестве ученых, чиновников и ведущих компаний, и Кофи Аннан назвал его “возможно, самым успешным международным соглашением на сегодняшний день”[558].

Другой пример – Асиломарская конференция о рекомбинантной ДНК, на которой ведущие ученые отрасли рассмотрели новые опасные возможности, открывшиеся в ходе их работы. В результате они составили новые требования к безопасности дальнейших исследований и полностью запретили некоторые их направления[559].

Любопытная, хотя и обойденная вниманием, сфера технологического регулирования – технологическое развитие[560]. Хотя предотвратить разработку рискованной технологии порой слишком сложно, мы можем попробовать снизить экзистенциальный риск, ускорив развитие защитных технологий в противовес опасным. Здесь в игру могут вступить спонсоры исследований, которые будут придерживаться этого принципа при объявлении конкурсов на финансирование и распределении грантов, добавляя веса защитным технологиям. Кроме того, это было бы полезно и для ученых, выбирающих из нескольких перспективных исследовательских программ.

Риски состояния и риски переходного периода

Если человечество каждое столетие сталкивается с серьезным риском, наше положение неустойчиво. Не стоит ли попытаться преодолеть этот рискованный период как можно скорее? Ответ зависит от того, с риском какого типа мы имеем дело.

Некоторые риски связаны с пребыванием в уязвимом состоянии. Назовем их рисками состояния[561]. В эту категорию входят многие природные риски. Человечество остается уязвимым для астероидов, комет, мегаизвержений, взрывов сверхновых и гамма-всплесков. Чем дольше мы пребываем в состоянии, где мы уязвимы и находимся под угрозой, тем выше совокупная вероятность того, что нам не удастся устоять. Вероятность нашего выживания на протяжении длительного времени описывается падающей экспонентой, и период, за который она уменьшается вдвое, определяется уровнем годового риска[562]. В случае с рисками состояния чем раньше мы справимся со своей уязвимостью, тем лучше. Если для этого нам необходимы технологии, нужно как можно быстрее их разработать.

Но существуют и другие риски[563]. Есть риски переходного периода, которые возникают в процессе перехода к новому технологическому или общественному режиму. Например, таковы риски, связанные с разработкой и применением прогрессивного ОИИ, а также риски изменения климата при переходе нашей цивилизации в высокоэнергетическое состояние. Ускорение перехода никак не может способствовать снижению этих рисков, зато легко может их повысить. Но если переход необходим или весьма желателен, нам, возможно, придется в какой-то момент его совершить, поэтому попытка оттянуть его не решит проблему, а возможно, даже усугубит. Как правило, при работе с такими рисками рекомендуется не спешить, но и не медлить, проявляя дальновидность и осмотрительность.

Мы сталкиваемся с целым рядом рисков, включая риски состояния и риски переходного периода[564]. Однако, если я прав, риски переходного периода гораздо выше, чем риски состояния (главным образом потому, что в первую категорию входит больше антропогенных рисков). Это позволяет сделать вывод, что ускорение общего технологического прогресса неоправданно. В целом баланс определяется нашим желанием обеспечить экзистенциальную безопасность, вызвав как можно меньше кумулятивного риска. Я подозреваю, что для этого нам лучше всего ускорить развитие именно тех областей науки и техники, которые помогут нам справиться с крупнейшими рисками состояния, а также проявлять дальновидность и осторожность, направляя скоординированные усилия на работу с крупнейшими рисками переходного периода.

Хотя сейчас наше положение неустойчиво, это не значит, что решение проблемы в том, чтобы как можно скорее снизить годовой риск до приемлемого уровня. Наша главная цель – устойчивость в долгосрочной перспективе: мы должны защитить потенциал человечества, чтобы обеспечить себе максимальные шансы реализовать его в грядущие эпохи. Следовательно, правильная устойчивость не означает, что нужно как можно быстрее прийти в устойчивое состояние, – нужно встать на устойчивую траекторию, где риски, возникающие на пути, будут уравновешиваться защитой, которую мы в итоге обретем[565]. Вероятно, для этого придется идти на дополнительные риски в краткосрочной перспективе, но только если они в достаточной степени снижают риски в долгосрочной перспективе.

Исследования экзистенциального риска

Исследования экзистенциального риска находятся в зачаточной стадии. Мы только начинаем понимать, с какими рисками сталкиваемся и как лучше с ними работать. Что же касается концептуальных и моральных принципов, а также общей стратегии человечества в этом вопросе, мы находимся на еще более ранней стадии. Таким образом, мы пока не готовы к решительным действиям для защиты своего долгосрочного потенциала. В связи с этим очень важно продолжать исследования экзистенциального риска. Они помогут нам определить, какие из доступных мер следует принимать, и открыть абсолютно новые способы борьбы с риском, те, что мы прежде даже не рассматривали[566].

Часть исследований необходимо посвятить конкретным темам. Нам нужно лучше изучить экзистенциальные риски: узнать, насколько они вероятны, каковы их механизмы и как лучше всего снижать их. Хотя ведутся масштабные исследования ядерной войны, изменения климата и биологической безопасности, лишь малая их часть посвящена самым радикальным событиям в каждой сфере – событиям, которые представляют угрозу для всего человечества[567]. Точно так же необходимо значительно расширить технические исследования того, как настраивать ОИИ в соответствии с человеческими ценностями.

Кроме того, нужно лучше изучить, как работать с основными факторами риска, такими как война между великими державами и с основными факторами безопасности. Например, понять, как создавать более эффективные институты, которые смогут осуществлять международную координацию и представлять интересы будущих поколений. Или как повышать свою стойкость, чтобы увеличивать вероятность восстановления после несмертельных катастроф. Необходимо и искать новые факторы риска и безопасности, чтобы у нас появилось больше способов работы с экзистенциальным риском.

Параллельно исследованию множества конкретных тем нужно изучать и абстрактные вопросы. Нам следует лучше разобраться в том, что такое лонгтермизм, потенциал человечества и экзистенциальный риск: доработать концепции, сделав их максимально убедительными; выяснить, на какие этические основания они опираются и какие этические обязательства предполагают; и глубже изучить ключевые стратегические вопросы, стоящие перед человечеством.

Может показаться, что эти области слишком огромны и неприступны, но прогресс в них возможен. Вспомните идеи, которые мы обсуждали на страницах этой книги. Некоторые из них имеют весьма общий характер: обзор истории человечества на протяжении столетий, Пропасть и важность защиты будущего. Но многие можно свести к емким и четким тезисам. Например, что катастрофа, в которой погибнет 100 % населения, может быть гораздо хуже, чем катастрофа, в которой погибнет 99 % населения, поскольку в первом случае человечество лишится будущего; продолжительность существования человечества как вида свидетельствует, что вероятность природных рисков не слишком высока; что снижение экзистенциального риска, как правило, будет недополучать ресурсы, поскольку это межпоколенческое всеобщее общественное благо; или что риски состояния отличаются от рисков переходного периода. Уверен, со временем появится еще немало подобных идей. Чтобы прийти к ним, специальные знания, как правило, не нужны – достаточно аналитического ума, который ищет закономерности, инструменты и объяснения.

Возможно, это удивит вас, но для многих исследований экзистенциального риска уже доступно финансирование. Некоторые дальновидные филантропы воспринимают экзистенциальный риск всерьез и недавно начали спонсировать первоклассные исследования основных рисков и путей их устранения[568]. Так, проект “Открытая филантропия” профинансировал недавнее моделирование ядерной зимы, а также исследования безопасности технического ИИ, готовности к пандемии и изменения климата – и все с особенным вниманием к самым неблагоприятным сценариям[569]. На момент написания этой книги спонсоры проекта готовы финансировать и множество новых исследований, и сдерживают их не деньги, а недостаток хороших исследователей, желающих заняться соответствующими вопросами[570].

Открылось и несколько научных институтов для исследования экзистенциального риска. Например, кембриджский Центр изучения экзистенциального риска (CSER) и оксфордский Институт будущего человечества (FHI), где работаю я[571]. Такие организации позволяют ученым-единомышленникам, представляющим разные дисциплины, вместе разрабатывать научные, этические и стратегические аспекты защиты человечества.

Чего делать не стоит

В этой главе говорится о том, что делать, чтобы защитить наше будущее. Но ничуть не менее полезно узнать, чего делать не стоит. Вот несколько примеров.

Не спешите с регулированием. В нужное время регулирование может стать весьма полезным инструментом для снижения экзистенциального риска. Но пока мы слишком плохо понимаем, как именно его осуществлять. Введение плохо продуманного регулирования стало бы большой ошибкой.

Не совершайте необратимых действий в одиночку. Некоторые контрмеры могут только усугубить наше положение (например, радикальная геоинженерия или публикация генома оспы). Не стоит забывать о проклятии односторонности (с. 164), когда возможность предпринимать действия в одностороннем порядке склоняет к действию людей, которые оценивают ситуацию наиболее оптимистично.

Не распространяйте опасную информацию. Изучать экзистенциальный риск – значит исследовать уязвимости нашего мира. Порой это рождает новые опасности. Если недостаточно осторожно обращаться с такой информацией, мы рискуем стать еще более уязвимыми (см. врезку “Информационные угрозы”, с. 164).

Не преувеличивайте риски. Заявления об экзистенциальном риске часто считают преувеличенными. Свою роль в этом играет и тенденция завышать риски, из-за которой людям становится значительно труднее разглядеть на общем фоне данные, полученные в ходе трезвого и взвешенного анализа.

Не проявляйте фанатизма. Защита нашего будущего имеет исключительное значение, но это не единственная важная задача, стоящая перед человечеством. Мы должны проявлять сознательность и нести в мир добро. Утомлять других бесконечными разговорами о риске нецелесообразно. Уговаривать их, что этот вопрос важнее любого другого, который кажется важным им, и того хуже.

Не проявляйте племенных инстинктов. Защита нашего будущего не прерогатива левых или правых, богатых или бедных, Востока или Запада. Эта задача лишена идеологической окраски. Если представлять ее как политический вопрос, стоящий по одну из сторон спорного водораздела, это может обернуться катастрофой. В будущем всем есть что терять, поэтому мы должны защищать его вместе[572].

Не забывайте о добросовестности. Когда на кону стоит нечто невероятно важное, а остальные не торопятся ничего предпринимать, людям кажется, что у них есть право добиваться успеха любыми способами. Нам ни в коем случае нельзя поддаваться такому соблазну. Единственный недобросовестный человек может испортить дело и перечеркнуть все, чего мы надеемся достичь.

Не отчаивайтесь. Отчаяние лишает нас сил, затуманивает наш разум и прогоняет всех, кто пытается нам помочь. Отчаяние – это самоисполняющееся пророчество. Хотя риски реальны и значительны, нам не известно ни одного риска, который мы были бы не в состоянии устранить. Только с высоко поднятой головой можно добиться успеха.

Не забывайте о хорошем. Хотя риски – главные трудности, с которыми сталкивается человечество, нельзя, чтобы наша жизнь сводилась только к ним. Нас ведет вперед надежда на будущее. Если ориентироваться на нее, у нас – и у остальных – появится необходимый стимул защищать свое будущее[573].

Что можете сделать вы

В этой главе в основном рассматривались системные вопросы о том, как человечеству в целом преодолеть Пропасть и реализовать свой потенциал. Но среди этих масштабных вопросов и тем у каждого есть шанс сыграть свою роль в защите будущего.

Один из самых надежных способов трудиться на благо мира – делать это в рамках своей профессиональной деятельности. Работая, мы посвящаем около 80 тысяч часов решению некой проблемы, большой или маленькой. Это настолько огромная часть нашей жизни, что если мы сможем посвятить ее одной из самых важных проблем, то внесем колоссальный вклад в общее дело.

Если вы трудитесь в сфере информатики или программирования, возможно, вы сумеете переключиться на работу с экзистенциальным риском, сопряженным с ИИ: например, проводя весьма востребованные исследования контроля ИИ или работая инженером над ИИ-проектом, где риски воспринимаются всерьез[574]. Если ваша сфера – медицина или биология, вы можете помочь с рисками, сопряженными с пандемиями искусственного происхождения. Если вы занимаетесь климатом, то можете расширять наши представления о вероятности и последствиях реализации радикальных климатических сценариев. Если ваша работа связана с политологией или международными отношениями, вы можете налаживать международную кооперацию в сфере экзистенциального риска, обеспечивать будущим поколениям право голоса в демократии или предотвращать войны между великими державами. Если вы работаете в правительстве, то можете помочь защитить будущее, повышая стандарты безопасности и создавая новые технологические регламенты.

Возможности не ограничиваются непосредственной работой с экзистенциальным риском. Ваш вклад может подкреплять усилия тех, кто выполняет непосредственную работу. Сегодня многие безотлагательные задачи связаны не с риском как таковым, а скорее со стратегическим планированием, координацией и выделением грантов. Когда человечество начнет ответственно подходить к защите собственного будущего, важно будет распределять ресурсы между проектами и организациями, формирующими и поддерживающими сообщество исследователей и разрабатывающими стратегию. Важно как можно скорее усовершенствовать структуру и расширить полномочия организаций, работающих с экзистенциальным риском. Многие из них ищут квалифицированных людей, действительно понимающих суть необычной миссии. Если у вас есть какие-либо из этих навыков – например, если у вас есть опыт работы в стратегическом планировании, управлении, регулировании, медиа, операционной сфере или административной поддержке, – вы можете присоединиться к одной из организаций, которые в настоящее время занимаются экзистенциальным риском[575].

Если вы студент, у вас есть замечательная свобода маневра – вы можете направить свою карьеру в такое русло, чтобы десятки тысяч часов вашей работы внесли наибольший вклад в общее дело. Даже если вы уже определились со своей стезей или перешли в магистратуру, сменить направление на удивление легко. Чем дальше вы проходите по карьерному пути, тем труднее становится с него свернуть. Но даже в таком случае сменить род занятий порой бывает целесообразно. Возможно, вы потеряете несколько лет на переподготовку, но это позволит вам посвятить в несколько раз больше лет работе в той сфере, где вы принесете гораздо больше пользы. Я знаю это по собственному опыту. Сначала я изучал информатику, но затем перешел к этике. Позднее, уже работая в сфере этики, я лишь недавно переключился с изучения бедности в различных странах мира на исследование совсем других вопросов, связанных с экзистенциальным риском.

Что делать, если ваша профессия не подходит для работы с риском, но у вас не получается ее сменить? В идеале – найти способ превратить деятельность, с которой вы справляетесь лучше всего, в работу, отчаянно необходимую для защиты нашего потенциала. К счастью, такой способ есть: благотворительность. Жертвуя деньги на какое-либо дело, вы фактически превращаете собственный труд в дополнительную работу в соответствующей сфере. Если вам больше подходит ваша профессия, а делу не хватает финансирования, пожертвования могут принести даже больше пользы, чем непосредственная работа.

Я полагаю, что пожертвования – прекрасный способ помочь, который доступен почти каждому, и сам регулярно прибегаю к нему, чтобы отдавать свой долг миру[576]. Часто люди забывают, что к некоторым из величайших достижений человечество привела именно благотворительность.

Противозачаточные таблетки, которые входят в число наиболее революционных изобретений XX века, появились благодаря одному-единственному филантропу. В 1950-х годах, когда государства и фармацевтические компании не видели смысла работать в этом направлении, филантроп Катарина Маккормик практически в одиночку профинансировала исследования, которые привели к созданию первого противозачаточного препарата[577].

Примерно тогда же случился ряд прорывов в агрономии, впоследствии названных “зеленой революцией”, и сотни миллионов человек перестали голодать благодаря выведению высокоурожайных сортов основных сельскохозяйственных культур. Норман Борлоуг, стоявший у истоков этой революции, в 1970 году получил за свои труды Нобелевскую премию мира. Работу Борлоуга и внедрение новых технологий в развивающихся странах финансировали частные благотворители[578].

Наконец, есть и способы, которыми внести свой вклад в общее дело может каждый из нас. Нам необходимо начать общественную дискуссию о долгосрочном будущем человечества: о головокружительных масштабах того, чего мы можем достичь, а также о рисках, которые угрожают всему этому и всем нам.

Нам нужно обсуждать эти вопросы в университетах, в правительстве, в гражданском обществе; размышлять в серьезных художественных произведениях и в медиа; говорить об этом с друзьями и родственниками. В этой дискуссии нельзя поддаваться соблазну делиться на противоборствующие лагеря и проявлять фанатизм, как нельзя и фокусироваться на поиске виновных. Разговор должен быть зрелым, взвешенным и конструктивным: мы должны посвятить его изучению проблем и поиску их решений. Нам нужно вдохновить своих детей и себя самих на тяжелую работу, которая потребуется для защиты будущего и преодоления Пропасти.

Вы можете обсуждать важность будущего с близкими вам людьми. Вы можете взаимодействовать с растущим сообществом единомышленников: в своем городе, на работе, в учебном заведении или в интернете. Вы также можете стремиться быть осведомленным, ответственным и бдительным гражданином, держать руку на пульсе и призывать своих политических представителей к действию, когда представится необходимость.

(Конкретные отправные точки перечислены в разделе “Интернет-ресурсы” на с. 325.)

Глава 8

Наш потенциал

Можно поверить, что все прошлое есть не что иное, как начало начала, и что все сущее есть не что иное, как сумерки перед рассветом. Можно поверить, что все, чего добился человеческий разум, есть не что иное, как сон перед пробуждением.

Герберт Уэллс[579]

Чего мы можем достичь? Что пережить? Кем стать? Если человечество преодолеет трудности, возникающие перед ним, разберется с рисками грядущих веков и окажется в безопасности, что с ним будет дальше?

В прошлых главах мы изучили Пропасть, рассмотрели ее вызовы и продумали, как защититься от угроз. Но что ждет нас впереди? Давайте окинем взглядом бескрайний горизонт, который открывается перед нами. Издалека деталей нам не различить, но нам видны очертания холмов и долин, поэтому мы можем понять, какой потенциал скрыт в этом ландшафте – потенциал человеческой цивилизации, достигшей зрелости. Именно потому, что этот потенциал так огромен и прекрасен, ставки экзистенциального риска столь высоки. Оптимизм подчеркивает остроту проблемы.

В этой главе я расскажу о нашем потенциале, не делая пророчеств. Речь пойдет не о том, чего мы обязательно добьемся, но о том, чего мы можем добиться, если правильно разыграем свои карты и будем терпеливы, благоразумны, отзывчивы, честолюбивы и мудры. Я опишу тот холст, на котором мы будем работать: назову время, имеющееся в распоряжении у человечества, опишу масштаб нашего космоса и расскажу, к какому качеству жизни мы в итоге сможем прийти. Эта глава – об очертаниях края, куда мы жаждем попасть и где будет написана основная часть истории человечества.

Сроки

История Homo sapiens насчитывает 200 тысяч лет, а история цивилизации – 10 тысяч лет[580]. Длительность этих отрезков превосходит все, с чем мы сталкиваемся в повседневной жизни. Цивилизация непрерывно существует на протяжении сотни веков, а человечество – на протяжении тысяч. Но Вселенная, в которой мы обитаем, в тысячи раз старше человечества. Она существовала миллиарды лет до нас, и миллиарды лет ждут ее впереди. В нашей Вселенной время не в дефиците.

Поскольку времени у нас предостаточно, продолжительность нашего существования ограничивается главным образом экзистенциальными катастрофами, которые мы стремимся предотвратить. Если мы возьмемся за ум и сделаем защиту человечества краеугольным камнем нашей цивилизации, у нас не будет никаких причин не стать свидетелями того, как история Вселенной разворачивается на протяжении целых эпох. Мысль о таких промежутках времени сбивает с нас спесь, когда мы рассматриваем свое место во Вселенной. Но если подумать о скрытом в них потенциале нашего развития, можно найти в них источник вдохновения.

Как мы убедились, палеонтологическая летопись многое сообщает о том, на какую продолжительность жизни может рассчитывать типичный вид. В среднем млекопитающие существуют около миллиона лет, а виды вообще – от одного до десяти миллионов[581]. Если мы сумеем справиться с угрозами, которые представляем сами себе, то есть с антропогенными экзистенциальными рисками, то нам стоит ожидать, что мы просуществуем примерно столько же. Что это значит? Что может случиться за период, который в десять тысяч раз длиннее нашего века?

Этого времени достаточно, чтобы устранить ущерб, который мы нанесли Земле, пока не достигли зрелости. Через тысячи лет разложатся почти все отходы нашей эпохи. Если мы сможем остановить дальнейшее загрязнение, океаны и леса снова очистятся. За 100 тысяч лет природные системы Земли выведут из нашей атмосферы более 90 % выброшенного нами углерода, и климат будет по большей части восстановлен и заново сбалансирован[582]. Если мы научимся заботиться о своем доме, темные пятна нашего прошлого можно будет стереть в рамках жизни типичного вида, и мы можем надеяться, что большую часть жизни мы проведем в мире, который не будет обезображен шрамами от ран, нанесенных нами в период своей незрелости.

Ожидается, что примерно через десять миллионов лет не останется и следа даже от того урона, который мы нанесли биоразнообразию. Именно столько времени ушло на полное восстановление разнообразия видов после прошлых массовых вымираний, и, по нашим оценкам, столько же понадобится природе, чтобы оправиться от последствий нашей текущей деятельности[583].

Я надеюсь и верю, что мы можем справиться с загрязнением окружающей среды и снижением биоразнообразия гораздо быстрее – что рано или поздно мы примемся активно работать над очисткой среды и сохранением видов, находящихся под угрозой исчезновения. И все же мысль о том, что даже в худшем случае Земля сама сумеет восстановиться после нанесенного ущерба, несет успокоение.

За это время примерно половина земных видов вымрет от естественных причин, и на смену им придут новые виды. Если нам суждено прожить так долго, мы увидим, как эволюция происходит у нас на глазах, и будем считать такую изменчивость естественным состоянием мира. Нам кажется, что виды в природе стабильны, но это лишь потому, что мы ведем наблюдения сравнительно недолго. Тем не менее, если мы посчитаем нужным, мы сможем специально сохранять последних представителей видов, не допуская их естественного вымирания, и помещать их в заповедники и другие места, где виды будут существовать и дальше, став, однако, не столь многочисленными. Это будет сродни скромной пенсии, но такой удел, на мой взгляд, лучше забвения.

Период от одного до десяти миллионов лет – время существования типичного вида, но это ни в коем случае не предел. К тому же человечество во многих смыслах нетипично. Возможно, мы просуществуем гораздо меньше, если уничтожим себя сами. Но если мы избежим этого, то, вероятно, сможем прожить гораздо дольше. Мы расселились по всему земному шару, и это защищает нас от любой региональной катастрофы. Благодаря своей изобретательности мы научились питаться сотнями растений и животных, что оберегает нас от разрыва пищевой цепи. Способность размышлять о собственной гибели – готовиться к нештатным ситуациям, противодействовать угрозам по мере их возникновения – помогает нам защищаться от предсказуемых опасностей и рисков, которые наступают постепенно.

Многие виды оказались не полностью уничтожены, а уступили место своим родственникам и потомкам на эволюционном родословном древе. С нами может случиться так же. С точки зрения нашего наследия – того, что мы оставим будущему, – гибель нашего вида, возможно, не положит конец нам, нашим проектам и нашим стремлениям. Возможно, мы просто передадим эстафетную палочку дальше.

В таком случае человечество (или наши законные наследники) может намного пережить типичный вид. Сколько же у нас времени?

Мы знаем, что некоторые виды существуют сотни миллионов лет и почти не изменились за это время. В 1839 году швейцарский биолог впервые описал и присвоил имя целакантовым – древнему отряду рыб, которые появились 400 млн лет назад и исчезли из палеонтологической летописи вместе с динозаврами, 65 млн лет назад. Считалось, что целакантовые давно вымерли, но 99 лет спустя рыбак у побережья ЮАР поймал в свою сеть одну рыбу из этого отряда. Оказалось, что целакантовые по-прежнему живут в земных океанах, а их вид остался почти неизменным. Это древнейшие из известных позвоночных организмов, которые по-прежнему живут на Земле и существуют более двух третей от всего времени с момента появления позвоночных[584].

Есть и более древние виды. Мечехвост бороздит океаны еще дольше, и его родословная насчитывает 450 млн лет. Наутилус существует 500 млн лет, губки – около 580 млн лет. И это лишь нижние пределы продолжительности их жизни – как знать, сколько еще протянут эти крепкие виды? Древнейшим из известных видов земных организмов считаются цианобактерии (сине-зеленые водоросли), которым не менее двух миллиардов лет – гораздо больше, чем существует сложная жизнь, и более половины времени, прошедшего с момента зарождения жизни на Земле в целом[585].

Что увидит человечество, если мы (или наши потомки) проживем не меньше, чем скромный меченосец?

Такая продолжительность жизни выведет нас на геологическую шкалу времени. Мы увидим, как континентальный дрейф изменит привычные нам очертания земной поверхности. Первый значительный сдвиг произойдет примерно через 10 млн лет, когда Африка разделится надвое вдоль колыбели человечества – Восточно-Африканской рифтовой долины. Через 50 млн лет крупнейшая из двух африканских плит столкнется с Европой, после чего закроется средиземноморский бассейн и вырастет новая протяженная горная цепь. Примерно за 250 млн лет все наши континенты снова сойдутся и сформируют суперконтинент наподобие Пангеи, существовавшей 200 млн лет назад. За 500 млн лет они разойдутся и создадут новую незнакомую конфигурацию[586]. Если это кажется немыслимым, вспомните, что одна такая перемена уже произошла на памяти меченосца.

За такое время произойдут и перемены астрономических масштабов. Созвездия станут неузнаваемыми, поскольку ближайшие звезды разойдутся друг с другом[587]. За 200 млн лет притяжение Луны замедлит вращение Земли, в результате чего наши сутки увеличатся до 25 часов. Земле достаточно одного года, чтобы обернуться вокруг Солнца, а через 240 млн лет наше Солнце завершит оборот вокруг центра нашей галактики – закончится период, называемый галактическим годом.

Но самой важной астрономической переменой станет эволюция самого Солнца. Наша звезда пребывает в среднем возрасте. Она сформировалась около 4,6 млрд лет назад и становилась все ярче на протяжении большей части своего существования. В конце концов у Земли возникнут серьезные проблемы из-за его нарастающей яркости. Астрономическая эволюция хорошо изучена, однако, поскольку наиболее значимые аспекты ее воздействия на нашу биосферу беспрецедентны, ученым еще многое неясно.

Часто можно услышать, что Земля будет пригодной для жизни еще один-два миллиарда лет. Эта оценка основывается на прогнозируемом времени испарения океанов при возникновении бесконтрольного или влажного парникового эффекта из-за растущей яркости Солнца. Однако Земля может стать непригодной для сложной жизни и раньше: либо на более раннем этапе потепления, либо под действием другого механизма. Например, ученые ожидают, что увеличение яркости Солнца также замедлит движение земных тектонических плит и снизит вулканическую активность. Знакомая нам жизнь нуждается в такой активности, ведь вулканы поднимают в атмосферу незаменимый углекислый газ. Сейчас у нас слишком много углекислого газа, но небольшое его количество необходимо растениям для фотосинтеза. По оценкам ученых, в отсутствие углекислого газа из вулканов примерно через 800 млн лет 97 % растений лишатся способности к фотосинтезу, что вызовет катастрофическое массовое вымирание. Еще через 500 млн лет углекислого газа станет так мало, что погибнут и оставшиеся растения, а вместе с ними и вся многоклеточная жизнь[588].

Может быть, этого и не случится. А может быть, это не случится в обозначенное время. В этой сфере наука не дает однозначных ответов, отчасти потому, что мало кто изучал соответствующие вопросы. Но главное, что такого массового вымирания, вероятно, можно избежать, причем силами человечества. Это даже может стать одним из величайших человеческих достижений, к которому есть смысл стремиться. Из бесчисленного множества видов, населяющих Землю, лишь мы в силах спасти биосферу от воздействия разгорающегося Солнца. Даже если в вашей картине мира человечество занимает очень скромное положение, а большая часть внутренней ценности мира приходится на остальные элементы нашей экосистемы, инструментальная ценность человечества может оказаться колоссальной. Дело в том, что если мы сумеем продержаться достаточно долго, то у нас появится шанс в буквальном смысле спасти мир.

Добавляя в атмосферу достаточный дополнительный объем углекислого газа, чтобы поддерживать его концентрацию на неизменном уровне, мы можем предотвратить конец фотосинтеза. Или же мы найдем способ заблокировать одну десятую часть поступающего на планету света (например, собирая солнечную энергию) и сумеем избежать не только этого, но и других эффектов повышения яркости Солнца, например излишнего потепления климата и испарения океанов[589]. Возможно, проявив смекалку и ответственность, мы сможем на миллиарды лет увеличить время, отведенное на существование сложной жизни на Земле, и таким образом более чем искупить грехи безрассудной юности нашей цивилизации. Я не знаю, добьемся ли мы этого, но это достойная цель и ключевой элемент нашего потенциала.

Через 7,6 млрд лет Солнце станет таким огромным, что выйдет за пределы земной орбиты и либо поглотит нашу планету, либо оттолкнет ее гораздо дальше. В любом случае через 8 млрд лет само Солнце умрет. Его внешние слои разлетятся между планетами, сформировав призрачные планетарные туманности, а внутренние схлопнутся в шар размером с Землю. В этом крошечном остатке звезды будет содержаться примерно половина изначальной массы Солнца, но новой энергии он больше никогда не произведет. Он станет просто медленно остывающим угольком[590].

Даже если Земля не будет уничтожена в описанном процессе, в отсутствие Солнца в центре Солнечной системы человечеству придется искать счастья в других местах. Предположительно, в технологическом отношении нам будет легче покинуть родную систему, чем остаться в ней.

Рисунок 8.1. Хронология, показывающая масштабы прошлого и будущего. В верхнем ряду показан прошлый век (на странице слева) и грядущий век (справа), и наше время находится посередине. В каждом следующем ряду масштаб увеличивается, а сроки становятся в 100 раз больше, пока перед нами не оказывается вся история Вселенной.

Отправившись к другим звездам, мы, возможно, спасем не только себя, но и значительную часть нашей биосферы. Мы можем взять с собой запас семян и клеток, чтобы сохранить земные виды и озеленить галактические пустоши. В таком случае благо, которое мы можем принести земной жизни, станет поистине великим. Без нашего вмешательства наша биосфера вступает в средний возраст. У простейших организмов, судя по всему, впереди примерно столько же времени, сколько и позади; у сложной жизни – немного больше. После этого, насколько нам известно, жизнь во Вселенной может полностью исчезнуть. Но если человечество выживет, то даже в этом отдаленном будущем жизнь, возможно, останется в зачаточном состоянии. Когда я раздумываю, сколько может просуществовать земная жизнь, то понимаю, что сильнее всего ее продолжительность возрастет, если человечество перестанет ее уничтожать и превратится в ее спасителя.

Как мы увидим, главная сложность на пути к тому, чтобы покинуть Солнечную систему, сопряжена с необходимостью прожить достаточно долго. Нам нужно время, чтобы разработать технологии, накопить энергию, совершить перелет и построить новый дом в конечном пункте. Но у цивилизации, существующей миллионы веков, времени будет достаточно, поэтому нас не должна пугать эта задача.

Наша галактика останется пригодной для жизни на почти непостижимое время. Некоторые из ближайших звезд будут светиться гораздо дольше Солнца, кроме того, ежегодно появляется по десять новых звезд. Отдельные звезды существуют триллионы лет – в тысячи раз дольше Солнца. И миллионам поколений таких звезд еще только предстоит родиться[591]. Это огромное время. Если наша жизнь растянется в таких космологических масштабах, будет казаться, что текущая эпоха наступила поразительно скоро после возникновения Вселенной. Нам неизвестно ничего, что сделало бы такую продолжительность жизни невозможной или хотя бы нереалистичной. Нам нужно только навести порядок в своих делах.

Масштабы

Люди во все времена восхищались звездным небом[592]. Это темное небо, усыпанное искрящимися белыми точками, раскрыло нам немало секретов. Ими оказались не тайны, связанные с мифами и мистикой, которые будоражили наше воображение вначале, а глубокие знания о природе реальности. Мы наблюдали за тем, как некоторые из этих огоньков перемещаются по небу, и траектории их движения помогли нам понять, что Земля и небеса подчиняются одним физическим законам. Другие огоньки двигались на крошечные расстояния, измеримые лишь самыми точными инструментами. По этому почти неразличимому движению мы рассчитали практически невообразимое расстояние до звезд.

Огоньки были не совсем белыми, а разных оттенков. Когда мы разложили этот слабый звездный свет через призму, недостающие цвета показали нам, из чего состоят звезды. Некоторые огоньки были даже не точками, а дисками, облаками, завихрениями – небесными телами совсем других типов и другого происхождения. Мы обнаружили и множество бледных точек, которые было не различить невооруженным глазом. По этим мельчайшим признакам мы вывели фундаментальные законы природы и проверили их, мы услышали эхо Большого взрыва, мы увидели, как расширяется пространство.

Но, пожалуй, самым важным, что мы узнали у неба, стало то, что наша Вселенная гораздо больше, чем мы могли представить. Планеты – это другие земли. Звезды – другие солнца, многие с собственными планетами. В млечной полосе на небе больше солнц, чем различимо глазом: более 100 миллиардов солнц из этой галактики сливаются в наших глазах в единую белую массу. Бледные завихрения – это целые галактики, и по небу их раскидано сотни миллиардов[593]. Всякий раз, когда нам казалось, что мы изучили пределы творения, оно выходило за пределы наших карт. Наша Земля – лишь островок в обескураживающе огромном архипелаге, одном из миллиардов подобных.

Открытие истинных масштабов нашего космоса существенно расширяет потенциал человечества. Когда-то мы полагали, что привязаны к Земле, но теперь понимаем, что у нас гораздо больше возможностей и ресурсов. Мы, конечно, получим к ним доступ не сразу: на изучение всей нашей галактики уйдет не менее 100 тысяч лет, а достичь самых дальних уголков Вселенной мы сумеем лишь по прошествии миллиардов лет, – но нельзя не задаться вопросом о том, чего мы можем добиться за такое огромное время.

Всего за пять столетий мы пришли от смутного представления об устройстве Солнечной системы, когда у нас не получалось даже достойно изобразить Солнце, Луну, Землю и блуждающие огоньки, называемые “планетами”, к поразительно четким снимкам всех планет с их спутниками. Мы отправили в космос блестящие корабли, которые прошли между лунами Юпитера, пролетели сквозь кольца Сатурна и добрались до поверхности всех планет земной группы. На Луну мы высадились лично.

Планеты с их спутниками – гордость Солнечной системы: величественные, загадочные. Теоретически мы могли бы колонизировать их, но даже если мы преодолеем ужасные трудности, совокупная площадь поверхности всех остальных твердых планет и спутников превышает земную лишь чуть более чем в два раза[594]. Это будет захватывающим и смелым предприятием, но наш потенциал радикально не возрастет, а наша история не претерпит кардинальных изменений. Мы можем попробовать использовать их материальные ресурсы, но ресурсов на обозримое будущее достаточно на миллионах известных астероидов, в то время как в отдаленном будущем ресурсами нас обеспечат миллиарды планет, которые, как теперь известно, существуют в других уголках нашей галактики. Главная причина для колонизации других планет – обеспечение дополнительной защиты от экзистенциальных рисков, но это не так надежно, как можно подумать, поскольку некоторые риски окажутся в корреляции между планетами. Возможно, мы оставим собственные планеты нетронутыми, как памятники, как сокровища. Чтобы исследовать их и беречь. Чтобы черпать в них вдохновение для дальнейших путешествий.

Главный вклад Солнечной системы в наш потенциал – это наше Солнце и колоссальный объем чистой энергии, который оно предлагает. В солнечном свете, ежедневно падающем на поверхность Земли, содержится в пять тысяч раз больше энергии, чем требуется современной цивилизации. За два часа на планету попадает столько энергии, сколько мы используем за год. Благодаря обилию солнца появилось большинство остальных наших источников энергии (уголь, нефть, природный газ, ветер, вода, биомасса), но солнечной энергии гораздо больше[595].

Вот только она в массе своей растрачивается впустую. Солнечный свет не падает на листья и солнечные панели, а уходит в черноту космоса. Земля перехватывает менее одной миллиардной его доли, а все тела в нашей Солнечной системе в совокупности получают менее одной миллионной солнечного света.

В будущем мы могли бы собирать эту энергию, построив солнечные коллекторы на орбите вокруг Солнца. Такой проект прекрасно поддается масштабированию[596]. Мы могли бы начать с малого и доступного, а затем, используя часть полученной энергии, выйти на любой желаемый уровень. В одном поясе астероидов более чем достаточно сырья для осуществления такого проекта[597]. В конце концов мы бы увеличили количество доступной нам чистой энергии даже в миллиард раз только за счет света, который иначе растрачивался бы зря. Кроме того, с помощью такой структуры можно было бы контролировать растущую яркость Солнца и создавать тень, благодаря которой сложная жизнь на Земле могла бы просуществовать в десять раз дольше.

Выбрав этот путь, мы получили бы доступ к огромному объему чистой энергии. У нас пропала бы нужда в источниках грязной энергии[598] и решились бы многие проблемы, связанные с энергетическим дефицитом, например производство продовольствия, очистка воды и конфликты из-за нефти. Мы бы быстро очистили атмосферу от прошлых углеродных выбросов, используя установки для очистки воздуха, число которых сегодня ограничено из-за недостатка дешевой и чистой энергии. Кроме того, сбор солнечной энергии открыл бы нам дверь к звездам.

Можем ли мы и вправду преодолеть гигантские расстояния до звезд? В некоторых отношениях ответ на этот вопрос уже получен. Завершив свои миссии среди планет, зонды “Пионер-10”, “Вояджер-1” и “Вояджер-2” преодолели притяжение Солнечной системы и вышли за ее пределы. В конце концов они доберутся до ближайших к нам звезд, и это доказывает, что мы можем покрывать такие расстояния даже с использованием технологий, разработанных в 1970-е годы. Но одного этого недостаточно, чтобы сильно расширить наш потенциал, поскольку “Вояджер-1” достигнет ближайшей к нам звезды лишь через 70 тысяч лет, причем прекратит функционировать задолго до этого[599].

Сейчас разрабатываются более совершенные технологии. В рамках проекта Breakthrough Starshot, о запуске которого было объявлено в 2016 году, планируется отправить флот небольших беспилотных космических кораблей к альфе Центавра, находящейся от нас в четырех световых годах. Корабли полетят к ней со скоростью, равной примерно одной пятой скорости света. Если проект пойдет как задумано, запуск может состояться уже в 2036 году[600].

Чтобы действительно расширить наш потенциал, нужно, чтобы космический корабль добрался до другой звезды, остановился и пустил местные ресурсы на постройку колонии, которая могла бы превратиться в новый бастион цивилизации[601]. В таком путешествии необходимо пройти четыре сложных фазы: ускориться, пережить перелет, затормозить и основать базу. Эти фазы взаимосвязаны. Роботизированные миссии облегчают путешествие, но затрудняют постройку базы (по крайней мере пока). В быстрых миссиях пережить перелет легче, но ускорение и торможение требуют гораздо большего объема энергии и использования более совершенных технологий.

На текущем уровне нашего технологического развития эти требования невыполнимы, и не стоит ждать появления нужных технологий в ближайшие несколько десятков лет. Но никаких непреодолимых барьеров на пути к их созданию мы пока не обнаружили, а технологический прогресс идет быстро. На мой взгляд, самое сложное – прожить на Земле еще столетие-другое, пока не появятся нужные технологии.

Хотя к межзвездным полетам часто относятся скептически, при ближайшем рассмотрении оказывается, что сомнения вызывает либо возможность путешествовать на такие расстояния в обозримом будущем, либо возможность летать, не прилагая усилий, как в фильмах вроде “Звездных войн” и “Звездного пути”, где люди запросто перемещаются среди звезд с относительным комфортом. Я разделяю этот скепсис. Но расширение человеческого потенциала не требует ничего подобного. Хватит и того, чтобы мы прожили достаточно долго и приложили достаточно усилий, чтобы в конце концов добраться до соседней звезды, основать там базу и построить новую процветающую колонию, откуда мы сможем отправиться дальше.

Размышляя о космических путешествиях, мы должны представлять не комфортные и легкие прогулки на океанском лайнере, а смелые вылазки находчивых и стойких полинезийских моряков, которые тысячу лет назад преодолели огромные расстояния в Тихом океане, нашли раскиданные по нему острова и завершили последний этап заселения Земли. Если смотреть на вещи под таким углом – и видеть в них огромный вызов для человечества, – мне думается, что мы сможем колонизировать ближайшие к нам звезды, если сумеем продержаться на Земле достаточно долго.

Что ждет нас по прибытии? Есть ли в нашей Вселенной другие миры, где зародилась простейшая жизнь? А сложная жизнь? А инопланетные цивилизации? Или же нам суждено увидеть лишь безжизненные пустыни, ожидающие искру жизни, принести которую можем только мы? Может, жизнь проста и вездесуща? Или же путь от безжизненной планеты к появлению обладающих самосознанием наблюдателей предполагает крайне маловероятные шаги? Одни ли мы в своей звездной области? В своей галактике? В наблюдаемой Вселенной?[602]

Чувствительность наших инструментов непрерывно растет, однако пока они не выявили никаких признаков жизни за пределами Земли: ни химических сигнатур, ни радиосигналов, ни следов масштабных инженерных сооружений, ни визитов в наши края. Но поиски инопланетной жизни только начинаются, и мы вполне можем не заметить в объективе телескопа цивилизацию вроде нашей, даже если она живет на расстоянии не более 100 световых лет от Земли. Правда в том, что мы пока не знаем, существует ли другая жизнь во Вселенной, и, вероятно, в этом веке узнать об этом нам не суждено. В своем обзоре нашего потенциала я исхожу из предположения, что мы одни во Вселенной. Но если мы обнаружим другую жизнь – и особенно если она окажется разумной, – наше будущее может в корне измениться[603]. Возможно, именно расстояние до наших ближайших разумных соседей, а не предел возможностей наших космических кораблей определяет масштаб того, чего мы сможем достичь в небесах.

Наша звездная область – это случайным образом организованная россыпь звезд, которая более или менее равномерно простирается во всех направлениях. При увеличении масштаба принцип их распределения сохраняется, пока у нас на виду не оказываются 15 млн звезд, находящихся в пределах 1000 световых лет от Земли. Только в таком огромном масштабе появляются признаки общей структуры нашей галактики. Выше и ниже галактических дисков звезды расположены реже, а если еще сильнее увеличить масштаб, то покажется изгиб рукава Ориона, где находится наше Солнце, после чего возникнут очертания других рукавов и светящаяся выпуклость в центре галактики. Наконец, мы увидим знакомый вихрь своей спиральной галактики диаметром 150 тысяч световых лет, где находится более 100 млрд звезд, по большей части со своими планетами.

Но если мы сумеем добраться хотя бы до одной соседней звезды и основать там поселение, нам откроется вся галактика. Ведь потом процесс можно будет повторить, используя ресурсы новой колонии для постройки космических кораблей, работающих на солнечной энергии. Если мы найдем способ перемещаться всего на шесть световых лет за раз, почти все звезды в нашей галактике окажутся в пределах досягаемости[604]. Каждой звездной системе, включая нашу, нужно будет колонизировать лишь несколько ближайших звезд, и вся галактика в итоге наполнится жизнью[605].

Поскольку решающее расстояние в шесть световых лет лишь немногим больше, чем дистанция до ближайшей к нам звезды, если у нас появится возможность добираться до отдельных звезд, то наверняка появится и шанс в дальнейшем исследовать всю галактику. И поскольку новые поселения могут возникать во всех направлениях, мы сумеем обжить галактику относительно быстро по меркам известной нам истории жизни. Даже если скорость нашего космического корабля не превысит 1 % от скорости света, а на основание нового поселения потребуется 1000 лет, вся галактика может быть колонизирована за 100 млн лет – задолго до того, как Земля станет непригодной для жизни. Когда процесс начнется, его не смогут остановить ни локальные происшествия, ни допущенные просчеты, ни естественные препятствия.

Нашу галактику окружает облако примерно из пятидесяти соседних галактик, называемое местной группой. На первом плане среди них находится красивая спиральная галактика Андромеды – единственная в нашей группе, превосходящая по размерам нашу. Под действием гравитации две галактики сближаются друг с другом, и через четыре миллиарда лет (до смерти Солнца) они столкнутся и объединятся. Поскольку звезды в каждой из галактик находятся на огромном расстоянии друг от друга, это столкновение почти не скажется на положении звезд и их планет. Главным образом оно разрушит сложные спиральные структуры галактик и, вероятно, объединит их в единую эллиптическую галактику, которая окажется примерно втрое больше любой из них. В конце концов (через сотни миллиардов лет) все остальные галактики нашей группы тоже сольются и сформируют единую гигантскую галактику[606].

Если снова увеличить масштаб, мы увидим многие другие группы, часть из которых включает в себя до тысячи галактик[607]. В конце концов эти группы превратятся в более крупную структуру – космическую сеть, состоящую из длинных толстых волокон, называемых нитями. Эти нити пересекают пространство, формируя трехмерную сеть, словно кто-то отметил в космосе случайные точки и соединил каждую из них с несколькими ближайшими соседями. На пересечении нитей космос светится, полный галактик[608]. Между нитями находятся темные пустые пространства, называемые космическими пустотами, или войдами. Насколько мы можем судить, космическая сеть бесконечна. По крайней мере, она есть везде, где мы видим и куда можем добраться.

Именно эти пределы наших знаний и действий определяют конечный масштаб нашей Вселенной. Нам уже почти сто лет известно, что Вселенная расширяется, в результате чего группы галактик расходятся в разные стороны. Двадцать лет назад мы узнали, что расширение Вселенной ускоряется. Космологи полагают, что это устанавливает жесткий предел того, что мы когда-либо сможем увидеть и на что когда-либо сможем повлиять[609].

В настоящее время мы видим вокруг себя сферу, которая простирается на 46 млрд световых лет во всех направлениях. Она называется наблюдаемой Вселенной. Свет галактик, находящихся за пределами этой сферы, еще не успел до нас дойти[610]. Через год мы увидим чуть больше. Радиус наблюдаемой Вселенной увеличится на один световой год, и нам покажутся еще примерно 25 галактик. Но в соответствии с господствующей сегодня космологической теорией темпы появления новых галактик в зоне видимости будут снижаться и галактики, которые сейчас находятся на расстоянии более 63 млрд световых лет от нас, никогда не будут видны с Земли. Регион в пределах этого радиуса можно назвать окончательно наблюдаемой Вселенной[611].

Но гораздо важнее, что ускорение расширения Вселенной устанавливает пределы того, на что мы когда-либо сможем повлиять. Если сегодня направить в космос луч света, он может достичь любой галактики, которая в настоящий момент находится не более чем в 16 млрд световых лет от нас. Но галактики, которые находятся дальше, утягиваются прочь так быстро, что ни свет, ни любой другой сигнал с Земли никогда до них не дойдет[612].

Через год эта влияемая Вселенная сожмется на один световой год. Еще три галактики навсегда выйдут из сферы нашего влияния[613]. В конце концов пространства между группами галактик станут так велики, что ничто больше не сможет их преодолеть и каждая группа галактик останется в одиночестве в пустоте, навсегда изолированная от остальных. Это разделит время на две базовые эпохи: в эпоху связи достижимы будут миллиарды галактик, а в эпоху изоляции – в миллион раз меньше. Как ни удивительно, эта коренная перемена в причинной структуре Вселенной должна произойти гораздо раньше, чем погаснут звезды, примерно через 150 млрд лет. Ближайшая к нам звезда проксима Центавра к тому времени не проживет и десятой доли своей жизни.

Итак, 16 млрд световых лет представляются максимальным расстоянием, на которое может продвинуться человечество, а 150 млрд лет – максимальным временем, выделенным на это. Я не знаю, станут ли межгалактические путешествия реальностью. Их можно осуществлять по тому же принципу, что и межзвездные полеты: продвигаться все дальше и дальше, от одной галактики к другой, но расстояния в этом случае в миллион раз больше, и это сопряжено с особыми трудностями[614]. И все же пока мы не знаем никаких фундаментальных физических препятствий, которые не позволили бы цивилизации, уже изучившей собственную галактику, сделать следующий шаг. (См. Приложение G, где подробнее говорится о том, каких масштабов может достичь цивилизация.)

Всего существует 20 млрд галактик, до которых теоретически могли бы добраться наши потомки. Семь восьмых из них находятся более чем на полпути к границе влияемой Вселенной – так далеко, что если мы долетим до них, то уже никогда не сможем отправить сигнал на Землю. Следовательно, расселившись в этих далеких галактиках, мы сформируем последнюю диаспору, а каждая группа галактик станет отдельным царством, которое вскоре окажется изолированным от остальных. Эта изоляция не подразумевает одиночества – в каждую группу войдут сотни миллиардов звезд, – но может принести свободу. Отдельные колонии могут быть частью общего проекта и подчиняться одной конституции, а могут оставаться независимыми и самостоятельно выбирать свой путь.

Поскольку каждый год из сферы нашего влияния пропадают целые галактики, можно подумать, что промедление недопустимо – человечеству нужно как можно скорее разработать технологии для межгалактических полетов. Но относительная скорость ежегодных потерь довольно мала – примерно одна часть на пять миллиардов, – а важно именно относительное снижение нашего потенциала[615].

В текущем контексте особенно ценны благоразумие и мудрость, поэтому осторожность сегодня важнее спешки. Если бы в стремлении разработать эти технологии на столетие раньше мы снизили собственные шансы на выживание даже на одну часть из 50 миллионов, это оказалось бы нецелесообразно. И еще много лет дополнительное столетие, в которое мы сможем поразмыслить о том, что делать с нашим будущим, прежде чем принять окончательное решение, вероятно самое важное в истории человечества, будет обладать большей ценностью, чем расширение пределов достижимой Вселенной всего на одну часть из 50 миллионов. Следовательно, лучше всего делать ставку на вдумчивость и предусмотрительность, соразмеряя степень своей осторожности с медленным ходом часов космологического расширения[616].

Это кажется нереальным. Как правило, в повседневных размышлениях и даже при более глубоком анализе наших перспектив и нашего потенциала мы, оглядываясь вокруг, видим лишь Землю. Мы редко поднимаем глаза к небесам и звездам, мерцающим в ночи. Если нас спросить с пристрастием, мы признаем, что планеты, звезды и галактики реальны, но мы редко ощущаем это и не рассматриваем их как важный элемент нашего будущего потенциала.

Со всей серьезностью к звездам подходил Фрэнк Рамсей, блестящий экономист и философ, карьера которого оборвалась, когда он умер в возрасте всего 26 лет в 1930 году. Он придерживался стратегии героического неповиновения:

Я вовсе не чувствую себя ничтожным на фоне безграничности небес. Может, звезды и велики, но они не умеют ни думать, ни любить, а эти качества производят на меня гораздо большее впечатление, чем размеры. Я не ставлю себе в заслугу, что вешу почти семнадцать стоунов. Я рисую свою картину мира в перспективе, а не в масштабе. На первом плане стоят люди, а все звезды на ней не больше трехпенсовых монет[617].

В этом есть доля правды. Особенными, выдающимися и достойными защиты нас делает нечто трудноуловимое: материя, из которой мы состоим, так аккуратно скомпонована, что у нас есть способность думать, любить, творить и мечтать.

Прямо сейчас нам кажется, что остальная Вселенная лишена таких качеств. Рамсей, возможно, прав, что по ценности звезды сравнимы с трехпенсовыми монетами. Но если мы отправимся дальше и оживим бесчисленные миры, наполнив их любовью и мыслью, то даже по критериям Рамсея космос станет полноценным и достойным восхищения. Поскольку одни мы, похоже, в состоянии сделать Вселенную полноценной в этом смысле, мы можем обладать огромной инструментальной ценностью, что помещает нас в центр такого представления о космосе. В этом отношении наш потенциал взаимосвязан с потенциалом, заключенным в самих масштабах нашей Вселенной.

Качество

Мы увидели, что будущее – это огромный холст, который простирается далеко во времени и пространстве. От того, что мы напишем на нем, зависит, насколько он будет красив. Триллионы лет и миллиарды галактик мало чего стоят, если не превратить их в нечто ценное. Но и здесь у нас есть повод для огромного оптимизма. Дело в том, что потенциальное качество нашего будущего также невообразимо высоко.

Как мы узнали, сегодня люди в целом живут гораздо лучше, чем когда-либо раньше. Болезни, голод и столкновения друг с другом пугают нас меньше, чем наших предков. Мы победили полиомиелит и оспу. Мы создали вакцины, антибиотики и анестетики. Люди сегодня реже, чем когда-либо в истории цивилизации, живут в рабстве и нищете, страдают от голода, подвергаются пыткам, получают увечья и становятся жертвами убийств. Мы более свободны в выборе возлюбленных, убеждений, лидеров и жизненного пути. Многим из наших детей открыты возможности, поразившие бы наших предков, – возможности учиться, играть и экспериментировать, путешествовать, читать величайшие романы, стихи и философские трактаты; слушать музыку, любоваться видами и ощущать вкусы, разнообразия которых хватит на целую жизнь; а еще познавать о космосе такие истины, которые не были известны даже самым образованным из наших предков.

И все же человеческая жизнь, при всех ее радостях, может стать гораздо лучше, чем сегодня. Мы сильно преуспели в борьбе с насилием и болезнями, но нам есть куда расти, ведь многие жизни по-прежнему ломаются и обрываются слишком рано. Благодаря разработке анестетиков и обезболивающих мы стали значительно меньше страдать от сильной физической боли, но ненужных мучений в нашей жизни все равно немало. Мы прошли большой путь, спасая людей от абсолютной нищеты, но десятая доля населения по-прежнему влачит жалкое существование. И мы еще очень далеки от избавления от относительной бедности, тяжелой депрессии, расизма и сексизма.

Многие из самых страшных проявлений несправедливости по отношению к другим людям остались в прошлом. Хотя порой бывает сложно сказать, улучшается или ухудшается ситуация от года к году, в масштабе столетий становится очевидно, что преследований и нетерпимости становится все меньше, а личных свобод и политического равенства – все больше. И все же даже в самых прогрессивных странах мы пока далеки от идеала, а некоторые регионы и вовсе только начинают свой путь.

Кроме того, миллиарды животных становятся жертвами несправедливого обращения в современной мясной промышленности, а также в природе. Нас лишь недавно стала заботить судьба животных и окружающей среды, которым наша промышленность в XX веке нанесла серьезный ущерб. И все-таки мы уже чаще замечаем урон, который причиняем, и начали борьбу с этими новыми формами несправедливости.

Мы должны прекратить пагубно воздействовать на мир. И нам это под силу – если, конечно, мы выживем. Сталкиваясь с преследованиями и работая в условиях неопределенности, благороднейшие из наших предков старались построить лучший и более справедливый мир. Если мы поступим так же – и дадим шанс поступить так и своим потомкам, – то расширение знаний, появление новых изобретений, укрепление сотрудничества и рост изобилия позволят нам приблизиться к реализации отчаянной надежды, пронизывающей многие аспекты человеческой жизни: надежды покончить с пороками нашего мира и построить поистине справедливое и гуманное общество.

Но даже такие огромные достижения, возможно, станут лишь этапом на пути к тому, что нас ждет впереди. Полный потенциал нашего процветания и вовсе невообразим.

Вспомните периоды, когда вы были поистине счастливы. Годы, месяцы и дни, когда у вас получалось абсолютно все и вы понимали, насколько богаче и лучше может стать ваша жизнь. У меня последним таким периодом стали две недели после рождения моего ребенка: я делился радостью с друзьями, шел по новому пути вместе с женой, по-новому узнавал своих родителей и гордился тем, что стал отцом.

Вспомните лучшие моменты своей жизни. Отдельные мгновения, когда вы чувствуете себя особенно хорошо, когда вас переполняет восторг, любовь или чувство прекрасного. На текущем этапе моей жизни это в основном моменты общения с моей дочерью. Стоит ей увидеть, как я вхожу в детскую, как у нее загораются глаза, она мчится ко мне сломя голову и крепко-крепко обнимает. Подумайте, во сколько раз такие мгновения лучше обычных переживаний вашего дня. У меня дни проходят совсем неплохо, но я бы обменял сотни, может, даже тысячи обычных моментов на лучшие.

Большинство ярких впечатлений меркнет слишком быстро. Мир успокаивается, мы возвращаемся к рутине, наши воспоминания затуманиваются. Но, достаточно повидав, мы понимаем, что жизнь способна предложить нам нечто гораздо большее и гораздо более яркое, чем стандартный набор. Если человечество выживет, возможно, однажды мы научимся подключаться к источнику этой живительной силы, стряхивать с себя пыль и поселиться среди красот нашего мира. Оставаться на такой высоте может быть непросто. Возможно, нам придется перестроить свою психологию, а заниматься этим нужно осторожно. Но теоретически на нашем пути нет никаких преград, и многое, напротив, подталкивает нас к дальнейшим исследованиям.

Лучшие моменты – это не просто потенциальные счастливые воспоминания. Они также дают представление о тех переживаниях и образе мыслей, которые нам пока недоступны. Подумайте, например, как мало мы знаем о том, каким щегол видит ультрафиолетовое излучение, как летучая мышь или дельфин воспринимают эхолокацию, как лисица или почтовый голубь ощущают магнитное поле Земли. Эти неизведанные впечатления наполняют умы, которые устроены гораздо проще вашего. Какие же впечатления, возможно огромной ценности, могут быть доступны более совершенному разуму? Мыши почти ничего не знают о музыке, искусстве и юморе. В каких сферах мы оказываемся не более сведущи, чем мыши? Каких красот мы просто не замечаем?[618]

Нашим потомкам будет гораздо проще ответить на эти вопросы. По крайней мере, они наверняка смогут развить и расширить человеческие возможности – умение сопереживать, интеллект, память, концентрацию, воображение. Благодаря этому, возможно, появятся совершенно новые формы человеческой культуры и познания: новые игры, танцы, истории, новые взаимодействия мыслей и эмоций, новые формы искусства. У нас будут миллионы – а может, миллиарды и триллионы – лет, чтобы продвинуться гораздо дальше и исследовать самые дальние рубежи того, что вообще можно познать, почувствовать, создать и понять.

В этом отношении возможное качество нашего будущего сопоставимо с его возможными продолжительностью и масштабом. Мы увидели, что человеческая цивилизация опробовала лишь малую долю из того, что возможно во времени и пространстве. В каждом из этих измерений мы можем увеличить масштаб до головокружительного уровня, и тогда нам предстанут едва поддающиеся воображению просторы, которые ждут первооткрывателей и исследователей. Такие масштабы знакомы современной науке. Наши дети очень рано узнают, что житейский опыт знакомит нас лишь с крошечной частью материального мира.

Менее распространена, но ничуть не менее важна идея о том, что пространство возможного опыта и образа жизни, а также уровень процветания, доступный в зависимости от них, может быть не менее огромным и что обычная жизнь дает нам представление лишь о сравнимо ничтожной их части. В этом смысле исследование процветания на текущем этапе истории может быть сродни астрономии до изобретения телескопа: когда видно немногое, легко подумать, что Вселенная невелика и ориентирована на человечество. И все же было бы странно, если бы этот единственный вид приматов, который эволюция наделила ограниченным набором сенсорных и когнитивных способностей, всего через несколько тысяч лет существования цивилизации приблизился к максимально возможному качеству жизни. На мой взгляд, гораздо вероятнее, что мы только начинаем свое восхождение.

Скорее всего, реализовав свой потенциал и придя к истинному процветанию, мы уже не будем такими, как сегодня. Не забывайте, что эволюция не остановилась на человеке. Существовало много видов рода Homo, и можно ожидать, что за 1–2 млн лет мы постепенно станем другим видом в сравнении с сегодняшним Homo sapiens. Это в конце концов случится, если мы никак этому не помешаем. Генетические технологии нашего века предоставят нам инструменты, чтобы трансформироваться гораздо быстрее, если мы того захотим. На горизонте маячат и другие пути трансформации, например импланты для цифрового расширения нашего ума и разработки в сфере искусственного интеллекта, позволяющие нам создавать совершенно новые типы существ, которые присоединятся к нам или придут нам на смену.

Такая трансформация сопряжена с серьезными рисками: могут возникнуть неравенство и несправедливость, единое человечество может расколоться на части, а непредвиденные последствия могут сказываться на нас на протяжении огромного времени. Некоторые из этих рисков экзистенциальные. Если мы заменим себя чем-то, что будет значительно хуже, или чем-то, что вообще окажется лишенным ценности, над нашим будущим нависнет угроза, и так же произойдет, если какое-либо усовершенствование приведет к масштабному конфликту или общественному коллапсу. Но если мы попытаемся навсегда сохранить человечество таким, как сейчас, мы тоже можем растратить свой потенциал, отказавшись от большей его части.

В связи с этим я смотрю на возможность трансформировать самих себя с осторожным оптимизмом. Если мы зрело подойдем к преодолению трудностей, такая трансформация предоставит нам ценный шанс расширить границы своих возможностей и гораздо лучше изучить, как прекрасна может быть жизнь. Я люблю человечество не потому, что мы принадлежим к виду Homo sapiens, а потому, что мы умеем добиваться успеха и можем привести к процветанию весь окружающий мир. В этом смысле – что, пожалуй, важнее всего – наши потомки, как бы сильно они от нас ни отличались, могут достичь таких высот, до которых нам сегодня никак не дотянуться.

Решения

Я перечислил три критерия человеческого потенциала и описал горизонты времени, пространства и опыта, которые открываются нам в будущем. Мне важно было не столько нарисовать детальную картину, сколько в целом убедить вас, что впереди нас ждет нечто чрезвычайно огромное и значимое – нечто такое, в сравнении с чем история человечества до настоящего момента покажется лишь прелюдией, затравкой, пробой пера. Пока мы можем очертить лишь примерные контуры будущего и больше нам почти ничего неизвестно. Саму его суть сотворят наши потомки.

Если мы сумеем защитить человечество, у нас появится время подумать. Время убедиться, что мы принимаем мудрые решения; что мы готовы сделать все, что в наших силах, чтобы принести пользу нашей части космоса. Мы редко размышляем об этом. Редко представляем, чего мы могли бы достичь, если бы все человечество сосредоточилось на том, чтобы идти к цели, освободившись от материальных затруднений и внутренних конфликтов. Философия морали занята более насущным вопросом о том, как быть терпимыми друг к другу в мире, где ресурсы ограничены. Но, возможно, уже довольно скоро настанет время, когда мы наведем порядок в своих делах и серьезно задумаемся о том, куда двигаться дальше. И тогда мы, вероятно, зададимся грандиозным вопросом о наших главных ценностях. Это будет долгое раздумье.

Я не знаю, что из всего этого получится. Какие идеи выдержат испытание временем и тщательную проверку со стороны всевозможных мыслителей, которые постараются избежать предвзятости, чтобы не растратить наш потенциал. Я не знаю, как на общей картине будущего будут распределены доли между процветанием, благочестием, справедливостью и успехом, и не знаю, какую форму приобретет каждый из этих аспектов. Я не знаю, не выйдет ли наша картина будущего за рамки наших разных представлений о благе.

Наше положение можно сравнить с положением людей, живших 10 тысяч лет назад, когда только зарождалось сельское хозяйство. Представьте, как они сеяли свои первые семена и размышляли, какие возможности откроются им благодаря земледелию и каким может быть идеальный мир. Они не могли бы вообразить почти ни одно достижение современной глобальной цивилизации – точно так же, как мы сегодня едва ли можем понять, как идеальным образом реализовать наш потенциал.

В этой главе я рассказал о потенциале человечества – о масштабах того, чего мы однажды могли бы достичь. Реализовать свой потенциал нам будет весьма непросто. На выполнение этой задачи будут направлены огромные силы. Но с этим можно и подождать. В этих битвах сразятся наши потомки. Но только мы в состоянии преодолеть текущий опасный период, отойти от края Пропасти и оказаться в безопасности, то есть открыть своим детям страницы, на которых они напишут наше будущее.

Приложения

Приложение A

Дисконтирование долгосрочного будущего

Экзистенциальная катастрофа значительно снизила бы ценность всего нашего будущего. Возможно, это главная причина защищать человечество от экзистенциальных рисков. Но насколько важно наше долгосрочное будущее? В частности, снижается ли его ценность в силу того, что значительная его часть произойдет еще не скоро?

Экономистам часто приходится сравнивать выгоды, которые появляются в разное время. Они нашли несколько причин, по которым значимость выгод конкретного типа может снижаться, если они появляются позже.

Например, недавно я нашел долларовую монетку, которую спрятал в детстве, чтобы найти когда-нибудь в будущем. Я обрадовался открытию, но почти сразу меня поразило, что, отправив этот доллар в будущее, я лишил его почти всей ценности. Деньги, конечно, за это время обесценились, но куда важнее было то, что теперь у меня достаточно средств и один лишний доллар практически не меняет качества моей жизни[619].

Поскольку в будущем люди в среднем богатеют (в силу экономического роста), то из-за этого эффекта денежные выгоды, получаемые в будущем, как правило, оказываются менее ценными, чем если бы они приобретались в настоящем (даже с поправкой на инфляцию)[620]. Экономисты учитывают это, проводя “дисконтирование” будущих денежных выгод на коэффициент, который зависит от темпов экономического роста и психологического эффекта, состоящего в том, что дополнительные расходы для индивида имеют убывающую предельную полезность[621].

Вторая причина, по которой будущие выгоды могут иметь меньшую ценность, чем текущие, состоит в том, что мы в них меньше уверены. Вполне возможно, что в будущем процесс, дающий конкретную выгоду, остановится, а человека, который ее получает, уже не будет, и тогда выгода не появится вовсе. Иногда это называют “налогом на катастрофу”. Несомненно, нужно делать поправку на это, снижая ценность будущих выгод сообразно вероятности того, что выгоды вообще появятся.

В стандартном экономическом подходе к дисконтированию (модели Рамсея) учитываются обе названные причины[622]. В соответствии с ним обоснованная ставка дисконтирования для общества (ρ) рассчитывается как сумма двух слагаемых:

ρ = ηg + δ.

Первое слагаемое (ηg) отражает тот факт, что люди будущего получают тем меньше отдачи от денег, чем богаче становятся. Это произведение фактора, показывающего, как предельная полезность дополнительного потребления снижается по мере роста потребления (η), и темпа роста потребления (g). Второе слагаемое (δ) учитывает вероятность, что выгода так и не появится (налог на катастрофу).

Как же применять эту формулу для дисконтирования экзистенциального риска? Прежде всего надо отметить, что слагаемое ηg здесь неприменимо[623]. Это связано с тем, что будущая выгода, которую мы рассматриваем (процветающая цивилизация вместо разоренной или вместо отсутствия цивилизации вообще), имеет неденежный характер. Величина ηg нужна для того, чтобы сделать поправку на предельные выгоды, которые ценятся тем меньше, чем вы богаче (например, деньги или то, что легко на них купить), но здесь это неприменимо – если уж на то пошло, возможно, чем богаче будут люди, тем больше выгод они получат, если не допустят разорения и забвения. Иными словами, величина ηg учитывается лишь при дисконтировании денежных выгод, но в нашем случае дисконтированию подвергается само благосостояние (или сама полезность). Следовательно, величину ηg необходимо приравнять к нулю, а значит, социальная ставка дисконтирования оказывается равной δ.

Я ввел δ как компонент для учета налога на катастрофу, но иногда считается, что в него входит и другой элемент: чисто временное предпочтение. Это предпочтение одной выгоды другой лишь на основании того, что первая появляется раньше, и это третья причина для дисконтирования будущих выгод.

Она, однако, отличается от других причин, поскольку ведутся серьезные споры о том, стоит ли учитывать ее при расчете социальной ставки дисконтирования. Философы почти единодушно отвергают ее[624]. Главным образом они ссылаются на то, что чисто временное предпочтение практически немотивированно. В мире, где люди очень давно списывают со счетов опыт других групп (ср.: расширение морального круга), мы хотели бы услышать веский довод в пользу того, чтобы придавать каким-то людям гораздо меньшую значимость, чем себе самим, но такого довода нет.

Даже интуитивно это вызывает отторжение. Можно ли считать, что 80-летняя жизнь, начавшаяся в 1970 году, в силу своей природы ценнее жизни, начавшейся в 1980-м? Неужели жизнь вашего старшего брата точно важнее жизни вашего младшего брата? При рассмотрении более длинных периодов все еще хуже. При ставке чистого временного предпочтения в 1 % одна смерть через 6000 лет оказывается гораздо важнее миллиарда смертей через 9000 лет. А фараону Тутанхамону приходилось бы считать, что один день страданий в жизни одного из его современников гораздо более значим, чем целая жизнь страданий для всех 7,7 млрд человек, живущих сегодня.

Многие экономисты согласны с этим и утверждают, что чисто временное предпочтение иррационально, безосновательно или аморально[625]. Так, сам Рамсей сказал, что “в этическом отношении [оно] несостоятельно и проистекает исключительно из слабости воображения”, а Рой Харрод отметил, что этот термин – “изящное название хищничества и победы страсти над благоразумием”[626]. Даже те, кто признает его в качестве основания, сильно сомневаются в его применимости к долгосрочному будущему.

Как правило, экономисты, которые поддерживают учет чисто временного предпочтения, приводят аргумент, что у людей точно есть такие предпочтения, а работа экономистов не в том, чтобы судить предпочтения других, а в том, чтобы показывать, как лучше их удовлетворять. С нашей точки зрения, здесь три основные проблемы.

Во-первых, даже если работа экономистов заключается именно в этом[627], передо мной стоит другая задача. Я пишу эту книгу, чтобы изучить, как человечеству следует реагировать на риски, с которыми оно сталкивается. Такой подход допускает, что недостаточно глубокие размышления о будущем могут приводить к ошибкам: порой мы действуем вразрез с собственными долгосрочными интересами или ставим свои интересы выше интересов будущих поколений. Если определять социальную политику по наитию, возникнет риск, что нетерпение и предвзятость станут неотъемлемой частью нашего золотого стандарта.

Во-вторых, чисто временное предпочтение, заключенное в δ, – неудачный компромисс между признанием истинных предпочтений людей и предпочтений, которые им следует иметь. Чисто временное предпочтение, наблюдаемое у людей, меняется не экспоненциально. Люди проводят дисконтирование по высоким ставкам в краткосрочный период и по низким ставкам – в долгосрочный. Экономисты, как правило, считают неэкспоненциальное дисконтирование иррациональным, поскольку из-за него люди часто начинают метаться между двумя вариантами, что предсказуемо им вредит.

По этой причине экономисты преобразуют неэкспоненциальное временное предпочтение людей в экспоненциальную форму при средней ставке дисконтирования во всех временных промежутках. Это искажает истинные предпочтения людей: ставка дисконтирования в краткосрочные периоды занижается, а в долгосрочные (как те, что мы рассматриваем в этой книге) – завышается. Кроме того, им сложно утверждать, что личные предпочтения незыблемы, и одновременно искажать их подобным образом, особенно если поводом к корректировке служит иррациональность предпочтений. Если предпочтения действительно иррациональны, то зачем их корректировать, вместо того чтобы просто отказаться от них?

В-третьих, чисто временное предпочтение демонстрируют индивиды, которые принимают решения относительно выгод для себя самих. Когда индивиды принимают решения о благополучии других, они проявляют минимум чисто временного предпочтения (или не проявляют его вовсе). Например, хотя мы можем предпочесть меньшую выгоду сейчас большей выгоде позже – просто потому, что первая появляется раньше, – мы редко делаем такой выбор, действуя от лица других. Это позволяет предположить, что, отдавая предпочтение немедленному вознаграждению, мы проявляем слабость воли, а не руководствуемся трезвой мыслью о том, что жизнь становится лучше, когда мы получаем меньшие выгоды раньше. И действительно, когда экономисты вносят изменения в свои эксперименты и спрашивают испытуемых о выгодах, приобретаемых незнакомцами, чисто временное предпочтение выражено слабо или исчезает вовсе[628].

В связи с этим я прихожу к выводу, что ценность, которая стоит на кону, когда мы рассуждаем об экзистенциальных рисках, – преимущество процветающего будущего перед будущим, разоренным катастрофой, – должна дисконтироваться только с учетом налога на катастрофу. Иными словами, нам следует дисконтировать будущие годы процветания на вероятность, что мы так долго не протянем[629]. Николас Стерн применил подобный метод в знаменитом отчете об экономике изменения климата. Он приравнял чисто временное предпочтение нулю, а δ – налогу на катастрофу в 0,1 % в год (примерно 10 % в столетие)[630]. Таким образом, будущее человечества оказалось примерно в 1000 раз более ценным, чем следующий год (и еще более ценным, если каждый следующий год лучше предыдущего). Этого достаточно, чтобы экзистенциальный риск приобрел чрезвычайную важность, но все равно меньше, чем можно было бы предположить.

В стандартной формуле ставка дисконтирования неизменна во времени, и потому будущее дисконтируется по экспоненциальной кривой. Но при проведении более точной экономической оценки ставка может со временем меняться[631]. Это принципиально для налога на катастрофу. Хотя фоновый природный риск, возможно, остается примерно одинаковым, антропогенные риски резко растут. Если человечество вступит в борьбу с ними, как, полагаю, нам и нужно поступить, риски начнут снижаться и, возможно, снова выйдут на фоновый уровень или станут даже ниже. Если годовые риски в долгосрочной перспективе станут низкими, то ожидаемая ценность будущего действительно чрезвычайно высока. Вот упрощенный пример: если, стоя на краю Пропасти, мы навлечем на себя общий риск в 50 %, прежде чем вернуть риски на фоновый уровень, то наше будущее окажется как минимум в 100 тысяч раз ценнее следующего года[632].

Разумеется, мы никак не можем узнать, каков сейчас налог на катастрофу, не говоря уже о том, чтобы выяснить, как он будет меняться со временем. Это сильно сказывается на анализе. Можно подумать, что в ситуации, когда налог на катастрофу неизвестен, нам стоит просто проводить дисконтирование по среднему значению налогов на катастрофу, которые кажутся нам правдоподобными. Например, если мы считаем, что налог с одинаковой вероятностью может равняться как 0,1 %, так и 1 %, нам, казалось бы, следует проводить дисконтирование по ставке 0,55 %. Но это неправильно. При более внимательном анализе становится понятно, что дисконтирование следует проводить по меняющейся ставке, которая со временем сдвигается от этого среднего значения к минимальному правдоподобному[633]. В таком случае мы дисконтируем долгосрочное будущее так, как если бы жили в самом безопасном из миров, которые кажутся нам реалистичными. Следовательно, вероятность того, что долгосрочные налоги на катастрофу опустятся на фоновый уровень или ниже, играет огромную роль при определении дисконтированной ценности будущего человечества.

Наконец, в контексте оценки экзистенциального риска необходимо учитывать, что налог на катастрофу не устанавливается извне. Мы можем снизить его собственными действиями. Таким образом, когда мы решаем работать над уменьшением одного экзистенциального риска, мы, возможно, снижаем ставку дисконтирования, которую применяем для оценки последующих действий[634]. Это может привести к повышению отдачи от работы по защите нашего будущего.

Итак, экономическое дисконтирование не снижает ценность будущего до крошечной – такое случается, только если дисконтирование производится некорректно. Дисконтирование на базе убывающей предельной полезности денег неприменимо, а чисто временное предпочтение несостоятельно. В результате у нас остается изменчивый и непредсказуемый налог на катастрофу. Дисконтировать с его учетом – все равно что утверждать, что нужно оценивать будущее по ожидаемой ценности: если у нас есть эмпирические основания полагать, что будущее будет очень долгим, процесс дисконтирования не будет снижать его ценность в дальнейшем[635].

Приложение B

Популяционная этика и экзистенциальный риск

Теории этики указывают на многие аспекты наших действий, которые в совокупности определяют, правильны они или неправильны. Например, действуем ли мы из дурных побуждений, нарушаем чужие права или проявляем несправедливость по отношению к другим людям. Важный аспект, который почти все считают особенно значимым, – это влияние наших действий на благосостояние людей: повышать чье-то благосостояние хорошо, а снижать – плохо. Но некоторые из наших действий не просто меняют благосостояние людей, а определяют, кто вообще будет жить на земле. Взять хотя бы молодую пару, которая решает, заводить ли ребенка. Кроме того, существуют разные мнения по вопросу о том, как сравнивать исходы, затрагивающие разных людей и особенно разное число людей. Подобласть этики, которая занимается этими вопросами, называется популяционной этикой.

Популяционная этика выходит на первый план, когда поднимается вопрос о том, насколько плохо будет, если человечество вымрет. Один ряд причин не допустить вымирания связан с будущим. Я отметил, что впереди у нас большое будущее, в котором могут жить тысячи, миллионы и миллиарды будущих поколений. Вымирание поставит крест и на этих жизнях, и на связанном с ними благосостоянии. Насколько плохо было бы лишиться будущего благосостояния?

Простой ответ дает теория общего взгляда: моральная ценность будущего благосостояния – это сумма благосостояния, которое ждет человечество в будущем. И неважно, кто станет адресатом этого благосостояния: люди, живущие сегодня, или люди, которые появятся позже. При прочих равных это позволяет сделать вывод, что ценность тысячи дополнительных поколений в тысячу раз выше ценности нашего поколения. С этой точки зрения, лишаясь будущего, мы несем колоссальные потери.

Для проверки теорий морали философы проводят мысленные эксперименты, в которых испытуемым приходится делать неприятный выбор. Часто этот выбор оторван от действительности, но предполагается, что теория морали применима в любых ситуациях, поэтому можно попытаться найти ситуацию, в которой теория приводит к интуитивно неверному решению, и использовать ее в качестве аргумента против теории.

Теорию общего взгляда критикуют главным образом потому, что из нее вытекает так называемый противный вывод (repugnant conclusion): для любого исхода, в котором благосостояние каждого высоко, есть еще более хороший исход, в котором благосостояние каждого минимально, но людей так много, что количество переходит в качество. Некоторые компромиссы между количеством и качеством понятны на интуитивном уровне (например, что современный мир, где живет 7,7 млрд человек, лучше, чем такой, где жил бы всего один человек, но его благосостояние было бы чуть выше среднего), но большинство полагает, что теория общего взгляда заходит в этой сфере слишком далеко.

Как мы увидим, у конкурирующих теорий есть собственные неочевидные следствия, и к тому же в этой области найдены известные доказательства невозможности, демонстрирующие, что у любой теории есть хотя бы одно моральное следствие, которое большинство людей считают немыслимым[636]. В связи с этим нам не стоит надеяться найти ответ, соответствующий всем нашим интуитивным предположениям, и нужно учитывать, насколько пагубно каждое из этих неочевидных следствий.

Есть и другой известный подход к популяционной этике: в соответствии с ним ценность благосостояния во Вселенной задается не суммой, а средним значением. У этого метода два основных варианта. В первом берется среднее благосостояние каждого поколения и затем значения суммируются. Во втором берется среднее благосостояние всех людей, которые когда-либо жили, где бы они ни находились во времени и пространстве.

К обоим вариантам усреднения предъявляются весьма серьезные претензии. В первом предпочтение может быть отдано альтернативе, в которой существуют ровно те же люди, но благосостояние каждого из них ниже[637]. Во втором проблемы возникают, когда мы рассматриваем отрицательное благосостояние, то есть жизни, не имеющие ценности. Если бы мы выбирали лишь между гибелью человечества и созданием такого будущего, в котором благосостояние людей крайне отрицательно, то в соответствии с этой теорией мы могли бы предпочесть второе (если прошлое было столь ужасным, что даже такое кошмарное будущее повысило бы среднее благосостояние). Возможно, нам пришлось бы даже сделать выбор в пользу жизней с отрицательным благосостоянием, а не в пользу большего количества жизней с положительным благосостоянием (если прошлое было таким прекрасным, что большее количество положительных жизней еще сильнее размыло бы среднее). Эти выводы обычно считаются еще менее очевидными, чем противный вывод, и очень сложно найти сторонников любого из вариантов определения среднего среди тех, кто изучает популяционную этику.

Любопытно, что, даже если закрыть глаза на эти тревожные следствия, оба варианта определения среднего, вероятно, подтверждают мысль, что вымирание в реальном мире будет чрезвычайно плохим исходом. Это понятно при расчете суммы поколенческих средних – как и теория “общего взгляда”, этот метод показывает, что при прочих равных ценность 1000 будущих поколений в 1000 раз больше ценности нашего поколения. Что насчет среднего среди всех жизней во все времена? Поскольку качество жизни со временем повышается (и может стать еще гораздо выше), наше поколение на самом деле повышает абсолютное среднее. Повышать его продолжат и будущие поколения (даже при таком же качестве жизни, как сейчас)[638]. Следовательно, каким бы вариантом определения среднего мы ни пользовались, у нас будут веские причины не допустить вымирания во имя благосостояния будущих поколений.

Но есть и альтернативный подход к популяционной этике, в соответствии с которым вымирание человечества может не считаться негативным исходом. Самый известный его сторонник – философ Ян Нарвесон, который облек его основную идею в форму слогана: “Мы хотим делать людей счастливыми, но нам все равно, появятся ли счастливые люди”[639]. В попытке передать суть этой точки зрения было разработано множество теорий популяционной этики, которые называются подходами, затрагивающими личность (person-affecting views). Согласно некоторым из них, появление впоследствии тысяч будущих поколений с высоким благосостоянием не дает никаких плюсов, а значит, вымирание человечества не приносит никаких минусов (во всяком случае, с точки зрения благосостояния будущих поколений). Возможно ли такое? Могут ли эти теории ослабить поводы об экзистенциальном риске?

Создать теоретическую основу слогану Нарвесона пытались двумя путями. В первом задействуется простая мысль, называемая ограничением, затрагивающим личность (person-affecting restriction): один исход не может быть лучше другого (по крайней мере, с точки зрения благосостояния), если он ни для кого не будет лучшим[640]. Этот принцип повсеместно применяется в тех случаях, где существуют одни и те же люди в обоих исходах. Если в разных исходах существуют разные люди, этот принцип обычно трактуется немного иначе и сводится к тому, что один исход можно считать лучше другого, только если в них обоих существует один и тот же человек, который и определяет качество исхода. В результате принцип становится и действенным, и неоднозначным. Например, с его помощью можно избежать противного вывода: нет никого, кому было бы лучше в исходе с большим количеством людей с низким благосостоянием, поэтому такой исход не может быть лучше других[641].

Другой теоретической базой для слогана Нарвесона служит мысль о том, что мы в ответе перед людьми, живущими сегодня, а не перед теми, кто еще только может появиться на свет[642]. Согласно этой точке зрения, нам не пришлось бы никак ущемлять жизни людей настоящего во имя спасения людей будущих поколений, которые еще не существуют.

Какое бы из этих обоснований мы ни выбрали, у нас возникнут серьезные проблемы, когда мы вспомним о возможности отрицательного благосостояния. Можно провести мысленный эксперимент, по условиям которого в будущем появятся люди, которым придется жить в жутких условиях, если только нынешнее поколение не пойдет на небольшие жертвы, чтобы этого не допустить. Почти все разделяют интуитивное понимание того, что появление жизней с отрицательным благосостоянием не пойдет никому на пользу, а следовательно, мы должны быть готовы заплатить небольшую цену, чтобы это предотвратить. Но в таком случае нам придется пойти на реальные жертвы ради несуществующих людей, и тогда мы выберем исход, в котором никому не станет лучше (а живущим сегодня людям станет хуже).

Следовательно, эти гипотетические обоснования слогана Нарвесона противоречат нашей глубокой убежденности в том, что нельзя допустить появления новых жизней с отрицательным благосостоянием. В связи с этим я полагаю, что описанные попытки теоретически обосновать этот слоган бесперспективны, по крайней мере сами по себе. Любая убедительная теория популяционной этики будет рекомендовать варианты, при которых никто из людей, существующих в обоих исходах, не выиграет, и будет предлагать пойти на жертвы ради еще не появившихся на свет людей.

Учитывая сложности при обосновании слогана Нарвесона с точки зрения более базовой теории морали, философы, которым слоган импонирует, все чаще утверждают, что достаточно и того, что он передает наши интуитивные соображения в ряде случаев лучше, чем альтернативные теории. Сам по себе этот слоган не объясняет, как оценивать жизни с отрицательным благосостоянием, поэтому сторонники такого подхода добавляют к нему принцип асимметрии, который гласит, что увеличение числа жизней с положительным благосостоянием не делает исход лучше, но увеличение числа жизней с отрицательным благосостоянием делает его хуже.

Философы разработали множество теорий на основе двух этих принципов. Поскольку они весьма разнообразны и продолжают развиваться, а единого подхода к вопросу нет, мы не рассчитываем провести их обстоятельный разбор на этих страницах. Можно, однако, посмотреть на общие закономерности. Как правило, эти теории сталкиваются с рядом проблем: противоречат интуитивным представлениям о мысленных экспериментах, противоречат важным моральным принципам и идут вразрез с общепринятыми принципами рациональности[643]. Когда теории корректируются с целью избежать некоторых из этих проблем, как правило, усугубляются другие проблемы или возникают новые.

Но важнее всего, пожалуй, то, что и слоган, и принцип асимметрии обычно оправдывают только отсылкой к нашей интуиции в отдельных случаях[644]. Но если в одних ситуациях теории, затрагивающие личность, хорошо согласуются с нашими интуитивными представлениями, то в других – плохо. В нашем случае – при ответе на вопрос, плохо ли было бы, если бы люди вымерли, – эти теории приводят нас к выводам, которые большинство людей считают весьма неочевидными[645]. Вообще говоря, не стоит ожидать, что спорная теория станет нашим проводником в той области, где она хуже всего соответствует нашим убеждениям[646].

Кроме того, в некоторых вариантах теорий, затрагивающих личность, ключевые идеи передаются без отрицания того, что вымирание – плохо. Так, существуют менее строгие теории, согласно которым у нас есть некоторая причина создавать жизни с высоким благосостоянием, но есть и еще более весомая причина помогать существующим людям или не допускать появления жизней с низким благосостоянием. Поскольку в будущем может появиться очень много новых жизней с высоким благосостоянием, его значимость остается очень высокой.

Итак, согласно некоторым подходам к оценке благосостояния людей будущего, нам не так уж важно не допустить вымирания. Многие из этих взглядов признаны несостоятельными, но некоторые не сдают позиций, и исследования в этой сфере продолжаются. Стороннику такого подхода довод, основанный на потере будущего благосостояния, может показаться неубедительным.

Обратите, однако, внимание, что это лишь одна попытка объяснить, почему защита человечества имеет чрезвычайную важность. Есть и другие объяснения, в которых акцент делается на великих достижениях, возможных в будущем (предположительно, величайшие завоевания человечества в науке и искусстве еще впереди), и сферах помимо нашего будущего: нашем прошлом, нашем характере, нашей космической значимости и потерях нынешнего поколения. Люди, которые при рассмотрении благосостояния будущих поколений придерживаются теорий, затрагивающих личность, вполне могут услышать и другие доводы, по которым вымирание не пойдет нам на пользу. Остается и аргумент, основанный на моральной неопределенности: если вы полагаете, что есть немалая вероятность того, что подходы, затрагивающие личность, ошибочны, было бы крайне неразумно рисковать всем нашим будущим, когда в соответствии со множеством других теорий морали оно имеет необычайную важность.

Наконец, мы главным образом рассматривали моральную важность того, чтобы не допустить вымирания. Даже те теории популяционной этики, в которых не придают значения вымиранию, признают огромное значение других экзистенциальных катастроф, например необратимого коллапса цивилизации или неизбежной дистопии. Следовательно, даже тех, кого не заботит вымирание человечества, должны глубоко волновать другие экзистенциальные риски. А поскольку опасности, грозящие вымиранием, обычно грозят и необратимым коллапсом цивилизации, набор рисков, вызывающих беспокойство у этих людей, оказывается примерно таким же.

Приложение C

Чрезвычайные происшествия с ядерным оружием

Можно представить, что в связи с огромной важностью и очевидной опасностью ядерного оружия люди обращаются с ним чрезвычайно осторожно и выстраивают процессы таким образом, чтобы не допустить нашего случайного уничтожения. Именно поэтому поражает, что чрезвычайных происшествий с ядерным оружием было так много: в отчете Министерства обороны США перечислены 32 известных случая[647]. Ни в одном из них не произошло непредвиденного ядерного взрыва, что положительно характеризует системы безопасности, которые помогают не допустить ядерного взрыва, даже если детонирует обычная взрывчатка в снарядах приведенного в боевую готовность оружия. И все же они показывают, какими сложными были системы ядерной войны и как много возникало ситуаций, в которых они отказывали. Кроме того, происходило и такое, что невозможно было бы представить при соблюдении всех мер предосторожности: например, несколько раз атомные бомбы случайно выпадали из самолетов, а большое число потерянных ядерных снарядов так и не было найдено.

Список чрезвычайных происшествий

1957 Атомная бомба случайно выпала из бомболюка бомбардировщика B-36 над Нью-Мексико. Взрывчатые вещества детонировали, но ядерного взрыва не последовало[648].

1958 Бомбардировщик B-47 столкнулся с истребителем в воздухе у побережья в районе Саванны (штат Джорджия). B-47 сбросил свою атомную бомбу в океан. Сведения о том, была ли в ней ядерная боеголовка, противоречивы, но помощник министра обороны США на слушании в Конгрессе заявил, что боеголовка была на месте[649].

1958 Бомбардировщик B-47 случайно сбросил атомную бомбу в Южной Каролине. Бомба упала в частном саду и разрушила дом. К счастью, ее ядерная боеголовка осталась в самолете[650].

1960 Загорелся и расплавился зенитный ракетный комплекс “Бомарк”. Его 10-килотонная боеголовка не спровоцировала ядерный взрыв[651].

1961 Бомбардировщик B-52 с двумя 4-мегатонными атомными бомбами на борту разрушился в небе над Северной Каролиной. Бомбы упали на землю. Одна из них при столкновении разрушилась, и фрагмент с ураном затонул на затопленном поле. Были проведены раскопки на глубину 15 метров, но обнаружить осколок не удалось. Ядерного взрыва не последовало, но несколько источников, включая министра обороны Роберта Макнамару, утверждают, что взрыв предотвратил один-единственный переключатель[652].

1961 Бомбардировщик B-52 с двумя атомными бомбами на борту разбился в Калифорнии. Ни одна из бомб не детонировала[653].

1965 Реактивный истребитель с 1-мегатонной бомбой на борту упал с американского авианосца в районе Японии. Бомбу так и не нашли[654].

1966 Бомбардировщик B-52 с четырьмя атомными бомбами на борту столкнулся с самолетом-заправщиком в небе над Испанией. Все четыре бомбы выпали, и при столкновении с землей в двух из них детонировала обычная взрывчатка. Произошло серьезное радиационное заражение, и 1400 тонн зараженной почвы и растительности пришлось отправить на захоронение в США[655].

1968 Бомбардировщик B-52 загорелся в небе над Гренландией и упал на лед. Детонировала обычная взрывчатка, окружающая ядерные сердечники четырех находившихся у него на борту водородных бомб. К счастью, это не спровоцировало ядерную реакцию[656]. В ином случае все системы решили бы, что СССР нанес ядерный удар, который требует ответа, поскольку именно там находилась одна часть американской системы раннего обнаружения для выявления советских ракет над Северным полюсом[657].

1980 Ракета “Титан-2” взорвалась на базе ВВС в Дамаскасе (штат Арканзас). Взрыв спровоцировал упавший гаечный ключ, пробивший топливный бак. Через несколько часов случился взрыв, и 9-мегатонная боеголовка отлетела примерно на 100 метров, но осталась невредимой благодаря системе предохранения[658].

Это лишь несколько происшествий из полного списка, и нам совсем мало известно о том, насколько плохо дела обстояли на российской стороне.

Случайный приказ о пуске

Об одном из самых поразительных происшествий стало известно совсем недавно, хотя в тот момент мы, вероятно, оказались на волоске от ядерной войны. Но ведутся споры, произошел ли инцидент, который я намереваюсь описать, на самом деле, поэтому мы пока не можем быть уверенными в правдивости этой истории.

Двадцать восьмого октября 1962 года – в разгар Карибского кризиса – американская ракетная база, расположенная на оккупированном американцами японском острове Окинава, получила переданный по радио приказ на пуск. На острове было восемь пусковых центров, каждый из которых контролировал по четыре термоядерных снаряда. Все три части зашифрованного приказа соответствовали шифрам базы, поэтому сомнений в подлинности приказа осуществить пуск ядерных снарядов не возникло.

Командование принял старший офицер, капитан Уильям Бассетт. Его смутило, что приказ на пуск был отдан на втором уровне боеготовности (DEFCON 2), поскольку такое невозможно. Его подчиненные предположили, что приказ перейти на DEFCON 1 не дошел к ним из-за помех, а офицер, управляющий пуском на другой точке, допустил, что началась упреждающая атака СССР и времени перейти на DEFCON 1 не осталось.

Но группа Бассетта быстро рассчитала, что превентивный удар уже достиг бы цели. Бассетт приказал проверить готовность снарядов к пуску и обратил внимание, что три их цели находились не в России, а это казалось маловероятным в разгар кризиса. Он связался по радио с центром управления пуском ракет, чтобы подтвердить зашифрованный приказ, но в ответ ему прислали тот же шифр.

Бассетта по-прежнему одолевали сомнения, но лейтенант, управлявший пуском на другой точке, где среди целей были только объекты, расположенные в СССР, заявил, что Бассетт не имеет права препятствовать пуску, учитывая, что приказ был повторен. Этот офицер приказал запустить ракеты из своего центра.

В ответ Бассетт приказал двум рядовым из соседнего пускового центра добежать по подземному тоннелю до того центра, где ракеты готовились к пуску, и застрелить лейтенанта, если тот решит все же исполнить полученный приказ, не дожидаясь ни одобрения Бассетта, ни перехода на DEFCON 1.

Технику Джону Бордну (который и рассказал эту историю) показалось странным, что приказ к пуску был дан по окончании плановой погодной сводки и повторен совершенно спокойно. Согласившись с ним, Бассетт позвонил в центр управления пуском ракет и попросил человека, передавшего приказ, либо отдать приказ о переходе на DEFCON 1, либо дать отбой. Быстро дали отбой, и опасность миновала.

Эта история была обнародована в 2015 году в статье в “Бюллетене ученых-атомщиков”, а также в речи Бордна в ООН. Она ставится под сомнение людьми, которые, по собственному утверждению, в то время находились на окинавских ракетных базах[659]. Существуют некоторые косвенные доказательства правдивости рассказа: воспоминания Бордна одобрили к публикации ВВС США; майор, отдавший ложный приказ о пуске, впоследствии предстал перед военным трибуналом; а сам Бордн приложил немало сил, чтобы разыскать людей, которые присутствовали на базе во время инцидента и могли бы подтвердить его слова.

Я не знаю, кто прав, но стоит изучить этот случай подробнее. В Архив национальной безопасности уже подали запрос по закону о свободном доступе к информации, но ответ на него может занять много лет. На мой взгляд, это предполагаемое происшествие стоит воспринимать всерьез, но, пока не появится подтверждения, не следует включать его в размышления об опасных ситуациях.

Приложение D

Неожиданные эффекты сочетания рисков

Мы увидели целый ряд неочевидных эффектов, которые возникают, когда мы объединяем отдельные экзистенциальные риски, чтобы оценить общий экзистенциальный риск. Эти эффекты становятся тем сильнее и тем причудливее, чем выше общий риск. Поскольку общий риск – это совокупный экзистенциальный риск для всего нашего будущего, он вполне может быть достаточно высок для возникновения значимых эффектов.

Во-первых, общий риск все меньше представляет собой простую сумму рисков. Не вдаваясь в арифметические тонкости, допустим, что мы сталкиваемся с четырьмя 50 %-ными рисками. Поскольку общий риск не может превышать 100 %, логика подсказывает, что риски должны в значительной мере накладываться друг на друга и при сочетании давать меньший процент, чем их сумма. Например, если бы они были независимыми, общий риск составил бы не 200 %, а 93,75 % (= 15/16).

Во-вторых, при устранении все большего числа рисков может существенно возрастать предельная отдача. Например, если мы устраним один из четырех независимых 50 %-ных рисков, общий риск снизится всего до 87,5 %. Но при устранении каждого следующего риска общий риск будет снижаться все быстрее: до 75 %, затем до 50 %, затем до 0 % – абсолютный эффект с каждым разом будет все сильнее. Можно смотреть на это и иначе: при устранении каждого из рисков наши шансы на выживание удваиваются, и абсолютный эффект от этого становится тем сильнее, тем выше наши шансы на выживание. Аналогичным образом, если работать над всеми четырьмя рисками параллельно и снизить каждый риск наполовину (с 50 до 25 %), общий риск снизится всего с 93,75 примерно до 68 %. Но если снизить их наполовину еще раз, в абсолютном выражении общий риск снизится сильнее, примерно до 41 %. Эти примеры показывают, что риски так сильно накладываются друг на друга, что катастрофа приобретает предопределенный характер, причем общий риск остается высоким, когда мы пытаемся его предотвратить. Но наша работа также помогает сократить наложение, благодаря чему дальнейшие действия становятся более полезными.

В-третьих, может оказаться, что работать надо в первую очередь с крупнейшими рисками. Мы увидели, что в случае, когда мы сталкиваемся с независимыми 10 %-ным и 20 %-ным рисками, устранение 10 %-ного риска снижает общий риск на 8 %, а устранение 20 %-ного риска – на 18 % (см. с. 208–209). Следовательно, снижение большего риска важнее не в 2 раза, а в 2,25 раза.

Для точного расчета относительной важности независимых рисков наивное соотношение вероятностей необходимо умножить на дополнительный фактор: отношение вероятности того, что первая катастрофа не произойдет, к вероятности того, что не произойдет вторая катастрофа[660]. Когда риски невелики, вероятность того, что каждая из катастроф не произойдет, близки к единице, поэтому и отношение тоже должно быть близким к единице, что почти не меняет дело. Но когда риск высок, отношение тоже вырастает, и это принципиальная разница[661].

Допустим, мы сталкивались бы с 10 %-ным риском и 90 %-ным риском. В таком случае наивное отношение составляло бы 9:1 и корректировка – тоже 9:1, поэтому устранение 90 %-ного риска было бы в 81 раз важнее, чем устранение 10 %-ного риска (см. Рис. Г.1). Пожалуй, легче всего понять это, если учесть, что 90 %-ный риск в 9 раз вероятнее, а мир, где он устранен, имеет в 9 раз больше шансов устоять перед остальными рисками.

Такую корректировку можно также проводить в других похожих случаях. Снижение 90 %-ного риска наполовину в 81 раз важнее снижения наполовину 10 %-ного риска, и это же справедливо при их снижении в любое другое количество раз. Даже снижение риска на фиксированную абсолютную величину, например на один процентный пункт, важнее для более крупного риска. Снижение 90 %-ного риска до 89 % в 9 раз важнее, чем снижение 10 %-ного риска до 9 %[662].

Рисунок d.1. Независимые 10 %-ный и 90 %-ный риски дают общий риск в 91 %. Устранение 10 %-ного риска снизит общий риск (вся залитая область на рисунке) всего на один процентный пункт до 90 %, в то время как устранение 90 %-ного риска снизит его на 81 процентный пункт до 10 %.

Все три описанных эффекта наблюдаются вне зависимости от того, наступают риски в одно или в разное время[663]. Следовательно, если в нашем будущем много риска, устранение рисков может становиться все более важным с каждым последующим столетием. Многие силы в общем случае приводят к убыванию отдачи от работы (например, тот факт, что мы можем начать с рисков, работать с которыми проще). Но если нам не повезет и риска будет много, то общая предельная отдача от борьбы с экзистенциальным риском, возможно, будет возрастать. И, вероятно, особенно важно будет работать с крупнейшими рисками.

Приложение Е

Ценность защиты человечества

Насколько ценно защищать человечество? Хотя дать точный ответ на этот вопрос не получится, один подход к нему представляется мне весьма полезным.

Начнем с намеренно примитивной модели экзистенциального риска. В этой модели делаются три допущения: о распределении риска во времени, о способах снизить этот риск и о ценности будущего. Для начала допустим, что уровень экзистенциального риска не меняется от века к веку, но остается неизвестным, и обозначим его r (постоянный уровень риска). Следовательно, когда мы вступаем в новый век, сохраняется вероятность r, что до следующего века мы не доживем. Далее допустим, что своими действиями мы можем снизить вероятность экзистенциальной катастрофы в текущем веке с r до некоторого меньшего числа. И наконец допустим, что каждый век до катастрофы обладает одинаковой ценностью v, то есть ценность будущего пропорциональна его продолжительности до катастрофы. (Это значит, что ценность будущего не дисконтируется, не считая вероятности того, сколько мы проживем до катастрофы, и не учитывая, что мы делаем предположения о популяционной этике[664].) При таких допущениях ожидаемая ценность (ОЦ) будущего рассчитывается по формуле:

Это просто ценность одного века, деленная на вековой риск. Так, если вековой риск составляет 1 к 10, то ожидаемая ценность будет в десять раз больше ценности одного века.

Отсюда вытекает неожиданное следствие: что ценность устранения всего экзистенциального риска в текущем веке не зависит от того, насколько высок этот риск. Чтобы увидеть это, представьте, что вековой экзистенциальный риск составляет всего одну часть на миллион. Хотя вероятность того, что мы станем жертвами риска нашего века, ничтожна, будущее, которое мы потеряем, если это все-таки случится, сообразно огромно (в среднем миллион веков). В примитивной модели эти эффекты всегда уравновешивают друг друга. Ожидаемая ценность экзистенциального нериска в текущем веке рассчитывается по формуле:

Следовательно, ожидаемая ценность устранения всего риска в столетии просто равна ценности столетия жизни для человечества[665].

Поскольку невозможно полностью устранить весь риск в текущем столетии, полезнее отметить, что в примитивной модели снижение векового риска вдвое ценится как половина столетия существования человечества (и это так же справедливо для любой другой доли и любого другого промежутка времени). Этого достаточно, чтобы сделать защиту нашего будущего ключевым приоритетом во всем мире.

Однако ценность примитивной модели не в точности, а в гибкости. Она служит точкой отсчета, когда мы изучаем, что случится при изменении любого из учитываемых в ней допущений. На мой взгляд, все три этих допущения слишком пессимистичны.

Во-первых, с веками ценность человечества по многим параметрам существенно возросла. Этот прогресс шел весьма неровно в краткосрочные периоды, но удивительно стабильно в долгосрочной перспективе. Мы живем долго, и наша жизнь полна культурных и материальных богатств, которые наши предки тысячи лет назад просто сочли бы выдумкой. Возможно, учитывать стоит и размах нашей цивилизации: тот факт, что такой полной жизнью живет в тысячи раз больше человек, по всей видимости, повышает ее ценность. Если собственная ценность каждого века растет с коэффициентом больше r, это может существенно повысить ценность защиты человечества (даже если такой темп роста не сохраняется навсегда)[666].

Во-вторых, согласно примитивной модели, наши действия в текущем веке могут защитить нас лишь от рисков в этом же веке. Но сделать можно и больше. Своими действиями мы можем оказывать продолжительное воздействие на риски. Так, эта книга – моя попытка расширить представления человечества о природе экзистенциального риска и помочь людям понять, как с ним работать. Многие уроки, которые я привел, не устаревают со временем: в той степени, в которой они вообще способны нам помочь, они помогут нам и с будущими рисками[667]. Работа, которая снижает риск на многие века, гораздо важнее, чем следует из примитивной модели.

Если работа снижает весь будущий экзистенциальный риск, ее ценность зависит от уровня риска r. Например, ценность снижения будущего риска вдвое такова:

Как ни удивительно, ценность снижения риска на всех отрезках времени тем выше, чем меньше риск[668]. Это противоречит нашим интуитивным представлениям, поскольку люди, которые оценивают риск невысоко, как правило, используют это в качестве аргумента против приоритизации работы над экзистенциальным риском. Но чтобы интуитивно понять, почему низкий уровень риска делает его снижение более важным, нужно вспомнить, что сокращение экзистенциального риска вдвое на всех отрезках времени вдвое увеличивает ожидаемую продолжительность времени до катастрофы. Следовательно, ситуации, когда риск уже низок, дают нам более долгое будущее, которое можно увеличить вдвое, и потому эта работа становится еще важнее. Кроме того, обратите внимание, что каждое последующее сокращение всего будущего риска вдвое дает все большую предельную отдачу.

В-третьих (и это, вероятно, важнее всего), вековой риск со временем меняется. Он вырос в прошлом веке и, возможно, продолжит расти в текущем. Но я полагаю, что в долгосрочной перспективе он снизится, и тому есть несколько независимых причин. В последующие несколько веков мы, вероятно, сможем основать постоянные колонии за пределами Земли. Космос не панацея (см. с. 232), но если мы разложим свои яйца по нескольким корзинам, это поможет нам защититься от части риска. Кроме того, существенная доля риска сопряжена с появлением новых революционных технологий. Но если мы проживем достаточно долго, то вполне можем достичь технологической зрелости – времени, когда в нашем распоряжении окажутся все важнейшие технологии, которые можно разработать, и впереди не будет никаких технологических переходов[669]. Наконец, нам нужно учитывать работу, которую будущие поколения станут проводить для защиты человечества в свои века. Если необходимость защиты человечества настолько очевидна и важна, как кажется мне, нам стоит ожидать, что со временем она будет получать все более широкое признание, а значит, работа по защите человечества активизируется.

Если уровень риска опустится ниже текущего, будущее, возможно, станет существенно более ценным, чем можно предположить в соответствии с примитивной моделью[670]. Повышение ценности в общем зависит от отношения риска в следующем столетии к долгосрочному вековому риску. Например, если вероятность экзистенциальной катастрофы в текущем столетии составляет 1 к 10, но стремительно снижается до уровня фонового природного риска, то есть менее 1 к 200 000 в столетие, то ценность устранения риска в текущем столетии в сравнении с примитивной моделью возрастает в 20 000 раз.

Также возможно, что снижение риска будет менее ценно, чем можно ожидать в соответствии с примитивной моделью, хотя это и кажется менее вероятным. Такое может произойти, например, если большая часть риска окажется совершенно непредотвратимой. Это не слишком вероятно, поскольку главным образом риск вызывает человеческая деятельность, а человечество может ее контролировать. То же самое может случиться, если ценность будущих веков будет стремительно снижаться. Но я не вижу причин этого ожидать: исторические данные за долгий период говорят об обратном, и мы видели, что не стоит дисконтировать собственную ценность нашего будущего. Третий путь к такому исходу откроется в том случае, если суммирование ценностей будущего окажется этически необоснованным: например, если придется вычислять средние ценности веков или не принимать в расчет все будущие поколения. Однако, как говорится в Приложении В, такие альтернативные подходы и сами не лишены серьезных проблем. Наконец, истинная ценность может оказаться ниже, чем можно предположить в соответствии с примитивной моделью, если риск сейчас низок, но повысится в будущем и если у нас сейчас нет возможности повлиять на этот будущий риск. На мой взгляд, это самая правдоподобная из причин, по которым ценность снижения риска может оказаться завышенной.

В целом, как я полагаю, примитивный подход с гораздо большей вероятностью занижает, а не завышает важность защиты нашего будущего. Но даже если вы считали, что вероятности этого примерно равны, заметьте, что их эффекты несимметричны. Это объясняется тем, что они выступают в качестве множителей. Допустим, вы полагали, что ценность снижения риска может быть как в десять раз выше, чем в соответствии с примитивной моделью, так и в десять раз ниже. Вычислив среднее этих значений, мы получим, что ценность будет выше не в один, а в 5,05 раза. Следовательно, если только мы в высокой степени не уверены в том, что примитивная модель дает завышенную оценку, нам следует действовать так, словно оценка в соответствии с ней занижена[671].

Приложение F

Рекомендации по разработке стратегии и проведению исследований

Для удобства поиска я собрал вместе все свои рекомендации по разработке стратегии и проведению исследований в сфере экзистенциального риска.

Астероиды и кометы

• Исследовать возможности для отражения астероидов и комет диаметром более 1 км, возможно ограничившись методами, которые невозможно использовать в военных целях, например теми, что не приводят к точным изменениям траектории.

• Вписать короткопериодические кометы в ту же схему рисков, что и околоземные астероиды.

• Углубить наши знания о рисках, сопряженных с долгопериодическими кометами.

• Усовершенствовать модели сценариев развития “импактной зимы”, особенно для астероидов диаметром 1–10 км. Работать со специалистами по климатическому моделированию и моделированию ядерной зимы, чтобы видеть, что показывают современные модели.

Мегаизвержения

• Найти все места, где в прошлом случались мегаизвержения.

• Уточнить весьма приблизительные оценки частоты таких извержений, особенно для крупнейших из них.

• Усовершенствовать наши модели “вулканической зимы”, чтобы выяснить, какие масштабы извержений могут представлять реальную угрозу для человечества.

• Установить контакт с ведущими исследователями астероидов, чтобы перенять у них опыт моделирования и управления.

Звездные вспышки

• Построить более качественную модель угрозы с учетом заданных распределений параметров, вместо того чтобы полагаться на характерные примеры. Далее провести анализ чувствительности этой модели – есть ли какие-либо вероятные параметры, которые могли бы сделать эту угрозу настолько же серьезной, как угроза столкновения с астероидом?

• Творчески подходить к поиску причин, по которым текущие оценки могут занижать риск в сто и более раз.

Ядерное оружие

• Возобновить действие договора о ликвидации ракет средней и меньшей дальности (договора о РСМД).

• Продлить договор СНВ-III, действие которого истекает в феврале 2021 года[672].

• Вывести американские МБР из состояния повышенной боевой готовности (официально оно называется “Запуск по предупреждению”).

• Расширить полномочия Международного агентства по атомной энергии (МАГАТЭ) по контролю за тем, как страны выполняют соглашения о безопасности.

• Работать над разрешением ключевых неопределенностей в моделировании ядерной зимы.

• Охарактеризовать сохраняющиеся неопределенности, а затем применить методы Монте-Карло, чтобы продемонстрировать распределение вероятных исходов, сделав особый акцент на наихудших вариантах в соответствии с нашими текущими представлениями.

• Изучить, какие регионы мира наиболее устойчивы к эффектам ядерной зимы и какова вероятность того, что цивилизация там сохранится.

Климат

• Финансировать исследования и разработку инновационных подходов к чистой энергетике.

• Финансировать исследования безопасных геоинженерных технологий и регулирование геоинженерии.

• США следует вернуться в Парижское соглашение.

• Продолжать исследования возможности возникновения бесконтрольного или влажного парниковых эффектов. Могут ли они оказаться более вероятными, чем считается в настоящее время? Есть ли способы гарантированно их предотвратить?

• Углубить наши знания об обратных связях, сопряженных с вечной мерзлотой и гидратами метана.

• Углубить наши знания об обратных связях, сопряженных с формированием облаков.

• Лучше охарактеризовать неопределенность, связанную с чувствительностью климата: что мы можем и не можем сказать о правом хвосте распределения.

• Углубить наши знания об экстремальном потеплении (например, на 5–20 °C), в том числе занявшись поиском конкретных механизмов, посредством которых оно может реально грозить человечеству вымиранием или глобальным коллапсом цивилизации.

Экологический ущерб

• Углубить наши знания о том, сопряжено ли сегодня истощение какого-либо ресурса с экзистенциальным риском.

• Углубить наши знания о текущей потере биоразнообразия (как региональной, так и глобальной) и провести сравнение сложившейся ситуации с вымираниями прошлого.

• Создать базу данных существующего биологического разнообразия, чтобы сохранить генетический материал тех видов, которые находятся под угрозой исчезновения.

Пандемии искусственного происхождения

• Привести Конвенцию о биологическом оружии в соответствие с Конвенцией о химическом оружии: увеличить ее бюджет с 1,4 млн до 80 млн долларов, соответственно расширить штат обслуживающих ее сотрудников и наделить их правом расследовать вероятные нарушения ее условий.

• Укрепить способность ВОЗ реагировать на зарождающиеся пандемии путем эффективного эпидемиологического надзора, быстрой диагностики болезней и контроля заболеваемости. Для этого необходимо увеличить финансирование и расширить полномочия ВОЗ, а также активизировать исследования и разработки нужных технологий.

• Убедиться в том, что все продукты синтеза ДНК проходят скрининг на наличие опасных патогенов. Если компании по синтезу не смогут сами довести этот показатель до 100 %, потребуется международное регулирование.

• Повысить открытость данных о чрезвычайных происшествиях в лабораториях уровней BSL-3 и BSL-4.

• Разработать стандарты работы с информационными опасностями и внедрить их в существующие механизмы контроля.

• Проводить упражнения по анализу сценариев развития пандемий искусственного происхождения.

Неконтролируемый искусственный интеллект

• Стимулировать международное сотрудничество в сфере безопасности и управления рисками.

• Исследовать способы регулирования продвинутого ИИ.

• Проводить технологический анализ приведения продвинутого искусственного интеллекта в соответствие с человеческими ценностями.

• Проводить технологическое исследование других аспектов безопасности ОИИ, таких как стратегия безопасного сдерживания и возможные ловушки.

Общее

• Изучить варианты создания новых международных институтов для разработки как поступательных, так и революционных мер по снижению экзистенциального риска.

• Исследовать возможности признать намеренные или неосторожные действия, вызывающие риск вымирания, международным преступлением.

• Изучить возможности представлять будущие поколения в национальных и международных демократических институтах.

• Каждая крупная мировая держава должна учредить высокую правительственную должность для регистрации экзистенциальных рисков, возникновение которых реально спрогнозировать на ближайшие 20 лет, и работы с ними.

• Выявить основные факторы экзистенциального риска и факторы безопасности, ориентируясь как на абсолютный размер, так и на затратную эффективность незначительных изменений.

• Направить силы на снижение вероятности военных конфликтов между США, Россией и Китаем.

• Научиться лучше выявлять непредвиденные и зарождающиеся риски.

• Изучить заместители продуктов питания на случай чрезвычайного и длительного снижения способности мира производить продовольствие.

• Разработать более эффективные теоретические и практические инструменты для оценки рисков с чрезвычайно высокими ставками, которые либо беспрецедентны, либо считаются крайне маловероятными.

• Углубить наши знания о том, с какой вероятностью цивилизация может восстановиться после глобального коллапса, что может этому помешать и как повысить наши шансы на это.

• Развивать исследования по вопросу об общей стратегии человечества.

• Углубить наше понимание этики экзистенциального риска и ценности долгосрочного будущего.

Приложение G

Расширение шкалы Кардашёва

В 1964 году советский астроном Николай Кардашёв разработал метод классификации потенциальных продвинутых цивилизаций по физическому масштабу и количеству энергии (на единицу времени), которую они могут потреблять. Он рассмотрел три уровня: планета, Солнечная система и Галактика. На каждом делении шкалы количество энергии в распоряжении у цивилизации возрастает более чем в миллиард раз.

Мы можем естественным образом расширить эту шкалу в обоих направлениях[673]. Мы можем добавить более низкий уровень для очень маленьких цивилизаций (таких, например, как цивилизация в Месопотамии в момент зарождения письменности)[674]. Мы также можем добавить высочайший уровень в масштабах нашей влияемой Вселенной: все, чего мы вообще можем надеяться достичь. Как ни удивительно, размеры этих шагов весьма близки к тем, которые выделил Кардашёв, и продолжают в целом логарифмическую шкалу оценки могущества цивилизаций.

Наша глобальная цивилизация в настоящий момент контролирует около 12 трлн Вт энергии. Это примерно в 100 тысяч раз больше, чем в распоряжении у минимальной цивилизации, но в 10 тысяч раз меньше, чем полная емкость нашей планеты. Следовательно, мы находимся на уровне K_0[675], – более чем на половине пути к K_1 и на одной восьмой пути к K_4.

Интернет-ресурсы

Сайт книги

Видео Рассылка FAQ Список опечаток

Дополнительные статьи и очерки Цитаты Списки для чтения

theprecipice.com

Сайт автора

Информация о других моих проектах Мои статьи

Контакты для прессы и организации лекций

tobyord.com

Эффективный альтруизм

Познакомьтесь с людьми, которые хотят сделать как можно больше для человечества

effectivealtruism.org

Карьера

Советы о том, как использовать свою карьеру, чтобы спасти будущее

80000hours.org

Пожертвования

Присоединяйтесь ко мне и берите на себя пожизненное обязательство помогать миру с помощью эффективных пожертвований

givingwhatwecan.org

Благодарности

Немногие книги создаются одним только автором. Думаю, большинству из нас об этом уже известно. И все же мало найдется книг, которые в той же степени, что и эта, обязаны своим существованием щедрости, усердию и талантам столь многих людей.

Университетским преподавателям нечасто случается найти в своем графике достаточно времени, чтобы написать подобную книгу. На них давят огромные обязательства перед студентами, коллегами и учебными заведениями. Даже грантов, выделяемых специально на написание книг, обычно хватает лишь на небольшой промежуток времени. В связи с этим я особенно благодарен за выделение мне исследовательской стипендии, позволившей мне несколько лет непрерывно заниматься темой, которую я считаю такой важной, и пройти весь путь от подготовительных изысканий до издания книги. Я обязан этим личной щедрости Люка Динга и гранту Европейского исследовательского совета (выделенному в рамках грантовой программы по исследованиям и инновациям “Горизонт-2020”, реализуемой в Европейском союзе, по грантовому соглашению № 669751). Дополнительное финансирование от Люка Динга, проекта “Открытая благотворительность” и Инициативы Беркли по изучению экзистенциальных рисков позволило мне собрать увлеченную команду для подготовки этой книги и получать советы и поддержку от экспертов, чтобы обеспечить ей успех. Книги, написанные университетскими преподавателями, редко получают такую поддержку, и сложно переоценить ее важность.

Стоит также отметить, что университетским преподавателям редко удается писать книги, которые так сильно выходят за рамки их основной дисциплины. Я чрезвычайно благодарен своему академическому дому, Институту будущего человечества при Оксфордском университете, где не существует подобных предрассудков и создаются все условия, чтобы люди могли отправляться в свободный полет, работая над своими темами.

Когда пишешь книгу, освещающую такой широкий спектр вопросов, обычно возникает большой риск скатиться к упрощенчеству, избирательности и очевидным ошибкам в тех сферах, которые слишком далеки от области твоей специализации. В моем случае этот риск тоже был бы слишком высок, если бы в моих исследованиях мне не помогали люди, поверившие в проект. Я благодарен за помощь Джозефу Карлсмиту, Джону Хэлстеду, Хоуи Лемпелу, Киту Мэнсфилду и Мэтью ван дер Мерве, которые познакомили меня с нужной литературой.

Я также безмерно благодарен многим экспертам из других сфер, которые посвятили немало времени тому, чтобы удостовериться, что в книге отражены последние достижения их дисциплин. Спасибо Фреду Адамсу, Ричарду Элли, Тацуе Амано, Сету Бауму, Нилу Боуэрмену, Майлзу Брандейджу, Каталине Кангеа, Пауло Чеппи, Кларку Чепмену, Дэвиду Кристиану, Аллану Дефо, Ричарду Данцигу, Бену Дэю, Дэвиду Денкенбергеру, Дэниелу Дьюи, Эрику Дрекслеру, Дэниелу Эллсбергу, Оуэну Эвансу, Себастиану Фаркуару, Владу Фирою, Бену Гарфинкелю, Тиму Геневейну, Гудвину Гиббонсу, Тору Грепелю, Джоанне Хей, Алану Харрису, Хиски Хауккале, Айре Гельфанду, Говарду Херцогу, Майклу Дженнеру, Риа Каллури, Джиму Кастингу, Яну Лейке, Роберту Лемперту, Эндрю Левану, Грегори Льюису, Марку Липсичу, Розали Лопес, Стивену Луби, Энджелу Лужнице, Дэвиду Манхейму, Йохему Маротцке, Джейсону Матени, Пирсу Миллетту, Майклу Монтегю, Дэвиду Моррисону, Кэссиди Нельсон, Клайву Оппенгеймеру, Рэймонду Пьерхумберту, Максу Поппу, Дэвиду Пайлу, Майклу Рампино, Джорджии Рэй, Кэтрин Роудс, Ричарду Роудсу, Карлу Робишо, Тайлеру Робинсону, Алану Робоку, Луизе Родригес, Максу Розеру, Джонатану Ружье, Эндрю Рашби, Стюарту Расселу, Скотту Сагану, Андерсу Сэндбергу, Хауке Шмидту, Рохину Шаху, Стиву Шервуду, Льюису Смиту, Джейкобу Стейнхардту, Шелдону Штерну, Брайану Томасу, Брайану Туну, Филу Торресу, Мартину Вайцману, Брайану Уилкоксу, Алексу Вону, Лили Ся и Донадьду Йомансу.

Факты на протяжении долгих недель проверяли Джозеф Карлсмит, Мэтью ван дер Мерве и особенно Жуан Фабиано, которые всячески старались свести к минимуму риск появления в тексте грубых ошибок и неверных утверждений. Разумеется, ответственность за все ошибки, которые все же проскользнули в книгу, лежит исключительно на мне, и обновляемый список опечаток я опубликую на странице theprecipice.com/errata.

Написать книгу мне предложил Эндрю Снайдер-Битти, который многое сделал, чтобы запустить этот проект. Спасибо, Эндрю. Спасибо и всем, кто на первых порах участвовал в дискуссиях о том, какую форму он должен обрести: Нику Бекстеду, Нику Бустрёму, Брайану Кристиану, Оуэну Коттон-Барратту, Эндрю Критчу, Аллану Дефо, Дэниелу Дьюи, Люку Дингу, Эрику Дрекслеру, Хилари Гривз, Мишель Хатчинсон, Уиллу Макаскиллу, Джейсону Матени, Люку Мюлхаузеру, Майклу Пейджу, Андерсу Сэндбергу, Карлу Шульману, Эндрю Снайдеру-Битти, Пабло Стаффорини, Бену Тодду, Эми Уилли Лабенц, Джулии Уайз и Бернадетт Янг. Некоторые из них продолжали консультировать меня на протяжении всех тех лет, пока писалась книга, и особенно я благодарен Шамилю Чандарии, Оуэну Коттону-Барратту, Тедди Коллинзу, Уиллу Макаскиллу, Андерсу Сэндбергу, Эндрю Снайдеру-Битти и Бернадетт Янг.

Мне невероятно помогло, что многие оказались настолько великодушны, что посвящали свое время чтению и комментированию рукописи. Спасибо Джози Аксфорд-Фостер, Бет Барнс, Нику Бекстеду, Хейдену Белфилду, Нику Бустрёму, Дэнни Бресслеру, Тиму Кэмпбеллу, Натали Каргилл, Шамилю Чандарии, Полу Кристиано, Тедди Коллинзу, Оуэну Коттон-Барратту, Эндрю Критчу, Аллану Дефо, Максу Дэниелу, Ричарду Данцигу, Бену Дело, Дэниелу Дьюи, Люку Дингу, Питеру Доану, Эрику Дрекслеру, Питеру Эккерсли, Холли Элмор, Себастьяну Фаркуару, Ричарду Фишеру, Лукасу Глору, Иэну Годфри, Кате Грейс, Хилари Гривз, Демису Хассабису, Хиски Хауккале, Алексе Хейзел, Кирстен Хортон, Холдену Карнофски, Линн Келлер, Люку Кемпу, Алексис Киршбаум, Хоуи Лемпелу, Грегори Льюису, Уиллу Макаскиллу, Вишалю Маини, Джейсону Матени, Дилану Мэтьюсу, Тиган Маккаслин, Андреасу Могензену, Люку Мюлхаузеру, Тиму Мандею, Джону Осборну, Ричарду Парру, Мартину Ризу, Себастьяну Робертсу, Максу Розеру, Андерсу Сэндбергу, Карлу Шульману, Питеру Сингеру, Эндрю Снайдеру-Битти, Пабло Стаффорини, Яану Таллинну, Кристиану Тарсни, Бену Тодду, Сьюзен Траммелл, Брайану Тсе, Йонасу Фольмеру, Джулии Уайз и Бернадетт Янг.

Спасибо также Роуз Линке, которая подсказала название для этой книги, и Киту Мэнсфилду, который отвечал на мои бесчисленные вопросы об издательском мире.

Этот проект получил огромное количество операционной поддержки от Института будущего человечества (FHI), Центра эффективного альтруизма (CEA) и Инициативы Беркли по изучению экзистенциальных рисков (BERI). Благодарю Джоша Эксфорда, Сэма Дира, Мишель Гэвин, Роуз Хедшер, Хабибу Ислам, Джоша Джейкобсона, Миок Хам Чун, Хлою Малоун, Кайла Скотта, Таню Сингх и Тину Тау.

Я писал эту книгу в основном во множестве чудесных библиотек и кафе Оксфорда, и особенно мне следует поблагодарить кофейню Peloton Espresso, где я, пожалуй, провел больше времени, чем в собственном кабинете.

Я безгранично благодарен своему литературному агенту Максу Брокману. Макс связал меня с издателями, которые поверили в книгу и стали моими проводниками в запутанном издательском мире, готовыми в любую минуту дать мне дельный совет.

Спасибо Алексис Киршбаум, моему редактору из Bloomsbury, которая лучше всех понимала, какой может стать эта книга, и всегда верила в успех. Ее уверенность придала мне сил, чтобы закончить проект. Спасибо Эмме Бэл, Кэтрин Бест, Саре Хелен Бинни, Николе Хилл, Жасмин Хорси, Саре Найт, Джонатону Личу, Дэвиду Манну, Ричарду Мейсону, Саре Маклин, Ханне Педжет и остальным сотрудникам Bloomsbury, которые приложили немало сил, чтобы этот проект был успешен.

Спасибо и команде Hachette. Моим редакторам: Полу Уитлэтчу, который разглядел потенциал этой книги и поверил мне, когда я сказал, что уложусь в обозначенные сроки, и Дэвиду Лэмбу, который руководил проектом от создания рукописи до публикации книги. Спасибо всем остальным сотрудникам Hachette, которые сыграли свою роль, оставшись за кулисами, и особенно Мишель Айелли, Куинну Фэриелу и Молли Вайзенфельд.

Оглядываясь назад и вспоминая, что на первых порах повлияло на эту книгу, я хочу поблагодарить четырех философов, которые направили меня в нужную сторону. Первый из них – Питер Сингер, показавший, как вывести философию морали за стены академий и расширить устоявшиеся представления об этике, чтобы включить в них новые сферы, такие как благополучие животных и глобальная бедность. Далее стоит упомянуть научных руководителей моей диссертации Дерека Парфита и Джона Брума, работа которых вдохновила меня стать философом и поступить в Оксфорд, где я оказался настоящим счастливчиком и учился у них обоих. Но основное влияние на меня, пожалуй, оказал Ник Бустрём, который не боится сходить с проторенных путей и ставить перед собой серьезнейшие вопросы о будущем, обычно остающиеся за рамками академической философии. Думаю, именно он познакомил меня с понятием экзистенциального риска прямо в день нашей первой встречи, когда мы оба приехали сюда в 2003 году, и мы не перестаем говорить о нем с тех самых пор.

Пока я писал эту книгу, меня не покидало прекрасное чувство, что я работаю в команде. Ни этого чувства, ни самой команды не было бы, если бы не Джозеф Карлсмит и Мэтью ван дер Мерве. Они взяли на себя организационные вопросы, не давали мне сбиться с пути и следили за тем, чтобы ни одна из десятков ниточек нашего проекта не запуталась в процессе его реализации. Они были образцовыми научными ассистентами, связывались с ведущими мировыми экспертами во множестве сфер, формулировали выводы, выявляли противоречия и даже нашли несколько ошибок в прорывных статьях. Они не боялись сказать мне, что я неправ. Они играли роль корректоров, редакторов, стратегов, доверенных лиц и друзей. Они посвятили тысячи часов своей жизни тому, чтобы эта книга стала как можно лучше, и я не знаю, как их благодарить.

Наконец, я благодарен моему отцу Иэну, безграничный интерес которого к прошлому и будущему человечества пронизывал мое детство и сформировал фундамент для того, чтобы я начал задавать правильные вопросы; моей матери Лекки, которая научила меня отстаивать свои убеждения; моей жене Бернадетт, которая поддерживала, поощряла и вдохновляла меня в работе и жизни; и моей малышке Роуз, чьими глазами я смотрю на мир как заново.

Материалы для дополнительного чтения

Здесь я даю краткий обзор наиболее важных сочинений об экзистенциальном риске. Полная библиография книги приводится на странице 479. Списки литературы для дополнительного чтения, синопсисы курсов, цитаты и выдержки можно найти онлайн на сайте theprecipice.com.

Bertrand Russell & Albert Einstein (1955). ‘The Russell-Einstein Manifesto’.

За десять лет, прошедших после бомбардировки Хиросимы, Рассел и Эйнштейн написали по несколько важных сочинений о ядерной войне, в которых упоминали о риске вымирания человечества. Их совместный манифест стал кульминацией этого раннего периода философских размышлений на тему экзистенциального риска.

Hilbrand J. Groenewold (1968). ‘Modern Science and Social Responsibility’.

Очень ранняя работа, в которой автор предвосхитил формирование нескольких ключевых идей об экзистенциальном риске. Работа не дошла до широкой аудитории, и эти идеи оставались в безвестности, пока не были открыты независимо несколько десятков лет спустя.

Annette Baier (1981). ‘The Rights of Past and Future Persons’.

Основополагающая работа о важности будущих поколений.

Jonathan Schell (1982). The Fate of the Earth.

Первый глубокий анализ, в котором подчеркивается, насколько проблематично грозящее нам вымирание и насколько важно обеспечить выживание человечества. Книга полна остроумных философских прозрений.

Carl Sagan (1983). ‘Nuclear War and Climatic Catastrophe: Some Policy Implications’.

Прорывная статья, в которой описывается только что открытый механизм ядерной зимы и анализируются этические последствия вымирания человечества.

Derek Parfit (1984). Reasons and Persons.

Эта книга входит в число самых знаменитых философских сочинений XX века и внесла большой вклад в этику будущих поколений. В заключительной главе подчеркивается, как и почему риск вымирания человечества может быть одной из важнейших моральных проблем наших дней.

John Leslie (1996). The End of the World: The Science and Ethics of Human Extinction.

Знаковая книга, которая расширила рамки дискуссии, включив в нее не только ядерный риск, но и все риски вымирания человечества. В ней каталогизируются угрозы и анализируются новые философские ракурсы.

Nick Bostrom (2002). ‘Existential Risks: Analyzing Human Extinction Scenarios’.

В этой работе дается определение экзистенциального риска и вводятся многие из важнейших идей, связанных с ним. Но она интересна главным образом в историческом плане, поскольку позднее, в 2013 году, ее заменила его же статья, упомянутая ниже.

Nick Bostrom (2003). ‘Astronomical Waste: The Opportunity Cost of Delayed Technological Development’.

В работе рассматриваются пределы, которых люди смогут достигнуть в будущем, и подчеркивается невероятная важность хотя бы минимального ускорения прихода человечества в конечное состояние, но даже эта цель меркнет в сравнении с тем, насколько важно повысить вероятность, что человечество вообще придет в это состояние.

Nick Bostrom (2013). ‘Existential Risk Prevention as Global Priority’.

Обновленная версия эссе, написанного автором в 2002 году, и одна из лучших статей по экзистенциальному риску.

Nick Beckstead (2013). On the Overwhelming Importance of Shaping the Far Future.

Целая книга философских рассуждений о том, что важнее всего в наших действиях не немедленные последствия, а то, какое влияние они оказывают на определение пути человечества в долгосрочной перспективе.

David Christian (2004). Maps of Time: An Introduction to Big History.

Новаторская книга по “большой истории”: в ней изучаются основные темы и сдвиги в нашей Вселенной со времен Большого взрыва, зарождения жизни, появления человечества, становления цивилизации, промышленной революции до текущего дня.

Fred Adams & Gregory Laughlin (1999). The Five Ages of the Universe.

Авторитетное и доступное изложение представлений ученых о том, что ждет нас в самом долгосрочном будущем.

Max Roser (2013). Our World in Data [online]. Доступно на сайте: www.ourworldindata.org

Незаменимый онлайн-ресурс, который помогает увидеть, как на протяжении последних двух столетий менялись самые важные аспекты нашего мира. От сырых данных до убедительных графиков и обстоятельного анализа.

Nick Bostrom (2014). Superintelligence: Paths, Dangers, Strategies.

Основополагающая работа об искусственном интеллекте и экзистенциальном риске.

Stuart Russell (2019). Human Compatible: AI and the Problem of Control.

Призыв к действию от ведущего исследователя ИИ, объясняющего, как развивать эту область с учетом рисков, которые возникнут при появлении продвинутого ИИ.

Alan Robock et al. (2007). ‘Nuclear winter revisited with a modern climate model and current nuclear arsenals: Still catastrophic consequences.’

Самая современная модель климатических последствий полномасштабной войны между США и Россией.

Richard Rhodes (1986). The Making of the Atomic Bomb.

Увлекательная история людей и событий, которые привели к созданию ядерного оружия. В ней содержится огромное количество информации о том, как все сложилось в итоге, а также показывается, каким образом отдельные люди могут повлиять на этот важный переход и каким образом они повлияли на него в прошлом.

Daniel Ellsberg (2017). The Doomsday Machine: Confessions of a Nuclear War Planner.

Исследование о том, насколько близко мы подошли к полномасштабной ядерной войне, основанное на массе новых данных, полученных в период работы автора в корпорации RAND и Пентагоне.

John Broome (2012). Climate Matters: Ethics in a Warming World.

Глубокий анализ этических аспектов изменения климата.

Gernot Wagner & Martin Weitzman (2015). Climate Shock: The Economic Consequences of a Hotter Planet.

Доступное исследование рисков изменения климата с фокусом на сценариях радикального потепления климата.

Библиография

Acemoglu, D. (2013). ‘The World Our Grandchildren Will Inherit’, in I. Palacios-Huerta (ed.), In 100 Years: Leading Economists Predict the Future (pp. 1–36). MIT Press.

Adams, F. C., and Laughlin, G. (1997). ‘A Dying Universe: The Long-Term Fate and Evolution of Astrophysical Objects’, Reviews of Modern Physics, 69 (2), 337–332.

Adams, F. C., and Laughlin, G. (1999). The Five Ages of the Universe: Inside the Physics of Eternity. Free Press.

Aizen, M. A., Garibaldi, L. A., Cunningham, S. A., and Klein, A. M. (2009). ‘How Much Does Agriculture Depend on Pollinators? Lessons from Long-Term Trends in Crop Production’. Annals of Botany, 103 (9), 1579–1588.

Alexander, S. (2014). Meditations on Moloch. https://slatestarcodex.com/ 2014/07/30/meditations-on-moloch/

Alexander, S. (2015). AI Researchers on AI Risk. https://slatestarcodex.com/2015/05/22/ai-researchers-on-ai-risk/

Alibek, K. (2008). Biohazard. Random House.

Allen, M., et al. (2018). ‘Framing and Context’, in V. Masson-Delmotte, et al. (eds), Global Warming of 1,5 °C. An IPCC Special Report on the impacts of global warming of 1,5 °C above pre-industrial levels and related global greenhouse gas emission pathways, in the context of strengthening the global response to the threat of climate change (pp. 49–91), in press.

Alroy, J. (1996). ‘Constant Extinction, Constrained Diversification, and Uncoordinated Stasis in North American Mammals’. Palaeogeography, Palaeoclimatology, Palaeoecology, 127 (1), 285–311.

Altman, A., and Wellman, C. H. (2004). ‘A Defense of International Criminal Law’. Ethics, 115 (1), 35–67.

Alvarez, L. W., Alvarez, W., Asaro, F., and Michel, H. V. (1980). ‘Extraterrestrial Cause for the Cretaceous-Tertiary Extinction’. Science, 208 (4448), 1095–1108.

Ambrose, S. H. (1998). ‘Late Pleistocene Human Population Bottlenecks, Volcanic Winter, and Differentiation of Modern Humans’. Journal of Human Evolution, 34 (6), 623–651.

Ammann, W., et al. (2012). ‘Mars Sample Return Backward Contamination – Strategic Advice and Requirements’. National Aeronautics and Space Administration.

Anderson, I. (2008). ‘Foot and Mouth Disease 2007: A Review and Lessons Learned – Report to the UK Prime Minister and the Secretary of State for Environment Food and Rural Affairs’. London: The Stationery Office.

Annan, J. D., and Hargreaves, J. C. (2011). ‘On the Generation and Interpretation of Probabilistic Estimates of Climate Sensitivity’. Climatic Change, 104 (3–4), 423–436.

Antón, S. C., Potts, R., and Aiello, L. C. (2014). ‘Evolution of Early Homo: An Integrated Biological Perspective’. Science, 345 (6192), 1236828.

Archer, D. (2005). ‘Fate of Fossil Fuel CO_2 in Geologic Time’, Journal of Geophysical Research, 110 (C9).

Armstrong, S., and Sandberg, A. (2013). ‘Eternity in Six Hours: Intergalactic Spreading of Intelligent Life and Sharpening the Fermi Paradox’. Acta Astronautica, 89, 1–13.

Arnett, R. L. (1979). ‘Soviet attitudes towards nuclear war survival (1962–1977): has there been a change?’ [PhD thesis]. The Ohio State University.

Arrhenius, G. (2000). ‘An Impossibility Theorem for Welfarist Axiologies’. Economics and Philosophy, 16, 247–266.

Arsenault, C. (5 December 2014). ‘Only 60 Years of Farming Left If Soil Degradation Continues’. Scientific American.

Arsuaga, J. L., et al. (2014). ‘Neandertal Roots: Cranial and Chronological Evidence from Sima de los Huesos’. Science, 344 (6190), 1358–1363.

Asimov, Isaac (August 1959). ‘Big Game Hunting in Space’. Space Age.

Asimov, Isaac (1979). A Choice of Catastrophes: The Disasters that Threaten Our World. Simon and Schuster. [Азимов А. Выбор катастроф. СПб.: Амфора, 2002. Перевод А. Девеля и Л. Девель.]

Askell, A. (2018). ‘Pareto Principles in Infinite Ethics’ [PhD Thesis]. Department of Philosophy, New York University.

Atkinson, N. (2009). How to Handle Moon Rocks and Lunar Bugs: A Personal History of Apollo’s Lunar Receiving Lab. https://www.universetoday.com/35229/how-to-handle-moonrocks-and-lunar-bugs-a-personal-history-of-apollos-lunar-receiving-lab/

Avin, S., et al. (2018). ‘Classifying Global Catastrophic Risks’. Futures, 102, 20–26.

Baade, W., and Zwicky, F. (1934). ‘On Super-Novae’. Proceedings of the National Academy of Sciences, 20 (5), 254–259.

Bacon, F. (2004). ‘Novum Organum’, in G. Rees and M. Wakely (eds), The Oxford Francis Bacon, vol. 11: The Instauratio magna Part II: Novum organum and Associated Texts (pp. 48–586). Oxford University Press (original work published in 1620). [Бэкон Ф. Вторая часть сочинения, называемая “Новый органон, или Истинные указания для истолкования природы” // Сочинения в двух томах. Т. 2. М.: Мысль, 1978.]

Baier, A. (1981). ‘The Rights of Past and Future Persons’, in E. Partridge (ed.), Responsibilities to Future Generations: Environmental Ethics (pp. 171–183). Prometheus Books.

Bailey, R. T. (1997). ‘Estimation from Zero-Failure Data’. Risk Analysis, 17 (3), 375–380.

Ball, D. (2006). ‘The Probabilities of “On the Beach”: Assessing “Armageddon Scenarios” in the 21st Century’ (Working Studies Paper No. 401), in Strategic and Defence Studies Centre.

Bambach, R. K. (2006). ‘Phanerozoic Biodiversity Mass Extinctions’. Annual Review of Earth and Planetary Sciences, 34 (1), 127–155.

Bar-On, Y. M., Phillips, R., and Milo, R. (2018). ‘The Biomass Distribution on Earth’. Proceedings of the National Academy of Sciences, 115 (25), 6, 506–511.

Barnosky, A. D., et al. (2011). ‘Has the Earth’s Sixth Mass Extinction Already Arrived?’ Nature, 471 (7336), 51–57.

Barry, P. L. (2000). Continents in Collision: Pangea Ultima. https://science.nasa.gov/science-news/science-at-nasa/2000/ast06oct_1

Bartholomew, R. E., and Radford, B. (2011). The Martians have Landed! A History of Media-Driven Panics and Hoaxes. McFarland.

Baum, S. D., Denkenberger, D. C., Pearce, J. M., Robock, A., and Winkler, R. (2015). ‘Resilience to Global Food Supply Catastrophes’. Environment Systems and Decisions, 35 (2), 301–313.

BBC (12 November 2015). ‘Russia Reveals Giant Nuclear Torpedo in State TV “leak” ’. BBC News.

Beade, A. P. M., Ahlonsou, E., Ding, Y., and Schimel, D. (2001). ‘The Climate System: An Overview’, in J. T. Houghton, et al. (eds), Climate Change 2001: The Scientific Basis. Contribution of Working Group I to the Third Assessment Report of the Intergovernmental Panel on Climate Change. Cambridge University Press.

Beck, U. (2009). World at Risk (trans. C. Cronin). Polity Press.

Beckstead, N. (2013). ‘On the Overwhelming Importance of Shaping the Far Future’ [PhD Thesis]. Department of Philosophy, Rutgers University.

Benedictow, O. J. (2004). The Black Death, 1346–1353: The Complete History. Boydell Press.

Bengio, Y., et al. (2017). Creating Human-level AI: How and When? (Panel from The Beneficial AI 2017 Conference) [Video]. https://www.youtube.com/watch?v=V0aXMTpZTfc

Bernstein, A., and Roberts, M. de V. (1958). ‘Computer v Chess-Player’. Scientific American, 198 (6), 96–105.

Bethe, H., Brown, H., Seitz, F., and Szilard, L. (1950). ‘The Facts About the Hydrogen Bomb’. Bulletin of the Atomic Scientists, 6 (4), 106–109.

Blanton, T., Burr, W., and Savranskaya, S. (2012). The Underwater Cuban Missile Crisis: Soviet Submarines and the Risk of Nuclear War. National Security Archive, Electronic Briefing Book No. 399. National Security Archive.

Boberg, J. (2005). ‘Freshwater Availability’, in J. Boberg (ed.), How Demographic Changes and Water Management Policies Affect Freshwater Resources (pp. 15–28). RAND Corporation.

Bolton, J., and Azar, A. (2018). Press Briefing on the National Biodefense Strategy. https://www.whitehouse.gov/briefings-statements/pressbriefing-national-biodefense-strategy-091818/

Bonnell, J. T., and Klebesadel, R. W. (1996). ‘A Brief History of the Discovery of Cosmic Gamma-Ray Bursts’. AIP Conference Proceedings, 384, 977–980.

Bostrom, N. (2002a). Anthropic Bias: Observation Selection Effects in Science and Philosophy. Routledge.

Bostrom, N. (2002b). ‘Existential Risks: Analyzing Human Extinction Scenarios and Related Hazards’. Journal of Evolution and Technology, 9.

Bostrom, N. (2003). ‘Astronomical Waste: The Opportunity Cost of Delayed Technological Development’. Utilitas, 15 (3), 308–314.

Bostrom, N. (2005). A Philosophical Quest for our Biggest Problems (talk at TEDGlobal). https://www.ted.com/talks/nick_bostrom_on_our_biggest_problems

Bostrom, N. (2006). ‘What Is a Singleton’. Linguistic and Philosophical Investigations, 5 (2), 48–54.

Bostrom, N. (2008). ‘Letter from Utopia’. Studies in Ethics, Law, and Technology, 2 (1).

Bostrom, N. (2009). ‘Pascal’s Mugging’. Analysis, 69 (3), 443–445.

Bostrom, N. (2011a). ‘Infinite Ethics’. Analysis and Metaphysics, 10, 9–59.

Bostrom, N. (2011b). ‘Information Hazards: A Typology of Potential Harms from Knowledge’. Review of Contemporary Philosophy, (10), 44–79.

Bostrom, N. (2012). ‘The Superintelligent Will: Motivation and Instrumental Rationality in Advanced Artificial Agents’. Minds and Machines, 22 (2), 71–85.

Bostrom, N. (2013). ‘Existential Risk Prevention as Global Priority’. Global Policy, 4 (1), 15–31.

Bostrom, N. (2014). Superintelligence: Paths, Dangers, Strategies. Oxford University Press.

Bostrom, N. (2018). ‘The Vulnerable World Hypothesis’ (Working Paper, v. 3.45).

Bostrom, N., and Cirkovic, M. M. (2008). ‘Introduction’, in N. Bostrom and M. Cirkovic (eds), Global Catastrophic Risks (pp. 1–30). Oxford University Press.

Bostrom, N., Douglas, T., and Sandberg, A. (2016). ‘The Unilateralist’s Curse and the Case for a Principle of Conformity’. Social Epistemology, 30 (4), 350–371.

Botkin, D. B., et al. (2007). ‘Forecasting the Effects of Global Warming on Biodiversity’. BioScience, 57 (3), 227–236.

Bourget, D., and Chalmers, D. J. (2014). ‘What Do Philosophers Believe?’ Philosophical Studies, 170 (3), 465–500.

Brand, S. (April 2000). ‘Taking the Long View’. Time.

Brasier, M., McLoughlin, N., Green, O., and Wacey, D. (2006). ‘A Fresh Look at the Fossil Evidence for Early Archaean Cellular Life’. Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences, 361 (1470), 887–902.

Brezhnev, L. (1979). Brezhnev Message to President on Nuclear False Alarm, Diplomatic Cable (No. 1979STATE295771) from Sec State (D. C.) to Moscow American Embassy. National Security Archive. United States Department of State.

Bricker, D., and Ibitson, J. (2019). Empty Planet: The Shock of Global Population Decline. Crown.

Broder, J. (9 May 1989). ‘H-Bomb Lost at Sea in ’65 off Okinawa, U. S. Admits’. Los Angeles Times.

Broome, J. (2005). ‘Should We Value Population?’ Journal of Political Philosophy, 13 (4), 399–413.

Browne, M. W. (23 January 1990). ‘Nuclear Winter Theorists Pull Back’. The New York Times.

Bruckner T., et al. (2014). ‘2014: Energy Systems’, in O. Edenhofer, et al. (eds), Climate Change 2014: Mitigation of Climate Change. Contribution of Working Group III to the Fifth Assessment Report of the Intergovernmental Panel on Climate Change (p. 1, 465). Cambridge University Press.

Brundage, M., et al. (2018). The Malicious Use of Artificial Intelligence: Forecasting, Prevention, and Mitigation. ArXiv, https://arxiv.org/pdf/ 1802.07228.

Bryant, C. (2003). ‘Stopping Time: The Pro-Slavery and “Irrevocable” Thirteenth Amendment’. Harvard Journal of Law and Public Policy, 26 (2), 501–549.

Buchner, B. K., et al. (2017). Global Landscape of Climate Finance 2017. Climate Policy Initiative.

Buck, P. S. (1959, March). ‘The Bomb – The End of the World?’ The American Weekly.

Buffett, B. A., Ziegler, L., and Constable, C. G. (2013). ‘A Stochastic Model for Palaeomagnetic Field Variations’. Geophysical Journal International, 195 (1), 86–97.

Bulfin, A. (2015). ‘“To Arms!” Invasion Narratives and Late-Victorian Literature’. Literature Compass, 12 (9), 482–496.

Burke, E. (1790). Reflections on the French Revolution. James Dodsley. [Бёрк Э. Размышления о революции во Франции и заседаниях некоторых обществ в Лондоне, относящихся к этому событию. М.: Рудомино, 1993. Перевод Е. Гельфанд.]

Burr, W. (2014). ‘New Details on the 1961 Goldsboro Nuclear Accident’. National Security Archive, Electronic Briefing Book No. 475. National Security Archive.

Butler, D., and Ledford, H. (2012). ‘US Biosecurity Board Revises Stance on Mutant-Flu Studies’. Nature.

Butler, S. (13 June 1863). Darwin Among the Machines. The Press.

Butler, S. (1872). Erewhon. Ballantyne and Co.

Buttazzo, D., et al. (2013). ‘Investigating the Near-Criticality of the Higgs Boson’. Journal of High Energy Physics, 2013 (12), 89.

BWC ISU (2019). Biological Weapons Convention – Budgetary and Financial Matters (21 January 2019 Letter from BWC Implementation Support Unit to BWC Representatives). https://www.unog.ch/80256EDD006B8954/ (httpAssets)/1FE92995054B8108C1258394004233AD/$file/2019—0131+2018+MSP+Chair+letter+on+financial+measures.pdf

Carlson, R. (2016). On DNA and Transistors. http://www.synthesis.cc/synthesis/2016/03/on_dna_and_transistors

Carus, W. S. (2017). ‘A Century of Biological-Weapons Programs (1915–2015): Reviewing the Evidence’. The Nonproliferation Review, 24 (1–2), 129–153.

Ceballos, G., et al. (2015). ‘Accelerated Modern Human-Induced Species Losses: Entering the Sixth Mass Extinction’. Science Advances, 1 (5), e1400253.

Cederman, L.-E. (2003). ‘Modeling the Size of Wars: From Billiard Balls to Sandpiles’. The American Political Science Review, 97 (1), 135–150.

Challinor, A. J., et al. (2014). ‘A Meta-Analysis of Crop Yield under Climate Change and Adaptation’. Nature Climate Change, 4 (4), 287–291.

Chan, S. (18 September 2017). ‘Stanislav Petrov, Soviet Officer Who Helped Avert Nuclear War, Is Dead at 77’. The New York Times.

Chapman, C. R. (2004). ‘The Hazard of Near-Earth Asteroid Impacts on Earth’. Earth And Planetary Science Letters, 222 (1), 1–15.

Charney, J. G., et al. (1979). ‘Carbon Dioxide and Climate: A Scientific Assessment’. National Academy of Sciences.

Chen, Z.-Q., and Benton, M. J. (2012). ‘The Timing and Pattern of Biotic Recovery Following the End-Permian Mass Extinction’. Nature Geoscience, 5 (6), 375–383.

Chesner, C. A., and Luhr, J. F. (2010). ‘A Melt Inclusion Study of the Toba Tuffs, Sumatra, Indonesia’. Journal of Volcanology and Geothermal Research, 197 (1), 259–278.

Chosewood, L. C., and Wilson, D. E. (eds) (2009). ‘Biosafety in Microbiological and Biomedical Laboratories’. HHS Publication No. (CDC) 21–1112 (5th ed.). Centers for Disease Control and Prevention.

Christakos, G., et al. (eds) (2005). ‘Black Death: The Background’, in Interdisciplinary Public Health Reasoning and Epidemic Modelling: The Case of Black Death (pp. 103–152). Springer.

Christian, D. (2004). Maps of Time. University of California Press.

Churchill, W. (1946). Speech, ‘The Sinews of Peace’, 5 March 1946 at Westminster College, Fulton, Missouri, US [Radio Broadcast]. BBC Archives. [Черчилль У. Мускулы мира. М.: Эксмо, 2011. Перевод В. Чухно.]

Ciais, P., et al. (2013). ‘Carbon and Other Biogeochemical Cycles’, in T. F. Stocker, et al. (eds), Climate Change 2013: The Physical Science Basis. Contribution of Working Group I to the Fifth Assessment Report of the Intergovernmental Panel on Climate Change (pp. 465–570). Cambridge University Press.

Cirkovic, M. M., Sandberg, A., and Bostrom, N. (2010). ‘Anthropic Shadow: Observation Selection Effects and Human Extinction Risks’. Risk Analysis, 30 (10), 1495–1506.

Clauset, A., and Young, M. (2005). Scale Invariance in Global Terrorism. ArXiv, https://arxiv.org/abs/physics/0502014

Clune, J. (2019). AI-GAs: AI-Generating Algorithms, an Alternate Paradigm for Producing General Artificial Intelligence. ArXiv, http://arxiv.org/abs/1905.10985

Coale, A. J. (1974). ‘The History of the Human Population’. Scientific American, 231 (3), 40–51.

Cohen, G. A. (2011). ‘Rescuing Conservatism: A Defense of Existing Value’, in Reasons and Recognition: Essays on the Philosophy of T. M. Scanlon (pp. 203–226). Oxford University Press.

Cohen, M. N. (1989). Health and the Rise of Civilization. Yale University Press.

Coles, L. S. (1994). ‘Computer Chess: The Drosophila of AI’. AI Expert, 9 (4).

Collingridge, D. (1982). The Social Control of Technology. St Martin’s Press.

Collins, G. S., Melosh, H. J., and Marcus, R. A. (2005). ‘Earth Impact Effects Program: A Web-Based Computer Program for Calculating the Regional Environmental Consequences of a Meteoroid Impact on Earth’. Meteoritics and Planetary Science, 40 (6), 817–840.

Collins, M., et al. (2013). ‘Long-Term Climate Change: Projections, Commitments and Irreversibility’, in T. F. Stocker, D. et al. (eds), Climate Change 2013: The Physical Science Basis. Contribution of Working Group I to the Fifth Assessment Report of the Intergovernmental Panel on Climate Change (pp. 1029–1136). Cambridge University Press.

Compton, A. H. (1956). Atomic Quest. Oxford University Press.

Conn, A., Toon, B., and Robock, A. (2016). Transcript: Nuclear Winter Podcast with Alan Robock and Brian Toon. https://futureoflife.org/2016/10/31/transcript-nuclear-winter-podcastalan-robock-brian-toon/

Conselice, C. J., Wilkinson, A., Duncan, K., and Mortlock, A. (2016). ‘The Evolution of Galaxy Number Density at z < 8 and its Implications’. The Astrophysical Journal, 830 (2), 83.

Cook, M., and Woolf, A. (2002). ‘Preventing Proliferation of Biological Weapons: U. S. Assistance to the Former Soviet States’ (CRS Report for Congress) [Report RL31368]. U. S. Homeland Security Digital Library.

Cook, N. D. (1998). Born to Die: Disease and New World Conquest, 1492–1650 (vol. 1). Cambridge University Press.

Cordell, D., Drangert, J.-O., and White, S. (2009). ‘The Story of Phosphorus: Global Food Security and Food for Thought’. Global Environmental Change, 19 (2), 292–305.

Cotton-Barratt, O., Daniel, M., and Sandberg, A. (n. d.). ‘Defence in Depth against Human Extinction: Prevention, Response, Resilience, and Why they all Matter’ [manuscript in preparation].

Coupe, J., Bardeen, C. G., Robock, A., and Toon, O. B. (2019). ‘Nuclear Winter Responses to Nuclear War Between the United States and Russia in the Whole Atmosphere Community Climate Model Version 4 and the Goddard Institute for Space Studies ModelE’. Journal of Geophysical Research: Atmospheres, 8522–8543.

Cropper, M. L., Aydede, S. K., and Portney, P. R. (1994). ‘Preferences for Life-Saving Programs: How the Public Discounts Time and Age’. Journal of Risk and Uncertainty, 8 (3), 243–265.

Cropper, W. P., and Harwell, M. A. (1986). ‘Food Availability after Nuclear War’, in M. A. Harwell and T. C. Hutchinson (eds), The Environmental Consequences of Nuclear War (SCOPE 28), vol. 2: Ecological, Agricultural, and Human Effects. John Wiley and Sons.

Crosweller, H. S., et al. (2012). ‘Global Database on Large Magnitude Explosive Volcanic Eruptions (LaMEVE) ’. Journal of Applied Volcanology, 1 (1), 4. CSIRO (2015). Sea Level Data – Update of Reconstructed GMSL from 1880 to 2013. http://www.cmar.csiro.au/sealevel/sl_data_cmar.htm

Cubasch, U., et al. (2013). ‘Introduction’, in T. F. Stocker, (eds), Climate Change 2013: The Physical Science Basis. Contribution of Working Group I to the Fifth Assessment Report of the Intergovernmental Panel on Climate Change. Cambridge University Press.

Cui, Y., and Kump, L. R. (2015). ‘Global Warming and the End-Permian Extinction Event: Proxy and Modeling Perspectives’. Earth-Science Reviews, 149, 5–22.

Cyranoski, D. (2017). ‘Bat Cave Solves Mystery of Deadly SARS Virus – and Suggests New Outbreak Could Occur’. Nature, 552 (7683), 15–16.

D’Errico, P. (2001). Jeffery Amherst and Smallpox Blankets. https://people.umass.edu/derrico/amherst/lord_jeff.html

Dante Labs (2019). Dante Labs Tests. https://us.dantelabs.com/collections/our-tests

Danzig, R., et al. (2011). ‘Aum Shinrikyo: Insights Into How Terrorists Develop Biological and Chemical Weapons’. Center for a New American Security.

Dasgupta, P. (2007). ‘Commentary: The Stern Review’s Economics of Climate Change’. National Institute Economic Review, 199 (1), 4–7.

Dasgupta, P. (2008). ‘Discounting Climate Change’. Journal of Risk and Uncertainty, 37 (2–3), 141–169.

Davenport, K. (2018). Biological Weapons Convention Signatories and States-Parties. https://www.armscontrol.org/factsheets/bwcsig

Dawson, T. P., Jackson, S. T., House, J. I., Prentice, I. C., and Mace, G. M. (2011). ‘Beyond Predictions: Biodiversity Conservation in a Changing Climate’. Science, 332 (6025), 53–58.

De Vos, J. M., Joppa, L. N., Gittleman, J. L., Stephens, P. R., and Pimm, S. L. (2015). ‘Estimating the Normal Background Rate of Species Extinction’. Conservation Biology, 29 (2), 452–462.

Deevey, E. S. (1960). ‘The Human Population’. Scientific American, 203 (3), 194–204.

Denkenberger, D. C., and Blair, R. W. (2018). ‘Interventions that may Prevent or Mollify Supervolcanic Eruptions’. Futures, 102, 51–62.

Denkenberger, D. C., and Pearce, J. M. (2016). ‘Cost-Effectiveness of Interventions for Alternate Food to Address Agricultural Catastrophes Globally’, International Journal of Disaster Risk Science, 7 (3), 205–215.

Desjardins, J. (2014). A Forecast of When We’ll Run Out of Each Metal. https://www.visualcapitalist.com/forecast-when-well-run-outof-each-metal/

Deutsch, D. (2011). The Beginning of Infinity: Explanations that Transform the World. Viking.

DiCarlo, J. E., Chavez, A., Dietz, S. L., Esvelt, K. M., and Church, G. M. (2015). ‘Safeguarding CRISPR-Cas9 Gene Drives in Yeast’. Nature Biotechnology, 33 (12), 1250–1255.

Diderot, D. (1755). ‘Encyclopedia’, in P. Stewart (trans.), Encyclopédie ou Dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers, vol. 5 (pp. 635–648A). Michigan Publishing. [Дидро Д. Сочинения в 10 томах. Т. 7. М.—Л.: Academia, 1939.]

DiEuliis, D., Carter, S. R., and Gronvall, G. K. (2017). ‘Options for Synthetic DNA Order Screening, Revisited’. MSphere, 2 (4).

Dobrynin, A. (1995). In Confidence: Moscow’s Ambassador to Six Cold War Presidents. Random House. [Добрынин А. Сугубо доверительно. Посол в Вашингтоне при шести президентах США. 1962–1986. М.: Центрполиграф, 2016.]

DoD (1981). ‘Narrative Summaries of Accidents Involving US Nuclear Weapons (1950–1980)’. Homeland Security Digital Library. U. S. Department of Defense.

Dodson, R. W., and Rabi, I. I. (1954). Meeting Minutes of the Forty-First Meeting of the General Advisory Committee to the U. S. Atomic Energy Commission. United States Atomic Energy Commission.

Downes, L. (2009). The Laws of Disruption: Harnessing the New Forces that Govern Business and Life in the Digital Age. Basic Books.

Drmola, J., and Mareš, M. (2015). ‘Revisiting the deflection dilemma’. Astronomy and Geophysics, 56 (5), 5.15–5.18.

Drupp, M. A., Freeman, M. C., Groom, B., and Nesje, F. (2018). ‘Discounting Disentangled’. American Economic Journal: Economic Policy, 10 (4), 109–134.

Duplaix, N. (1988). ‘Fleas: The Lethal Leapers’. National Geographic, 173 (5), 672–694.

Durand, J. D. (1960). ‘The Population Statistics of China, A. D. 2–1953’. Population Studies, 13 (3), 209–256.

Durand, J. D. (1977). ‘Historical Estimates of World Population: An Evaluation’. Population and Development Review, 3 (3), 253.

Dylan, B. (1963). ‘Let me die in my footsteps’ [Lyrics]. The Freewheelin’ Bob Dylan. Columbia Records.

ECDC (2014). ‘Communicable Disease Threats Report, Week 37, 7–13 September 2014’. European Centre for Disease Prevention and Control.

Egan, G. (1997). Diaspora. Millennium.

Ehrlich, P., et al. (1983). ‘Long-Term Biological Consequences of Nuclear War’. Science, 222 (4630), 1293–1300.

Ehrlich, P. R. (September 1969). ‘Eco-Catastrophe’. Ramparts.

EIA (2019). ‘Electric Power Monthly with Data for April 2014’. U. S. Energy Information Administration.

Eig, J. (2014). The Birth of the Pill: How Four Crusaders Reinvented Sex and Launched a Revolution. W. W. Norton.

Einstein, A. (1948). ‘A Reply to the Soviet Scientists’. Bulletin of the Atomic Scientists, 4 (2), 35–38.

Einstein, A., and The New York Times (25 May 1946). ‘Atomic Education Urged by Einstein Scientist in Plea for $ 200 000 to Promote New Type of Thinking’. The New York Times.

Eisenhower, D. (1956). Letter, DDE to Richard L. Simon, Simon and Schuster, Inc. DDE’s Papers as President, DDE Diaries Series, Box 14, April 1956 Miscellaneous (5).

Ellsberg, D. (2017). The Doomsday Machine: Confessions of a Nuclear War Planner. Bloomsbury Publishing.

Engels, F. (1892). The Condition of the Working Class in England in 1844 (trans. F. K. Wischnewetzky). Swan Sonnenschein and Co. [Энгельс Ф. Положение рабочего класса в Англии // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. В 39 томах. Т. 2. М.: Издательство политической литературы, 1955.]

Erwin, D. H., Bowring, S. A., and Yugan, J. (2002). ‘End-Permian Mass Extinctions: A Review’, in C. Koeberl and K. G. MacLeod (eds), Special Paper 356: Catastrophic Events and Mass Extinctions: Impacts and Beyond (pp. 363–383). Geological Society of America.

Espeholt, L., et al. (2018). ‘ [IMPALA]: Scalable Distributed Deep– [RL] with Importance Weighted Actor-Learner Architectures’, in J. Dy and A. Krause (eds), Proceedings of the 35th International Conference on Machine Learning (pp. 1407–1416). PMLR.

Esvelt, K. M. (2018). ‘Inoculating Science against Potential Pandemics and Information Hazards’. PLOS Pathogens, 14 (10), e1007286.

Everitt, T., Filan, D., Daswani, M., and Hutter, M. (2016). ‘Self-Modification of Policy and Utility Function in Rational Agents’. Artificial General Intelligence, LNAI 9782, 1–11.

Farquhar, S. (2017). Changes in Funding in the AI Safety Field. https://www.centreforeffectivealtruism.org/blog/changes-in-fundingin-the-ai-safety-field/

Feinstein, A. R., Sosin, D. M., and Wells, C. K. (1985). ‘The Will Rogers Phenomenon. Stage Migration and New Diagnostic Techniques as a Source of Misleading Statistics for Survival in Cancer’. The New England Journal of Medicine, 312 (25), 1604–1608.

Feld, B. T. (1976). ‘The Consequences of Nuclear War’. Bulletin of the Atomic Scientists, 32 (6), 10–13.

Fenner, F., and Fantini, B. (1999). ‘The Use of Rabbit Haemorrhagic Disease Virus for Rabbit Control’, in Biological Control of Vertebrate Pests: The History of Myxomatosis – an Experiment in Evolution. CABI Publishing.

Flatow, I., Russell, S., and Koch, C. (2014). ‘Science Goes to the Movies: “Transcendence”’ (I. Flatow, interviewer) [Audio file from 24:33]. Science Friday.

Fleishman, J. L., Kohler, J. S., and Schindler, S. (2009). Casebook for The Foundation: A Great American Secret. PublicAffairs.

Foote, M., and Raup, D. M. (1996). ‘Fossil Preservation and the Stratigraphic Ranges of Taxa’. Paleobiology, 22 (2), 121–140.

Forden, G., Podvig, P., and Postol, T. A. (2000). ‘False Alarm, Nuclear Danger’. IEEE Spectrum, 37 (3), 31–39.

Forey, P. L. (1990). ‘The Coelacanth Fish: Progress and Prospects’. Science Progress (1933–), 74 (1), 53–67.

Frederick, S. (2003). ‘Measuring Intergenerational Time Preference: Are Future Lives Valued Less?’ Journal of Risk and Uncertainty, 26 (1), 39–53.

Frick, J. (2017). ‘On the Survival of Humanity’. Canadian Journal of Philosophy, 47 (2–3), 344–367.

Frick, J. D. (2014). ‘“Making People Happy, Not Making Happy People”: A Defense of the Asymmetry Intuition in Population Ethics’ [PhD Thesis]. Department of Philosophy, Harvard University.

Future of Life Institute (2015). Research Priorities for Robust and Beneficial Artificial Intelligence: An Open Letter. https://futureoflife.org/ai-open-letter/

Future of Life Institute (2017). Asilomar AI Principles. https://futureoflife.org/ ai-principles/

Galway-Witham, J., and Stringer, C. (2018). ‘How Did Homo Sapiens Evolve?’ Science, 360 (6395), 1296–1298.

Gapminder. (2019). Life Expectancy (years). https://www.gapminder.org/ data/

García-Sastre, A. (2012). ‘Working Safely with H5N1 Viruses’. MBio, 3 (2).

Gates, R. M. (2011). From the Shadows: The Ultimate Insider’s Story of Five Presidents and How They Won the Cold War. Simon and Schuster.

GBD (2012). ‘The Global Burden of Disease Study 2010’. The Lancet, 380 (9859), 2053–2260.

Gibney, E. (2018). ‘Belgian Priest Recognized in Hubble-Law Name Change’. Nature.

Gietel-Basten, S. (2016). ‘Japan is Not the Only Country Worrying About Population Decline – Get Used to a Two-Speed World’. The Conversation.

GiveWell (2019). 2019 GiveWell Cost-effectiveness Analysis – Version 3. https://docs.google.com/spreadsheets/d/1McptF0GVGv-QBlhWx_IoNVstWvt1z-RwVSu16ciypgs/

Giving What We Can (2019). https://www.givingwhatwecan.org/

Gleick, P. H., and Palaniappan, M. (2010). ‘Peak Water Limits to Freshwater Withdrawal and Use’. Proceedings of the National Academy of Sciences, 107 (25), 11155–11162.

GNL (2019). Laboratory Safety at UTMB. Galveston National Laboratory, University of Texas Medical Branch. https://www.utmb.edu/gnl/about/lab-safety

Goldberg, S. (1983). ‘How Many People Have Ever Lived?’ in S. Goldberg (ed.), Probability in Social Science (pp. 19–31). Birkhäuser.

Goldblatt, C., Robinson, T. D., Zahnle, K. J., and Crisp, D. (2013). ‘Low Simulated Radiation Limit for Runaway Greenhouse Climates’. Nature Geoscience, 6 (8), 661–667.

Good, I. J. (1959). ‘Speculations on Perceptrons and Other Automata’. Research Lecture, RC-115. IBM, Yorktown Heights, New York, 2 June.

Good, I. J. (1970). ‘Some Future Social Repercussions of Computers’. International Journal of Environmental Studies, 1 (1–4), 67–79.

Goodchild, P. (2004). Edward Teller, the Real Dr. Strangelove. Harvard University Press.

Goodfellow, I. J., et al. (2014). Generative Adversarial Networks. ArXiv, https://arxiv.org/abs/1406.2661

Goodhart, C. (1975). ‘Problems of Monetary Management: The U. K. Experience’, in Papers in Monetary Economics. Reserve Bank of Australia.

Gorbachev, M., and Hertsgaard, M. (24 September 2000). ‘Mikhail Gorbachev Explains What’s Rotten in Russia’. Salon.

Gordon, N. D., Jonko, A. K., Forster, P. M., and Shell, K. M. (2013). ‘An Observationally Based Constraint on the Water-Vapor Feedback’. Journal of Geophysical Research: Atmospheres, 118 (22), 12435–12443.

Gould, C., and Folb, P. (2002). Project Coast: Apartheid’s Chemical and Biological Warfare Programme (R. Berold, ed.). United Nations Publications UNIDIR.

Grace, K. (2013). ‘Algorithmic Progress in Six Domains’ [Technical report 2013–3]. Machine Intelligence Research Institute.

Grace, K. (2015). ‘The Asilomar Conference: A Case Study in Risk Mitigation’ [Technical report 2015–9]. Machine Intelligence Research Institute.

Grace, K., Salvatier, J., Dafoe, A., Zhang, B., and Evans, O. (2018). ‘Viewpoint: When Will AI Exceed Human Performance? Evidence from AI Experts’. Journal of Artificial Intelligence Research, 62, 729–754.

Greaves, H., and Ord, T. (2017). ‘Moral Uncertainty About Population Axiology’. Journal of Ethics and Social Philosophy, 12 (2), 135–167.

Griffin, M. (2008). ‘NASA’s Direction, Remarks at the Mars Society Convention’, 3 August 2006, in Leadership in Space: Selected Speeches of NASA Administrator Michael Griffin, May 2005 – October 2008 (pp. 133–138). National Aeronautics and Space Administration.

Griffith, G. (1897, November). ‘The Great Crellin Comet’. Pearsons Weekly’s Christmas.

Groenewold, H. J. (1970). ‘Modern Science and Social Responsibility’, in P. Weingartner and G. Zecha (eds), Induction, Physics and Ethics.

Synthese Library (Monographs on Epistemology, Logic, Methodology, Philosophy of Science, Sociology of Science and of Knowledge, and on the Mathematical Methods of Social and Behavioral Sciences), vol. 31 (pp. 359–378). Springer.

Haarnoja, T., et al. (2018). ‘Composable Deep Reinforcement Learning for Robotic Manipulation’. 2018 IEEE International Conference on Robotics and Automation (ICRA), 6244–6251. IEEE.

Haensch, S., et al. (2010). ‘Distinct Clones of Yersinia Pestis Caused the Black Death’. PLOS Pathogens, 6 (10), e1001134.

Häggström, O. (2016). ‘Here Be Dragons: Science, Technology and the Future of Humanity’, in Here Be Dragons. Oxford University Press.

Hanley, J. A. (1983). ‘If Nothing Goes Wrong, Is Everything All Right?’ JAMA, 249 (13), 1743.

Hanson, R. (2008). ‘Catastrophe, Social Collapse, and Human Extinction’, in N. Bostrom and M. Cirkovic (eds), Global Catastrophic Risk. Oxford University Press.

Harari, Y. N. (2014). Sapiens: A Brief History of Humankind. Random House.

Harris, S. H. (2002). Factories of Death: Japanese Biological Warfare, 1932–1945, and the American Cover-Up. Psychology Press.

Harrison, M. (1998). ‘The Economics of World War II: An Overview’, in M. Harrison (ed.), The Economics of World War II: Six Great Powers in International Comparison (pp. 1–42). Cambridge University Press.

Harrod, R. F. (1948). Towards a Dynamic Economics: Some Recent Developments of Economic Theory and Their Application to Policy. Macmillan and Co.

Harwell, M. A., and Harwell, C. C. (1986). ‘Integration of Effects on Human Populations’, in M. A. Harwell and T. C. Hutchinson (eds), The Environmental Consequences of Nuclear War (SCOPE 28), vol. 2: Ecological, Agricultural, and Human Effects (pp. 469–492). John Wiley and Sons.

Harwell, M. A., and Hutchinson, T. C. (1986). The Environmental Consequences of Nuclear War (SCOPE 28), vol. 2: Ecological, Agricultural, and Human Effects. John Wiley and Sons.

Hasell, J., and Roser, M. (2019). Famines. Our World in Data. https://ourworldindata.org/famines

Hassan, H., et al. (2018). ‘Achieving Human Parity on Automatic Chinese to English News Translation’. ArXiv, http://arxiv.org/abs/1803.05567.

Haub, C., and Kaneda, T. (2018). How Many People Have Ever Lived on Earth? https://www.prb.org/howmanypeoplehaveeverlivedon earth/

He, K., Zhang, X., Ren, S., and Sun, J. (2015). ‘Delving Deep into Rectifiers: Surpassing Human-Level Performance on ImageNetClassification’. 2015 IEEE International Conference on Computer Vision (ICCV), 1026–1034. IEEE.

Helfand, I. (2013). ‘Nuclear Famine: Two Billion People at Risk?’ Physicians for Social Responsibility.

Henrich, J. (2015). The Secret of Our Success: How Culture Is Driving Human Evolution, Domesticating Our Species, and Making Us Smarter. Princeton University Press.

Herfst, S., et al. (2012). ‘Airborne Transmission of Influenza A/H5N1 Virus Between Ferrets’. Science, 336 (6088), 1534–1541.

Hershberg, J. G. (1995). James B. Conant: Harvard to Hiroshima and the Making of the Nuclear Age. Stanford University Press.

Hershberg, J., and Kelly, C. (2017). James Hershberg’s Interview. https://www.manhattanprojectvoices.org/oral-histories/jameshershbergs-interview

Heuer, R. J. (1999). ‘Chapter 12: Biases in Estimating Probabilities’, in Psychology of Intelligence Analysis. Center for the Study of Intelligence.

Heyd, D. (1988). ‘Procreation and Value: Can Ethics Deal with Futurity Problems?’ Philosophia, 18 (2–3).

Highfield, R. (16 October 2001). ‘Colonies in Space May Be Only Hope, Says Hawking’. Daily Telegraph.

Hilts, P. J. (18 November 1994). ‘Deaths in 1979 Tied to Soviet Military’. The New York Times.

Hof, C., Levinsky, I., Araújo, M. B., and Rahbek, C. (2011). ‘Rethinking Species’ Ability to Cope with Rapid Climate Change’. Global Change Biology, 17 (9), 2987–2990.

Holmes, D. B. (2008). Wilbur’s Story. Lulu.com.

Honigsbaum, M. (2018). ‘Spanish Influenza Redux: Revisiting the Mother of all Pandemics’. The Lancet, 391 (10139), 2492–2495.

Horowitz, M. C. (2018). ‘Artificial Intelligence, International Competition, and the Balance of Power’. Texas National Security Review, 1 (3), 37–57.

IBM (2011). Deep Blue. https://www.ibm.com/ibm/history/ibm100/us/en/ icons/deepblue/

IDC (2019). Worldwide Spending on Artificial Intelligence Systems Will Grow to Nearly $ 35,8 Billion in 2019, According to New IDC Spending Guide. https://www.idc.com/getdoc.jsp?containerId=prUS44911419

IEA (2018). ‘Costs and Benefits of Emergency Stockholding’, Insights Series 2018, International Energy Agency.

IEA (2019). ‘Global Energy and CO_2 Status Report: The Latest Trends in Energy and Emissions in 2018 – Data Tables’, International Energy Agency.

iGEM (2013). Jamboree/Team Abstracts. http://2013.igem.org/Jamboree/ Team_Abstracts

iGEM Minnesota Team (2016). Shifting Gene Drives Into Reverse: Now Mosquitoes Are the Yeast of Our Worries. http://2016.igem.org/ Team: Minnesota

IGSC (2018). International Gene Synthesis Consortium Updates Screening Protocols for Synthetic DNA Products and Services. https://www.prnewswire.com/newsreleases/international-gene-synthesisconsortium-updates-screening-protocols-for-synthetic-dna-productsand-services-300576867.html?tc=eml_cleartime

Imai, M., et al. (2012). ‘Experimental Adaptation of an Influenza H5HA Confers Respiratory Droplet Transmission to a Reassortant H5HA/H1N1 Virus in Ferrets’. Nature, 486 (7403), 420–428.

IMARC Group (2019). ‘Ice Cream Market: Global Industry Trends, Share, Size, Growth, Opportunity and Forecast 2019–2024’. IMARC.

Imperiale, M. J., and Hanna, M. G. (2012). ‘Biosafety Considerations of Mammalian-Transmissible H5N1 Influenza’. MBio, 3 (2).

IPCC. (2014). ‘Summary for Policymakers’, in C. B. Field, et al. (eds), Climate Change 2014: Impacts, Adaptation, and Vulnerability. Part A: Global and Sectoral Aspects. Contribution of Working Group II to the Fifth Assessment Report of the Intergovernmental Panel on Climate Change (pp. 1–32). Cambridge University Press.

Jamison, D. T., et al. (2018). ‘Universal Health Coverage and Intersectoral Action for Health: Key Messages from Disease Control Priorities’, 3rd ed. The Lancet, 391 (10 125), 1108–1120.

Jamison, D. T., et al. (eds) (2006). Disease Control Priorities in Developing Countries, 2nd ed. Oxford University Press.

Jamison, D. T., et al. (eds) (2018). Disease Control Priorities: Improving Health and Reducing Poverty, vol. 9: Disease Control Priorities, 3rd ed. Washington, D. C.: World Bank.

Jamison, D. T., et al. (eds) (2006). Global Burden of Disease and Risk Factors. World Bank and Oxford University Press.

Jamison, D. T., Mosley, W. H., Measham, A. R., and Bobadilla, J. L. (eds) (1993). Disease Control Priorities in Developing Countries. Oxford University Press.

Jenkin, J. G. (2011). ‘Atomic Energy is “Moonshine”: What Did Rutherford Really Mean?’ Physics in Perspective, 13 (2), 128–145.

Jia, Y., et al. (2018). ‘Transfer Learning from Speaker Verification to Multispeaker Text-to-Speech Synthesis’. Advances in Neural Information Processing Systems, 4480–4490.

Jinek, M., et al. (2012). ‘A Programmable Dual-RNA-Guided DNA Endonuclease in Adaptive Bacterial Immunity’. Science, 337 (6096), 816–821.

Jonas, H. (1984 [1979]). The Imperative of Responsibility. University of Chicago Press.

Jones, K. E., et al. (2008). ‘Global Trends in Emerging Infectious Diseases’. Nature, 451 (7181), 990–993.

Jones, N., O’Brien, M., and Ryan, T. (2018). ‘Representation of Future Generations in United Kingdom Policy-Making’. Futures, 102, 153–163.

JPL (2019a). Discovery Statistics – Cumulative Totals. https://cneos.jpl. nasa.gov/stats/totals.html

JPL (2019b). Small-Body Database. https://ssd.jpl.nasa.gov/sbdb.cgi

Kaempffert, W. (12 September 1933). ‘Rutherford Cools Atom Energy Hope’. The New York Times.

Kahneman, D. (2011). Thinking, Fast and Slow. Macmillan.

Kaplan, J. O., Pfeiffer, M., Kolen, J. C. A., and Davis, B. A. S. (2016). ‘Large-Scale Anthropogenic Reduction of Forest Cover in Last Glacial Maximum Europe’. PLOS ONE, 11 (11), e0166726.

Karras, T., Aila, T., Laine, S., and Lehtinen, J. (2017). Progressive Growing of GANs for Improved Quality, Stability, and Variation. ArXiv, http://arxiv.org/abs/1710.10196

Keele, B. F. (2006). ‘Chimpanzee Reservoirs of Pandemic and Nonpandemic HIV-1’. Science, 313 (5786), 523–526.

Keeter, B. (2017). NASA Office to Coordinate Asteroid Detection, Hazard Mitigation. https://www.nasa.gov/feature/nasa-office-tocoordinate-asteroid-detection-hazard-mitigation

Kellogg, E. A. (2013). ‘C4 photosynthesis’. Current Biology, 23 (14), R594–9.

Kelly, J. (2006). The Great Mortality: An Intimate History of the Black Death, the Most Devastating Plague of All Time. HarperCollins.

Kennedy, J. F. (1961). JFK Address at U. N. General Assembly, 25 September 1961. JFK Library Foundation.

Kennedy, J. F. (1962). ‘Message from the President John F. Kennedy to the Bulletin of the Atomic Scientists’. Bulletin of the Atomic Scientists, 18 (10), 2.

Kennedy, J. F. (1963). American University Address, 10 June 1963. Washington, D. C. John F. Kennedy Library.

King, D. et al. (2015). Climate Change: A Risk Assessment. Centre for Science and Policy.

Knight, F. H. (1921). Risk, Uncertainty and Profit. Houghton Mifflin.

Koch, A., Brierley, C., Maslin, M. M., and Lewis, S. L. (2019). ‘Earth System Impacts of the European Arrival and Great Dying in the Americas after 1492’. Quaternary Science Reviews, 207, 13–36.

Kocic, J., Jovicic, N., and Drndarevic, V. (2019). ‘An End-to-End Deep Neural Network for Autonomous Driving Designed for Embedded Automotive Platforms’. Sensors, 19 (9), 2064.

Kolbert, E. (2014). The Sixth Extinction: An Unnatural History. Henry Holt and Company.

Kondratyev, K. Y., Krapivin, V. F., and Varotsos, C. A. (2003). Global Carbon Cycle and Climate Change. Springer.

Konopinski, E. J., Marvin, C., and Teller, E. (1946). Ignition of the Atmosphere with Nuclear Bombs [Report LA-602]. Los Alamos National Laboratory.

Kristensen, H. M., and Korda, M. (2018). ‘Indian Nuclear Forces, 2018’. Bulletin of the Atomic Scientists, 74 (6), 361–366.

Kristensen, H. M., and Korda, M. (2019a). ‘Chinese Nuclear Forces, 2019’. Bulletin of the Atomic Scientists, 75 (4), 171–178.

Kristensen, H. M., and Korda, M. (2019b). ‘French Nuclear Forces, 2019’. Bulletin of the Atomic Scientists, 75 (1), 51–55.

Kristensen, H. M., and Korda, M. (2019c). ‘Russian Nuclear Forces, 2019’. Bulletin of the Atomic Scientists, 75 (2), 73–84.

Kristensen, H. M., and Korda, M. (2019d). Status of World Nuclear Forces. https://fas.org/issues/nuclear-weapons/status-world-nuclear-forces/

Kristensen, H. M., and Korda, M. (2019e). ‘United States Nuclear Forces, 2019’. Bulletin of the Atomic Scientists, 75 (3), 122–134.

Kristensen, H. M., and Norris, R. S. (2018). ‘North Korean Nuclear Capabilities, 2018’. Bulletin of the Atomic Scientists, 74 (1), 41–51.

Kristensen, H. M., Norris, R. S., and Diamond, J. (2018). ‘Pakistani Nuclear Forces, 2018.’ Bulletin of the Atomic Scientists, 74 (5), 348–358.

Kühn, U., and Péczeli, A. (2017). ‘Russia, NATO, and the INF Treaty’. Strategic Studies Quarterly, 11 (1), 66–99.

Labelle, F. (2017). Elo Win Probability Calculator. https://wismuth.com/ elo/calculator.html#system=goratings

Le Quéré, C., et al. (2018). ‘Global Carbon Budget 2018’. Earth System Science Data, 10 (4), 2141–2194.

Lebedev, A. (21 May 2004). ‘The Man Who Saved the World Finally Recognized’. MosNews.

Leconte, J., Forget, F., Charnay, B., Wordsworth, R., and Pottier, A. (2013). ‘Increased Insolation Threshold for Runaway Greenhouse Processes on Earth-Like Planets’. Nature, 504 (7479), 268–271.

Lederberg, J. (1969). ‘Biological Warfare and the Extinction of Man’. Stanford M. D., 8 (4), 15–17.

Lee, C. (2009). ‘Who Were the Mongols (1100–140 °CE)? An Examination of their Population History’, in J. Bemmann, H. Parzinger, E. Pohl, and D. Tseveendorzh (eds), Current Archaeological Research in Mongolia (pp. 579–592). Rheinische Friedrich-Wilhelms-Universität Bonn.

Legg, S., and Kruel, A. (2011). Q & A with Shane Legg on Risks from AI. https://www.lesswrong.com/posts/No5JpRCHzBrWA4jmS/q-and-awith-shane-legg-on-risks-from-ai

Leitenberg, M. (2001). ‘Biological Weapons in the Twentieth Century: A Review and Analysis’. Critical Reviews in Microbiology, 27 (4), 267–320.

Lepore, J. (30 January 2017). ‘The Atomic Origins of Climate Science’. The New Yorker.

Leroy, E. M., et al. (2005). ‘Fruit Bats as Reservoirs of Ebola Virus’. Nature, 438 (7068), 575–576.

Leslie, J. (1996). The End of the World: The Science and Ethics of Human Extinction. Routledge.

Lewis, C. S. (1943). The Abolition of Man. Oxford University Press. [Льюис К. С. Человек отменяется. Собрание сочинений в 8 томах. Т. 3. М.: Фонд имени Александра Меня; СПб.: Библия для всех, 2003. Перевод Н. Трауберг.]

Lewis, G. (2018). Horsepox Synthesis: A Case of the Unilateralist’s Curse? https://thebulletin.org/2018/02/horsepox-synthesis-a-case-of-theunilateralists-curse/

Lewis, G., Millett, P., Sandberg, A., Snyder-Beattie, A., and Gronvall, G. (2019), ‘Information Hazards in Biotechnology’. Risk Analysis, 39 (5), 975–981.

Lightbown, S. (2017). VC Investment in Biotech Blasts through $ 10B Barrier in 2017. https://pitchbook.com/news/articles/vc-investment-in-biotech-blasts-through-10b-barrier-in-2017

Lindsey, R. (2018). Climate Change: Atmospheric Carbon Dioxide. https://www.climate.gov/news-features/understanding-climate/climate-change-atmospheric-carbon-dioxide

Lingam, M. (2019). ‘Revisiting the Biological Ramifications of Variations in Earth’s Magnetic Field’. The Astrophysical Journal, 874 (2), L28.

Liu, M.-Y., and Tuzel, O. (2016). Coupled Generative Adversarial Networks. ArXiv, https://arxiv.org/pdf/1606.07536

Livi-Bacci, M. (2017). A Concise History of World Population (6th ed.). John Wiley and Sons.

Longrich, N. R., Scriberas, J., and Wills, M. A. (2016). ‘Severe Extinction and Rapid Recovery of Mammals across the Cretaceous-Palaeogene Boundary, and the Effects of Rarity on Patterns of Extinction and Recovery’. Journal of Evolutionary Biology, 29 (8), 1495–1512.

Lordkipanidze, D., et al. (2006). ‘A Fourth Hominin Skull from Dmanisi, Georgia’. The Anatomical Record Part A: Discoveries in Molecular, Cellular, and Evolutionary Biology, 288A (11), 1146–1157.

Lovelock, J. (2019). Novacene: The Coming Age of Hyperintelligence. Penguin.

LSA (2014). Global sea level time series. Laboratory for Satellite Altimetry, NOAA/NESDIS/STAR.

Ma, W., Kahn, R. E., and Richt, J. A. (2008). ‘The Pig as a Mixing Vessel for Influenza Viruses: Human and Veterinary Implications’. Journal of Molecular and Genetic Medicine: An International Journal of Biomedical Research, 3 (1), 158–166.

MacAskill, W., Bykvist, K., and Ord, T. (n.d.). Moral Uncertainty (in press). Oxford University Press.

MacAskill, W. (2014). ‘Normative Uncertainty’ [PhD Thesis]. Faculty of Philosophy, University of Oxford.

MacAskill, W. (2015). Doing Good Better: Effective Altruism and a Radical New Way to Make a Difference. Guardian Faber Publishing.

MacAskill, W., and Ord, T. (2018). ‘Why Maximize Expected Choice-Worthiness?’ Noûs, 1–27.

Macaulay, T. B. (1900). The Complete Works of Thomas Babington Macaulay, vol. 6. Houghton Mifflin. [Маколей Т. Полное собрание сочинений. СПб.: Издание книгопродавца-типографа М. О. Вольфа, 1865.]

Maddison, A. (2010). Historical Statistics of the World Economy: 1–2008 AD. https://datasource.kapsarc.org/explore/dataset/historical-statistics-of-the-world-economy-1—2008-ad/

Mainzer, A., et al. (2011). ‘NEOWISE Observations of Near-earth Objects: Preliminary Results’. The Astrophysical Journal, 743 (2), 156.

Mangus, S., and Larsen, W. (2004). ‘Lunar Receiving Laboratory Project History’ [Report S-924]. NASA.

Mann, C. C. (2018, January). ‘The Book that Incited a Worldwide Fear of Overpopulation’. Smithsonian Magazine.

Marin, F., and Beluffi, C. (2018). Computing the Minimal Crew for a Multi-Generational Space Travel towards Proxima Centauri b. ArXiv, http://arxiv.org/abs/1806.03856

Mason, B., Pyle, D., and Oppenheimer, C. (2004). ‘The Size and Frequency of the Largest Explosive Eruptions on Earth’. Bulletin of Volcanology, 66 (8), 735–748.

Masson-Delmotte, V., et al. (2013). ‘Information from Paleoclimate Archives’, in T. F. Stocker, et al. (eds), Climate Change 2013: The Physical Science Basis. Contribution of Working Group I to the Fifth Assessment Report of the Intergovernmental Panel on Climate Change (pp. 383–464). Cambridge University Press.

Mastrandrea, M., et al. (2010). ‘Guidance Note for Lead Authors of the IPCC Fifth Assessment Report on Consistent Treatment of Uncertainties’. IPCC.

May, R. M. (1997). ‘The Dimensions of Life on Earth’, in P. H. Raven (ed.), Nature and Human Society: The Quest for a Sustainable World. National Academies Press.

McCarthy, J., Minsky, M. L., Rochester, N., and Shannon, C. E. (1955). ‘A Proposal for the Dartmouth Summer Research Project on Artificial Intelligence’. Unpublished.

McDonald’s Corporation (2018). Form 10-K, ‘Annual Report Pursuant to Section 13 or 15 (D) of the Securities Exchange Act of 1934 for the Fiscal Year ended December 31, 2017’ (McDonald’s Corporation 2017 Annual Report). McDonald’s Corporation.

McEvedy, C., and Jones, R. (1978). Atlas of World Population History. Penguin.

McGuire, B. (1965). ‘Eve of Destruction’ [Lyrics]. Dunhill.

McInerney, F. A., and Wing, S. L. (2011). ‘The Paleocene-Eocene Thermal Maximum: A Perturbation of Carbon Cycle, Climate, and Biosphere with Implications for the Future’. Annual Review of Earth and Planetary Sciences, 39 (1), 489–516.

McKinnon, C. (2017). ‘Endangering Humanity: An International Crime?’ Canadian Journal of Philosophy, 47 (2–3), 395–415.

McNamara, R. S. (14 October 1992). ‘One Minute to Doomsday’. The New York Times.

Mecklin, J. (2018). ‘It is 5 Minutes to Midnight’. Bulletin of the Atomic Scientists, 63 (1), 66–71.

Medwin, T. (1824). Conversations of Lord Byron. H. Colburn.

Mellor, D. H. (1995). ‘Cambridge Philosophers I: F. P. Ramsey’. Philosophy, 70 (272), 243–262.

Melott, A. L., et al. (2004). ‘Did a Gamma-Ray Burst Initiate the Late Ordovician Mass Extinction?’ International Journal of Astrobiology, 3 (1), 55–61.

Melott, A. L., and Thomas, B. C. (2011). ‘Astrophysical Ionizing Radiation and Earth: A Brief Review and Census of Intermittent Intense Sources’. Astrobiology, 11 (4), 343–361.

Menzel, P. T. (2011). ‘Should the Value of Future Health Benefits Be Time-Discounted?’ in Prevention vs. Treatment: What’s the Right Balance? (pp. 246–273). Oxford University Press.

Metz, C. (9 June 2018). ‘Mark Zuckerberg, Elon Musk and the Feud Over Killer Robots’. The New York Times.

Milanovic, B. (2016). Global Inequality: A New Approach for the Age of Globalization. Harvard University Press.

Minsky, M. (1984). Afterword, in True Names. Bluejay Books.

Mnih, V., et al. (2015). ‘Human-Level Control through Deep Reinforcement Learning’. Nature, 518 (7540), 529–533.

Montgomery, P. (13 June 1982). ‘Throngs Fill Manhattan to Protest Nuclear Weapons’. The New York Times.

Moore, G. E. (1903). Principia Ethica. Cambridge University Press.

Moravec, H. (1988). Mind Children: The Future of Robot and Human Intelligence. Harvard University Press.

Morris, E. (2003). The Fog of War. Sony.

Muehlhauser, L. (2017). How Big a Deal Was the Industrial Revolution? http://lukemuehlhauser.com/industrial-revolution/

Mummert, A., Esche, E., Robinson, J., and Armelagos, G. J. (2011). ‘Stature and Robusticity during the Agricultural Transition: Evidence from the Bioarchaeological Record’. Economics and Human Biology, 9 (3), 284–301.

Musk, E. (2018). Q & A at South by Southwest 2018 Conference [Video]. https://youtu.be/kzlUyrccbos?t=2458

Mutze, G., Cooke, B., and Alexander, P. (1998). ‘The Initial Impact of Rabbit Hemorrhagic Disease on European Rabbit Populations in South Australia’. Journal of Wildlife Diseases, 34 (2), 221–227.

Naeye, R. (2008). A Stellar Explosion You Could See on Earth! https://www.nasa.gov/mission_pages/swift/bursts/brightest_grb.html

Narveson, J. (1973). ‘Moral Problems of Population’. Monist, 57 (1), 62–86.

NASA (2011). NASA Space Telescope Finds Fewer Asteroids Near Earth (NASA Content Administrator, ed.). https://www.nasa.gov/mission_pages/WISE/news/wise20110929.html%0A

National Research Council (2002). ‘Appendix B: A History of the Lunar Receiving Laboratory’, in The Quarantine and Certification of Martian Samples. National Academies Press.

National Research Council (2010). Defending Planet Earth: Near-Earth-Object Surveys and Hazard Mitigation Strategies. Washington, D. C.: National Academies Press.

Nesbit, M., and Illés, A. (2015). ‘Establishing an EU “Guardian for Future Generations”’ – Report and Recommendations for the World Future Council, Institute for European Environmental Policy.

Newton, I., and McGuire, J. E. (1970). ‘Newton’s “Principles of Philosophy”: An Intended Preface for the 1704 “Opticks” and a Related Draft Fragment’. The British Journal for the History of Science, 5 (2), 178–186.

Ng, Y.-K. (1989). ‘What Should We Do About Future Generations?: Impossibility of Parfit’s Theory X’. Economics and Philosophy, 5 (2), 235–253.

Ng, Y.-K. (2005), ‘Intergenerational Impartiality: Replacing Discounting by Probability Weighting’. Journal of Agricultural and Environmental Ethics, 18 (3), 237–257.

Ng, Y.-K. (2016). ‘The Importance of Global Extinction in Climate Change Policy’. Global Policy, 7 (3), 315–322.

NHGRI (2018). Human Genome Project FAQ. https://www.genome.gov/human-genome-project/Completion-FAQ

NOAA (2019). Global Monthly Mean CO_2. https://www.esrl.noaa.gov/ gmd/ccgg/trends/

Norris, R. S., and Kristensen, H. M. (2012). ‘The Cuban Missile Crisis: A Nuclear Order of Battle, October and November 1962’. Bulletin of the Atomic Scientists, 68 (6), 85–91.

Nunn, N., and Qian, N. (2010). ‘The Columbian Exchange: A History of Disease, Food, and Ideas’. Journal of Economic Perspectives, 24 (2), 163–188.

O’Toole, G. (2013). If the Bee Disappeared Off the Face of the Earth, Man Would Only Have Four Years Left to Live. https://quoteinvestigator.com/2013/08/27/einstein-bees/

Obama, B. (2016). Remarks by President Obama and Prime Minister Abe of Japan at Hiroshima Peace Memorial. Obama White House.

Office for Technology Assessment (1979). The Effects of Nuclear War.

Ogburn, W. F. (1937). Technological Trends and National Policy, including the Social Implications of New Inventions. HathiTrust.

Oman, L., and Shulman, C. (2012). Nuclear Winter and Human Extinction: Q & A with Luke Oman. http://www.overcomingbias.com/ 2012/11/nuclear-winter-and-human-extinction-qa-with-lukeoman.html

Omohundro, S. M. (2008). ‘The Basic AI Drives’. Proceedings of the 2008 Conference on Artificial General Intelligence, 483–492. IOS Press.

OPCW (2017). ‘The Structure of the OPCW’ [Fact Sheet]. Organisation for the Prohibition of Chemical Weapons.

OPCW (2018). Decision – Programme and Budget of the OPCW for 2019. https://www.opcw.org/sites/default/files/documents/2018/11/c23dec10 %28e%29.pdf

Ord, T. (2013). The Moral Imperative toward Cost-Effectiveness in Global Health. The Center for Global Development.

Ord, T. (2015). ‘Moral Trade’. Ethics, 126 (1), 118–138.

Ord, T., and Beckstead, N. (2014). Chapter 10, in M. Walport and C. Craig (eds), Innovation: Managing Risk, Not Avoiding It. The Government Chief Scientific Adviser’s annual report.

Ord, T., Hillerbrand, R., and Sandberg, A. (2010). ‘Probing the Improbable: Methodological Challenges for Risks with Low Probabilities and High Stakes’. Journal of Risk Research, 13 (2), 191–205.

Orseau, L., and Armstrong, S. (2016). ‘Safely Interruptible Agents’. Proceedings of the Thirty-Second Conference on Uncertainty in Artificial Intelligence, 557–566. AUAI Press.

Orwell, G. (1949). Nineteen Eighty-Four. Secker and Warburg. [Оруэлл Дж. 1984. М.: АСТ, 2021. Перевод В. Голышева.]

Orwell, G. (2013). ‘To Noel Willmett/18 May 1944’, in P. Davison (ed.), George Orwell: A Life in Letters. Liveright Publishing.

OSTP (2016). ‘Request for Information on the Future of Artificial Intelligence: Public Responses’. White House Office of Science and Technology Policy.

Overbye, D. (12 April 2016). ‘Reaching for the Stars, Across 4.37 Light-Years’. The New York Times.

Oxnard Press-Courier (12 March 1958). ‘Accidents Stir Concern Here and in Britain’. Oxnard Press-Courier.

Parfit, D. (1984). Reasons and Persons. Oxford University Press.

Parfit, D. (2017a). ‘Future People, the Non-Identity Problem, and Person-Affecting Principles’. Philosophy and Public Affairs, 45 (2), 118–157.

Parfit, D. (2017b). On What Matters, vol. 3. Oxford University Press.

Pauling, L. (1962). ‘Linus Pauling Nobel Lecture: Science and Peace’. The Nobel Peace Prize 1962. Nobel Media.

Peabody Energy. (2018) ‘2018 Annual Report’. Peabody Energy Corp.

Pearl, J. (2000). Causality: Models, Reasoning and Inference. Cambridge University Press.

Pearson, G. (1999). The UNSCOM Saga: Chemical and Biological Weapons Non-Proliferation. St Martin’s Press.

Philips, A. F. (1998). 20 Mishaps That Might Have Started Accidental Nuclear War. http://nuclearfiles.org/menu/key-issues/nuclear-weapons/issues/accidents/20-mishaps-maybe-caused-nuclear-war.htm

Phillips, P. J., et al. (2011). ‘Distinguishing Identical Twins by Face Recognition’. Face and Gesture, 185–192. IEEE.

Phoenix, C., and Drexler, E. (2004). ‘Safe Exponential Manufacturing’. Nanotechnology, 15 (8), 869–872.

Pierrehumbert, R. T. (2013). ‘Hot Climates, High Sensitivity’. Proceedings of the National Academy of Sciences, 110 (35), 14118–14119.

Pigou, A. C. (1920). The Economics of Welfare (1st ed.). Macmillan and Co.

Pimm, S. L., Russell, G. J., Gittleman, J. L., and Brooks, T. M. (1995). ‘The Future of Biodiversity’. Science, 269 (5222), 347–350.

Pinker, S. (2012). The Better Angels of Our Nature: Why Violence has Declined. Penguin. [Пинкер С. Лучшее в нас. Почему насилия в мире стало меньше. М.: Альпина нон-фикшн, 2022. Перевод Г. Бородиной и С. Кузнецовой.]

Pinker, S. (2018). Enlightenment Now: The Case for Reason, Science, Humanism, and Progress. Penguin. [Пинкер С. Просвещение продолжается. В защиту разума, науки, гуманизма и прогресса. М.: Альпина нон-фикшн, 2021. Перевод Г. Бородиной и С. Кузнецовой.]

Piran, T., and Jimenez, R. (2014). ‘Possible Role of Gamma Ray Bursts on Life Extinction in the Universe’. Physical Review Letters, 113 (23), 231102–1–231102–6.

Pope, K. O., Baines, K. H., Ocampo, A. C., and Ivanov, B. A. (1997). ‘Energy, Volatile Production, and Climatic Effects of the Chicxulub Cretaceous/Tertiary Impact’. Journal of Geophysical Research: Planets, 102 (E9), 21645–21664.

Popp, M., Schmidt, H., and Marotzke, J. (2016). ‘Transition to a Moist Greenhouse with CO2 and Solar Forcing’. Nature Communications, 7 (1), 10 627.

Quigley, J., and Revie, M. (2011). ‘Estimating the Probability of Rare Events: Addressing Zero Failure Data’. Risk Analysis, 31 (7), 1120–1132.

Radford, A., Metz, L., and Chintala, S. (2015). Unsupervised Representation Learning with Deep Convolutional Generative Adversarial Networks. ArXiv, https://arxiv.org/pdf/1511.06434

Raible, C. C., et al. (2016). ‘Tambora 1815 as a Test Case for High Impact Volcanic Eruptions: Earth System Effects’. Wiley Interdisciplinary Reviews: Climate Change, 7 (4), 569–589.

Rampino, M. R., and Self, S. (1992). ‘Volcanic Winter and Accelerated Glaciation Following the Toba Super-Eruption’. Nature, 359 (6390), 50–52.

Ramsey, F. P. (1928). ‘A Mathematical Theory of Saving’. The Economic Journal, 38 (152), 543.

RAND (n. d.). RAND Database of Worldwide Terrorism Incidents. https://www.rand.org/nsrd/projects/terrorism-incidents.html

Ranjan, R., et al. (2018). ‘Deep Learning for Understanding Faces: Machines May Be Just as Good, or Better, than Humans’. IEEE Signal Processing Magazine, 35 (1), 66–83.

Rawls, J. (1971). A Theory of Justice. Belknap. [Ролз, Дж. Теория справедливости. М.: URSS, 2010. Перевод В. Целищева.]

Reagan, R., and Weinraub, B. (12 February 1985). ‘Transcript of Interview with President Reagan on a Range of Issues’. The New York Times.

Rees, M. (2003). Our Final Century. Random House.

Reisner, J., et al. (2018). ‘Climate Impact of a Regional Nuclear Weapons Exchange: An Improved Assessment Based on Detailed Source Calculations’. Journal of Geophysical Research: Atmospheres, 123 (5), 2752–2772.

Rhodes, C. J., and Anderson, R. M. (1996). ‘Power Laws Governing Epidemics in Isolated Populations’. Nature, 381 (6583), 600–602.

Rhodes, R. (1986). The Making of the Atomic Bomb. Simon and Schuster.

Rhodes, R. (1995). Dark Sun: The Making of the Hydrogen Bomb. Simon and Schuster.

Riess, A. G., et al. (1998). ‘Observational Evidence from Supernovae for an Accelerating Universe and a Cosmological Constant’. The Astronomical Journal, 116 (3), 1009–1038.

Risø (1970). Project Crested Ice. A Joint Danish-American Report on the Crash near Thule Air Base on 21 January 1968 of a B-52 Bomber Carrying Nuclear Weapons (Report No. 213). Forskningscenter Risø, Atomenergikommissionen.

Ritchie, H., and Roser, M. (2019). CO_2 and Other Greenhouse Gas Emissions. Our World in Data. https://ourworldindata.org/co2-and-other-greenhouse-gas-emissions

Roberts, Paul. (2004). The End of Oil. Bloomsbury.

Roberts, Priscilla. (2012). Cuban Missile Crisis: The Essential Reference Guide. Abc-clio.

Robock, A., et al. (2009). ‘Did the Toba Volcanic Eruption of ~74 ka B. P. Produce Widespread Glaciation?’ Journal of Geophysical Research: Atmospheres, 114 (D10).

Robock, A., Oman, L., and Stenchikov, G. L. (2007). ‘Nuclear Winter Revisited with a Modern Climate Model and Current Nuclear Arsenals: Still Catastrophic Consequences’. Journal of Geophysical Research: Atmospheres, 112 (D13).

Robock, A., et al. (2007). ‘Climatic Consequences of Regional Nuclear Conflicts’. Atmospheric Chemistry and Physics, 7 (8), 2003–2012.

Rogelj, J., et al. (2016). ‘Differences between Carbon Budget Estimates Unravelled’. Nature Climate Change, 6 (3), 245–252.

Roser, M. (2015). The Short History of Global Living Conditions and Why It Matters that We Know It. https://ourworldindata.org/a-history-of-global-living-conditions-in-5-charts

Roser, M., and Ortiz-Ospina, E. (2019a). Global Extreme Poverty: Our World in Data. https://ourworldindata.org/extreme-poverty.

Roser, M., and Ortiz-Ospina, E. (2019b). Literacy: Our World in Data. https://ourworldindata.org/literacy.

Roser, M., and Ortiz-Ospina, E. (2019). World Population Growth: Our World in Data. https://ourworldindata.org/world-population-growth.

Rougier, J., Sparks, R. S. J., Cashman, K. V., and Brown, S. K. (2018). ‘The Global Magnitude – Frequency Relationship for Large Explosive Volcanic Eruptions’. Earth and Planetary Science Letters, 482, 621–629.

Rowe, T., and Beard, S. (2018). ‘Probabilities, Methodologies and the Evidence Base in Existential Risk Assessments’ [working paper].

Rushby, A. J., et al. (2018). ‘Long-Term Planetary Habitability and the Carbonate-Silicate Cycle’. Astrobiology, 18 (5), 469–480.

Russell, B. (18 August 1945). ‘The Bomb and Civilisation’. Forward.

Russell, B. (March 1951). ‘The Future of Man’. The Atlantic.

Russell, B. (2002). ‘1955 address to the world’s press assembled in London: The Russell-Einstein Manifesto’, in K. Coates, J. Rotblat, and N. Chomsky (eds), The Russell-Einstein Manifesto: Fifty Years On (Albert Einstein, Bertrand Russell, Manifesto 50). Spokesman Books.

Russell, B. (2009). Autobiography. Taylor and Francis.

Russell, B. (2012). ‘Letter to Einstein, 11 February 1955’, in K. Coates, J. Rotblat, and N. Chomsky (eds), The Russell-Einstein Manifesto: Fifty Years On (Albert Einstein, Bertrand Russell, Manifesto 50) (pp. 29–30). Spokesman Books.

Russell, S. (2014). Of Myths And Moonshine. https://www.edge.org/conversation/the-myth-of-ai#26015

Russell, S. (2015). Will They Make Us Better People? https://www.edge.org/response-detail/26157

Russell, S. (2019). Human Compatible: AI and the Problem of Control. Allen Lane.

Russell, S., Dewey, D., and Tegmark, M. (2015). ‘Research Priorities for Robust and Beneficial Artificial Intelligence’. AI Magazine, 36 (4).

SAC (1969). ‘Project CRESTED ICE: The Thule Nuclear Accident (U)’, SAC Historical Study #113. Strategic Air Command.

Sagan, C. (1980). Cosmos (1st ed.). Random House. [Саган К. Космос. Эволюция Вселенной, жизни и цивилизации. СПб.: Амфора, 2015. Перевод А. Сергеева.]

Sagan, C. (1983). ‘Nuclear War and Climatic Catastrophe: Some Policy Implications’. Foreign Affairs, 62 (2).

Sagan, C. (1994). Pale Blue Dot: A Vision of the Human Future in Space. Random House. [Саган К. Голубая точка. Космическое будущее человечества. М.: Альпина нон-фикшн, 2021. Перевод О. Сивченко.]

Sagan, C., et al. (14 December 1980). Cosmos: A Personal Voyage – Episode 12: Encyclopaedia Galactica [TV Series]. PBS.

Sagan, C., and Ostro, S. J. (1994). ‘Dangers of Asteroid Deflection’. Nature, 368 (6471), 501.

Sandberg, A. (n. d.). Dyson Sphere FAQ. https://www.aleph.se/Nada/dysonFAQ.html

Sandberg, A., Drexler, E., and Ord, T. (2018). ‘Dissolving the Fermi Paradox’. ArXiv, http://arxiv.org/abs/1806.02404

Schaefer, K., et al. (2014). ‘The Impact of the Permafrost Carbon Feedback on Global Climate’. Environmental Research Letters, 9 (8), 085003, pp. 1–9.

Scheffler, S. (2009). ‘Immigration and the Significance of Culture’, in N. Holtug, K. Lippert-Rasmussen, and S. Lægaard (eds), Nationalism and Multiculturalism in a World of Immigration (pp. 119–150). Palgrave Macmillan UK.

Scheffler, S. (2018). Why Worry About Future Generations? in Uehiro Series in Practical Ethics. Oxford University Press.

Schell, J. (1982). The Fate of the Earth. Avon.

Schell, J. (14 June 2007). ‘The Spirit of June 12’. The Nation.

Schindewolf, O. H. (1954). ‘Über die möglichen Ursachen der grossen erdgeschichtlichen Faunenschnitte’. Neues Jahrbuch für Geologie und Paläontologie, Monatshefte, 1954, 457–465.

Schirrmeister, B. E., Antonelli, A., and Bagheri, H. C. (2011). ‘The Origin of Multicellularity in Cyanobacteria’. BMC Evolutionary Biology, 11 (1), 45.

Schlosser, E. (2013). Command and Control: Nuclear Weapons, the Damascus Accident, and the Illusion of Safety. Penguin.

Schneider, E., and Sachde, D. (2013). ‘The Cost of Recovering Uranium from Seawater by a Braided Polymer Adsorbent System’. Science and Global Security, 21 (2), 134–163.

Schneider von Deimling, T., Ganopolski, A., Held, H., and Rahmstorf, S. (2006). ‘How Cold Was the Last Glacial Maximum?’ Geophysical Research Letters, 33 (14).

Schröder, K.-P., and Connon Smith, R. (2008). ‘Distant Future of the Sun and Earth Revisited’. Monthly Notices of the Royal Astronomical Society, 386 (1), 155–163.

Schulte, P., et al. (2010). ‘The Chicxulub Asteroid Impact and Mass Extinction at the Cretaceous-Paleogene Boundary’. Science, 327 (5970), 1214–1218.

Seneca, L. A. (1972). Natural Questions, vol. II (trans. T. H. Corcoran). Harvard University Press. [Сенека Л. О природе // Философские трактаты. СПб.: Алетейя, 2001. [Сенека Л. О природе // Философские трактаты. СПб.: Алетейя, 2001. Перевод Т. Бородай.]

Serber, R. (1992). The Los Alamos Primer: The First Lectures on How to Build an Atomic Bomb. University of California Press.

Shapira, P., and Kwon, S. (2018). ‘Synthetic Biology Research and Innovation Profile 2018: Publications and Patents’. BioRxiv, 485 805.

Shelley, M. W. (1826). The Last Man (1st ed.). Henry Colburn.

Shelley, M. W. (2009). ‘Introduction’, in S. Curran (ed.), Frankenstein (vol. 1). University of Colorado, Boulder (original work published in 1831).

Sherwood, S. C., and Huber, M. (2010). ‘An Adaptability Limit to Climate Change due to Heat Stress’. Proceedings of the National Academy of Sciences, 107 (21), 9552–9555.

Shoham, D., and Wolfson, Z. (2004). ‘The Russian Biological Weapons Program: Vanished or Disappeared?’ Critical Reviews in Microbiology, 30 (4), 241–261.

Shoham, Y., et al. (2018). ‘The AI Index 2018 Annual Report’. AI Index Steering Committee, Human-Centered AI Initiative.

Shooter, R. A., et al. (1980). ‘Report of the Investigation into the Cause of the 1978 Birmingham Smallpox Occurrence’. Her Majesty’s Stationery Office.

Shu, D.-G., et al. (1999). ‘Lower Cambrian Vertebrates from South China’. Nature, 402 (6757), 42–46.

Siddiqi, A. A. (2010). The Red Rockets’ Glare: Spaceflight and the Russian Imagination, 1857–1957. Cambridge University Press.

Sidgwick, H. (1907). Book III, Chapter IX, in The Methods of Ethics (2nd ed., pp. 327–331). Macmillan (original work published 1874).

Silver, D., et al. (2018). ‘A General Reinforcement Learning Algorithm that Masters Chess, Shogi, and Go through Self-Play’. Science, 362 (6419), 1140 LP – 1144.

Sims, L. D., et al. (2005). ‘Origin and Evolution of Highly Pathogenic H5N1 Avian Influenza in Asia’. Veterinary Record, 157 (6), 159–164.

Sivin, N. (1982). ‘Why the Scientific Revolution Did Not Take Place in China – or Didn’t It?’ Chinese Science, 5, 45–66.

Slovic, P. (2007). ‘“If I look at the mass I will never act”: Psychic Numbing and Genocide’, in Judgment and Decision Making (vol. 2).

Smart, J. J. C. (1973). ‘An Outline of a System of Utilitarian Ethics’, in J. J. C. Smart and B. Williams (eds), Utilitarianism: For and Against (pp. 1–74). Cambridge University Press.

Smart, J. J. C. (1984). Ethics, Persuasion, and Truth. Routledge and Kegan Paul.

Smith, C. M. (2014). ‘Estimation of a Genetically Viable Population for Multigenerational Interstellar Voyaging: Review and Data for Project Hyperion’. Acta Astronautica, 97, 16–29.

Snow, D. R., and Lanphear, K. M. (1988). ‘European Contact and Indian Depopulation in the Northeast: The Timing of the First Epidemics’. Ethnohistory, 35 (1), 15.

Snyder-Beattie, A. E., Ord, T., and Bonsall, M. B. (2019). ‘An Upper Bound for the Background Rate of Human Extinction’. Scientific Reports, 9 (1), 11054.

Sorenson, T. C. (1965). Kennedy. Harper and Row.

Sosin, D. M. (2015). ‘Review of Department of Defense Anthrax Shipments’. House Energy and Commerce Subcommittee on Oversight and Investigations.

Speer, A. (1970), Inside the Third Reich. Simon and Schuster.

Spratt, B. G. (2007), ‘Independent Review of the Safety of UK Facilities Handling Foot-and-Mouth Disease Virus’. UK Department for Environment, Food and Rural Affairs Archives.

Stathakopoulos, D. C. (2004). Famine and Pestilence in the Late Roman and Early Byzantine Empire (1st ed.). Routledge.

Stathakopoulos, D. C. (2008). ‘Population, Demography, and Disease’, in R. Cormack, J. F. Haldon, and E. Jeffreys (eds), The Oxford Handbook of Byzantine Studies. Oxford University Press.

Stern, D. I. (2004). ‘The Rise and Fall of the Environmental Kuznets Curve’. World Development, 32 (8), 1419–1439.

Stern, N. H. (2006). The Economics of Climate Change: The Stern Review. Cambridge University Press.

Stevens, B., and Bony, S. (2013). ‘What Are Climate Models Missing?’ Science, 340 (6136), 1053–1054.

Stokes, G. H., et al. (2017). ‘Update to Determine the Feasibility of Enhancing the Search and Characterization of NEOs’. Near-Earth Object Science Definition Team.

Strogatz, S. (26 December 2018). ‘One Giant Step for a Chess-Playing Machine’. The New York Times.

Subramanian, M. (2019). ‘Anthropocene Now: Influential Panel Votes to Recognize Earth’s New Epoch’. Nature.

Sutton, R. (2015). ‘Creating Human-level AI: How and When?’ [Slides]. Future of Life Institute.

Sverdrup, H. U., and Olafsdottir, A. H. (2019). ‘Assessing the Long-Term Global Sustainability of the Production and Supply for Stainless Steel’. BioPhysical Economics and Resource Quality, 4 (2), 8.

Szilard, G. W., and Winsor, K. R. (1968). ‘Reminiscences’, by Leo Szilard, in Perspectives in American History (vol. 2). Charles Warren Center for Studies in American History.

Szilard, L., and Feld, B. T. (1972). The Collected Works of Leo Szilard: Scientific Papers. MIT Press.

Taagholt, J., Hansen, J., and Lufkin, D. (2001). ‘Greenland: Security Perspectives’ (trans. D. Lufkin). Arctic Research Consortium of the United States.

Tai, A. P. K., Martin, M. V., and Heald, C. L. (2014). ‘Threat to Future Global Food Security from Climate Change and Ozone Air Pollution’. Nature Climate Change, 4 (9), 817–821.

Tarnocai, C., et al. (2009). ‘Soil Organic Carbon Pools in the Northern Circumpolar Permafrost Region’. Global Biogeochemical Cycles, 23 (2), 1–11.

Tate, J. (2017). Number of Undiscovered Near-Earth Asteroids Revised Downward. https://spaceguardcentre.com/number-of-undiscoverednear-earth-asteroids-revised-downward/

Taubenberger, J. K., and Morens, D. M. (2006). ‘1918 Influenza: The Mother of all Pandemics’. Emerging Infectious Diseases, 12 (1), 15–22.

Tegmark, M. (2014). Our Mathematical Universe: My Quest for the Ultimate Nature of Reality. Knopf Doubleday Publishing Group. [Тегмарк, М. Наша математическая Вселенная: в поисках фундаментальной природы реальности. М.: Corpus, 2017. Перевод А. Сергеева.]

Tegmark, Max, and Bostrom, N. (2005). ‘Is a Doomsday Catastrophe Likely?’ Nature, 438 (7069), 754.

Tertrais, B. (2017). ‘“On The Brink” – Really? Revisiting Nuclear Close Calls Since 1945’. The Washington Quarterly, 40 (2), 51–66.

The, L.-S., et al. (2006). ‘Are 44Ti-producing Supernovae Exceptional?’ Astronomy and Astrophysics, 450 (3), 1037–1050.

The Wall Street Journal (6 January 2017). ‘Humans Mourn Loss After Google Is Unmasked As China’s Go Master’. The Wall Street Journal.

Thomas, J. M. (2001). ‘Predictions’. IUBMB Life (International Union of Biochemistry and Molecular Biology: Life), 51 (3), 135–138.

Tokarska, K. B., et al. (2016). ‘The Climate Response to Five Trillion Tonnes of Carbon’. Nature Climate Change, 6 (9), 851–855.

Toon, O. B., et al. (2007). ‘Atmospheric Effects and Societal Consequences of Regional Scale Nuclear Conflicts and Acts of Individual Nuclear Terrorism’. Atmospheric Chemistry and Physics, 7, 1973–2002.

Tovish, A. (2015). The Okinawa missiles of October. https://thebulletin. org/2015/10/the-okinawa-missiles-of-october/

Toynbee, A. (1963). ‘Man and Hunger: The Perspectives of History’, in FAO (ed.), Report of the World Food Congress, Washington, D. C., 4 to 18 June 1963, vol. 2: Major Addresses and Speeches. Her Majesty’s Stationery Office.

Trevisanato, S. I. (2007). ‘The “Hittite Plague”, an Epidemic of Tularemia and the First Record of Biological Warfare’. Medical Hypotheses, 69 (6), 1371–1374.

Tritten, T. J. (23 December 2015). ‘Cold War Missileers Refute Okinawa Near-Launch’. Stars and Stripes.

Tsao, J., Lewis, N., and Crabtree, G. (2006). ‘Solar FAQs’ [Working Draft Version 2006 Apr 20]. Sandia National Laboratories.

Tucker, J. B. (1999). ‘Historical Trends Related to Bioterrorism: An Empirical Analysis. Emerging Infectious Diseases’, 5 (4), 498–504.

Tucker, J. B. (2001). Biological Weapons Convention (BWC) Compliance Protocol. https://www.nti.org/analysis/articles/biological-weapons-convention-bwc/

Turing, A. (1951) ‘Intelligent Machinery, A Heretical Theory’. Lecture given to ‘51 Society’ in Manchester.

U. S. Department of Homeland Security (2008). ‘Appendix B: A Review of Biocontainment Lapses and Laboratory-Acquired Infections’, in NBAF Final Environmental Impact Statement. United States Department of Homeland Security.

U. S. Department of State (n. d.). Treaty Between The United States Of America And The Union of Soviet Socialist Republics on The Elimination of Their Intermediate-Range and Shorter-Range Missiles (INF Treaty). https://2009—2017.state.gov/t/avc/trty/102360.htm

U. S. Department of State (n. d.). (1963). ‘State-Defense Meeting on Group I, II and IV Papers [Extract]. Gr. 59’, Department of State, PM Dep. Ass. Sec. Records, 1961–1963, Box 2, Memoranda. National Archives.

U. S. House of Representatives (2013). Threats from Space: A Review of U. S. Government Efforts to Track and Mitigate Asteroids and Meteors (Part I and Part II) [Hearing]. U. S. Goverment Printing Office.

UCS (n. d.). What is Hair-Trigger Alert? https://www.ucsusa.org/nuclear-weapons/hair-trigger-alert

UN (n. d.). International Day for the Preservation of the Ozone Layer, 16 September. https://www.un.org/en/events/ozoneday/background.shtml

UN DESA (2019). World Population Prospects 2019, Online Edition.

UNESCO (1997). Declaration on the Responsibilities of the Present Generations Towards Future Generations. http://portal.unesco.org/ en/ev.phpURL_ID=13178andURL_DO=DO_TOPICandURL_SECTION=201.html

UNOOSA (2018). Near-Earth Objects and Planetary Defence (Brochure ST/SPACE/73). United Nations Office of Outer Space Affairs.

Van Valen, L. (1973). ‘Body Size and Numbers of Plants and Animals’. Evolution, 27 (1), 27–35.

Van Zanden, J. L., et al. (2014). ‘Global Well-Being since 1820’, in How Was Life? (pp. 23–36). OECD.

Vellekoop, J., et al. (2014). ‘Rapid Short-Term Cooling Following the Chicxulub Impact at the Cretaceous-Paleogene Boundary’. Proceedings of the National Academy of Sciences, 111 (21), 7537–7541.

Vonnegut, K. (1963). Cat’s Cradle. Holt, Rinehart and Winston. [Воннегут К. Колыбель для кошки. М.: АСТ, 2021. Перевод Р. Райт-Ковалевой.]

Wallace, M. D., Crissey, B. L., and Sennott, L. I. (1986). ‘Accidental Nuclear War: A Risk Assessment’. Journal of Peace Research, 23 (1), 9–27.

Watson, C., Watson, M., Gastfriend, D., and Sell, T. K. (2018). ‘Federal Funding for Health Security in FY2019’. Health Security, 16 (5), 281–303.

Watson, F. G. (1941). Between the Planets. The Blakiston Company.

Weaver, T. A., and Wood, L. (1979). ‘Necessary Conditions for the Initiation and Propagation of Nuclear-Detonation Waves in Plane Atmospheres’. Physical Review A, 20 (1), 316–328.

Weeks, J. R. (2015). ‘History and Future of Population Growth’, in Population: An Introduction to Concepts and Issues (12th ed.). Wadsworth Publishing.

Weitzman, M. L. (1998). ‘Why the Far-Distant Future Should Be Discounted at its Lowest Possible Rate’. Journal of Environmental Economics and Management, 36 (3), 201–208.

Weitzman, M. L. (2009). ‘On Modeling and Interpreting the Economics of Catastrophic Climate Change’. Review of Economics and Statistics, 91 (1), 1–19.

Wellerstein, A. (2014). Szilard’s Chain Reaction: Visionary or Crank? http://blog.nuclearsecrecy.com/2014/05/16/szilards-chain-reaction/

Wells, H. G. (1894). The Extinction of Man. Pall Mall Budget.

Wells, H. G. (1897). The Star. The Graphic.

Wells, H. G. (1913). The Discovery of the Future. B. W. Huebsch.

Wells, H. G. (1940). The New World Order. Secker and Warburg. [Уэллс Г. Дж. Новый мировой порядок. В кн.: Будущее нашего мира: процветание или гибель? М.: Кислород, 2021. Перевод А. Биргера.]

Wetterstrand, K. A. (2019). DNA Sequencing Costs: Data from the NHGRI Genome Sequencing Program (GSP). www.genome.gov/sequencingcostsdata

Wever, P. C., and van Bergen, L. (2014). ‘Death from 1918 Pandemic Influenza during the First World War: A Perspective from Personal and Anecdotal Evidence’. Influenza and Other Respiratory Viruses, 8 (5), 538–546.

Wheelis, M. (2002). ‘Biological Warfare at the 1346 Siege of Caffa’. Emerging Infectious Diseases, 8 (9), 971–975.

White, S., Gowlett, J. A. J., and Grove, M. (2014). ‘The Place of the Neanderthals in Hominin Phylogeny’. Journal of Anthropological Archaeology, 35, 32–50.

WHO (2016). World Health Statistics 2016: Monitoring Health for the SDGs, Sustainable Development Goals. World Health Organisation.

Wiblin, R. (2017). How to Compare Different Global Problems in Terms of Impact. https://80000hours.org/articles/problem-framework/

Wiener, J. B. (2016). ‘The Tragedy of the Uncommons: On the Politics of Apocalypse’. Global Policy, 7, 67–80.

Wiener, N. (1960). ‘Some Moral and Technical Consequences of Automation’. Science, 131 (3410), 1355–1358.

Wilcox, B. H., Mitchell, K. L., Schwandner, F. M., and Lopes, R. M. (2017). ‘Defending Human Civilization from Supervolcanic Eruptions’. Jet Propulsion Laboratory/NASA.

Wilcox, B., and Wilcox, S. (1996). EZ-GO: Oriental Strategy in a Nutshell. Ki Press.

Williams, E. G. (2015). ‘The Possibility of an Ongoing Moral Catastrophe’. Ethical Theory and Moral Practice, 18 (5), 971–982.

Williams, M. (2012). ‘Did the 73 ka Toba Super-Eruption have an Enduring Effect? Insights from Genetics, Prehistoric Archaeology, Pollen Analysis, Stable Isotope Geochemistry, Geomorphology, Ice Cores, and Climate Models’. Quaternary International, 269, 87–93.

Willis, K. J., Bennett, K. D., Bhagwat, S. A., and Birks, H. J. B. (2010). ‘4 °C and Beyond: What Did This Mean for Biodiversity in the Past?’ Systematics and Biodiversity, 8 (1), 3–9.

Willis, K. J., and MacDonald, G. M. (2011). ‘Long-Term Ecological Records and Their Relevance to Climate Change Predictions for a Warmer World’. Annual Review of Ecology, Evolution, and Systematics, 42 (1), 267–287.

Wilman, R., and Newman, C. (eds) (2018). Frontiers of Space Risk: Natural Cosmic Hazards and Societal Challenges. Taylor and Francis.

Wilson, I. (2001). Past Lives: Unlocking the Secrets of our Ancestors. Cassell.

Wilson, J. M., Brediger, W., Albright, T. P., and Smith-Gagen, J. (2016). ‘Reanalysis of the Anthrax Epidemic in Rhodesia, 1978–1984’. PeerJ, 4, e2686.

Wise, J. (9 January 2013). ‘About That Overpopulation Problem’. Slate.

Wolf, E. T., and Toon, O. B. (2015). ‘The Evolution of Habitable Climates under the Brightening Sun’. Journal of Geophysical Research: Atmospheres, 120 (12), 5775–5794.

Woodward, B., Shurkin, J. N., and Gordon, D. L. (2009). Scientists Greater Than Einstein: The Biggest Lifesavers of the Twentieth Century. Quill Driver Books.

World Bank (1993). World Bank Report: Investing in Health. Oxford University Press.

World Bank (2019a). GDP (current US$). https://data.worldbank.org/indicator/ny.gdp.mktp.cd

World Bank (2019b). Government Expenditure on Education, Total (%of GDP). https://data.worldbank.org/indicator/SE.XPD.TOTL. GD.ZS

Wright, L. (16 September 2002). ‘The Man Behind Bin Laden’. The New Yorker.

Wright, S. (2001). ‘Legitimating Genetic Engineering’. Perspectives in Biology and Medicine, 44 (2), 235–247.

Xia, L., Robock, A., Mills, M., Stenke, A., and Helfand, I. (2015). ‘Decadal Reduction of Chinese Agriculture after a Regional Nuclear War’. Earth’s Future, 3 (2), 37–48.

Yokoyama, Y., Falguères, C., Sémah, F., Jacob, T., and Grün, R. (2008). ‘Gamma-Ray Spectrometric Dating of Late Homo Erectus Skulls from Ngandong and Sambungmacan, Central Java, Indonesia’. Journal of Human Evolution, 55 (2), 274–277.

Yost, C. L., Jackson, L. J., Stone, J. R., and Cohen, A. S. (2018). ‘Subdecadal Phytolith and Charcoal Records from Lake Malawi, East Africa, Imply Minimal Effects on Human Evolution from the ~74 ka Toba Supereruption’. Journal of Human Evolution, 116, 75–94.

Zalasiewicz, J., et al. (2017). ‘The Working Group on the Anthropocene: Summary of Evidence and Interim Recommendations’. Anthropocene, 19, 55–60.

Zelicoff, A. P., and Bellomo, M. (2005). Microbe: Are We Ready for the Next Plague? AMACOM.

Zhang, B., and Dafoe, A. (2019). Artificial Intelligence: American Attitudes and Trends. Center for the Governance of AI, Future of Humanity Institute, University of Oxford.

Zhang, T., Heginbottom, J. A., Barry, R. G., and Brown, J. (2000). ‘Further Statistics on the Distribution of Permafrost and Ground Ice in the Northern Hemisphere’. Polar Geography, 24 (2), 126–131.

Zhu, M., et al. (2012). ‘Earliest Known Coelacanth Skull Extends the Range of Anatomically Modern Coelacanths to the Early Devonian’. Nature Communications, 3 (1), 772.

Ziegler, P. (1969). The Black Death. Collins.

Zilinskas, R. A. (1983). ‘Anthrax in Sverdlovsk?’ Bulletin of the Atomic Scientists, 39 (6), 24–27.

Zonination (2017). Perceptions of Probability and Numbers. https://github.com/zonination/perceptions

Красовский В., Шкловский И. Возможное влияние вспышек Сверхновых на эволюцию жизни на Земле // Докл. АН СССР, 116:2 (1957), 197–199.

Путин В. Послание президента Федеральному собранию. 2018. http://kremlin.ru/events/president/news/56957

Об авторе

Тоби Орд – старший научный сотрудник философского факультета Оксфордского университета. Он занимается анализом комплексных вопросов, стоящих перед человечеством. Какие проблемы сегодня имеют особенную важность? Как лучше всего подходить к их решению?

На ранних этапах своей карьеры он изучал этические аспекты глобальной бедности, что подтолкнуло его взять на себя обязательство всю жизнь жертвовать 10 % своего дохода самым эффективным благотворительным фондам, помогающим делать мир лучше. Он основал организацию Giving What We Can (“Подарим что можем”), чтобы другие люди могли присоединиться к его начинанию, и совокупный объем пожертвований, сделанных ее членами, уже превысил 1 млрд фунтов. Затем Орд пошел дальше и стал одним из основателей движения эффективного альтруизма, в рамках которого тысячи людей, опираясь на здравый смысл и факты, стараются сделать как можно больше хорошего для других.

В настоящее время он изучает риски, грозящие уничтожением человечества или полным крахом цивилизации, а также ищет способы защитить человечество от этих опасностей, которые он считает одними из самых серьезных и недооцениваемых проблем, стоящих перед нами. В разное время Тоби был советником Всемирной организации здравоохранения, Всемирного банка, Всемирного экономического форума, Национального совета по разведке США и премьер-министра Великобритании.

Notes

1

Blanton, Burr & Savranskaya (2012).

2

Ellsberg (2017), pp. 215–217.

3

McNamara (1992).

4

Ошибки, разумеется, на моей совести. Обновляемый список замеченных ошибок можно найти на странице theprecipice.com/errata. Я говорю спасибо за профессиональные консультации Фреду Адамсу, Ричарду Элли, Тацуе Амано, Сету Бауму, Нилу Боуэрмену, Майлзу Брандейджу, Каталине Кангеа, Пауло Чеппи, Кларку Чепмену, Дэвиду Кристиану, Аллану Дефо, Ричарду Данцигу, Бену Дэю, Дэвиду Денкен-бергеру, Дэниелу Дьюи, Эрику Дрекслеру, Дэниелу Эллсбергу, Оуэну Эвансу, Себастиану Факуару, Владу Фирою, Бену Гарфинкелю, Тиму Геневейну, Гудвину Гиббонсу, Тору Грепелю, Джоанне Хей, Алану Харрису, Хиски Хауккале, Айре Гельфанду, Говарду Херцогу, Майклу Дженнеру, Риа Каллури, Джиму Кастингу, Яну Лейке, Роберту Лемперту, Эндрю Левану, Грегори Льюису, Марку Липсичу, Розали Лопес, Стивену Луби, Энджелу Лужнице, Дэвиду Манхейму, Йохему Маротцке, Джейсону Матени, Пирсу Миллетту, Майклу Монтегю, Дэвиду Моррисону, Кэссиди Нельсон, Клайву Оппенгеймеру, Рэймонду Пьерхумберту, Максу Поппу, Дэвиду Пайлу, Майклу Рампино, Джорджии Рэй, Кэтрин Роудс, Ричарду Роудсу, Карлу Робишо, Тайлеру Робинсону, Алану Робоку, Луизе Родригес, Максу Розеру, Джонатану Ружье, Эндрю Рашби, Стюарту Расселлу, Скотту Сагану, Андерсу Сэндбергу, Хауке Шмидту, Рохину Шаху, Стиву Шервуду, Льюису Смиту, Джейкобу Стейнхардту, Шелдону Штерну, Брайану Томасу, Брайану Туну, Филу Торресу, Мартину Вайцману, Брайану Уилкоксу, Алексу Вону, Лили Ся и Дональду Йомансу.

5

Я также взял на себя дополнительное обязательство оставлять себе всего 18 тысяч фунтов в год и отдавать все остальное на благотворительность. Эта сумма корректируется с учетом инфляции (в настоящее время она составляет 21 868 фунтов) и не включает в себя расходы на моего ребенка (несколько тысяч фунтов в год). Пока мне удалось пожертвовать более четверти всех денег, которые я заработал в течение жизни.

6

К моменту создания этой книги члены Giving What We Can пожертвовали 100 млн фунтов эффективным благотворительным фондам (Giving What We Can, 2019). Средства были направлены во множество разных организаций, поэтому оценить эффект пожертвований непросто. Однако одни только 6 млн, которые пошли на закупку москитных сеток, обеспечили более 3 млн человеко-лет защиты и тем самым спасли более 2000 жизней (GiveWell, 2019).

7

Фактически в примечаниях читателям, желающим узнать больше, предлагается такой объем информации, которого хватило бы и на вторую книгу. Если вы любопытны, я советую вам использовать две закладки, чтобы без труда обращаться к примечаниям в ходе чтения. Я приложил все усилия, чтобы в среднем качество примечаний было высоким, а вам не было бы жалко потраченного на них времени (в них редко приводятся лишь ссылки на источники). Поскольку я старался не отступать от темы в основной части книги, все любопытные дополнения спрятаны в примечаниях. Вас, возможно, также заинтересуют приложения, список литературы для дополнительного чтения (с. 333) и сайт книги theprecipice.com, где содержится еще больше информации и ведутся обсуждения.

8

Разумеется, даже после тщательной проверки фактов наивно полагать, что в текст не закралось ни предубеждений, ни ошибок, поэтому я надеюсь, что читатели помогут мне найти и исправить оставшиеся несовершенства.

9

Sagan (1994), pp. 305–306; перевод О. Сивченко. [Extract from Pale Blue Dot copyright © 1994 Carl Sagan. Originally published in Pale Blue Dot by Random House. Reprinted with permission from Democritus Proper-ties, LLC. All rights reserved this material cannot be further circulated without written permission of Democritus Properties, LLC.]

10

Многие даты, упоминаемые в этой главе, известны лишь приблизительно или относятся к переходам, которые растянулись на много лет. Вместо того чтобы засорять текст диапазонами оценок и часто прибегать к словам “примерно” и “приблизительно”, я использую принятые в науке цифры, округленные таким образом, чтобы отразить степень их точности.

Невозможно достоверно сказать, когда началась история Homo sapiens. Существуют останки возрастом 200 тысяч лет, которые, как считается, принадлежат анатомически современным людям. При этом ведутся ожесточенные споры о том, относить ли найденные позже окаменелости возрастом около 300 тысяч лет к останкам вида Homo sapiens (Galway-Witham & Stringer, 2018). Еще важнее, что непонятно, кого считать “человеком” и что мы вообще подразумеваем, употребляя это понятие. Нашему роду Homo от 2 до 3 млн лет, а если мы будем называть людьми всех наших предков, которые изготавливали орудия труда, то в их число войдут и австралопитеки, жившие более 3 млн лет назад (Antón, Potts & Aiello, 2014). Я главным образом рассматриваю свидетельства, полученные при изучении окаменелостей, а не с помощью молекулярной филогенетики (которая обычно дает более долгие оценки продолжительности жизни), поскольку первая методика получает более широкое признание.

11

В то время современный континент Австралия и современный остров Новая Гвинея были объединены в более крупный континент, который иногда называют Сахулом. От Азии его отделяло не менее 160 км открытого моря, преодолеть которые тогда было непросто (Christian, 2004, p. 191). Когда люди впервые ступили в этот новый мир с его уникальными животными и растениями, они оказались на земле, которая сегодня принадлежит Новой Гвинее.

12

Мы также адаптировали под свои нужды окружающую среду. Еще до распространения сельского хозяйства мы с помощью огня меняли облик континентов, создав таким образом множество диких пастбищ, которые сегодня считаем существовавшими во все времена (Kaplan et al., 2016).

13

Рисунки 1.1 и 1.2 в модифицированном виде взяты из книги Christian (2004), pp. 193, 213 с разрешения автора.

14

Возможно, Homo sapiens и наши близкие родственники обладают некоторыми уникальными физическими характеристиками, такими как проворные руки, прямохождение и звучные голоса. Но одним лишь этим успех вида не объяснить. В совокупности с интеллектом эти характеристики повысили нашу способность к коммуникации, а также к освоению и созданию технологий.

15

Рассуждения о том, как все люди чем дальше, тем больше сотрудничали друг с другом, могут показаться наивными и идеалистическими, поскольку порой под сотрудничеством понимается совместная работа из альтруистических побуждений. Но я использую это слово в более широком смысле, имея в виду, что люди согласовывали свои действия, чтобы добиваться желаемого, если в одиночку достичь цели было невозможно. Порой они действовали из альтруистических побуждений (и даже в одностороннем порядке), но движущей силой кооперации могли служить и разные формы обмена.

О том, насколько важную роль социальное обучение сыграло в нашем успехе, пишет, например, Henrich (2015).

16

Разумеется, выбор количества переходных периодов и их отличительных черт в некоторой степени произволен. Если бы я решил назвать лишь два перехода, то выбрал бы неолитическую революцию и промышленную революцию (возможно, определив последнюю более широко, чтобы включить в нее научную революцию). Если бы я решил назвать четыре сдвига, то, пожалуй, разбил бы неолитическую революцию на две части: переход к земледелию и подъем цивилизации (который я бы в таком случае связал с появлением городов около 5000 лет назад).

Скрупулезное описание общей картины развития человечества можно найти в книге Дэвида Кристиана Maps of Time (2004).

17

В некотором отношении понятие “революция” некорректно: она не была ни быстрой, ни повсеместной. Переход от собирательства к земледелию растянулся на тысячи лет, и лишь еще тысячи лет спустя возникли города, появилась письменность и другие вещи, которые, по нашему мнению, характеризуют цивилизацию. Некоторые народы продолжали заниматься собирательством даже в этот период. (Подобные замечания можно сделать также в отношении промышленной революции, которая произошла в десять раз быстрее.) Однако по стандартам развития человечества в предыдущие 200 тысяч лет неолитическая революция была стремительной и привела к появлению совершенно нового образа жизни.

18

Здесь я использую понятие “сила” в физическом смысле: количество энергии за единицу времени. Использование тяглового скота радикально повысило количество энергии, которой один человек располагал ежедневно.

19

Существуют свидетельства зарождения сельского хозяйства в зоне Плодородного полумесяца (12 тыс. лет назад), в бассейне Янцзы и Хуанхэ (10–6 тыс. лет назад), в Папуа – Новой Гвинее (10–7 тыс. лет назад), в Центральной Мексике (10 тыс. лет назад), в Южной Америке (9–5 тыс. лет назад), на востоке Северной Америки (5–4 тыс. лет назад), а также в Черной Африке (4–2 тыс. лет назад).

20

В эпоху собирательства для пропитания одного человека, как правило, требовалось около 25 квадратных километров земли (Christian, 2004). Чтобы обеспечивать себя пропитанием, группе приходилось часто передвигаться по площади в несколько сотен квадратных километров. Количество земли, необходимой для пропитания одного человека, так сильно сократилось, поскольку продуктивная способность почвы стала в гораздо большей степени использоваться для выращивания растений, пригодных в пищу человеку.

21

McEvedy & Jones (1978), p. 149.

22

Durand (1960). Вскоре после этого такой же численности достигло население Римской империи, и большая часть людей на планете жила в одном из этих государств.

23

Как и сельское хозяйство, каждое из этих новшеств независимо появилось в нескольких регионах мира.

24

Другие ученые порой называют эту революцию эпохой Просвещения или объединяют ее с промышленной революцией.

25

Среди прочих заметный след оставил ученый Ибн аль-Хайсам (ок. 965–1040), который применил в сфере оптики экспериментальные методы, оказавшие влияние на исследования Роберта Гроссетеста и Роджера Бэкона в XIII веке. Идея о постепенном углублении наших представлений о мире восходит к работе Сенеки “Вопросы естествознания”, написанной в 65 году нашей эры (Seneca, 1972; см. с. 64).

26

Трактат Фрэнсиса Бэкона “Новый органон” (1620) – классическое введение в научный метод, появление которого считается точкой отсчета научной революции. Ведутся споры о том, почему более ранние успехи за пределами Европы не привели к началу устойчивого накопления знаний, которое продолжается с XVII века. См., например, Sivin (1982).

27

Поскольку лишь крошечная доля организмов превратилась в ископаемое топливо, энергия, заключенная во всех мировых запасах ископаемого топлива, не соответствует объему солнечной энергии, которая поступала на Землю на протяжении миллионов лет. Энергии ископаемого топлива хватит “всего” на 20–200 лет роста растений на планете, а это лишь 4–40 дней солнечного света, перехватываемого Землей (по подсчетам автора). Тем не менее ископаемые виды топлива дали гораздо больше энергии, чем можно было бы получить при использовании водяных мельниц и сжигании дерева. Возможно, человечество сумело бы в конце концов выйти на текущий уровень совокупного богатства без ископаемого топлива, но неясно, был ли у него шанс разорвать связь между увеличением доходов и ростом численности населения, чтобы повысить уровень благосостояния на душу населения.

Поразительно, но это свидетельствует, что Солнце обладает потенциалом производить в год больше энергии, чем содержится во всех запасах ископаемого топлива, когда либо существовавших в мире.

28

В особенности это относится к усовершенствованной паровой машине Джеймса Уатта, сконструированной в 1791 году. Более ранние машины были настолько неэффективными, что с финансовой точки зрения использовать их было целесообразно лишь для выполнения небольшого числа задач. Следующим подобным прорывом более 100 лет спустя стал дизельный двигатель.

29

Важную роль играют и многие другие факторы, в частности политическая, экономическая и финансовая системы.

30

Mummert et al. (2011).

31

Условия работы и жизни в промышленной Англии, в частности, ярко описаны Энгельсом (1892).

32

Van Zanden et al. (2014). См. Milanovic (2016) – целую книгу, посвященную исследованию внутри– и межстранового неравенства в последние два столетия.

33

В этой книге я использую слово “история” в его широком обиходном смысле, подразумевая все, что случилось в прошлом (в нашем случае – с человечеством). Это классическое словарное определение, которое соответствует универсальному характеру этой книги. Историки, напротив, обычно называют “историей” лишь события, которые случились тогда и там, где их могли зафиксировать письменно, и потому относят происходившее в Месопотамии более 6 тысяч лет назад и в Австралии до 1788 года к “доистории”.

34

Примерно такова концепция мальтузианской ловушки. [Томас Мальтус (1766–1834) – английский ученый, выдвинувший идею о том, что рост человечества (в геометрической прогрессии) всегда будет опережать рост производства (в арифметической прогрессии) и, следовательно, последовательное обнищание человечества неизбежно. – Прим. науч. ред.] Стоит отметить, что очень сложно сравнивать доходы в разные времена. Определив “прожиточный минимум”, можно понять, какая доля дохода необходима, чтобы человек сумел прожить, но при этом не получится учесть изменения в качестве и разнообразии потребляемой пищи, или в качестве того, что можно приобрести на скромную оставшуюся сумму, или в любом другом аспекте качества жизни. В связи с этим положение отдельного человека (или общества) может становиться лучше (или хуже), даже если доходы не вырастают выше прожиточного минимума. С учетом всего этого момент, когда человечество вырвалось из мальтузианской ловушки, стал очень важным сдвигом в его истории.

35

Источником данных, в соответствии с которыми черта бедности определяется жизнью на два доллара в день, стал ресурс Our World in Data: Global Extreme Poverty (Roser & Ortiz-Ospina, 2019a). Наблюдаются значительные улучшения и если провести черту бедности выше. Я выбрал уровень в два доллара в день не потому, что он достаточен, а потому, что он показывает, что до промышленной революции доходы у всех были крайне недостаточными. Речь не о том, что сегодня все в порядке, но о том, что раньше ситуация была ужасной.

Жители более богатых стран порой не верят этой статистике, поскольку не могут представить, чтобы кто то в их городе вообще мог прожить всего на два доллара в день. Но статистика, увы, не врет и даже учитывает, что в более бедных странах денег порой тратится даже меньше. Дело в том, что людям, живущим за чертой бедности, приходится жить в таких плохих условиях и потреблять такую плохую пищу, что эквивалентных предложений в более богатых странах просто не существует.

36

Хотя всеобщее школьное обучение стало важным фактором, стоит обратить внимание на то, что положительная тенденция к повышению уровня грамотности началась еще до промышленной революции, накануне которой уровень грамотности в Великобритании составлял 50 %. Вероятно, значительный вклад в это также внесла научная революция. Данные об уровне грамотности взяты с ресурса Our World in Data: Literacy (Roser & Ortiz-Ospina, 2019b).

37

Обратите внимание, что данные об ожидаемой продолжительности жизни в прошлом с трудом поддаются интерпретации, поскольку показывают средний возраст людей на момент смерти, а не типичный возраст на момент смерти. И раньше были люди, которые доживали до появления внуков, но в то же время очень многие умирали в младенчестве или детстве, значительно снижая средний показатель.

38

Данные об ожидаемой продолжительности жизни в долгосрочной перспективе взяты из книги Cohen (1989), p. 102. Данные об ожидаемой продолжительности жизни в Исландии в доиндустриальную эпоху – с сайта Gapminder (2019). Данные о текущей ожидаемой продолжительности жизни – из доклада ВОЗ “Мировая статистика здравоохранения” за 2016 год (WHO, 2016).

39

Взято с изменениями из Roser (2015).

40

Один из самых ранних текстов, представляющих интерес в этом отношении, – Кодекс Хаммурапи (XVIII век до н. э.). Хотя это юридический текст, он позволяет понять, какие нравственные нормы лежали в его основе, и показывает, как сильно они изменились с тех пор. См. любопытную дискуссию у Harari (2014), pp. 117–122.

41

См. множество примеров в книге Пинкера “Лучшее в нас” (2012). Обратите, однако, внимание, что свидетельств о снижении уровня насилия становится меньше всего, когда речь заходит о насилии в масштабах государств (войны и геноциды) в XX веке.

42

Так, рассказ о столетиях, которые ушли у Западной Европы на восстановление после краха античной цивилизации, занимает важное место в большинстве западных исторических нарративов, но стоит взглянуть на всю планету, включая Китай, Индию, исламский мир, Америку и даже Византию, как станет ясно, что общая тенденция была не такой уж негативной.

Полезно провести аналогию с рынком акций. В масштабе дней и месяцев отдельные акции примерно с одинаковой вероятностью могут как подорожать, так и подешеветь. Однако, если взглянуть на рынок в целом в масштабе десятков лет, восходящий тренд окажется очевидным и устойчивым на протяжении столетий. Или, как Томас Маколей отметил в 1830 году, “одна какая нибудь волна может отойти назад, но самый прилив явно подвигается далее” (1900, p. 542).

По мере поступления новой информации становится все очевиднее, что считать разговоры о прогрессе недопустимыми в историческом анализе – значит игнорировать ключевой аспект человеческой истории. Если профессиональные историки хотят ограничить свои изыскания и аналитику дескриптивными вопросами, решать им. Но нам необязательно следовать их примеру. Некоторые из наиболее важных событий нашего прошлого имеют значимые оценочные и нормативные последствия, которые необходимо обсуждать, если человечество хочет извлекать уроки из собственной истории.

43

Скепсис ученых порой объясняется нежеланием вообще давать оценку прошлому, поскольку часто это делается некачественно, поскольку это не работа историка или поскольку этому противоречат философские установки.

44

Оценить число людей, которые когда либо жили на планете, непросто, поскольку у нас нет данных о численности населения для большей части истории человечества. Этот показатель особенно чувствителен к оценкам ожидаемой продолжительности жизни в долгосрочной перспективе. Haub & Kaneda (2018) называют цифру 108 млрд человек. Если прибавить соответствующие величины к более ранним оценкам Gold-berg (1983) и Deevey (1960), то получится 55 млрд и 81 млрд соответственно (по подсчетам автора). В целом 100 млрд – надежная медианная оценка при реалистичном диапазоне 50–150 млрд.

45

Macaulay (1900), p. 544.

46

Оценки средней продолжительности существования видов млекопитающих варьируются в диапазоне от 0,6 млн лет (Barnosky et al., 2011) до 1,7 млн лет (Foote & Raup, 1996).

Старейшие окаменелости, которые принято связывать с Homo erectus, были найдены при раскопках Дманиси на территории современной Грузии; их возраст составляет 1,8 млн лет (Lordkipanidze et al., 2006). Самые молодые окаменелости были обнаружены на территории современной Индонезии; их возраст – 0,1 млн лет (Yokoyama et al., 2008).

47

В масштабе такой жизни весь XXI век уложился бы в три дня – три судьбоносных дня, ради которых под угрозу была поставлена вся жизнь человечества.

48

Мы можем достаточно уверенно сказать, что бесконтрольный и влажный парниковые эффекты (подробнее о них – в главе 4) ограничивают возможную продолжительность существования жизни на Земле, но нам сложно сказать наверняка, когда они дадут о себе знать, поскольку наши климатические модели, как известно, несовершенны. Wolf & Toon (2015) полагают, что “влажный парник” возникнет примерно через 2 млрд лет, но Leconte et al. (2013) считают, что это случится раньше, уже через 1 млрд лет.

Открытым остается вопрос, не приведет ли снижение концентрации углекислого газа и повышение температуры к тому, что Земля станет непригодной для жизни еще до возникновения влажного и бесконтрольного парниковых эффектов. Rushby et al. (2018) считают, что снижение концентрации углекислого газа произойдет примерно через 800 млн лет для С_3 фотосинтеза и еще примерно через 500 млн лет для C_4 фотосинтеза.

Поскольку сроки очень велики, нельзя не учитывать, что эволюция может привести к появлению новых форм жизни, способных существовать в климате, непригодном для уже существующих форм жизни. Не стоит забывать, что первые растения с C_4 фотосинтезом появились около 32 млн лет назад (Kellog, 2013).

49

Эти слова приписывают Константину Циолковскому (Siddiqi, 2010, p. 371).

50

Сложно сказать, когда именно началась новая эпоха. Я выбрал первый взрыв атомной бомбы, поскольку он принес возможность разрушить весь мир, накалив атмосферу (см. подробнее в главе 4). Можно выбрать и более позднюю дату, когда ядерные арсеналы стали достаточно велики, чтобы угроза наступления ядерной зимы оказалась действительно реальной. Если расширить идею от вымирания до экзистенциального риска (см. главу 2), то можно, вероятно, начать отсчет эпохи на несколько лет раньше и связать датировку с угрозой глобального тоталитаризма, которую принесла с собой Вторая мировая война.

51

Это было испытание “Айви Майк”, проведенное в США в 1952 году. Мощность взрыва составила 10,4 мегатонны (в тротиловом эквиваленте, который используется в качестве стандартной единицы взрывной мощности), в то время как совокупная мощность взрывчатки, использованной за всю Вторую мировую войну (включая бомбардировку Хиросимы и Нагасаки), составила около 6 мегатонн (Pauling, 1962). Но лишь через несколько лет термоядерное оружие удалось уменьшить в достаточной степени, чтобы его смог поднять бомбардировщик.

52

Обратите внимание, что многие уважаемые ученые самоуверенно заявляли о неминуемом уничтожении человечества в XX веке. См. Pinker (2018, p. 309).

53

Это вовсе не доказано. Даже сегодня существует слишком мало исследований на тему того, что именно станет главным разрушительным механизмом в случае ядерной войны.

54

По шкале DEFCON определялся уровень готовности войск к боевым действиям, но расшифровка уровней в период холодной войны менялась. Чем меньше цифра, тем более вероятна война. Самым высоким из достигнутых уровней стал DEFCON 2, который был зафиксирован позже во время Карибского кризиса, а также в ходе первой войны в Персидском заливе в 1991 году.

55

Здесь нельзя не задаться вопросом, насколько опаснее стал бы кризис, если бы у власти в то время пребывали другие люди. Сумели ли бы наши действующие лидеры обеспечить мирное разрешение конфликта?

56

Около 100 из этих боеголовок состояли на вооружении во время кризиса: 92 единицы тактического ядерного оружия и 6–8 баллистических ракет средней дальности. Все цифры взяты из работы Norris & Kristen-sen (2012). Численность советских войск также значительно превышала ожидания: на Кубе были дислоцированы не 7 тысяч, а 42 тысячи человек (Ellsberg, 2017, p. 209).

57

Кастро сказал это на саммите, устроенном по случаю 40 летней годовщины Карибского кризиса, о чем Роберт Макнамара сообщает в документальном фильме “Туман войны” (Morris, 2003). После этого было обнародовано письмо Кастро Хрущеву. В пятницу Кастро написал: “Я полагаю, что агрессия империалистов чрезвычайно опасна, и если они действительно осуществят жестокое вторжение на Кубу в нарушение принципов международного права и морали, настанет момент навсегда положить конец этой угрозе посредством совершенно законного оборонительного выступления; каким бы жестким и ужасным ни был этот шаг, другого выхода не существует”. В воскресенье, выступив с заявлением, что боеголовки (о которых стало известно) будут вывезены с Кубы, Хрущев ответил: “Естественно, если начнется вторжение, необходимо будет дать отпор любыми средствами” (Roberts, 2012, pp. 237–238).

58

Дэниел Эллсберг, занимавший пост военного советника во время Карибского кризиса, говорит так: “Вторжение почти наверняка спровоцировало бы двусторонний обмен ядерными ударами, который с огромной вероятностью вылился бы в массированный ядерный удар США по СССР” (Ellsberg, 2017, p. 210).

59

Главная трудность в том, что не совсем понятно, о чем вообще идет речь. Мы можем рассуждать о степени уверенности, которую ключевые участники событий ощущали в то время (от 10 до 50 %). Мы также знаем, случилось ли возможное в итоге (в нашем случае нет, или 0 %). Но чувствуется, что можно оценить вероятность объективнее, чем в первом случае, но при этом не ограничиваться вариантами 0 % и 100 %, как во втором. В частности, мы хотели бы учесть информацию, которая стала известна позже, например о присутствии на Кубе тактического ядерного оружия, а также о событиях на подводной лодке Б-59. Мы хотели бы получить ответ примерно на такой вопрос: если бы случилось 100 подобных кризисов, сколько из них привело бы к ядерной войне? Но трактовать слово “подобных” очень сложно. Подозреваю, существует реальная и полезная оценка вероятности для нашего случая, но вряд ли она была должным образом объяснена, поэтому, рассуждая об этом, мы рискуем запутаться.

60

Слова Джона Ф. Кеннеди цит. по: Sorenson (1965), p. 705.

61

Ellsberg (2017), p. 199. Не давая оценку вероятности, Макнамара позже сказал: “Помню, как я вышел из Белого дома тем субботним вечером. Стоял чудесный осенний день. Я тогда подумал, что этот закат вполне может стать для меня последним” (Ellsberg, 2017, pp. 200–201).

62

В свете всех последних открытий оценка Дэниела Эллсберга такова: “Гораздо больше, чем один к ста, в тот день даже больше, чем один к десяти, как считал Нитце” (Ellsberg, 2017, pp. 220).

63

Я особенно удивился в январе 2018 года, когда “Бюллетень ученых-атомщиков” выставил на своих знаменитых “часах Судного дня” время 23:58, поскольку мир “столь же опасен, как после Второй мировой войны” (Mecklin, 2018). Основной причиной для перевода стрелок стало усиливающееся ядерное напряжение между США и КНДР. Часы должны показывать, насколько мы близки к коллапсу цивилизации, но при этом не было предпринято никаких попыток объяснить, почему ситуация опасна для человеческой цивилизации и почему угроза сегодня серьезнее, чем во время Карибского кризиса и других кризисов холодной войны.

64

США по прежнему располагают 450 ракетами шахтного базирования и сотнями ракет подводного пуска, приведенными в состояние повышенной боевой готовности (UCS, n. d.).

65

Это связано с “проблемой темпов” (pacing problem), знакомой всем, кто изучает регулирование технологической сферы. Проблема темпов заключается в том, что технологические инновации все сильнее обгоняют способность законов и норм эффективно регулировать эти технологии. Ларри Даунс (2009) отметил: “Технологии меняются экспоненциально, а социальные, экономические и правовые системы – поступательно”.

Ключевое различие между двумя контекстами состоит в том, что проблема темпов связана со скоростью технологических изменений, а не с их растущей способностью менять мир.

66

Sagan (1994), pp. 316–317; перевод О. Сивченко.

67

Barack Obama, Remarks at the Hiroshima Peace Memorial (2016). Обратите также внимание на слова Джона Ф. Кеннеди, сказанные по случаю двадцатой годовщины с момента первой ядерной цепной реакции (всего через месяц после окончания Карибского кризиса): “Мы добились огромных успехов в применении науки, но наши успехи в налаживании отношений невелики” (Kennedy, 1962).

68

В своем стремлении к установлению мира после Карибского кризиса Кеннеди (1963) выразился так: “Проблемы, с которыми мы столкнулись, возникли по вине человека, поэтому и решить их может сам человек. Человек может быть великим настолько, насколько он этого пожелает. Нет такой проблемы в судьбе человечества, которую человечество не могло бы разрешить”.

Разумеется, теоретически можно столкнуться с проблемами, возникшими по вине человека и уже прошедшими точку невозврата, но с теми проблемами, которые рассматриваются в этой книге, такого пока не произошло. Мы могли бы предотвратить их даже простым бездействием: перестав делать то, что грозит бедой.

69

Проблема здесь особенно очевидна, поскольку, описывая степень серьезности риска словами, мы часто учитываем и вероятность его наступления, и размер ставок. Проиграть в карты с вероятностью 1 % не так уж страшно, а потерять ребенка с такой же вероятностью – весьма. Аналогичная проблема возникает, когда МГЭИК применяет качественные термины, описывая вероятность различных сценариев изменения климата (Mastrandrea et al., 2010), что, на мой взгляд, ошибочно.

70

Точное определение “экзистенциального риска” см. на с. 47. Это понятие включает в себя риск вымирания, а также риск иными способами навсегда лишить человечество его потенциала, например в результате непоправимого коллапса цивилизации.

71

См. главу 6, где проводится сравнение с уровнем естественного риска.

72

Об этом говорит Bostrom (2013).

73

Существуют несколько сценариев, которые могут к этому привести, но я считаю их маловероятными. Так, уровень риска может дойти примерно до одного к шести, но при этом нам посчастливится прожить еще десяток, а то и больше таких столетий. Или, например, нам лишь с переменным успехом удастся контролировать упомянутые риски, в результате чего уровень риска вернется к значениям XX века, но больше не снизится, и тогда мы сможем прожить еще сотню и даже больше веков в таких условиях.

74

В мае 2019 года Рабочая группа по антропоцену при Международной комиссии по стратиграфии проголосовала за выделение новой эпохи антропоцена с началом в середине XX века. Официально предложение будет внесено к 2021 году, и тогда будет названа возможная точка отсчета эпохи (Subramanian, 2019). [В конце 2022 года это предложение еще не было принято. – Прим. науч. ред.] В 2017 году рабочая группа отметила, что наиболее вероятным маркером станут отметки, оставленные при испытаниях ядерного оружия (Zalasiewicz et al., 2017).

75

Baier (1981).

76

См. Bostrom (2002b; 2013).

77

Бустрём (2013) определил экзистенциальный риск как риск, “который грозит преждевременным вымиранием возникшей на Земле разумной жизни или необратимым и радикальным уничтожением ее потенциала для желаемого развития в будущем”. Мое определение (и пояснения ниже) соответствует второй половине определения Бустрёма. Я не повторил первую часть, поскольку логически необходимость в ней отсутствует (наше “преждевременное вымирание” само по себе стало бы “необратимым и радикальным сокращением”), а потому она только отвлекает внимание от сути вопроса – от уничтожения нашего долгосрочного потенциала.

Обратите внимание, что в соответствии с моими определениями экзистенциальный риск – это просто риск экзистенциальной катастрофы. Я мог бы так и написать, но хотел, чтобы определение было самостоятельным.

78

Я намеренно не указываю, как именно совокупность возможных вариантов будущего определяет наш потенциал. Проще всего сказать, что ценность нашего потенциала соответствует ценности лучшего из открытых для нас вариантов будущего, то есть экзистенциальная катастрофа происходит, когда лучший из оставшихся вариантов будущего оказывается во много раз менее ценным, чем лучший из вариантов, который был у нас ранее. Можно также учесть сложность реализации каждого из возможных вариантов будущего, например определив ценность нашего потенциала как ожидаемую ценность нашего будущего в том случае, если мы пойдем лучшим из имеющихся путей. Но над этим еще предстоит поработать.

Определяя, считать ли катастрофу экзистенциальной, я ориентируюсь на уничтожение потенциала человечества, вместо того чтобы сделать акцент на необратимости итога, по двум основным причинам. Во-первых, такое определение удобнее для выявления набора рисков, которые имеют сходные механизмы работы и предполагают сходные стратегии для их предотвращения. Во-вторых, я смотрю на человечество с оптимизмом. Учитывая, что достаточно долгое время наш потенциал оставался невредим, я полагаю, что у нас есть очень большая вероятность его реализовать, а откаты назад будут лишь временными, если только не уничтожат нашу способность к восстановлению. В таком случае вероятность того, что человечество не сможет достичь великого будущего, главным образом связана именно с уничтожением его потенциала, то есть с экзистенциальным риском.

79

Потенциал можно определять и иначе – например, в более узком смысле, учитывая только то, на что мы способны сегодня или, вероятно, будем способны завтра. Потенциал такого типа можно увеличить, если работать над расширением своих способностей. Однако в этой книге я рассматриваю только наш долгосрочный потенциал (вкладывая в это понятие тот смысл, который описан в основном тексте). Когда я говорю просто “потенциал” (ради краткости), речь идет о “долгосрочном потенциале”.

80

Если остается слабая надежда на восстановление, то некоторые из моих прямолинейных утверждений нельзя воспринимать буквально. Например, утверждение о том, что после экзистенциальной катастрофы “нет пути назад”. Это досадно, но я считаю, что игра стоит свеч.

Я оставляю слабую надежду на восстановление, чтобы мне не могли возразить, что шанс на возрождение всегда есть, пусть даже бесконечно малый. Следовательно, строго говоря, потенциал не может быть уничтожен полностью. Однако от такого строгого прочтения мало пользы. Чтобы сделать выбор, нам не нужно знать, каким именно будет шанс на восстановление при реализации определенного сценария – ровно 0 % или 0,1 %. Обе ситуации почти одинаково плохи в сравнении с текущей, и плохи они по одной причине: их чрезвычайно сложно обратить вспять, и они (почти полностью) уничтожают наш долгосрочный потенциал. Более того, в обоих случаях нам следует действовать схожим образом: принимать предупредительные меры, а не учиться на ошибках. Ситуации, в которой у человечества в буквальном смысле “нет пути назад”, стоит избегать по тем же причинам, что и ситуации, когда “практически нет пути назад”. Таким образом, лучше всего включить почти необратимые ситуации в определение наравне с совершенно необратимыми.

81

Если наш потенциал значительно превосходит текущее состояние цивилизации, то событие, которое просто законсервирует текущее положение вещей, будет считаться экзистенциальной катастрофой. Примером может служить перманентная остановка технического прогресса.

Может показаться странным, что мы называем катастрофой сценарий, который просто крайне далек от оптимального. Мы привыкли считать, что потенциал уничтожают такие события, которые вызывают страдания незамедлительно, а не такие, которые разрушают чей либо потенциал, не меняя качества жизни в настоящий момент. Но рассмотрим, например, решение родителей не давать образование своему ребенку. Оно не вызовет страданий немедленно, но может привести к катастрофическому исходу для ребенка в отдаленном будущем.

82

В некоторых случаях идеи и методики из этой книги могут также применяться к таким местным “экзистенциальным угрозам”, поскольку они имеют определенные сходства (в миниатюре).

83

Здесь тоже есть свои проблемы. Так, порой нам придется говорить, что нечто было риском в прошлом (насколько нам известно), но больше риском не является. Например, раньше были опасения, что ядерное оружие подожжет атмосферу (см. с. 108). Но обратите внимание, что такое случается с рисками любого типа: так, на прошлой неделе мы могли полагать, что существует риск падения лифта из за потертости троса, но теперь этот риск снизился до нуля, поскольку у нас появились новые данные (мы проверили трос и обнаружили, что с ним все в порядке). Подробнее об объективной и логической вероятности при определении экзистенциального риска пишут Bostrom & Сirkovic (2008) и Bostrom (2013).

84

Часто появляются списки потерпевших крах цивилизаций прошлого, таких как Римская империя и цивилизация майя. Но в этой книге, говоря о (глобальном) коллапсе цивилизации, я имею в виду другое. Статистика небольших коллапсов практически бесполезна при определении того, ждет ли нашу цивилизацию глобальный коллапс.

Погибшие цивилизации были в высокой степени локализованы, поэтому их коллапс был скорее сравним с коллапсом отдельной страны, а не глобальной цивилизации. Так, даже Римская империя в период своего расцвета была гораздо меньше современной Бразилии и по площади, и по численности населения. Эти небольшие цивилизации были гораздо более уязвимы для региональных климатических эффектов, для действий единственного плохого правительства и для нападений внешних врагов. Кроме того, их коллапсы были вовсе не столь разрушительны, как тот, о котором я веду речь: часто целые города и деревни переживали “коллапс”, но народы не возвращались в состояние, в котором пребывали до перехода к сельскому хозяйству, а многие аспекты культуры продолжали развиваться.

85

Или если произойдет событие, которое более непосредственным образом воспрепятствует развитию цивилизации и ведению сельского хозяйства: например, будет нанесен исключительный ущерб окружающей среде или начнется длительная эпидемия болезни с тяжелыми последствиями.

Возможно, хрупкость мира возросла и сегодня он менее устойчив к коллапсу, чем средневековая Европа, а следовательно, коллапс может произойти и при потере менее 50 % населения. Впрочем, я сомневаюсь на этот счет и полагаю, что такой сценарий не более вероятен, чем сценарий, при котором даже потеря 90 % населения не приведет к полной утрате цивилизации.

86

С точки зрения новейшей истории эти неолитические революции происходили в разные времена, и тысячелетия форы сыграли большую роль в развитии некоторых цивилизаций и определении их веса на мировой арене. Но если смотреть шире, разные регионы независимо друг от друга перешли к сельскому хозяйству практически одновременно: в диапазоне нескольких тысяч лет в масштабах истории, которая тянется сотни тысяч лет. Это позволяет предположить, что сельское хозяйство было не маловероятным техническим прорывом, а достаточно типичным решением общей проблемы. Наиболее вероятным толчком к нему стало завершение великого “ледникового периода”, случившееся в промежутке от 17 до 10 тысяч лет назад, прямо в период зарождения сельского хозяйства. Оно оказало огромное влияние на окружающую среду, сделав мир менее подходящим для охоты и более подходящим для земледелия.

87

Общая тенденция такова, что доступ к ресурсам затрудняется, поскольку первым делом мы добываем то, что добыть легко. Так происходит с нетронутыми ресурсами в земных недрах. Но в результате люди забывают об огромном объеме ресурсов, которые уже извлекаются, отправляются на хранение и остаются среди руин цивилизации. Например, одна угольная шахта открытого типа в Вайоминге дает 100 млн тонн угля ежегодно, и остаток запасов в ней составляет 1,7 млрд тонн (Peabody Energy, 2018). На момент написания этой книги в резервах у угольных электростанций в США находится 100 млн тонн готового к использованию угля (EIA, 2019). В стратегических резервах хранится около 2 млрд баррелей нефти (IEA, 2018, p. 19), а количество используемого в нашей глобальной цивилизации железа составляет около 2000 кг на душу населения (Sverdrup & Olafsdottir, 2019).

88

Хотя в главе 4 мы увидим, что даже экстремальная ядерная зима или изменение климата вряд ли причинят окружающей среде по всему миру достаточный ущерб, чтобы это произошло.

89

Вопрос о минимальной жизнеспособной популяции также встает, когда речь заходит о космических путешествиях, во время которых сменяются поколения. Marin & Beluffi (2018) полагают, что достаточно начальной популяции размером 98 человек, в то время как Smith (2014) считает минимальной гораздо более крупную популяцию размером от 14 до 44 тысяч человек. Возможно, выжить сумеют и меньшие популяции – все зависит от того, какие генетические технологии они смогут применять для минимизации рисков инбридинга и дрейфа генов.

90

Полагаю, это стало одной из причин, почему люди считают возможность вымирания человечества казенным штампом, а не серьезной угрозой. Когда этот риск используют в качестве двигателя сюжета в подобных фильмах, он действительно превращается в штамп. Однако не стоит совершать ошибку и позволять этому штампу заслонять реальную угрозу для нашего будущего.

91

Мы редко встречаем и серьезные эмоциональные рассуждения на эту тему, такие как песни Let Me Die in My Footsteps (1963) Боба Дилана и Eve of Destruction (1965) Барри Макгуайра.

92

См. Slovic (2007).

93

Parfit (1984), pp. 453–454.

94

Как мы увидим далее, эта количественная разница также играет решающую роль при анализе представлений о нашем прошлом, наших добродетелях и нашей космической значимости.

95

Schell (1982), p. 182.

96

На этом стоит остановиться подробнее. По примеру Parfit (1984) разделим все, что может быть потеряно, на две группы.

В первую войдет то, чем мы могли бы стать. Окажутся потеряны все люди, которые могли бы появиться на свет. У нас никогда не будет ни детей, ни внуков: не будет миллионов поколений человечества, в каждое из которых входят миллиарды людей, живущих гораздо лучше, чем мы сами. Не будет никого. Катастрофа не убьет этих людей, но перечеркнет саму возможность их существования. Она не сотрет их со страниц истории, а вообще не позволит им оказаться туда вписанными. Мы потеряем ценность всего, что делает хорошей жизнь каждого из этих людей, будь то их счастье, свобода, успех или добродетель. Мы потеряем и самих людей. И еще мы потеряем всю ценность, которая заключена в их взаимоотношениях и самой структуре их общества, – любовь, дружбу, гармонию, равенство и справедливость.

Во вторую группу войдет все, что мы могли бы сделать. Взгляните на наши величайшие достижения в искусстве и науке и обратите внимание, какое большое их число приходится на последние два столетия. Если мы проживем еще два века, не растеряв свой потенциал, вероятно, мы достигнем еще больших высот. Мы можем добраться до одной из главных вершин науки: полностью описать фундаментальные законы, управляющие реальностью. И мы продолжим расширять диапазон своего прогресса, исследуя все новые и новые территории.

Важнее всего, пожалуй, потенциальные достижения в области морали. Хотя за века и тысячелетия мы проделали в этой сфере немалый путь, прогресс в ней шел значительно медленнее, чем в других областях, и был менее стабильным. Человечество обладает потенциалом построить поистине справедливый мир, и исполнение этой мечты стало бы огромным достижением.

Мы можем очень многим стать и очень многое сделать, впереди у нас множество вариантов благополучного будущего и множество достижений, и потому, какого бы представления о ценности мы ни придерживались, нам почти всегда найдется о чем горевать, если мы потерпим неудачу и растеряем свой потенциал. Поскольку масштабы благополучия и достижений чрезвычайно велики, защита нашего потенциала имеет первостепенное значение.

97

Таким образом, масштаб нашего будущего не просто важен с точки зрения консеквенциализма. Он также подкрепляет аргументы в пользу снижения экзистенциального риска, проистекающие из соображений о справедливости или законности.

98

Говоря, что жизни людей “важны в равной степени”, я имею в виду, что все хорошее и плохое в их жизнях одинаково важно вне зависимости от того, когда они живут.

В среднем люди сегодня живут лучше, чем тысячу лет назад, поскольку хорошего в их жизни больше, а кроме того, наша жизнь, вероятно, важнее как инструмент, так как мы живем в более судьбоносное время. В этом смысле наша жизнь, вероятно, имеет большее значение, но здесь нет противоречия с тем типом временно́й нейтральности, которого я придерживаюсь.

99

Об этом говорили J. J. C. Smart (1984, pp. 64–65) и G. E. Moore (1903, § 93).

100

Новые поколения столкнутся с новыми рисками и смогут помочь их снизить, но только мы можем снизить риски, которые возникают сегодня и возникнут в грядущие десятилетия.

101

Это название предложили мы с Уильямом Макаскиллом. В основе этих идей – рассуждения наших коллег Nick Beckstead (2013) и Nick Bostrom (2002b, 2003). В настоящее время Макаскилл работает над полноценной книгой, в которой их рассматривает.

102

В Приложении E мы увидим, что помимо защиты человечества существуют и другие способы оказывать устойчивое влияние на отдаленное будущее.

103

При ставке дисконтирования 0,1 % в год (низкой по стандартам экономистов) разница в миллион лет делает страдания через миллион лет более чем в 10434 раз важными, чем аналогичные страдания через два миллиона лет.

104

Можно трактовать это по разному в зависимости от ваших представлений о ценности. Одни сосредоточатся на том, насколько плох сам факт смерти целой группы или вида, человечества. С точки зрения других, хуже станет отсутствие человеческих жизней в будущем, а вместе с этим и всего хорошего, что в них могло бы быть.

105

С этим могут возникнуть серьезные сложности, если культура другого времени (или места) сильно отличается, но в нашем примере это не имеет значения.

106

Представьте, что бы мы подумали, если бы узнали, что наше правительство не стало принимать в расчет риск ядерной войны на том основании, что, если мы все умрем, плохого в этом не будет.

107

Если же, даже проявив должный скепсис, мы все равно склоняемся к одной из таких теорий, нужно с огромной осторожностью следовать ее рекомендациям в конкретной сфере, где она сильнее всего расходится с нашей интуицией и другими теориями, которые представляются нам правдоподобными, а именно в вопросе о ценности нашего долгосрочного будущего. См. Beckstead (2013, p. 63).

108

Мы действительно окажемся почти в таком же состоянии, как наши древнейшие человеческие предки (и нас будет гораздо меньше).

109

Burke (1790), para. 165; перевод Е. Гельфанд. В своей знаковой книге о правах будущих людей Annette Baier (1981) выражает похожую мысль: “Ключевая роль, отведенная нам как существам моральным, – это роль членов межпоколенческого сообщества, сообщества существ, которые смотрят назад и вперед, трактуют прошлое в свете настоящего, считают будущее продолжением прошлого, чувствуют свою принадлежность к непреходящим семьям, народам, культурам, традициям”. Об этом говорит и Джон Ролз в “Теории справедливости” (1971, § 79): “Реализация возможностей человеческих индивидов, живущих в любое данное время, требует кооперации многих поколений (или даже обществ) на протяжении долгого периода времени” (перевод В. В. Целищева).

110

Seneca (1972), pp. 279–291; перевод Т. Бородай. Шестнадцать веков спустя, в 1704 году, Исаак Ньютон сделал подобное замечание (Newton & McGuire, 1970): “Объяснить всю природу – слишком сложная задача для любого человека или даже для одного века. Гораздо лучше сделать немного, но достоверно, а остальное оставить тем, кто придет за вами” (перевод С. И. Вавилова).

В 1755 году Дени Дидро выразил связанные идеи в своей “Энциклопедии” (Diderot, 1755, pp. 635–648A): “…задача энциклопедии состоит в том, чтобы собирать знания, рассеянные по миру; излагать их общую систему для людей, с которыми мы живем, и передавать их тем, кто придет после нас, чтобы работа прошедших веков не лишилась смысла в грядущие столетия; и чтобы наши потомки, став более учеными, стали бы также более добродетельными и счастливыми, а мы не прожили бы жизнь, не оказав услугу всему роду человеческому”.

111

Пожалуй, еще поразительнее, что некоторые тайны комет, глубина которых вдохновила Сенеку написать этот фрагмент, были открыты лишь недавно и непосредственным образом повлияли на наши представления об экзистенциальном риске: “Когда нибудь явится человек, который точно опишет, где пролегают пути комет, почему они блуждают в стороне от прочих звезд” (Seneca, 1972, p. 281; перевод Т. Бородай).

Природа их в высшей степени причудливых орбит и их размер стали ключевыми аспектами нашего текущего представления о рисках, которые кометы представляют для цивилизации и человечества. Дальнейший анализ обеих этих характеристик существенно поможет снизить риски, связанные со столкновениями с объектами из космоса. См. главу 3.

112

См. работу Scheffler (2018), где подробнее разбирается вопрос о принципе взаимности, лежащем в основе некоторых причин заботиться о будущих поколениях, и приводятся другие соображения, не упоминаемые на этих страницах.

113

Sagan (1983, p. 275) написал так: “Существует множество других критериев для оценки потенциальных потерь, включая культуру и науку, эволюционную историю планеты и смысл жизни всех наших предков, которые сделали свой вклад в будущее своих потомков. Вымирание – это крах главного проекта человечества”.

114

Cм., например, работы Cohen (2011), Scheffler (2009), Frick (2017).

115

Ник Бустрём (2013) развил эту мысль: “Вероятно, мы обязаны также, подобно архивистам, хранить наследие человечества, переданное нам предками, и невредимым передавать его потомкам. Мы не хотим оказаться слабым звеном в цепи поколений и не должны ни стирать, ни забывать великую историю человеческой цивилизации, над которой человечество трудилось на протяжении тысяч лет, ведь совершенно ясно, что рассказ еще не доведен до логического конца”.

116

Это цивилизационное терпение прекрасно описал Стюарт Брэнд (2000): “Экологические проблемы считались неразрешимыми, поскольку их невозможно решить за год-другой… Оказывается, экологические проблемы разрешимы. Нужно просто упорно работать на протяжении десятка или трех десятков лет, чтобы приблизиться к их разрешению, а разрешение это порой наступает лишь спустя столетия. Энвайрон-ментализм учит нас терпению. Полагаю, терпение – важнейший навык здоровой цивилизации”.

117

Хотя это и уводит нас в сторону, можно также рассмотреть цивилизационные добродетели, связанные с нашими отношениями с окружающим миром. Так, ненадлежащее обращение с другими животными и средой, где мы живем, говорит, что мы недостаточно участливы и заботливы.

Также можно отметить, что защита будущего может мотивироваться такими направленными на индивидов добродетелями, как благодарность (прошлым поколениям), сочувствие и лояльность (по отношению к будущим поколениям) и единство и солидарность с остальным человечеством. Джонатан Шелл (1982, pp. 174–175) рассматривает любовь как обобщение родительской, или репродуктивной, любви, то есть любви, с которой мы приводим в этот мир новых людей.

118

Мне повезло работать над этим вопросом со своими коллегами из Института будущего человечества – Андерсом Сандбергом и Эриком Дрекслером. В своей статье ‘Dissolving the Fermi Paradox’ (Sandberg, Drexler & Ord, 2018) мы провели количественную оценку текущих научных представлений и сомнений по вопросу о происхождении жизни и разума. Мы продемонстрировали, что существование миллиардов звезд не доказывает, что где то должен быть внеземной разум. Вполне возможно (и даже, пожалуй, вероятно), что шанс зарождения жизни на любой из этих звезд сообразно мал. Опираясь на наши научные знания, можно с равной вероятностью предположить как то, что мы одни во Вселенной, так и то, что Вселенная кишит жизнью. С учетом этого отсутствие признаков разумной внеземной жизни ничуть не удивительно и не парадоксально: чтобы объяснить его, не нужно строить сложные теории – имеющиеся данные просто говорят, что с большей вероятностью мы такие одни.

Мы предполагаем, что в прошлом ученых вводило в заблуждение использование “точечных оценок” для всех величин в уравнении Дрейка. [“Уравнение” Дрейка (F. Drake, 1961) – формула оценки количества внеземных цивилизаций, включающая такие чисто спекулятивные параметры, как “доля планет, подходящих для возникновения жизни, действительно порождающая мыслящих существ”, и потому не имеющая никакого научного значения. – Прим. науч. ред.] Если заменить их статистическими распределениями возможных значений, мы увидим, что даже при высоком среднем или медианном числе внеземных цивилизаций высок шанс, что их просто не существует. Мы корректируем оценку в сторону такой возможности, если не видим никаких признаков их активности.

119

Можно рассматривать эту космическую значимость как способ пролить свет на моральную ценность, которой человечество обладает по другим причинам, или как дополнительный источник ценности, или как нечто важное и бесценное. Далее я приведу мнения ведущих поборников идеи о нашей космической значимости.

Мартин Рис (2003, p. 157): “Препятствий на пути зарождения (и сохранения) сложной жизни может быть столько, что Земля окажется единственным оплотом сознательного разума во всей нашей галактике. В таком случае наша судьба имеет поистине космическое значение”.

Макс Тегмарк (2014, p. 397): “Именно безбрежность космоса в первую очередь заставила меня ощутить свою ничтожность. И все же мы – и только мы – видим эти величественные галактики и считаем их прекрасными. Одни мы придаем им значение и делаем свою маленькую планету самым важным местом во всей наблюдаемой Вселенной”.

Карл Саган (1980, p. 370; перевод А. Сергеева): “Космос может быть плотно населен разумными существами. Но преподанный Дарвином урок очевиден: в других местах не будет человека. Только здесь. Только на этой маленькой планете. Мы столь же редки, как вид, находящийся под угрозой исчезновения. Каждый из нас драгоценен в масштабах Космоса”.

Дерек Парфит (2017b, p. 437): “Если мы единственные рациональные существа во Вселенной, о чем говорят нам новейшие данные, то вопрос о том, появятся ли у нас потомки или преемники за миллиарды лет, в которые это вообще возможно, приобретает еще большее значение. Некоторые из наших потомков могут прожить жизни и создать миры, которые, хотя и не смогут оправдать прошлые страдания, все же дадут нам всем, включая тех, кто страдал сильнее остальных, причины радоваться тому, что Вселенная существует”.

Джеймс Лавлок (2019, p. 130): “Всего 300 тысяч лет назад, когда появился человек, эта планета, единственная во всем космосе, приобрела способность познавать себя… Теперь мы готовимся передать дар знания новым формам разумных существ. Не печальтесь из за этого. Мы сыграли свою роль… быть может, у нас есть надежда, что наш вклад не будет полностью забыт, когда мудрость и понимание выйдут за пределы земли и соединятся с космосом”.

Мы рассматриваем космическую значимость человечества с точки зрения консеквенциализма, обращая внимание, что чем более редок разум, чем большая часть Вселенной останется безжизненной, если мы не выживем и ничего не предпримем, – тем больше вклад, который мы можем внести.

120

В конце концов, мы можем обрести значимость даже с точки зрения масштаба. Космологи полагают, что размер крупнейших когерентных структур во Вселенной достигает миллиардов световых лет в поперечнике – такова ширина крупнейших войдов в космической сети. Поскольку Вселенная расширяется все быстрее, разрывая свою ткань, а рассчитывать можно только на гравитацию, безжизненная материя не в состоянии сформировать более крупные структуры.

Однако нам неизвестно о существовании какого либо физического ограничения, которое не позволяло бы человечеству создавать когерентные структуры или паттерны гораздо больших масштабов – с диаметром примерно до 30 млрд световых лет. Таким образом, мы можем формировать крупнейшие структуры во Вселенной, что делает нас уникальными даже по этому параметру. Управляя галактиками в этой области, собирая и сохраняя их энергию, мы также можем стать творцами самых энергоемких событий или самых долговечных сложных структур во Вселенной.

121

Как объяснялось ранее в этой главе, дело не в том, что значение имеют только люди, а в том, что только люди являются моральными агентами.

122

Я полагаю, что весьма полезно рассматривать ситуацию в таком ракурсе, ведь это дает возможность узнать даже больше, чем я способен проанализировать в своей книге. Надеюсь, другие подхватят мою инициативу и пойдут гораздо дальше, чем получилось у меня.

123

До недавних пор теория о том, как принимать решения в случае, если мы сомневаемся в моральной ценности результата, почти не рассматривалась в философии морали несмотря на то, что именно отсутствие определенности в вопросах морали подталкивает людей обращаться за советами в этой сфере и вообще изучать философию морали.

В своей работе я стараюсь исправить ситуацию (Greaves & Ord, 2017; MacAskill & Ord, 2018; MacAskill, Bykvist & Ord, готовится к публикации).

124

Ник Бустрём (2013, p. 24) особенно удачно сформулировал эту мысль: “Вполне возможно, что наши современные представления об аксиологии ошибочны. Сегодня мы можем не знать – по крайней мере, не знать в деталях, – какие итоги будут считаться большой победой для человечества; быть может, мы еще не умеем даже вообразить лучшие варианты окончания нашего пути. Если мы действительно понятия не имеем, каковы наши итоговые цели, то нам следует признать, что есть большая потенциальная выгода в сохранении – а лучше в повышении – нашей способности распознавать преимущества и направлять будущее в нужное русло. Обеспечить существование новой версии человечества, обладающей большой силой и способной рационально использовать ее, – это достоверно лучший из доступных нам способов повысить ценность будущего. Для этого мы должны не допустить никакой экзистенциальной катастрофы”.

Думаю, условие достоверности здесь очень важно. Я не говорю, что этот аргумент, основанный на неопределенности, работает даже в том случае, если вы в высшей степени уверены, что мы не обязаны оберегать свое будущее. Базой для такого аргумента, вероятно, может послужить и ожидаемая выгода, но я остерегаюсь аргументов, связанных с ожидаемой выгодой, когда вероятности чрезвычайно малы и плохо изучены (см. Bostrom, 2009).

125

Даже если придерживаться мрачной точки зрения, полагая, что значимы лишь неблагоприятные исходы, все равно продолжить путь, поскольку человечество, возможно, способно предотвратить неблагоприятные исходы в других точках Земли, а также в других областях космоса, где зародилась жизнь.

126

Иными словами, защита нашего будущего имеет огромную ценность отложенной альтернативы. Двигаясь по этому пути, мы сохраняем способность в будущем выбрать то, что окажется лучшим вариантом, когда у нас появится больше данных. Неимоверную ценность обретают и сами эти данные, будь то эмпирическая информация о наших перспективах или сведения о том, какие из гипотетических моральных соображений выдержали проверку временем. Разумеется, ценность отложенной альтернативы ограничивается той степенью, в которой будущее, по нашим прикидкам, окажется восприимчиво к новой информации о том, что лучше с точки зрения морали.

Подробнее о моральной ценности отложенной альтернативы и ценности информации морального характера с точки зрения всего человечества пишут Bostrom (2013, p. 24), MacAskill (2014), а также Williams (2015), который обобщает эту мысль: “…нам следует считать интеллектуальный прогресс того типа, который позволит нам как можно скорее находить и исправлять свои ошибки морального характера, первоочередным моральным приоритетом, а не просто роскошью; и нам также следует признать важность экономии ресурсов и повышения гибкости, чтобы тогда, когда настанет время изменить свои принципы, мы смогли бы сделать это быстро и безболезненно”.

127

Эти мысли прекрасно излагает Sagan (1994).

128

Бюджет на 2019 год составил 1,4 млн долларов (BWC ISU, 2019). В период с 2016 по 2018 год расходы на содержание ресторанов, управляемых компанией McDonald’s, составляли в среднем 2,8 млн долларов на ресторан ежегодно (McDonald’s Corporation, 2018, pp. 14, 20). Компания не сообщает о расходах на содержание ресторанов, открытых по франшизе.

129

По оценке Farquhar (2017), общемировые расходы на снижение экзистенциального риска от ИИ в 2017 году составили 9 млн долларов. После этого они значительно возросли, возможно в 2–3 раза. Я уверен, что расходы в 2020 году составили от 10 до 50 млн долларов.

По оценке IDC (2019), общемировые расходы на ИИ в 2019 году достигнут 36 млрд долларов и значительная их часть пойдет на расширение способностей ИИ. [По информации русскоязычного издания “Коммуникации в ИТ-бизнесе”, общемировые расходы на мировом рынке технологий искусственного интеллекта (ИИ) в 2021 году составили 383 млрд долларов, а в 2022 году превысят 450 млрд долларов (см. https://www.dailycomm.ru/m/54690/, дата посещения 3 ноября 2022 г.). – Прим. науч. ред.]

130

В 2018 году объем мирового рынка мороженого оценивался в 60 млрд долларов (IMARC Group, 2019), или ~0,07 % валового мирового продукта (World Bank, 2019a).

Точно определить, сколько мы тратим на охрану своего будущего, нелегко. Я склоняюсь к простейшей формуле и учитываю лишь расходы, направленные на снижение экзистенциального риска. В этих рамках я оцениваю общемировые расходы примерно в 100 млн долларов.

Борьба с изменением климата показывает, насколько сложно определить, какие именно расходы нас интересуют. По одной из оценок, общемировые расходы на борьбу с изменением климата составляют около 400 млрд долларов (~0,5 % валового мирового продукта) (Buchner et al., 2017). Скорее всего, это завышенная оценка экономических издержек, поскольку большая часть средств идет на производство возобновляемой энергии, хотя в ином случае значительная доля этого шла бы на строительство невозобновляемых мощностей. Кроме того, как мы увидим в главе 4, экзистенциальный риск, связанный с изменением климата, главным образом проистекает из самых радикальных сценариев потепления. Следовательно, неясно, сколько в среднем долларов, расходуемых на борьбу с изменением климата, идет на снижение экзистенциального риска. Подобные трудности возникают и при оценке риска искусственной пандемии: США направляют на обеспечение биологической безопасности 1,6 млрд долларов из федерального бюджета, но лишь малая часть этой суммы в итоге пойдет на защиту от худших пандемий (Watson et al., 2018).

Не считая борьбы с изменением климата, совокупные расходы на обеспечение биологической безопасности и снижение природных рисков, а также рисков, связанных с ИИ и ядерной войной, все равно оказываются ниже наших расходов на мороженое. А непосредственно на снижение экзистенциального риска, я уверен, не тратится и десятой части этой суммы.

131

Robock, Oman & Stenchikov (2007) и Coupe et al. (2019).

132

King et al. (2015). Как мы увидим в главе 4, на основе имеющихся у нас сегодня научных знаний можно сделать вывод, что потепление на 6 °C вполне возможно.

133

Эти характеристики называются неисключительностью (поставщик не может сделать так, чтобы выгоду получали только оплатившие товар потребители) и неконкурентностью (потребление блага одним индивидом не ограничивает возможность его потребления для остальных). Как видно, большая часть товаров и услуг, предлагаемых рынком, обладают исключительностью и конкурентностью.

134

Cм. Bostrom (2013, p. 26). Оттолкнувшись от понятия трагедии общин, экономист Джонатан Уинер (2016) назвал такую ситуацию “трагедией редкостей”.

135

В долгосрочной перспективе рассматриваются лишь некоторые вопросы, например энергетическая политика, пенсионное обеспечение и реализация крупных инфраструктурных проектов. Как правило, они планируются на десять-двадцать лет вперед, но и это довольно краткий срок по меркам нашей книги.

136

Подробнее об эвристике и предубеждениях пишет Kahneman (2011). Глубокий анализ этих и других предубеждений, влияющих на общественную оценку редких катастрофических рисков, проводит Wiener (2016).

137

Мы действительно порой страдаем от одной из разновидностей этого эффекта, называемой потрясением массовостью, когда не можем осознать ущерб, причиняемый тысячам людей (и более), и считаем его даже менее значимым, чем такой же ущерб, причиняемый единственному идентифицируемому человеку. См. Slovic (2007).

138

Здесь я не учитываю религиозные дискуссии о конце света, которые, на мой взгляд, сильно отличаются от обсуждения натуралистических причин гибели человечества.

139

Russell (1945). В середине своего эссе Рассел отмечает, что только что узнал о бомбардировке Нагасаки – скорее всего, это было утром 9 августа 1945 года: “Пока я писал эти строки, выяснилось, что вторую бомбу сбросили на Нагасаки. Будущее человеческого рода как никогда безрадостно. У человечества два ясно очерченных пути: либо мы все погибнем, либо нам придется обзавестись хотя бы зачатками здравого смысла. Если мы хотим предотвратить полную катастрофу, нужно перестроить наше политическое мышление”.

140

“Бюллетень” существует по сей день и давно делает основной акцент на дискуссиях о риске вымирания. В последние годы его редакторы расширили фокус и теперь рассматривают не только ядерный риск, но и целый диапазон угроз будущему человечества, включая изменение климата, биологическое оружие и неконтролируемый искусственный интеллект.

141

В манифесте Рассела – Эйнштейна, составленном в 1955 году, говорится (Russell, 2002): “Поэтому вот вопрос, который мы ставим перед вами, – вопрос суровый, ужасный и неизбежный: должны мы уничтожить человеческий род или человечество откажется от войн? […] перед вами опасность всеобщей гибели”.

Эйнштейн подписал его незадолго до своей смерти в 1955 году, и Рассел рассказывает об этом (2009, p. 547): “Разумеется, я отправил манифест Эйнштейну на одобрение, но еще не знал, какое впечатление он произвел на него и согласится ли он его подписать. Пока мы летели из Рима в Париж, где должны были состояться дальнейшие заседания Ассоциации мирового правительства, пилот сообщил о смерти Эйнштейна. Я был опустошен – и не только по очевидным причинам, но и потому, что собственный план казался мне провальным без его поддержки. Однако, добравшись до своей парижской гостиницы, я обнаружил там письмо от него, в котором он согласился подписать манифест. Таким стал один из последних поступков в его общественной жизни”.

142

В личном письме Эйзенхауэр (1956) рассматривал эту угрозу и ее последствия для высшей стратегии: “Рано или поздно мы достигнем момента, когда обе стороны поймут, что любое обострение противоречий вне зависимости от фактора внезапности приведет к взаимному и полному уничтожению, и тогда, возможно, нам хватит ума встретиться за столом переговоров и осознать, что эпоха вооружения подошла к концу, а человечеству остается либо действовать дальше в соответствии с этой истиной, либо умереть”.

Выступая в ООН, Кеннеди (1961) сказал: “Ядерная катастрофа, распространяемая ветрами, и водами, и страхом, вполне способна без разбору поглотить великих и малых, богатых и бедных, ответственных и безответственных. Человечество должно положить конец войне – иначе война положит конец человечеству… Сегодня каждый житель этой планеты должен задумываться о дне, когда эта планета может стать непригодной для жизни. Каждый мужчина, каждая женщина и каждый ребенок живут под дамокловым мечом, и меч этот удерживают тончайшие нити, которые могут в любой момент порваться из за случайности, ошибки или безумия. Нам нужно поставить крест на орудиях войны, пока они не поставили крест на нас”.

Брежнев же предположил, что “человечество будет полностью уничтожено” (Arnett, 1979, p. 131).

143

Schell (1982) первым опубликовал свои соображения, в которых оттолкнулся от новой научной теории, гласящей, что ядерное оружие может разрушить озоновый слой, в результате чего люди не смогут больше жить на земле. Вскоре эта теория была развенчана, но это не умаляет значимости философских рассуждений Шелла о том, какое разорение принесло бы с собой вымирание (особенно впечатляющим его анализ делает то, что Шелл не был философом). Sagan (1983) заинтересовался проблемой вымирания после своих ранних размышлений о возможности ядерной зимы. Парфит в своем главном сочинении Reasons and Persons (1984) прекрасно проанализировал проблематику вымирания и оказал тем самым значительное влияние на академическую философию. Саган цитировал работу Шелла, а Парфит, вероятно, находился под ее влиянием.

В тот же год на английском языке вышла книга Ханса Йонаса “Принцип ответственности” (1984). Йонас написал ее в 1979 году и поднял в ней многие важнейшие вопросы о наших этических обязательствах сохранять мир для будущих поколений.

144

В 1985 году Рейган сказал (Reagan & Weinraub, 1985): “Многие уважаемые ученые утверждают, что такая война не принесет победы никому, поскольку мы уничтожим планету в том виде, в котором ее знаем. А если вспомнить пару стихийных бедствий… в июле в некоторых странах с умеренным климатом шел снег. И тот год назвали годом без лета. Если же один вулкан способен на такое, о чем и говорить, когда произойдет настоящий обмен ядерными ударами и наступит ядерная зима, которую обсуждают ученые?”

В 2000 году Михаил Горбачев рассуждал (Gorbachev & Hertsgaard, 2000): “Модели, построенные российскими и американскими учеными, показали, что ядерная война приведет к ядерной зиме, которая окажется в высшей степени гибельной для всей жизни на земле, и знание об этом стало для нас огромным стимулом”.

145

Численность протестующих оценивается в диапазоне от 600 тысяч до 1 млн человек, причем чаще всего упоминается именно вторая цифра (Montgomery, 1982; Schell, 2007). В последующие годы случались и более многочисленные протесты по другим поводам.

146

По воспоминаниям Томаса Медуина (1824).

147

Оценки энергии удара, размеров кратера и радиуса разброса породы взяты из работы Collins, Melosh & Marcus (2005). Другие подробности – из работы Schulte et al. (2010).

148

Schulte et al. (2010); Barnosky et al. (2011). Можно сказать, что динозавры и сегодня царят в мире в лице своих потомков, птиц.

149

Крупнейший из них – Церера, диаметр которой составляет 945 км. Мельчайшие астероиды сравнимы по размеру с пылинками, но объекты, которые слишком малы, чтобы наблюдать их в наши телескопы, обычно называются “метеороидами”.

150

Крупнейшая из известных комет – комета Хейла – Боппа диаметром около 60 км, хотя могут существовать и более крупные кометы, которые сейчас находятся слишком далеко и не поддаются обнаружению. Астрономы с трудом находят кометы диаметром менее нескольких сотен метров, и это позволяет предположить, что кометы таких размеров долго не живут.

151

Падение метеоритов должны были видеть очень многие; в нескольких мифах упоминается использование черного металла небесного происхождения. Древнейшие из известных железных артефактов – это маленькие бусины, изготовленные из метеоритного железа 5200 лет назад, прежде чем люди научились плавить руду. Однако лишь 200 лет назад их происхождение было установлено в соответствии с научными стандартами (вспомните, сколько других феноменов, имеющих свидетелей, не были научно доказаны).

152

Строго говоря, авторы статьи получили ключевую оценку – 10 км (± 4), вычислив среднее по четырем методам, из которых лишь один опирается на концентрацию иридия; они предположили несколько меньший диаметр – 6,6 км (Alvarez et al., 1980).

153

Гипотеза “импактной зимы” была предложена Alvarez et al. (1980) в первой статье. В итоге ее подтвердили Vellekoop et al. (2014). Предположение, что такой эффект дала серная взвесь, поднявшаяся при столкновении, было выдвинуто в 1990 х годах (Pope et al., 1997).

154

Как видно из эпиграфа к этой главе, лорд Байрон еще в 1822 году размышлял об угрозе, исходящей от комет, и даже об обороне планеты. Большее внимание к угрозе комет стали проявлять в конце XIX века, что заметно, в частности, в “Звезде” Герберта Уэллса (1897), а также в рассказе “Великая комета Креллина” Джорджа Гриффита (1897), где ради спасения Земли осуществляется международный проект по изменению траектории кометы. Bulfin (2015) подробно рассказывает об этих сочинениях, а также о том, какие еще сценарии гибели человечества обдумывали викторианцы. Опасение, не связанное со столкновением, возникло в 1910 году, когда появилось предположение, что хвост кометы Галлея может содержать газы, ядовитые для нашей атмосферы (Bartholomew & Radford, 2011, ch. 16).

О том, что угрозу представляют и астероиды, впервые заговорили в 1941 году (Watson, 1941). В 1959 году Айзек Азимов призвал к созданию космической программы для обнаружения и устранения таких угроз (Asimov, 1959).

155

Интерес прессы подпитывался выдвинутой в 1980 году гипотезой Альвареса, едва не случившимся в 1989 году столкновением с астероидом (4581) Асклепий и произошедшим в 1994 году столкновением кометы Шумейкеров – Леви 9 с Юпитером, в результате которого на планете остался заметный след, сравнимый по диаметру с Землей.

156

Эта цель была достигнута в 2011 году при общих затратах менее 70 млн долларов (Mainzer et al., 2011; U. S. House of Representatives, 2013).

157

Часто сообщается, что астероиды встречаются в 100 раз чаще комет, и это позволяет предположить, что именно с ними связана подавляющая часть риска. В некотором смысле это действительно так. К моменту написания этой книги было выявлено 176 околоземных комет, в то время как количество обнаруженных астероидов составило 20 тысяч (JPL, 2019b). Однако, хотя кометы встречаются в 100 раз реже, они часто бывают больше, поэтому среди ОЗО (околоземных объектов) диаметром 1–10 км кометы встречаются лишь в 20 раз реже. Из ОЗО диаметром более 10 км четыре – это астероиды, а еще четыре – кометы. Таким образом, когда мы анализируем экзистенциальный риск, фоновый риск, связанный с кометами, не слишком отличается от фонового риска, связанного с астероидами.

158

Обратите внимание, что масса, а следовательно, и разрушительная энергия астероида пропорциональна кубу его диаметра, в связи с чем астероид диаметром 1 км обладает в тысячу раз меньшей энергией, чем астероид диаметром 10 км. Астероиды могут также различаться по плотности и скорости движения относительно Земли – при заданном размере более плотный или более быстрый астероид обладает большей кинетической энергией, а потому более опасен.

159

Longrich, Scriberas & Wills (2016).

160

Когда я писал эту главу, риск от обнаруженных астероидов исходил главным образом от астероида 2010 GZ60 диаметром 2 км. На тот момент вероятность столкновения с ним в следующие сто лет считалась низкой, но при этом не была несущественной, составляя 1 к 200 тысячам. К счастью, теперь мы знаем, что этот астероид не столкнется с Землей. Теперь самый большой риск от обнаруженных астероидов исходит от астероида 2010 GD37 диаметром 1,3 км, вероятность столкновения с которым в следующие сто лет составляет всего 1 к 120 млн (JPL, 2019b).

161

Сомнения в том, все ли астероиды мы обнаружили, в основном возникают из за возможности существования астероидов с орбитами протяженностью около 1 а. е. (расстояния от Земли до Солнца) и периодом около 1 года, которые невозможно обнаружить на протяжении многих лет подряд. К счастью, существование такого астероида весьма маловероятно. А если бы он существовал, то стал бы видимым за много лет до потенциального столкновения (Алан Харрис, в личной беседе).

162

Риск, связанный с астероидами диаметром 1–10 км, еще ниже, чем показывает эта вероятность, поскольку в 5 % астероидов, которые пока не обнаружены, входят главным образом астероиды, размер которых ближе к нижней границе диапазона (подавляющее большинство и так стремилось к нижней границе этого диапазона, а наши методы лучше работают при поиске крупных астероидов).

163

Описание опасности взято у Алана Харриса. Оценки вероятности столкновения – у Stokes et al. (2017, p. 25).

Общее количество околоземных астероидов диаметром 1–10 км в последнее время оценивается в 921 ± 20 (Tate, 2017). К апрелю 2019 года было обнаружено 895 из них, то есть 95–99 % от общего числа (JPL, 2019a). Из осторожности я взял нижнюю оценку.

Обнаружено четыре околоземных астероида диаметром более 10 км (JPL, 2019a): (433) Эрос (1898 DQ); (1036) Ганимед (1924 TD); (3552) Дон Кихот (1983 SA); (4954) Эрик (1990 SQ). NASA (2011) полагает, что других таких астероидов не существует.

164

По рекомендации ООН в 2014 году была создана Международная сеть предупреждения об астероидах. Международная Организация космической безопасности была основана в 1996 году (UNOOSA, 2018).

165

В 2010 году объем годового финансирования составлял 4 млн долларов. Его увеличили до 50 млн в 2016 году, после чего он, насколько известно, остается на том же уровне (Keeter, 2017).

166

К несчастью, кометы порой гораздо сложнее охарактеризовать и отклонить. Короткопериодические кометы (с орбитами протяженностью менее 200 лет) ставят перед нами новые проблемы: на них действуют и другие силы, помимо гравитации, поэтому их траектории сложнее предсказать, но и встретиться с ними тоже сложнее. Значительно хуже дело обстоит с долгопериодическими кометами, поскольку они находятся очень далеко от Земли. Мы не знаем ни сколько их, ни каковы точные траектории тех из них, которые могут нам угрожать (если они представляют угрозу в последующие сто лет, то опасным станет их самое первое сближение с нами). Более того, отклонить их было бы крайне сложно, поскольку у нас в запасе остался бы лишь один год с момента обнаружения такой кометы (в районе орбиты Юпитера) до столкновения (Stokes et al., 2017, p. 14).

167

Астероиды диаметром 1–10 км встречаются примерно в 20 раз чаще, но отслеживание этих астероидов снижает риск в такое же число раз. Кометы и астероиды диаметром более 10 км встречаются примерно с одинаковой частотой (JPL, 2019b).

168

Отражение астероида было бы весьма затратным делом, но платить пришлось бы, только если бы обнаружился крупный астероид, летящий опасным курсом по направлению к Земле. В такой ситуации люди на Земле готовы были бы потратить огромные деньги, поэтому вопрос скорее свелся бы к тому, чего мы сможем достичь за имеющееся время, чем к тому, сколько средств понадобится для этого. За обнаружение и отслеживание астероидов, напротив, приходится платить, даже если никаких особенно опасных астероидов не находится, поэтому, хотя в долларовом выражении такие затраты значительно ниже, они могут составлять бо́льшую долю ожидаемых затрат, а обеспечивать их финансированием сложнее.

169

National Research Council (2010), p. 4.

170

См. ранние дебаты у Sagan & Ostro (1994) и недавнее исследование Drmola & Mareš (2015).

171

Одна из причин, по которым это маловероятно, заключается в том, что несколько методов отражения ударов (например, ядерные взрывы) достаточно мощны, чтобы сместить астероид с курса, но недостаточно точны, чтобы направить его в сторону конкретной страны. По этой причине, вероятно, лучше всего делать ставку именно на эти методы.

172

Существует две шкалы оценки мощности извержений. Шкала вулканической активности (volcanic explo-sivity index, VEI) – это порядковая шкала для классификации извержений по объему выбросов. Шкала магнитуд – это логарифмическая шкала извергаемой массы, где M = log10 [извергаемая масса в кг] – 7. Ученые, как правило, предпочитают шкалу магнитуд из за практических проблем при оценке объема выбросов и удобства непрерывной шкалы при анализе связей магнитуды и других параметров. Все извержения, имеющие показатель VEI 8 баллов с плотностью отложений более 1000 кг/м3 (в большинстве), имеют магнитуду 8 и более баллов.

Нет четкой границы между мегаизвержениями и обычными извержениями. Мегаизвержения оцениваются в 8 баллов VEI: в ходе них выбрасывается более 1000 км^3 пород. Неясно, считать ли траппы супервулканами, и обычно их рассматривают отдельно. Разные шкалы обсуждаются у Mason, Pyle, & Oppenheimer (2004).

173

Впрочем, не все кальдеры образовались в результате мегаизвержений. Например, кальдера вулкана Килауэа на Гавайях была образована потоками лавы, а не взрывным извержением.

174

Это было ее последнее мегаизвержение. 176 тыс. лет назад она тоже извергалась, но менее мощно (Cro-sweller et al., 2012).

175

Существуют значительные расхождения во мнениях по вопросу о том, насколько серьезным было глобальное похолодание, и оценки варьируются в диапазоне от 0,8 до 18 °C. Ключевой фактор, определяющий климатические эффекты, – объем сульфатов, выбрасываемых в верхние слои атмосферы, оценки которого разнятся на несколько порядков. За эталон обычно берется извержение вулкана Пинатубо в 1991 году, для которого все измерено точно.

В ранних исследованиях (Rampino & Self, 1992) говорилось о похолодании на 3–5 °C при выбросе сульфатов, в 38 раз превышающем выброс при извержении Пинатубо. Позже Robock et al. (2009) оценили количество выбросов в 300 Пинатубо и пришли к выводу, что похолодать могло на целых 14 °C. В недавней статье Chesner & Luhr (2010) говорится о выбросе сульфатов, в 2–23 раза превышающих выброс при извержении Пинатубо, а эта оценка значительно ниже, чем оценки из более ранних работ. Yost et al. (2018) делают подробный обзор оценок и методологии, утверждают, что оценки Chesner & Luhr (2010) более точны и приходят к выводу о глобальном похолодании на 1–2 °C. Необходимо продолжать исследования, чтобы сузить диапазон оценок.

176

Raible et al., 2016. Это вдохновило Байрона на создание стихотворения “Тьма”, начало которого звучит так: “Я видел сон… не все в нем было сном. / Погасло солнце светлое – и звезды / Скиталися без цели, без лучей / В пространстве вечном; льдистая земля / Носилась слепо в воздухе безлунном. / Час утра наставал и проходил, / Но дня не приводил он за собою…” (перевод И. С. Тургенева).

Год без лета также вдохновил Мэри Шелли, которая путешествовала с Байроном и Перси Шелли, на создание “Франкенштейна”. В предисловии к изданию 1831 года она рассказывает, как их компания, запертая в четырех стенах тем “сырым, неприветливым летом, когда без остановки лил дождь”, развлекалась, рассказывая друг другу страшные истории, одна из которых и легла в основу “Франкенштейна” (Shelley, 2009).

177

Так называемая теория катастрофы Тоба была популяризирована Ambrose (1998). Williams (2012) утверждает, что неточность современных археологических, генетических и палеоклиматологических техник затрудняет ее подтверждение или опровержение. Критический обзор имеющихся данных проводят Yost et al. (2018). Одно из главных сомнений связано с тем, что генетический эффект бутылочного горлышка, возможно, был вызван эффектами основателя, возникающими при рассеянии популяции, а не критическим сокращением численности населения.

178

Речь идет о непосредственном вымирании. Такое событие, несомненно, стало бы сильнейшим стресс-фактором и создало бы риск последующей войны. См. главу 6, где рассказывается о факторах риска.

Мощность извержения Тобы оценивается в 9,1 балла, и это крупнейшее извержение в геологической летописи (Crosweller et al., 2012). При равномерном априорном распределении маловероятно (4 %), что крупнейшее за 2 млн лет извержение произошло настолько недавно. В связи с этим можно предположить, что летопись неполна или что оценка мощности извержения Тобы чересчур завышена.

179

Barnosky et al. (2011). Обратите, однако, внимание, что выдвигалось множество предположений о причинах пермского массового вымирания. См. статью Erwin, Bowring & Yugan (2002), где приводится анализ предлагаемых причин.

180

Rougier et al. (2018). Оценить периодичность извержений масштаба Тобы (магнитудой 9 и более) сложно, особенно имея лишь один элемент данных. Согласно модели Ружье, она составляет от 60 тыс. до 6 млн лет при медианной оценке в 800 тыс. лет (из личной беседы). Эта оценка очень чувствительна к верхнему пределу для извержений, который Ружье оценивает в 9,3 балла. Я округлил все упомянутые числа до одного значащего разряда, чтобы отразить наш уровень уверенности.

181

Wilcox et al. (2017); Denkenberger & Blair (2018).

182

Для этого можно использовать как климатическое моделирование, так и анализ палеонтологической летописи, чтобы проверить, приводили ли извержения прошлого к глобальным или локальным вымираниям. Провести последний анализ, вероятно, проще, чем анализ столкновения с астероидами, поскольку мегаизвержения случаются чаще.

183

Когда одна из сил увеличивается или уменьшается, размер звезды соответствующим образом меняется, пока силы снова не приходят в равновесие. Стремительный коллапс и взрыв можно считать неудачной попыткой восстановить баланс этих сил.

184

Это может случиться, когда у крупной звезды иссякает запас ядерного топлива, что снижает давление, или когда крошечный белый карлик забирает слишком много массы у расположенной неподалеку звезды-компаньона, усиливая гравитационное сжатие. Первый сценарий более распространен и называется коллапсом ядра сверхновой. Второй известен как термоядерный взрыв сверхновой (или сверхновая типа Ia).

185

Baade & Zwicky (1934); Schindewolf (1954); Krasovsky & Shklovsky (1957).

186

Bonnell & Klebesadel (1996).

187

Тот же самый эффект существенно увеличивает расстояние, на котором они могут быть смертоносными для Земли, что порой трактуется как повод опасаться гамма-всплесков сильнее, чем взрывов сверхновых. Однако в связи с этим возникает и возможность, что взрыв не коснется нас, поскольку будет направлен в другую сторону. В достаточно большой галактике эти эффекты полностью нивелируют друг друга, причем степень узости конуса не окажет влияния на среднее количество звезд, которое подвергнется воздействию опасного уровня излучения при звездной вспышке. В нашей галактике узость конуса даже снижает среднее количество звезд, попадающих в зону поражения при каждом взрыве, поскольку повышает вероятность, что значительная его часть растрачивается впустую, выстреливая за пределы нашей галактики.

188

Этот гамма-всплеск (GRB 080319B) произошел около 7,5 млрд лет назад в той точке космоса, которая сейчас удалена от нас более чем на 10 млрд световых лет (в связи с расширением Вселенной – по расчетам автора). Это в 3000 раз дальше, чем галактика Треугольника, которая обычно бывает самым далеким объектом, видным невооруженным глазом (Naeye, 2008).

189

При взаимодействии космических лучей с нашей атмосферой на поверхность Земли также дождем выпадают высокоэнергетические частицы, включая опасное количество мюонов.

Событие такого типа, вероятно, стало одним из факторов, приведших к началу ордовикско-силурийского вымирания примерно 440 млн лет назад (Melott et al., 2004).

190

Мы можем исключить риск коллапсирующих сверхновых, поскольку звезд-кандидатов в непосредственной близости к Земле нет, хотя обнаружить их было бы совсем не сложно. Однако около десятой части риска сопряжено с термоядерными сверхновыми (типа Iа), обнаружить которые сложнее, а следовательно, сложнее и увериться в их отсутствии (The et al., 2006). Подобным образом очень сложно найти двойные нейтронные звезды, которые могут столкнуться, и исключить риск такого типа гамма-всплеска. Учитывая указанные сложности и ограниченность наших знаний о гамма-всплесках, я решил не давать количественную оценку того, насколько риск в последующее столетие ниже исходного.

191

Melott & Thomas (2011) полагают, что взрывы сверхновых, способные вызвать вымирание, случаются раз в 5 млн веков. Пороговое расстояние при этом составляет 10 парсеков. Wilman & Newman (2018) дают подобную оценку – раз в 10 млн веков.

Melott & Thomas (2011) считают, что гамма-всплески, способные вызвать вымирание, случаются раз в 2,5 млн веков. В их число входят как длинные, так и короткие всплески. Piran & Jimenez (2014) оценивают вероятность того, что в прошлом случались гамма-всплески, способные привести к вымиранию, и приходят к выводу, что в последние 5 млрд лет такой длинный гамма-всплеск случался с вероятностью 90 %, а в последние 500 млн лет – с вероятностью 50 %. Для коротких всплесков вероятности гораздо ниже: 14 % в последние 5 млрд лет и 2 % в последние 500 млн лет.

Эти оценки вероятности (особенно для гамма-всплесков) гораздо более приблизительны, чем для астероидов и комет, поскольку исследования в этой области начались позднее. Например, оценки количества энергии, высвобождаемой при взрыве сверхновых и гамма-всплесках (как и оценки углов конусов гамма-всплесков), основаны на отдельных примерах, которые считаются показательными, а не на подробных эмпирических данных о распределении известных уровней энергии и углах конусов соответствующих гамма-всплесков. Кроме того, хотя мы довольно хорошо представляем себе, какие события могли бы вызвать 30 %-ное истощение озонового слоя на всей планете, нам предстоит еще немало работы, чтобы определить, верный ли это порог для катастрофы.

192

Вот несколько более конкретных примеров: определить, существует ли такая плотность энергии, которая с большой вероятностью приведет к вымиранию, на основе прогнозируемого влияния истощения озонового слоя на людей и посевы; включить наблюдаемое распределение энергии, высвобождаемой при взрыве сверхновых и гамма-всплесках, а также углы конусов в модель, вместо того чтобы опираться на типовой пример для каждого из событий; учесть геометрические соображения об углах конусов из примечания 42 к этой главе; а также провести анализ чувствительности на модели, чтобы узнать, существуют ли вероятные комбинации значений, которые могли бы сделать этот риск сопоставимым с риском столкновения с астероидом (а затем попробовать это исключить).

Я также рекомендую мыслить творчески и проверить, могут ли существующие модели занижать риск на порядок и более.

193

Подробнее об этом в главе 8.

194

Masson-Delmotte et al. (2013) утверждают, что “практически наверняка” (с вероятностью более 99 %) такое орбитальное возбуждение – постепенные изменения в положении Земли относительно Солнца – не может вызвать масштабного оледенения в последующую тысячу лет. Они отмечают, что климатические модели не прогнозируют оледенения в последующие 50 тыс. лет, при условии что концентрация углекислого газа в атмосфере не упадет ниже 300 частиц на миллион. Мы также знаем, что ледниковые периоды случаются достаточно часто, а следовательно, если бы они представляли высокий риск вымирания, мы увидели бы это в палеонтологической летописи (большая часть истории Homo sapiens вообще приходится на ледниковые периоды).

Однако, поскольку мы рассматриваем многие другие риски, вероятность которых, как мы знаем, невелика, нам полезно было бы знать, насколько низка вероятность начала ледникового периода и какой именно риск глобального коллапса цивилизации может быть с ним сопряжен. Стоит отметить, что неолитическая революция случилась именно в конце последнего ледникового периода, а это позволяет предположить, что, даже если они представляют очень маленький риск вымирания, поддерживать сельскохозяйственную цивилизацию при них значительно сложнее.

195

Adams & Laughlin (1999). Изменение в связи с прохождением черной дыры еще менее вероятно, поскольку звезд гораздо больше, чем черных дыр.

196

Оценить эту вероятность на основе наблюдений сложно, поскольку все свидетели такого события погибли бы, тем самым вычеркнув любые положительные примеры из нашей совокупности данных. Тем не менее Tegmark & Bostrom (2005) представляют хитроумное рассуждение, которое исключает вероятность того, что коллапс вакуума происходит чаще, чем раз в 1 млрд лет, с достоверностью 99,9 %. Buttazzo et al. (2013) предполагают, что истинная годовая вероятность составляет менее 1 к 10600, а многие другие считают, что наш вакуум и есть истинный вакуум, поэтому вероятность его коллапса равняется нулю.

Возможно, спровоцировать коллапс вакуума могут и наши действия, например проведение экспериментов в сфере физики высоких энергий. Риски, сопряженные с такими экспериментами, рассматриваются на с. 191–192.

197

Судя по геологической летописи, вековая вероятность составляет примерно 1 к 2000. Пока нет единого мнения по вопросу о том, случайный это процесс или периодический. Обзор недавних открытий в этой сфере см. у Buffett, Ziegler & Constable (2013).

198

Lingam (2019).

199

О том, что долголетие нашего вида свидетельствует о низком уровне природного риска, упоминают Leslie (1996, p. 141) и Bostrom (2002b). Насколько мне известно, первую попытку провести количественную оценку данных из ископаемой летописи, сделали Ord & Beckstead (2014). Мы с коллегами развили эту мысль в статье Snyder-Beattie, Ord & Bonsall (2019).

200

Все описанные техники дают оценки на основе средних. Если мы узнаем, что живем в неординарное время, они могут оказаться бесполезны. Крайне маловероятно, что мы обнаружим 10 километровый астероид, летящий по направлению к Земле, однако, если это все таки случится, мы более не сможем полагаться на законы средних чисел. Я не знаю ни одной природной угрозы, о которой нам сегодня известно нечто такое, что позволяло бы сделать вывод о значительном повышении риска нашего вымирания (и мы удивимся, если окажемся в такой ситуации, поскольку они, должно быть, возникают редко). Гораздо чаще приобретаемые нами знания показывают, что в среднесрочной перспективе риск, сопряженный с такими угрозами, как астероиды и сверхновые, даже ниже среднего в долгосрочной перспективе.

201

Определить соответствующие показатели для риска необратимого коллапса можно косвенным образом. Основные выявленные угрозы, очевидно, представляют примерно одинаковый риск необратимого коллапса цивилизации и вымирания (скажем, в пределах одного порядка), поэтому есть некоторые основания полагать, что, если мы выясним, что риск вымирания очень низок, мы сможем также сделать вывод о невысоком риске необратимого коллапса. Нарушить описанную закономерность может природная опасность, которая позволяет связать риск коллапса и риск вымирания. Найти ее сложнее, чем может показаться, особенно если вспомнить, что многие используемые нами ископаемые относятся к видам, которые в гораздо меньшей степени, чем мы, устойчивы к вымиранию, поскольку их географический ареал не так велик, а количество источников пищи ограничено. Искомое бедствие должно было бы навсегда уничтожить цивилизацию во всем мире, но при этом не привести к вымиранию вида.

Можно подойти к делу иначе и применить первый из моих методов, но ориентироваться при этом на продолжительность существования цивилизации, а не Homo sapiens. Цивилизация существует около 100 веков, поэтому наиболее вероятное предположение попадет в диапазон от 0 до 1 % на век. Уже кое что, но обнадеживающей такую оценку, конечно, не назовешь. Весьма полезно будет глубже изучить, как сделать эти оценки более точными, и определить пределы риска необратимого коллапса цивилизации.

202

Возникают существенные сомнения насчет того, действительно ли Homo sapiens появился 200 тыс. лет назад и правильно ли датированы другие связанные с этим события, однако мы поговорим об этом позже. Называя цифру 200 тыс. лет, я веду отсчет от ископаемых находок из Омо, которые обычно признаются останками Homo sapiens. Возраст обнаруженных позже ископаемых из Джебель-Ирхуд в Марокко определяется примерно в 300 тыс. лет, но пока идут споры, считать ли эти останки принадлежащими Homo sapi-ens (см. примечание 2 к главе 1). Известно, однако, что указанные даты верны в пределах двукратной величины, а такой точности достаточно, чтобы делать качественные выводы. Вы вольны заменить их любыми другими оценками, которые предпочитаете, и посмотреть, как изменятся при этом количественные оценки.

203

Это не совсем верно, поскольку в некоторых математических контекстах могут происходить события с нулевой вероятностью. Однако их вероятность бесконечно мала, как, например, вероятность того, что, вечно подбрасывая монетку, вы ни разу не выбросите орла. Разумеется, у нас нет и достаточных свидетельств, чтобы сделать вывод о том, что вымирание человека в этом смысле бесконечно маловероятно.

204

Эта область исследований развивается и явно имеет большое значение для изучения экзистенциального риска, который связан исключительно с беспрецедентными событиями. Сформулировать вопрос можно следующим образом: какую вероятность присвоить провалу, если нечто оборачивалось успехом в каждом из n проведенных к настоящему моменту испытаний? Иногда это называют проблемой отсутствия данных о неудачных исходах. Среди прочих предлагаются такие статистические оценки:

Оценка максимальной вероятности.

1/3n Оценка “третьей части” (Bailey, 1997).

– 1/2,5n Аппроксимация метода из работы Quigley & Revie (2011).

1/2n+2 Байесовский вывод при априорном максимуме энтропии.

– 1/1.5n Достоверность 50 % (Bailey, 1997).

1/n+2

Байесовский вывод при априорном равномерном распределении.

1/n Оценка “верхнего предела”.

Обратите внимание, что широко распространенное “правило трех” (Hanley, 1983) нельзя считать попыткой ответить на тот же вопрос: в соответствии с ним предлагается использовать 3/n, однако в качестве верхнего предела (при достоверности в 95 %), а не в качестве наиболее вероятного предположения. Мы будем использовать более прямолинейный подход для определения таких пределов и повышения уровня достоверности.

Я считаю, что наиболее весомы аргументы в пользу байесовского вывода при априорном максимуме энтропии, который дает нам оценку, находящуюся в самой середине разумно обоснованного диапазона (после множества испытаний или когда возможность провала равномерно распределена во времени).

205

Общая формула для определения верхнего предела: 1 – (1 – c)100/t, где с – уровень достоверности (например, 0,999), а t – возраст человечества в годах (например, 200 000).

206

Это не совсем то же самое, что сказать, что с вероятностью 99,9 % риск не превышает 0,34 %. Это просто значит, что если бы уровень риска был выше 0,34 %, то должно было бы случиться событие, которое происходит с вероятностью 1 к 1000. Одного этого достаточно, чтобы мы весьма скептически относились к такой оценке риска, не имея веской независимой причины полагать, что его уровень действительно настолько высок. Например, если бы у всех других наблюдаемых видов вековая вероятность вымирания от природных угроз составляла бы 1 %, мы могли бы подумать, что у нас она, скорее всего, аналогична, а следовательно, в нас нет ничего исключительного, нам просто очень повезло. Но скоро мы увидим, что риск вымирания родственных видов был ниже указанного, а значит, это не выход.

207

На основании ископаемых находок мы уверенно утверждаем, что ветви разделились не менее 430 тыс. лет назад (Arsuaga et al., 2014). См. работу White, Gowlett & Grove (2014), где проводится обзор оценок, сделанных на базе геномных свидетельств и пребывающих в диапазоне от 400 тыс. до 800 тыс. лет назад.

208

Этот особый тип ошибки выжившего иногда называют антропной ошибкой или эффектом наблюдаемой выборки.

209

Мы с коллегами показали, как учитывать эти возможности при оценке природного экзистенциального риска на основе того, сколько человечество успело прожить к настоящему моменту (Snyder-Beattie, Ord & Bonsall, 2019). Мы пришли к выводу, что самые достоверные в биологическом отношении модели влияния антропной ошибки на ситуацию внесут лишь небольшие корректировки в оценку уровня природного риска.

210

Возраст всех видов, упоминаемых в этой главе, оценен на базе ископаемых находок.

Сложно получить полные данные для всех видов рода Homo, поскольку ученые продолжают открывать новые виды, а некоторые виды обнаружены лишь на отдельных стоянках. Следовательно, если использовать даты, находящиеся между самыми ранними и самыми поздними из найденных ископаемых останков каждого вида, продолжительность жизни этих видов, вероятно, окажется значительно занижена. Чтобы решить эту проблему, можно ограничиться рассмотрением тех видов, которые были найдены на большем количестве стоянок, и я поступил именно так. К несчастью, из за этого обостряется другая проблема: мы меньше знаем о видах, которые просуществовали недолго, поскольку их ископаемые останки, как правило, находят реже (и природный риск в результате недооценивается). Однако, поскольку вид Homo sapiens, как известно, существует более 200 тыс. лет, есть свидетельства, что вероятность его вымирания не вполне сопоставима с вероятностью вымирания одного из видов, которые просуществовали крайне недолго и, возможно, остались неучтенными.

211

Может возникнуть вопрос, стоит ли считать модель постоянного уровня рисков удачной для объяснения механизма вымирания видов. Например, согласно этой модели, объективная вероятность вымирания вида в последующее столетие не зависит от того, как долго он уже существует, но можно предположить, что виды больше похожи на организмы в том смысле, что старые виды пребывают в менее хорошей форме и имеют более высокий риск умереть. Такое систематическое изменение риска вымирания во времени повлияло бы на мой анализ. Однако продолжительность жизни видов в каждом семействе, судя по всему, действительно достаточно хорошо оценивается моделью постоянного уровня рисков (Van Valen, 1973; Al-roy, 1996; Foote & Raup, 1996).

212

То же самое можно сказать и о предыдущем методе, поскольку вид Homo sapiens можно считать успешным продолжателем видов, живших до него.

213

Все указанные даты соответствуют окончанию событий. Показатели вымирания взяты у Barnosky et al. (2011).

Недавно было высказано предположение, что девонское и триасовое вымирания сократили количество видов главным образом за счет снижения темпов появления новых видов, а не за счет ускорения вымирания существующих видов (Bambach, 2006). Если это действительно так, то приведенные здесь аргументы становятся лишь весомее, поскольку периодичность интересных нам вымираний снижается и из пяти крупнейших событий остается лишь три.

Также обратите внимание, что ученые не уверены, что́ вызвало большую часть из них, включая крупнейшие. Но в рамках нашей задачи это не так важно, поскольку мы знаем, что такие события случаются крайне редко, и этого достаточно для нашего аргумента.

214

Даже в случае столкновения с астероидом, когда технологии и географическое распределение идут на пользу человечеству, мы можем столкнуться с повышенным риском из за зависимости от технологий и разведения ограниченного числа культур. Вполне вероятно, что не столь многочисленное общество охотников и собирателей оказалось бы в случае такой катастрофы более жизнеспособно, поскольку они обладали навыками, которые сейчас редки, но могут стать ключевыми для выживания (Hanson, 2008). Тем не менее я очень сомневаюсь, что этот риск в целом вырос, особенно если учесть, что в нашем мире по прежнему существуют народы, которые живут относительно изолированными и нетронутыми племенными группами.

215

Toynbee (1963).

216

Добавление синтеза в ядерную бомбу не только повышает ее мощность. Размер атомной бомбы, основанной на эффекте радиоактивного распада, естественным образом ограничен критической массой топлива (его можно увеличить с помощью некоторых хитростей, но лишь незначительно). Термоядерное топливо, напротив, не имеет такого ограничения, поэтому на его основе можно создавать гораздо более крупные бомбы. Кроме того, нейтроны, испускаемые при синтезе, могут инициировать процесс распада в массивном урановом стержне бомбы. Такая бомба называется атомной бомбой с термоядерным усилением, и основное количество заключенной в ней энергии может высвобождаться как раз на последнем этапе распада.

217

Compton (1956), pp. 127–128.

218

Жуткие воспоминания об этом оставил Альберт Шпеер, немецкий министр вооружения (Speer, 1970, p. 227): “Профессор Гейзенберг не дал никакого окончательного ответа на мой вопрос о том, можно ли совершенно надежным образом контролировать успешный ядерный распад, или же процесс продолжится как цепная реакция. Гитлера совсем не радовало, что Земля под его властью может превратиться в сияющую звезду. Время от времени, однако, он шутил, что ученые в своем неуемном стремлении раскрыть все тайны Вселенной однажды подожгут планету. Несомненно, впрочем, нам до этого еще жить и жить, говорил Гитлер, и ему уж точно не суждено этого увидеть”.

На основе этого свидетельства нельзя сказать наверняка, было ли это точно такое же опасение (что термоядерная реакция распространится в атмосфере) или связанная с ним боязнь неуправляемого взрыва.

219

Теллер сделал весьма “оптимистичные” предположения о параметрах, необходимых для запуска реакции синтеза, и не учел скорость, с которой будет излучаться тепло от взрыва, в результате чего бомба охладится быстрее, чем ее нагреет новый синтез (Rhodes, 1986, p. 419).

220

Впоследствии этот доклад был рассекречен и теперь доступен к прочтению как работа Konopinski, Marvin & Teller (1946).

221

Доклад заканчивается так: “Можно сделать вывод, что изложенные в настоящей статье аргументы не дают оснований ожидать, что реакция N + N может распространиться. Неограниченное распространение еще менее вероятно. Однако ввиду сложности вопроса и отсутствия удовлетворительных экспериментальных данных весьма желательно продолжить изучение предмета” (Konopinski, Marvin & Teller, 1946).

В современных дискуссиях часто называется вероятность “три на миллион”, которая служит либо оценкой возможности возгорания, либо порогом безопасности, свидетельствующим, что вероятность должна быть ниже. Эта цифра не называется в докладе и, похоже, стала расхожей после статьи Перл Бак (1959). Хотя она весьма любопытна, нет никаких убедительных свидетельств, что ученые-атомщики использовали ее хоть в одном из качеств.

222

Дэвид Хокинс, официальный историк Манхэттенского проекта, утверждал, что молодые ученые снова и снова открывали такую возможность, но руководство лаборатории в Лос-Аламосе “пресекало это”, говоря им, что об этом уже позаботились. В конце концов Хокинс провел “с участниками проекта больше разговоров на эту тему, чем на любую другую, как до, так и после испытания «Тринити»” (Ellsberg, 2017, pp. 279–280).

223

Peter Goodchild (2004, pp. 103–104): “В последние недели перед испытанием группа Теллера была занята непосредственной подготовкой, а возможность возгорания атмосферы перепроверял Энрико Ферми. Его команда производила расчеты, однако, как и со всеми остальными подобными проектами до появления компьютеров, многое в них пришлось упрощать. Снова и снова они получали отрицательный результат, но Ферми не удовлетворяли их допущения. Он также опасался, что существуют неизвестные науке феномены, которые в новых условиях экстремальной жары могут привести к непредвиденной катастрофе”.

224

Из его частных заметок, сделанных на следующий день (Hershberg, 1995, p. 759). Полная цитата: “Затем вспыхнул белый свет, который, казалось, на несколько секунд залил все небо. Я ожидал относительно быстрой и слабой вспышки. Обширность вспышки меня потрясла. Мне сразу показалось, что что то пошло не так и действительно случилась термальная ядерная [sic] трансформация атмосферы, о возможности которой говорили ранее и вспоминали в шутку всего пару минут назад”.

Возможно, именно заглянув в эту бездну, Конант одним из первых всерьез воспринял риск уничтожения цивилизации в ядерной войне. По окончании Второй мировой он вернулся в Гарвард и назначил встречу с главным университетским библиотекарем Кейсом Меткалфом. Позже Меткалф вспоминал, как сильно его потрясла просьба Конанта (Hershberg, 1995, pp. 241–242): “После взрыва атомной бомбы мы живем совсем в другом мире. Мы не знаем, что ждет нас впереди, но есть опасность, что значительная часть нашей цивилизации прекратит свое существование… Возможно, стоит отобрать печатные материалы, чтобы сохранить свидетельства о нашей цивилизации для цивилизации, которая, как можно надеяться, придет нам на смену, изготовить микрофильмы, сделать копий десять и закопать их в разных местах страны. Таким образом мы сможем не допустить разорения, к какому привел крах Римской империи”.

Прикинув, что потребуется для осуществления этого замысла, Меткалф составил примерный план по созданию микрофильмов для 500 тысяч самых значимых книг, содержащих 250 млн страниц. Но в конце концов от него решили отказаться, решив, что публичное заявление приведет к серьезной панике и что письменные документы, вероятно, уцелеют в библиотеках университетских городов, которые не станут непосредственными целями ядерных ударов. Однако, уволившись из Гарварда, Меткалф запустил проект по созданию крупных собраний важных сочинений в ведущих университетах Южного полушария, возможно пребывая под влиянием разговора с Конантом и опасаясь ядерной катастрофы (Hershberg & Kelly, 2017).

225

Weaver & Wood (1979).

226

Если группу глубоко волнует качество собственной внутренней работы, можно создать “красную команду” ученых, которая получит задание доказать, что полученные выводы неверны. Этой команде необходимо дать достаточно времени, чтобы ее участники смогли преодолеть изначальную лояльность проекту и начали надеяться, что результаты работы скорее неверны, чем верны. Им также нужно предоставить достаточные ресурсы, поощрения и стимулы для поиска изъянов.

227

Любой полноценный анализ рисков предполагает оценку ставок и сравнение с выгодами. Эти выгоды существенно сократились после поражения Гитлера, что требовало значительного снижения порога вероятности для катастрофы, но складывается впечатление, что новая оценка риска не была проведена.

228

Похоже, об этом узнало по крайней мере несколько человек из правительства. Serber (1992, p. xxxi): “Комптону не хватило ума помалкивать об этом. Каким то образом это попало в документ, который ушел в Вашингтон. В итоге после этого время от времени кто нибудь обращал на него внимание, сверху поступал вопрос, и ничего не забывалось”.

229

Один из лучших методов узнать чью либо субъективную вероятность события – это предложить несколько небольших пари и посмотреть, насколько радикальным должен быть расклад, чтобы пари приняли. Оказывается, Ферми поступил именно так в канун испытания “Тринити” и стал принимать ставки на то, уничтожит ли испытание планету. Однако, поскольку было очевидно, что никто не получил бы выигрыш, если бы атмосфера действительно воспламенилась, пари наверняка было отчасти шуточным. История не сохранила сведений о том, кто принял пари и на какие расклады были сделаны ставки.

230

Топливо состояло из лития и дейтерия (изотопа водорода, который способствует реакциям синтеза). Литий должен был вступить в реакцию с нейтроном и произвести чрезвычайно редкий изотоп водорода, тритий. Этот тритий далее вступил бы в синтез с дейтерием и высвободил бы огромное количество энергии.

231

15 Мт не попали в их область неопределенности от 4 до 8 Мт (Dodson & Rabi, 1954, p. 15).

232

Японцы, конечно, были вне себя, когда всего через девять лет после Нагасаки в них снова попало американское ядерное оружие, и это вызвало дипломатический эксцесс. Катастрофическими оказались даже научные результаты испытания: собрать удалось относительно немного полезных данных, поскольку более мощный взрыв уничтожил значительную часть испытательного оборудования.

233

Литий-7 среагировал неожиданным образом и произвел как больше трития, так и больше нейтронов, в результате чего реакции распада и синтеза зашли гораздо дальше, чем предполагалось. Сложно с точностью определить, какой именно вклад внес каждый из изотопов лития, поскольку взрыв происходил в несколько взаимосвязанных этапов, однако, на мой взгляд, навскидку можно сказать, что вклад изотопов оказался примерно одинаков, поскольку лития-7 в бомбе было в 1,5 раза больше, чем лития-6, и он спровоцировал выброс дополнительных 150 % энергии.

234

Одна из причин этого заключается в том, что первый из расчетов проводился, судя по всему, с большей осторожностью. Чтобы атмосфера воспламенилась, нужно было не только ошибиться в расчетах, но и сильно промахнуться при оценке коэффициента безопасности.

Кроме того, в первом из расчетов нужно было ответить “да” или “нет” на закрытый вопрос, в то время как во втором такого не предполагалось. В связи с этим допустить ошибку во втором расчете было легче. Я показал, что в него закралась серьезная ошибка, но рекомендованное топливо все же взорвалось, поэтому, полагаю, при более грубой оценке этот расчет можно признать успешным.

Наконец, стоит упомянуть об априорной вероятности. Даже если бы при ответе на вопросы применялся совершенно ненадежный метод (например, подбрасывание монетки), априорная вероятность события просто осталась бы неизменной, поскольку получить дополнительную полезную информацию о ней никому бы не удалось. Сложно сказать, какой именно она была бы в случае с воспламенением атмосферы, но логично предположить, что значительно менее 50 %, возможно, менее 1 %.

235

Доклад с перечислением советских объектов бомбардировки был готов 30 апреля 1945 года (Rhodes, 1995, p. 23).

236

Еще одним важным техническим сдвигом стало появление разделяющихся головных частей с блоками индивидуального наведения (РГЧ ИН). Это позволило одной МБР разделяться и поражать несколько целей. В результате стратегический баланс сдвинулся в сторону первого удара, поскольку наносящая его держава получила возможность уничтожать одной своей МБР сразу несколько МБР противника. Это, в свою очередь, обострило необходимость держать арсенал в состоянии повышенной боевой готовности, поскольку державе, наносящей ответный удар, важно было запустить свои ракеты, пока атакующие ракеты были еще в пути.

237

Часто проводились дополнительные проверки, которые, возможно, не позволили этим инцидентам перерасти в ядерную войну. Скептически серьезность подобных опасных ситуаций оценивает Tertrais (2017).

238

Опасных ситуаций и происшествий было гораздо больше, чем я могу упомянуть в этой книге. Так, по данным Командования воздушно-космической обороны Северной Америки (NORAD), только за пять лет с января 1978 года по май 1983 года из за ложных тревог было проведено шесть совещаний для оценки угрозы и 956 совещаний для изучения траекторий полета ракет (Wallace, Crissey & Sennott, 1986).

239

Brezhnev (1979); Gates (2011); Schlosser (2013).

240

По разным данным, мониторы показали либо пять ракет, либо только одну (а еще четыре появились на них во время второго инцидента, случившегося позже той же ночью).

241

Lebedev (2004); Schlosser (2013); Chan (2017).

242

Forden, Podvig & Postol (2000); Schlosser (2013).

243

В течение пяти месяцев после того, как на Хиросиму была сброшена бомба мощностью около 15 Кт, в городе умерло 140 000 человек. Мощность мирового арсенала примерно в 200 000 раз выше, поэтому наивная экстраполяция дает цифру 30 млрд смертей, что примерно в четыре раза больше населения Земли. Но в таком расчете содержится две серьезных ошибки.

Во-первых, не учитывается, что многие люди живут не в крупных густонаселенных городах, а ядерных боеголовок точно не хватит, чтобы ударить по всем малым городам и деревням. Во-вторых, не учитывается, что более крупное ядерное оружие менее эффективно по числу смертей на килотонну. Это объясняется тем, что энергия взрыва распространяется в форме трехмерного шара, а город представляет собой двумерный диск, который занимает тем меньшую долю шара, чем больше становится энергия. Следовательно, чем больше бомба, тем большая доля энергии взрыва расходуется впустую. Математически поражающее действие взрыва соответствует двум третям мощности его энергии.

244

Ball (2006) полагает, что в случае полномасштабной ядерной войны погибнет 250 млн человек.

Бюро по оценке технологий (1979) дает американские правительственные оценки непосредственного количества жертв: от 20 до 165 млн в США и от 50 до 100 млн в СССР. Обратите внимание, что необходимо внести в них поправки с учетом современного положения дел: численность населения американских городов существенно возросла с 1970-х годов, а распад СССР, по видимому, ограничил список целей американского удара объектами, расположенными на территории России. Ellsberg (2017, pp. 1–3) рассказывает о секретном докладе, подготовленном для президента Кеннеди Объединенным комитетом начальников штабов. В нем число непосредственных жертв ядерного удара по СССР и Китаю оценивается в 275 млн человек и достигает 325 млн через полгода, но эти показатели также необходимо пересмотреть в соответствии с численностью населения сегодня.

245

По оценке Feld (1976), боеголовка мощностью в одну мегатонну может облучить смертельной дозой радиации территорию площадью около 2500 км^2, а следовательно, чтобы облучить всю сушу на планете, понадобится примерно 60 тысяч таких боеголовок. Это значительно больше, чем имеется сейчас: сегодня развернуто около 9000 боеголовок, а их средняя мощность значительно меньше одной мегатонны.

246

Такая “машина Судного дня” была впервые предложена Лео Силардом в 1950 году, а стратегические последствия ее создания подробнее описал Герман Кан (Bethe et al., 1950). Кобальтовая бомба (или подобное ядерное оружие с повышенным уровнем образования радиоактивных осадков) играет важную роль в сюжете фильмов “На берегу” и “Доктор Стрейнджлав”, в обоих случаях превращая ядерную войну из глобальной катастрофы в угрозу вымирания человечества.

Главная сложность при уничтожении всего человечества таким оружием состоит в том, чтобы обеспечить равномерное распределение смертельной радиации по всей планете, особенно с учетом существования убежищ, изменчивости погоды и наличия океанов.

Предполагается, что кобальтовой боеголовкой оснащена российская ядерная торпеда “Посейдон”, которая в настоящее время находится в разработке. Данные об оружии якобы просочились в открытый доступ случайно, но есть подозрение, что их специально разгласило российское правительство, а потому к ним следует относиться с некоторой долей скепсиса (BBC, 2015).

247

Иногда говорят, что пожары на нефтяных скважинах в Кувейте доказали несостоятельность гипотезы о ядерной зиме. Но это не так. Карл Саган полагал, что пожары на нефтяных скважинах вызовут заметное глобальное похолодание, поскольку сажа поднимется в стратосферу. Однако пожары оказались слишком слабыми, чтобы поднять сажу так высоко. Это заставляет задуматься, на какую высоту поднимется сажа от огненных смерчей, однако не влияет на модель дальнейшего развития событий. Зафиксированы случаи, когда дым от лесных пожаров поднимался на целых девять километров (Toon et al., 2007).

248

Robock, Oman & Stenchikov (2007).

249

Но огромные ледяные щиты над Европой и Северной Америкой образоваться не успеют. На максимуме последнего оледенения средняя температура в мире была примерно на 6 °C ниже, чем в доиндустриальную эпоху (Schneider von Deimling et al., 2006).

250

Cropper & Harwell (1986); Helfand (2013); Xia et al. (2015).

251

Baum et al. (2015); Denkenberger & Pearce (2016).

252

Хотя Sagan (1983) и Ehrlich et al. (1983), которые ранее изучали ядерную зиму, допускали возможность вымирания, современные специалисты полагают, что вымирание невозможно.

Люк Оман (Oman & Shulman, 2012): “Я бы оценил, что вероятность падения численности мирового населения до нуля в случае реализации сценария с выбросом 150 Тг черного углерода, описанного в нашей статье 2007 года, находится в диапазоне от одного к 10 000 до одного к 100 000. Проводя оценку, я опирался на данные о ближайшем известном мне аналогичном событии, приведшем к стремительному изменению климата, извержении супервулкана Тоба, случившемся около 70 тысяч лет назад. Есть гипотеза, что примерно во время извержения Тобы возник эффект бутылочного горлышка и численность мирового населения существенно сократилась. Климатические аномалии могли бы быть сравнимы по силе и продолжительности. Сильнее всего, вероятно, пострадало бы население внутриконтинентальных регионов Северного полушария, в то время как островные государства Южного полушария, такие как Новая Зеландия, пострадали бы сравнительно меньше… Я не могу навскидку назвать никого, кто сделал бы более высокую оценку, но уверен, что такие люди могли бы найтись. [Я задал вопрос двум коллегам], которые ответили, что в общих чертах вероятность «очень близка к 0» и «очень низка»”.

Ричард Турко (Browne, 1990): “Лично я считаю, что человечество не вымерло бы, но цивилизация в привычном нам виде, несомненно, перестала бы существовать”.

Алан Робок (Conn, Toon & Robock, 2016): “Карл [Саган] говорил о вымирании человека как вида, но я считаю это преувеличением. Сложно представить сценарий, который привел бы к этому. Если вы живете в Южном полушарии, это безъядерная зона, поэтому, надо полагать, туда бомбы не полетят. Если бы вы жили в Новой Зеландии, температура не сильно изменилась бы, поскольку со всех сторон у вас океан, а рядом нашлось бы достаточно рыбы и мертвых овец, то вам, вероятно, удалось бы выжить. Но у вас не было бы никаких современных лекарств… вы вернулись бы в состояние пещерного человека. Цивилизации не было бы, поэтому о таком и думать не хочется, но нам, вероятно, не удалось бы уничтожить себя таким образом”.

Марк Харуэлл и Кристина Харуэлл (1986): “Кажется, что несколько сотен миллионов человек действительно могут погибнуть непосредственно в ходе ядерной войны. Опосредованно она может привести к смерти от одного до нескольких миллиардов. Сложно сказать, насколько близко это будет к полному вымиранию человечества, однако, если ориентироваться на лучшую на текущий момент оценку, физическая перестройка общества, которая, как ожидается сегодня, случится после крупномасштабной ядерной войны, не приведет к такому результату”.

253

Возникли бы серьезные проблемы с продвинутыми электронными технологиями, поскольку не везде в таких местах есть заводы, где можно изготовить заменяемые детали, и квалифицированные специалисты. Но ситуация с тысячами технологий, изобретенных людьми до последнего столетия, обстоит гораздо лучше. Например, я не вижу ни причин, по которым они могли бы вернуться на доиндустриальный уровень, ни причин, по которым они не смогли бы впоследствии вернуться на текущий технологический уровень.

254

Например, в недавней статье Министерства энергетики США утверждается, что в верхние слои атмосферы попадет гораздо меньше сажи, чем прогнозируется в соответствии с основными моделями ядерной зимы (Reisner et al., 2018).

255

В некоторых случаях дополнительная неопределенность может играть нам на руку. В частности, она может повышать степень регрессии к среднему значению (или регрессии к априорному значению). Таким образом, если изначально прогнозируемый результат кажется маловероятным, остаточная неопределенность дает повод вернуться к этому изначальному предположению. Однако в этом случае я не вижу никаких веских поводов присваивать значительно более высокую априорную вероятность незначительному понижению температуры в сравнении со значительным или небольшому голоду в сравнении с большим. Кроме того, если считать, что экзистенциальная катастрофа гораздо хуже смертей как таковых, и полагать, что средний случай приведет к ней с крайне малой вероятностью, то неопределенность сделает ситуацию гораздо хуже.

256

Предположительно риск того, что война начнется случайно, также значительно ниже, чем в период холодной войны: по мере того как вероятность намеренного развязывания войны снижается, должна снижаться и вероятность истолковать ложную тревогу как намеренный удар, по крайней мере если в процессе принятия решений участвуют люди. Это соотносится с данными о множестве серьезных ложных тревог, которые поднимались в периоды крайнего обострения противоречий, например в ходе Карибского кризиса.

257

Как в 70 тысяч, так и в 14 тысяч входят боеголовки, снятые с вооружения. Сегодня количество “активных” боеголовок составляет около 9000 (Kristensen & Korda, 2019d).

258

Взято с изменениями из работы Kristensen & Korda (2019d). Совокупная мощность рассчитана автором на основе данных из работ Kristensen & Korda (2018, 2019a – e), Kristensen & Norris (2018), Kristensen, Norris & Diamond (2018).

259

Robock et al. (2007). В модели Reisner et al. (2018), упоминаемой в примечании 40, в случае подобного обмена наблюдается гораздо менее заметный эффект.

260

Особенное беспокойство вызывает прекращение действия договора о ликвидации ракет средней и меньшей дальности (договора о РСМД), по которому США и СССР согласились избавиться от соответствующих ракет наземного базирования.

В послании российского президента Владимира Путина Федеральному собранию в 2018 году была нарисована тревожная картина недоверия между Россией и США и перечислены меры, которые Россия предпринимает для модернизации и укрепления своего ядерного потенциала (Путин, 2018).

261

Horowitz (2018).

262

Хотя парниковый эффект действительно существует, оказалось, что садовые парники и теплицы работают по другому принципу. Температура в теплице не падает главным образом за счет того, что стекло физически задерживает теплый дневной воздух, не позволяя ему улетучиться ночью при конвекции. Теплицы из материалов, пропускающих как видимый, так и инфракрасный свет, тоже справляются с задачей, а теплицы, в крыше которых есть небольшое отверстие для выхода теплого воздуха, – нет.

263

Именно поэтому я не считаю изменение климата первым антропогенным риском. Хотя механизм производства CO_2 при сжигании ископаемого топлива появился раньше ядерного оружия, объем выбросов лишь недавно стал достаточно велик, чтобы представлять угрозу для человечества.

В период с 1751 по 1980 год совокупный объем мировых выбросов от использования ископаемого топлива составил около 160 Гт, в то время как в 1981–2017 годах было выброшено более 260 Гт (Ritchie & Roser, 2019).

264

Доиндустриальный показатель взят у Lindsey (2018); показатель 2019 года – из NOAA (2019).

265

Allen et al. (2018), p. 59. Здесь период 1850–1900 годов сравнивается с 30 летним периодом, середина которого приходится на 2017 год, при сохранении текущих темпов потепления.

266

С 1880 по 2015 год (CSIRO, 2015, LSA, 2014). Доверительный интервал для стандартного отклонения – 19–26 см.

267

С 1750 по 2011 год (IPCC, 2014, p. 4).

268

Ее также называют положительной обратной связью. К несчастью, это сбивает с толку, поскольку положительная климатическая обратная связь оказывает негативный эффект, а отрицательная – позитивный. Чтобы избежать путаницы, я буду использовать более понятные термины “усиливающая обратная связь” и “стабилизирующая обратная связь”.

269

Чтобы понять, как такое возможно, допустим, что изначальный уровень фонового звука составляет 100 Вт/м2 и репродуктор добавляет 10 %. В таком случае первое усиление добавляет 10 Вт/м2 к уровню звука у микрофона. Когда усиливается этот дополнительный звук, добавляется еще 1 Вт/м2, затем еще 0,1 Вт/м2 и так далее. Несмотря на то, что звук постоянно создает дополнительный звук, совокупный эффект оказывается скромным, составляя в сумме 111,11… Вт/м2. Если громкость репродуктора повысить (или поднести микрофон ближе), чтобы репродуктор добавлял 100 % (или больше) к имеющемуся уровню звука, сумма начнет стремительно увеличиваться (100 + 100 + 100 + …) и звук стал бы быстро нарастать, пока не достиг бы физического предела того, что может уловить микрофон, или того, что может воспроизвести репродуктор.

270

Gordon et al. (2013) обнаружили усиливающий эффект в 2,2 Вт/м^2/K в окне наблюдения с 2002 по 2009 год и оценивают долгосрочную силу обратной связи в 1,9–2,8 Вт/м^2/K.

271

Из-за парникового эффекта на Венере гораздо жарче, чем на Меркурии, хотя она находится почти вдвое дальше от Солнца. Мы вернемся к разговору об отдаленном будущем Земли в главе 8.

272

Goldblatt et al. (2013) не наблюдают бесконтрольного парникового эффекта при атмосферной концентрации CO_2 в 5000 млн –1. Tokarska et al. (2016) отмечают, что если сжечь 5000 Гт углерода, что соответствует нижнему пределу оценки общего объема запасов ископаемого топлива, то концентрация CO_2 в атмосфере окажется чуть ниже 2000 млн –1, а из этого следует, что у нас не получилось бы вызвать бесконтрольный парниковый эффект, даже если бы мы сожгли все ископаемое топливо.

273

Как влажный, так и бесконтрольный парниковый эффект можно объяснить с точки зрения наблюдаемого на Земле баланса между поступающим солнечным излучением и испускаемым излучением в форме тепла и отраженного света. В текущем стабильном состоянии при повышении температуры земной поверхности увеличивается и количество излучения, испускаемого с Земли, благодаря чему наш климат остается относительно устойчивым. Но количество излучения, которое может покинуть атмосферу, ограниченно и отчасти зависит от содержания в ней водяного пара.

При бесконтрольном парниковом эффекте температура Земли превышает один из этих пределов, в результате чего земная поверхность и атмосфера нагреваются и дальше, но тепловое излучение больше не покидает атмосферу. Это приводит к бесконтрольному потеплению, и земная поверхность нагревается, пока не устанавливается новое равновесное состояние при температуре на сотни градусов выше, но океаны к этому моменту полностью испаряются. Влажный парник – это стабильное промежуточное состояние, температура при котором гораздо выше нашей собственной, а водяного пара в атмосфере значительно больше. В геологических масштабах времени влажный парниковый эффект также приведет к полному исчезновению воды на Земле, поскольку пар будет уходить из верхних слоев атмосферы в космос.

274

Для этого необходим очень большой объем парникового газа – около 1550 млн –1 двуокиси углерода. Это больше, чем объем углекислого газа, который накопится в атмосфере к 2100 году при реализации самого пессимистичного сценария МГЭИК (Collins et al., 2013, p. 1096). С учетом всех упрощений понадобиться может и гораздо больше газа, а также может оказаться, что такое вообще невозможно без дополнительного солнечного излучения (Popp, Schmidt & Marotzke, 2016). Эта модель не позволяет назвать примерные сроки такого потепления (из за упрощений), но автор предполагает, что оно, вероятно, растянется на многие тысячи лет, а это, возможно, даст время для смягчения отрицательного воздействия на окружающую среду (Popp, в личной беседе).

275

Планета была смоделирована как сплошной океан, глубина этого океана составляла всего 50 метров, и не происходило смены сезонов. Авторы статьи прекрасно понимают, что из за таких упрощений полученные ими результаты могут быть неприменимы к реальной Земле, и не пытаются утверждать обратное.

276

McInerney & Wing (2011).

277

Зона вечной мерзлоты занимает 23 млн квадратных километров – 24 % суши Северного полушария, – но настоящая вечная мерзлота, по оценкам ученых, покрывает от 12 до 17 млн квадратных километров (Zhang et al., 2000).

278

Количество углерода, содержащегося в вечной мерзлоте, оценивается в 1672 Гт C (Tarnocai et al., 2009). Считается, что в период с 1750 по 2017 год было выброшено 660 ± 95 Гт C (Le Quéré et al., 2018).

279

МГЭИК отмечает: “В целом с высокой степенью достоверности можно утверждать, что из за сокращения площади вечной мерзлоты в результате потепления растает часть замороженного в настоящее время углерода. Однако оценки объема потерь углерода в форме выбросов CO_2 и CH_4 в атмосферу обладают низкой степенью достоверности” (Ciais et al., 2013, p. 526).

280

Прогнозируется потепление на 0,29 ± 0,21 °C (Schaefer et al., 2014).

281

1500–7000 Гт C (Ciais et al., 2013, p. 473).

282

МГЭИК утверждает, что “крайне маловероятно, что случится катастрофическое высвобождение метана из гидратов (высокая достоверность)” (Collins et al., 2013, p. 1, 115). Это обнадеживает, однако на официальном языке МГЭИК “крайне маловероятно” значит вероятность от 1 до 10 %, а такой расклад крайне тревожен. Я не знаю, как предполагается это понимать, но, судя по контексту, этот прогноз должен обнадеживать.

283

Это совокупные выбросы за 2012–2100 годы при RCP 6,0 и RCP 8,5 (RCP, Reference Concentration Path-way, репрезентативная траектория концентрации) в соответствии с “базовыми сценариями” без принятия дополнительных мер по сдерживанию выбросов. Объем выбросов, разрешенный по Парижскому соглашению, которое обязывает страны не допустить потепления более чем на 2 °C, значительно меньше. По оценке МГЭИК (IPCC, 2014, p. 27), чтобы вероятность сдержать потепление в пределах 2 °C составила 66 %, объем выбросов в 2018–2100 годах не должен превысить ~340 Гт C.

284

При условии что интенсивность выбросов продолжит расти на 3 % в год (Pierrehumbert, 2013).

285

Последние оценки ближе к верхней границе этого диапазона. Сюда входит топливо, добывать которое в настоящее время экономически нецелесообразно, а также еще не разведанное топливо. Разумеется, может выйти так, что получится разведать, добыть и сжечь даже больше топлива. Со временем количество типов месторождений ископаемого топлива, добыча из которых экономически целесообразна, возрастает (сегодня, например, все чаще применяется технология гидравлического разрыва пласта). Хотя новые типы месторождений могут стать дешевле по историческим стандартам, солнечная энергия тоже очень быстро дешевеет и кое где уже способна конкурировать по цене с ископаемым топливом. В связи с этим я сомневаюсь, что при наличии солнечной энергии как альтернативы новые типы месторождений станут экономически целесообразными для добычи. Мировые запасы – разведанные, экономически целесообразные для добычи месторождения, – содержат ~1000–2000 Гт C (Bruckner et al., 2014, p. 525).

286

Tokarska et al. (2016), p. 852. В немногочисленных существующих исследованиях последствий сожжения всего ископаемого топлива нижний предел оценивается в 5000 Гт C. Полезно было бы исследовать еще более радикальные сценарии со сжиганием 10 000 Гт C и более.

287

Очень сложно оценить вероятность того, что объем углеродных выбросов превысит определенный порог. МГЭИК даже не пытается дать такую оценку. Она предпочитает рассматривать сценарии как ориентиры при выборе возможных мер: как набор альтернатив, а не как список происходящих событий. Такой подход имеет свои плюсы, но также весьма полезно было бы понять, какова вероятность реализации разных сценариев, особенно с учетом отсутствия высокоуровневого агента, который мог бы выбирать из доступных вариантов.

288

Bar-On, Phillips & Milo (2018). Основная его часть приходится на растения и бактерии, которые в совокупности содержат 96 % всего углерода в биомассе.

По оценкам специалистов, еще 1200 Гт C содержится в мертвой биомассе, которая обычно называется некромассой (Kondratyev, Krapivin & Varotsos, 2003, p. 88). Это органические вещества в почвах, и они тоже могут выходить наружу, главным образом в результате обезлесения и лесных пожаров. Примером некромассы служит торф (богатая углеродом почва, используемая как топливо).

289

В совокупности от промышленности и сельского хозяйства. Важно отметить, что не все выброшенное остается в атмосфере.

290

Выбросы за период с 1750 по 2017 год оцениваются в 660 ± 95 Гт C. Из них ~430 Гт C дали ископаемое топливо и промышленное производство, а ~235 Гт C – изменение характера землепользования (Le Quéré et al., 2018).

291

Существует несколько способов измерения чувствительности климата; описанная здесь мера называется равновесной чувствительностью климата. Строго говоря, оценивается при этом потепление, происходящее при заданном уровне “радиационного прогрева”, в котором учитывается как действие парниковых газов, так и другие происходящие на Земле изменения, сдвигающие баланс между тем, сколько энергии планета получает в форме солнечного света, и тем, сколько энергии она отдает. Официальная единица измерения радиационного прогрева – ватты на квадратный метр, но часто его оценивают количеством градусов, на которое повышается температура при удвоении атмосферной концентрации углекислого газа.

292

Beade et al. (2001), p. 93.

293

На языке МГЭИК “вероятно” значит, что истинная чувствительность входит в этот диапазон с вероятностью не менее 66 % (IPCC, 2014, p. 16). О неопределенности, связанной с облачными обратными связями, пишут Stevens & Bony (2013).

294

Их термин “вероятно” официально относится к вероятности в 66–100 %, хотя можно ожидать, что, если бы вероятность оценивалась более чем в 90 %, они написали бы “весьма вероятно”. Учитывая, что степень уверенности в этом интервале невысока, МГЭИК подчеркивает, что указываемые вероятности не основываются на статистических показателях научной неопределенности, а проистекают из заключений экспертов (Cubasch et al., 2013, pp. 138–142). Если копнуть глубже, мы увидим, что в литературе описываются климатические модели с очень широким диапазоном распределения вероятностей для показателей чувствительности климата, а следовательно, есть немалый шанс, что чувствительность окажется выше 6 °C и даже выше 10 °C. Однако правый конец этих распределений сильно зависит от выбора априорной вероятности (Annan & Hargreaves, 2011). Это значит, что данные не позволяют исключить вероятность высокой чувствительности, но и не подтверждают ее. В связи с этим сложно точно сказать, какова вероятность того, что чувствительность климата превысит 4,5 °C или преодолеет более высокий порог, например в 6 °C.

См. работу Weitzman (2009), в которой делается попытка частично учесть эту неопределенность и ее следствия для выбора необходимых мер. По оценке автора, вероятность того, что в ближайшие два столетия “обобщенная чувствительность климата” (охватывающая более широкий диапазон механизмов обратной связи) превысит 10 °C, составляет 5 %, а того, что чувствительность превысит 20 °C, – 1 % при одном удвоении объема выбросов.

295

Помимо этого, вопросы вызывает и ценность самой этой логарифмической зависимости. Ученые обнаружили, что, если принимать во внимание климатические обратные связи и изменение свойств углеродных стоков, их модели показывают практически линейную зависимость между совокупным объемом выбросов (в Гт C) и потеплением. Это позволяет сделать подобные прогнозы для сценариев с умеренным объемом выбросов, но говорит о гораздо более сильном потеплении при больших объемах выбросов. См., например, Tokarska et al., 2006, p. 853.

296

В июле 1979 года – в месяц моего рождения (Charney et al., 1979).

297

Rogelj et al. (2016).

298

Tai, Martin & Heald (2014) приходят к выводу, что в случае реализации самого пессимистичного сценария МГЭИК производство продовольствия в мире к 2050 году сократится на 16 % в сравнении с 2000 годом. Но здесь не учитывается ни адаптация, ни воздействие углекислого газа на урожайность культур, хотя оба фактора, как ожидается, окажут существенное, пусть и неопределенное, противодействие. Недавний метаанализ показал, что одна только адаптация культур может поднять урожайность на 7–15 % (Challinor et al., 2014).

Такое снижение объемов производства продовольствия имело бы катастрофические последствия для миллионов людей, но представляло бы лишь небольшой риск для цивилизации.

299

IPCC (2014), pp. 14–15.

300

Такого сокращения биоразнообразия не наблюдается ни при потеплении на 12 °C в раннем эоцене, ни при стремительных глобальных изменениях в ходе ПЭТМ, ни при быстрых региональных изменениях климата. Willis et al. (2010) утверждают: “Мы полагаем, что, хотя основополагающие механизмы этих прошлых изменений климата сильно отличались (например, это были природные, а не антропогенные процессы), темпы и масштабы изменения климата сравнимы с теми, которые прогнозируются в будущем, а следовательно, потенциально полезны для анализа будущего биотического ответа. Данные о прошлом свидетельствуют о быстрой реорганизации общества, миграциях, формировании новых экосистем и переходах из одного стабильного экосистемного состояния в другое, но почти ничего не говорят о масштабных вымираниях из за потепления климата”.

Подобные выводы делают Botkin et al. (2007), Dawson et al. (2011), Hof et al. (2011) и Willis & MacDonald (2011). Наиболее убедительным доказательством того, что потепление порой приводит к вымиранию, служит пермское массовое вымирание, которое, возможно, было связано с масштабным потеплением (см. примечание 91 к этой главе).

301

Этот критерий называется “температурой влажного термометра” и может становиться летальной примерно при 35 °C (Sherwood & Huber, 2010).

302

Рассчитано автором на основе данных из работы Sherwood & Huber (2010).

303

Как ни странно, ПЭТМ действительно не вызвал серьезных вымираний. Так, McInerney & Wing (2011) утверждают: “[В ходе ПЭТМ] у наземных и морских организмов сильно изменились ареалы обитания, произошла стремительная эволюция и изменилась трофическая экология, однако лишь малое количество групп, не считая бентоносных фораминифер [особых микроорганизмов], столкнулось с серьезными вымираниями”.

304

В недавней статье выдвигается предположение, что температура океана во время пермского массового вымирания, возможно, поднималась на целых 8 °C, что могло быть вызвано колоссальным повышением атмосферной концентрации CO_2 (Cui & Kump, 2015). Поскольку геологических данных об этом периоде относительно немного, нельзя точно сказать, на сколько поднималась температура и какой была концентрация CO_2. Хотя это лишь одна из множества предполагаемых причин пермского массового вымирания, неопределенность в ряде вопросов, а также наша неспособность однозначно сказать, что крупнейшее массовое вымирание произошло не из за быстрого потепления, не сулят нам ничего хорошего.

305

Применение геоинженерии в качестве крайней меры может снизить общий экзистенциальный риск, даже если конкретная техника сопряжена с большим риском, чем само изменение климата. Можно придерживаться стратегии задействовать геоинженерию только в том маловероятном случае, если изменение климата окажется гораздо серьезнее, чем ожидается в настоящее время, и тем самым дать себе второй шанс.

Приведу упрощенный численный пример. Допустим, вероятность крайне серьезного изменения климата составляет 0,1 %, а вероятность того, что такое изменение климата приведет к массовому вымиранию, равняется 50 % при общем риске вымирания в 0,05 %. Допустим, геоинженерия решает климатическую проблему, но может вызвать вымирание с вероятностью 1 %. В таком случае не стоит применять техники геоинженерии прямо сейчас, поскольку риск в 1 % выше, чем общий риск в 0,05 %. Однако, если мы обратимся к геоинженерии только в случае крайне серьезного изменения климата, общий риск снизится: вероятность нашего вымирания составит всего 1 %, хотя в ином случае она составляла бы 50 %. Следовательно, такой условный подход к геоинженерии снизит общий риск вымирания с 0,05 до 0,001 %. Это также может случиться в более реалистичных моделях. Главное – дождаться возникновения ситуации, когда риск применения геоинженерии станет ощутимо ниже, чем риск ее неприменения. Подобная стратегия может быть также применима к другим типам экзистенциального риска.

306

Ehrlich (1969).

307

Из речи, произнесенной в 1969 году; цит. по: Mann (2018).

308

16,6 млн человек в 1960 х годах, 3,4 млн в 1970 х и примерно по 1,5 млн в среднем за десятилетие в последующие годы (Hasell & Roser, 2019). Обратите внимание, что учитываются только смерти в результате зафиксированного массового голода, а не все смерти, связанные с нехваткой продовольствия.

309

Это повышение продуктивности сопряжено со значительными экологическими издержками.

310

Часто утверждается, что он спас около миллиарда жизней. Такая оценка сомнительна по многим причинам: очень сложно сказать, сколько жизней на самом деле спасла “зеленая революция”; очень важные роли в “зеленой революции” сыграли и многие другие люди; а если бы эти сорта не вывел Борлоуг, то вывел бы, возможно, кто нибудь другой. Пожалуй, лучше всего считать, что он просто сыграл ключевую роль в одной из главных в XX веке историй гуманитарного успеха. Но я полагаю, что в попытках оценить его вклад в количественном выражении что то есть, пусть даже результат получается очень приблизительным, ведь это помогает нам лучше понять масштаб того, что один человек может дать миру. Я подозреваю, что в случае с Борлоугом реальная цифра пребывает в диапазоне от десятков до сотен миллионов, но это все равно невероятное достижение – вполне возможно, что никто никогда не спасал больше жизней. О людях, которые своим трудом спасли миллионы жизней, прекрасно рассказывается в книге Scientists Greater than Einstein (Woodward, Shurkin & Gordon, 2009) и на ее сайте www.scienceheroes.com. Там число спасенных Борлоугом жизней оценивается примерно в 260 млн.

311

UN DESA (2019). Таким образом, продолжающийся рост объясняется в основном демографической инерцией (непропорционально большой долей людей детородного возраста из за более высокого уровня рождаемости в прошлом), а не тенденцией заводить много детей.

312

Взято с изменениями из Roser, Ritchie & Ortiz-Ospina (2019).

313

Wise (2013); Gietel-Basten (2016); Bricker & Ibitson (2019).

314

Неясно, будет ли дальнейшее увеличение благосостояния и влияния людей усиливать (негативное) воздействие человека на окружающую среду. Начать хотя бы с того, что люди ценят здоровую среду, а потому пускают часть новообретенного богатства и влияния на заботу о ней и переходят к потреблению более дорогих, но менее вредных продуктов. Это привело к появлению теории об экологической кривой Кузнеца, в соответствии с которой негативное воздействие на окружающую среду возрастает вместе с доходом на душу населения в период индустриализации, но начинает снижаться, когда общества продолжают богатеть. Есть данные, которые подтверждают эту теорию, но свидетельства противоречивы. Вероятно, теория применима к одним типам экологического ущерба, но неприменима к другим и не позволяет сказать, когда именно наступит переломный момент. Кроме того, не стоит забывать, что более бедные страны по прежнему находятся в начале своих кривых, а значит, ситуация при любом раскладе может сначала усугубиться и лишь затем улучшиться. См. Stern (2004).

Часто высказывается мнение, что, если мы хотим уберечь нашу смертную планету от уничтожения, экономический рост должен остановиться (или потребление должно выйти на плато). Но это не так очевидно, как кажется на первый взгляд. В представлении экономистов потребление и рост включают такие продукты и услуги, как образование, программное обеспечение, искусство, исследования и медицина, где дополнительную прибавочную стоимость можно создавать без сопутствующих экологических издержек. Рост также может происходить в сфере зеленых технологий, замещающих вредное потребление. Хотя вредное в экологическом плане потребление должно выйти на плато, ничто в теории не препятствует нам сосредоточиться на росте в этих иных сферах и создавать мир красоты, знаний и здоровья, который будет значительно лучше того, что есть у нас сегодня, и при этом снижать свое воздействие на окружающую среду.

315

Ископаемое топливо (Roberts, 2004); фосфор (Cordell, Drangert & White, 2009); плодородные почвы (Ar-senault, 2014); пресная вода (Gleick & Palaniappan, 2010); металлы (Desjardins, 2014).

316

Доля доступной пресной воды, по оценкам ученых, составляет около 2 % всех грунтовых вод планеты (Boberg, 2005).

317

Поскольку это будет в интересах людей. Профессор Джулиан Саймон и Пол Эрлих заключили об этом знаменитое пари: они взяли типовую корзину сырья и попытались понять, увеличится или уменьшится ее стоимость со временем. Увеличение стоимости корзины говорило бы о дефиците сырья, а уменьшение – о его изобилии. Саймон выиграл пари, но результат довольно сильно зависел от конкретного ресурса и периода времени, поэтому не стоит искать в этом особый смысл.

318

Kolbert (2014); Ceballos et al. (2015).

319

Ни один набор данных не позволяет составить представление обо всех видах: в палеонтологических данных больше сведений о видах, которые легко фоссилизируются, а современная статистика уделяет непропорционально много внимания видам, представляющим особый интерес, а также видам, которые, как мы подозреваем, уже находятся под угрозой. Кроме того, статистические проблемы связаны с тем, что при анализе современных данных темпы вымирания определяются за очень короткие периоды времени, хотя нам следует ожидать гораздо больше естественной изменчивости, чем за миллионы лет, записанные в палеонтологической летописи (Barnosky et al., 2011, pp. 51–52).

320

Ceballos et al. (2015).

321

Barnosky et al. (2011), p. 54. Если бы вымерли все виды, которые в настоящее время пребывают под угрозой исчезновения, эта доля поднялась бы примерно до 30 %. Но неясно, как именно это трактовать. Это показывает, как мы можем выйти на уровень, который примерно вдвое ниже уровня массового вымирания, но нельзя сказать наверняка, что упомянутые виды действительно исчезнут или что доля вымерших видов в конце концов достигнет 75 %.

322

Хотя невозможно знать наверняка, что когда либо говорил или не говорил конкретный человек, нет оснований полагать, что Эйнштейн делал хоть какие то заявления о пчелах. См. O’Toole (2013).

323

Aizen et al. (2009).

324

Churchill (1946). Перевод В. Чухно.

325

Резерфорд сказал это 11 сентября 1933 года (Kaempffert, 1933). Его прогноз был отчасти пораженческим, и его уверенный пессимизм уязвил Силарда и подтолкнул его продолжить добиваться того, что Резерфорд считал невозможным (Szilard & Feld, 1972, p. 529). Ведутся споры о том, когда именно Силард сделал свое открытие и насколько далеко он зашел в решении головоломки (Wellerstein, 2014). Резерфорд не верил в возможность применения атомной энергии до самой своей смерти в 1937 году. Любопытно, что он, возможно, не ошибался, а намеренно скрывал сведения о том, что могло, по его мнению, стать оружием массового уничтожения (Jenkin, 2011). Но факт остается фактом: не стоит доверять уверенным публичным заверениям ведущих фигур.

Этот разговор с Ферми состоялся в 1939 году, сразу после открытия ядерного распада в уране. Ферми попросили уточнить, что значит “маловероятно”, и он оценил вероятность в “десять процентов”. Исидор Раби, который также присутствовал при разговоре, ответил: “Десять процентов – не такая уж малая вероятность, если мы рискуем умереть. Если бы у меня была пневмония и врач сказал бы, что вероятность моей смерти невелика и составляет десять процентов, я бы заволновался” (Rhodes, 1986, p. 280).

Уилбур Райт пояснял Французскому аэроклубу в 1908 году: “Не прошло и десяти лет с тех пор, как любые надежды подняться в воздух были оставлены. Сомнения появились даже у самых убежденных, и, признаюсь, в 1901 году я сказал своему брату Орвиллу, что люди не будут летать еще 50 лет. Через два года в полет отправились мы сами” (Holmes, 2008, p. 91).

326

Очень жаль, что ученые таким образом запятнали свою репутацию. Можно представить себе мир, в котором ученые (по крайней мере, ведущие) были бы более осмотрительны и прямо заявляли о невозможности чего либо лишь в тех случаях, когда это действительно так. В тех же случаях, когда для реализации идеи нужна была смена парадигмы – или когда новые завоевания обещали стать главным сюрпризом десятилетия, – так и надо было сказать. Если бы научное сообщество славилось такими взвешенными прогнозами, это пошло бы на пользу не только ученым, но и властям и обществу в целом.

Однако, какой бы высокой ни была планка научной именитости и заслуг для того или иного утверждения, всегда находились люди, которые делали уверенные или дискредитирующие заявления, которые потом оказывались абсолютно неверными.

327

Здесь очень важно уточнить, что речь идет о человечестве. Влияние технического прогресса на окружающую среду в лучшем случае неоднозначно, и многие технологии наносят природе серьезный ущерб. В некоторых случаях более чистые технологии пришли на смену вредным, и эта тенденция, как я полагаю, продолжится, в результате чего дальнейший технический прогресс в итоге будет оказывать положительное воздействие на среду. Но данные на этот счет разнятся, и, возможно, время покажет, что я неправ. См. работу Stern (2004), в которой развивается эта тема.

328

Шведский математик Улле Хегстрём отмечает в своем великолепном трактате о будущих технологиях (Häggström, 2016): “Придерживаться господствующего в настоящее время подхода к научному и технологическому прогрессу – все равно что с завязанными глазами на полной скорости бежать на минное поле”. Хотя мы точно не знаем, сколько мин на этом поле и останемся ли мы в живых, если наступим на одну, бежать по полю, не глядя под ноги, не лучшая стратегия. Разница лишь в том, что сложно найти плюсы в прогулке по минному полю, а технологический и научный прогресс сулит нам огромные потенциальные выгоды. Пожалуй, я бы несколько изменил аналогию и сказал, что человечество бежит с завязанными глазами по минному полю, чтобы оказаться в более безопасном и желанном месте.

329

Christakos et al. (2005), p. 107.

330

Christakos et al. (2005), pp. 108–109. Хотя симптомы соответствуют нескольким болезням, есть веские доказательства, что виновницей эпидемии стала чумная палочка (Yersinia pestis), которую переносят блохи и черные крысы. Самое серьезное из них – извлечение ее ДНК из костей тех, кто умер в период черной смерти (Haensch et al., 2010).

331

В разных регионах и разных группах населения наблюдался разный уровень смертности от чумы. В связи с этим крайне сложно экстраполировать выводы об общей смертности, опираясь на ограниченные исторические данные. Анализируя смертность в Англии, Циглер называет вероятный диапазон в 23–45 % и предполагает, что треть умерших – это вполне обоснованная оценка, которую можно распространить на всю Европу (Ziegler, 1969). Позже Бенедиктов (2004) дал оценку в 60 % – она гораздо выше, чем принято считать, и вызывает сомнения у многих его коллег. Я подозреваю, что такой высокий уровень смертности маловероятен, но исключать его пока нельзя. Численность европейского населения в тот период, по оценкам ученых, составляла 88 млн человек, а следовательно, диапазон Циглера (23–45 %) дает нам 20–40 млн, а оценка Бенедиктова (60 %) – 53 млн жертв в Европе.

В популярных статьях число жертв черной смерти часто значительно завышается: называется даже поразительная цифра в 200 млн человек, что гораздо больше 80 млн, которые в то время населяли Европу. Люк Мюлхаузер (2017) взял на себя нелегкий труд обнаружить источник этих статистических данных и выяснил, что их в свое время взяли из популярной статьи, опубликованной в 1988 году в журнале National Geo-graphic (Duplaix, 1988), где явно говорилось не о черной смерти в частности, а делалась попытка назвать общее число жертв средневековых эпидемий чумы. Только к XVI веку численность европейского населения достигла того уровня, который наблюдался до черной смерти (Livi-Bacci, 2017, p. 25).

332

Эта оценка основывается главным образом на данных Muehlhauser (2017). Называя нижний предел, я отталкиваюсь от того, что в Европе смертность составила 25 % при исходной численности населения 88 млн; на Ближнем Востоке – 25 % при исходной численности населения 5,4 млн в Египте и Сирии и 2 млн в остальном регионе; а Азия обошлась без потерь, и всего в мире умерло 24 млн человек. Называя верхний предел, я отталкиваюсь от того, что в Европе смертность составила 50 % при исходной численности населения 88 млн; на Ближнем Востоке – 25 % при большей исходной численности населения: 9 млн в Египте и Сирии и 6 млн в остальном регионе; а Китай потерял 15 млн, и всего в мире умерло 63 млн человек. Численность населения Земли в 1340 году в обоих случаях оценивается в 442 млн человек (Livi-Bacci, 2017, p. 25), а это позволяет сделать вывод, что глобальный уровень смертности составил от 5,4 до 14,2 %.

По доле жертв это значительно серьезнее целого ряда худших катастроф в человеческой истории: Первой мировой войны (0,8 %), Второй мировой войны (2,9 %), эпидемии испанки 1918 года (3–6 %). Подробнее об этом см. у Muehlhauser (2017).

333

Первые предположения о возможности начала пандемии, которая уничтожит человечество, были высказаны в романе Мэри Шелли “Последний человек” (1826), а также в (публицистическом) очерке Герберта Уэллса “Гибель человека” (1894). Уэллс пишет: “Насколько можно судить, даже сейчас мы, возможно, сами того не сознавая, потворствуем возникновению новой, еще более страшной чумы – чумы, которая заберет не двадцать и не тридцать процентов, как случалось в прошлом, а сразу целую сотню”.

Статья Джошуа Ледерберга “Биологическое оружие и гибель человечества” (1969) – насколько мне известно, первая работа, в которой всерьез обсуждается возможность уничтожения человечества с помощью сконструированных патогенов.

334

Юстинианова чума, возможно, изменила ход истории, спровоцировав упадок Византийской империи и создав условия для распространения ислама в регионе.

В отсутствие академических оценок общего числа жертв Мюльхаузер (Muehlhauser, 2017) проконсультировался со специалистом, который посоветовал применить коэффициент смертности 20 %, наблюдавшийся в Константинополе (Stathakopoulos, 2004), к численности населения империи, оцениваемой в 28 млн человек (Stathakopoulos, 2008), и общее число жертв составит примерно 5,6 млн. Население Земли в 451 году н. э. оценивается в 210 млн человек (Roser, Ritchie & Ortiz-Ospina, 2019).

Как и черная смерть, Юстинианова чума не раз снова давала о себе знать в последующие столетия. За это время она унесла еще больше человеческих жизней, но такие совокупные показатели не дают представления об отдельно взятой катастрофе и не могут использоваться для оценки доли умершего населения мира.

335

Обзор оценок см. у Nunn & Qian (2010). По оценке Snow & Lanphear (1988), коэффициент смертности в разных племенах на северо-востоке США пребывал в диапазоне от 67 до 95 %.

Яркий пример того, насколько сложно определить число жертв, дает остров Эспаньола. Хотя численность местного населения в десятилетия после колонизации оценивается в десятки тысяч человек, оценки численности населения острова в 1492 году колеблются в диапазоне от 60 тысяч до 8 млн (Cook, 1998).

336

Определяя этот верхний предел, я опираюсь на оценку численности населения в доколумбовой Америке в 60,5 млн человек из работы Koch et al. (2019), в которой предполагается, что коэффициент смертности в следующем веке составил 90 %. Численность населения остального мира я оцениваю в 419 млн человек, как Livi-Bacci (2017). В совокупности это дает нам 54,5 млн жертв при численности мирового населения 479,5 млн человек, или 11 %, которые я округляю до 10 %.

Строго говоря, этот показатель нельзя сравнивать с другими оценками глобального коэффициента смертности из этого раздела, поскольку она отражает сокращение численности населения, а не число смертей. Он может как занижать общее число смертей (поскольку рождаются новые люди), так и завышать его, если сокращение численности населения объясняется не только повышением уровня смертности, но и снижением уровня рождаемости. Кроме того, несопоставимы и временные диапазоны. Показатели для Колумбова обмена рассчитываются на столетие, а это значительно превышает продолжительность черной смерти, Юстиниановой чумы и эпидемии испанки.

Даже с учетом иммигрантов из остального мира понадобилось примерно три с половиной века, чтобы численность населения Америки вернулась на доколумбов уровень (1492–1840) (Roser, Ritchie, & Ortiz-Ospina, 2019).

337

Такой глобальный охват стал возможен благодаря повышению скорости передвижения моторизованного транспорта, а также более широкому применению такого транспорта для торговли и переброски войск. Оценки количества жертв взяты у Taubenberger & Morens (2006).

338

Помимо этих исторических свидетельств, есть и более глубокие биологические наблюдения и теории, предполагающие, что патогены с высокой вероятностью не станут уничтожать своих носителей. Опытным путем установлено наличие обратной зависимости между заразностью и летальностью, крайне малая распространенность болезней, убивающих более 75 % зараженных, и тенденция эпидемий становиться менее опасными с течением времени, а также выведена теория оптимальной вирулентности. Однако нельзя с полной уверенностью сказать, что однажды не появятся патогены, убивающие своих носителей.

339

Естественно, проверить это утверждение практически невозможно. Считается, что эпидемия унесла жизни более 100 тысяч солдат на последних этапах войны, а потому, возможно, оказала некоторое влияние на исход конфликта (Wever & van Bergen, 2014). Можно также отметить далекоидущие последствия отдельных случаев: президент США Вудро Вильсон боролся с болезнью в месяцы накануне Парижской мирной конференции 1919 года, и это, возможно, стало одной из причин, по которым ему не удалось настоять на своей версии мирного договора (Honigsbaum, 2018).

340

На момент написания этой книги численность населения Земли оценивается в 7,7 млрд человек (UN DE-SA, 2019).

Численность населения Земли накануне неолитической революции, как правило, оценивается в несколько миллионов человек. В работе Weeks (2015) названа цифра 4 млн. Coale (1974) и Durand (1977) склоняются к 5–10 млн. В Livi-Bacci (2017, p. 26) предполагается, что до 35 000 года до н. э. на Земле жило не более нескольких сотен тысяч человек, численность населения росла очень медленно и достигла нескольких миллионов примерно в момент перехода к сельскому хозяйству. В целом на протяжении большей части человеческой истории наша популяция была в 1–10 тысяч раз меньше, чем сегодня.

341

ВИЧ (Keele, 2006); эбола (Leroy et al., 2005); SARS (Cyranoski, 2017); грипп (Ma, Kahn & Richt, 2008). Смертоносный штамм H_5N_1, известный как “птичий грипп”, возник в коммерческих поголовьях птицы в Азии (Sims et al., 2005).

342

Jones et al. (2008). Сложно, однако, сказать наверняка, поскольку существуют и другие объяснения наблюдаемого повышения темпов заражения, например наша растущая способность выявлять и классифицировать патогены.

343

На первый взгляд это может показаться великой переменой, но, вероятно, она играет не слишком важную роль. На протяжении большей части своей истории наш вид (как и родственные ему виды) все равно не имел преимуществ изолированных популяций, и все же в этих объединенных популяциях наблюдались очень низкие темпы вымирания.

344

Хотя, конечно, выживание немногочисленных разрозненных популяций в изначальной катастрофе не гарантирует выживание всего человечества. Все равно понадобится минимально жизнеспособная популяция, чтобы восполнить потери и успешно возродить цивилизацию. Кроме того, в ослабленном состоянии мы станем исключительно уязвимыми для других рисков.

345

CRISPR-Cas9 – это инструмент, позволяющий ученым редактировать геномы, удаляя, добавляя и изменяя фрагменты последовательности ДНК. Его открытие стало важным прорывом, который позволил редактировать геном гораздо проще, дешевле и точнее, чем ранее.

Генный драйв – это техника распространения определенных генов в популяции путем повышения вероятности наследования конкретной характеристики, с тем чтобы она составляла более 50 %. Это невероятно действенный инструмент, позволяющий ученым производить генетические модификации на уровне популяции.

346

В начале 2007 года секвенирование генома стоило 9 млн долларов (Wetterstrand, 2019). На момент написания этой книги компания Dante Labs предоставляет услугу секвенирования генома за 599 евро (около 670 долларов) (Dante Labs, 2019).

В одном исследовании сообщается, что число публикаций в области синтетической биологии в 2012–2017 годах возросло на 660 % в сравнении с 2000–2006 годами (Shapira & Kwon, 2018). Объем венчурных инвестиций в биотехнологии вырос примерно с 3 млрд долларов в 2012 году до примерно 7 млрд долларов в 2016 году (Lightbown, 2017).

347

Herfst et al. (2012).

348

В работе Taubenberger & Morens (2006) коэффициент смертности испанки оценивается как минимум в 2,5 %.

349

Создание передаваемого от млекопитающего к млекопитающему штамма H5N1 с помощью хорьков было частью и эксперимента Ёсихиро Каваоки, хотя Каваока взял за основу гибрид вирусов H5N1 и H1N1. Сначала Национальный научно-консультативный совет США по вопросам биологической безопасности попросил его удалить из статьи некоторые подробности, но в конце концов его работа была в полном виде опубликована в журнале Nature (Imai et al., 2012; Butler & Ledford, 2012).

350

Складывается впечатление, что недостаток прозрачности объясняется страхом позора, но это явно недостаточно веский повод скрывать столь важную информацию. Заинтересованным лицам необходимы эти данные, чтобы понимать, соответствуют ли лаборатории заявленным стандартам и какой риск они представляют для общества. Сфера биологической безопасности явно выиграет, если лаборатории уровней BSL-3 и BSL-4 обяжут предоставлять эти сведения (либо взывая к их сознательности, либо вводя соответствующие правила).

351

Стоит упомянуть, что одна лаборатория уровня BSL-4, Галвестонская национальная лаборатория, уже добровольно сообщает о происходящих в ней нештатных ситуациях (GNL, 2019). Остальным необходимо последовать ее примеру: либо добровольно, либо путем саморегулирования, либо с помощью государственного регулирования.

Перспективным представляется путь Федерального управления гражданской авиации США, которое старается извлекать уроки из каждой авиакатастрофы, выясняя, что пошло не так, и ищет способы усовершенствовать свои практики.

352

Есть и множество других вызывающих беспокойство примеров. Так, в 2014 году компания Glax-oSmithKline случайно сбросила 45 литров концентрированного вируса полиомиелита в реку на территории Бельгии (ECDC, 2014). В 2004 году SARS утек из Национального института вирусологии в Пекине. Никто не понял, что некоторые из сотрудников института заражены, пока болезнь не передалась матери одного из них. В 2005 году из лаборатории Университета медицины и стоматологии в Нью-Джерси пропали три мыши, зараженные бубонной чумой, и разыскать их так и не удалось (U. S. Department of Home-land Security, 2008).

353

Данные взяты у Anderson (2008) и Spratt (2007). Максимальный штраф за такое нарушение составлял 5000 фунтов, и неясно, был ли он вообще уплачен. Вирус ящура относится к четвертой категории патогенности по классификации SAPO, что эквивалентно уровню BSL-4 для патогенов животного происхождения.

354

Исследования Фушье и Каваоки проводились в лабораториях повышенного уровня BSL-3. Это стандартный уровень для работы с не передающимся от человека к человеку вирусом H5N1 (Chosewood & Wilson, 2009). Однако, поскольку суть эксперимента заключалась в том, чтобы обеспечить его передаваемость животной модели, заменяющей человека, некоторые эксперты полагают, что требовался уровень BSL-4 (Im-periale & Hanna, 2012). Другие не соглашаются с этим и утверждают, что повышенного уровня BSL-3 было вполне достаточно (García-Sastre, 2012).

355

Shoham & Wolfson (2004); Zelicoff & Bellomo (2005).

356

Медицинский фотограф Джанет Паркер, работавшая в больнице, возможно, стала последним человеком, умершим от оспы. Как ни печально, всего за двенадцать лет до этого в результате утечки из того же здания случилась другая вспышка, в результате которой 73 человека заразились менее опасным штаммом вируса. Источником стал медицинский фотограф, работавший в той же студии, где впоследствии заразилась Джанет Паркер (Shooter et al., 1980).

357

Hilts (1994); Alibek (2008). По сведениям Алибека, причина была удивительно прозаичной. Мастер снял засорившийся воздушный фильтр для прочистки. Он оставил записку, но в основном журнале регистрации его действия отражены не были. Заступив на следующую смену, сотрудники включили аппараты для просушки спор сибирской язвы и несколько часов распыляли вирус над городом, пока кто то не заметил проблемы.

В отчете о происшествии американский микробиолог Реймонд Зилинскас (1983) отметил: “Ни одна страна не может быть настолько глупой, чтобы расположить лабораторию по разработке биологического оружия в непосредственной близости от крупного населенного пункта”.

Обратите внимание, что, несмотря на чрезвычайную летальность, сибирская язва не передается от человека к человеку, поэтому риска пандемии не было. Однако этот случай важен как пример катастрофического нарушения техники безопасности при работе с известными смертоносными микроорганизмами.

358

Mutze, Cooke & Alexander (1998); Fenner & Fantini (1999).

359

Sosin (2015). Насколько известно, заражений не произошло.

360

Trevisanato (2007).

361

Хотя Габриэль де Мюсси написал об этом прямо во время осады Каффы, сам он, вероятно, не был свидетелем событий и вполне мог приукрасить свой рассказ (Kelly, 2006). Даже если его рассказ правдив, черная смерть вполне могла добраться до Европы и другими путями (Wheelis, 2002).

362

Этот случай чрезвычайно хорошо задокументирован и дает представление о степени одобрения и мотивах атаки. Полковник Буке, командовавший фортом, ответил на письмо Амхерста: “Я попробую привить [sic] индейцев с помощью одеял, которые могут попасть к ним в руки, но при этом постараюсь сам не подхватить болезнь”. Амхерст ответил ему: “Прекрасно, что вы постараетесь заразить индейцев с помощью одеял, и стоит также испробовать любые другие методы, чтобы искоренить этот ужасный народ”.

Еще до первой просьбы Амхерста капитан Уильям Трент записал: “Мы передали им два одеяла и носовой платок из лазарета, где лежат больные оспой. Надеюсь, это возымеет желаемый эффект”. Военные сводки подтверждают, что их “взяли у людей из лазарета, чтобы передать оспу индейцам”. Командующий фортом возместил им стоимость “мелких вещей, приобретенных на замену тех, что были взяты у лежащих в лазарете, чтобы передать оспу индейцам” (D’Errico, 2001).

363

Cовершенно точно такие программы велись в Канаде (1940–1958), Египте (1960 е —?), Франции (1915–1966?), Германии (1915–1918), Ираке (1974–1991), Израиле (1948 —?), Италии (1934–1940), Японии (1934–1945), Польше (?), Родезии (1977), ЮАР (1981–1993), СССР (1928–1991), Сирии (1970 е? – ?), Великобритании (1940–1957), США (1941–1971) (Carus, 2017).

364

Leitenberg (2001), Cook & Woolf (2002). Множество подробностей о программе было обнародовано перебежчиком Кеном Алибеком (Канатжаном Алибековым) в книге “Осторожно! Биологическое оружие!” (2008). Неясно, однако, насколько ему можно доверять, поэтому я упомянул лишь о том, что находит подтверждение в независимых источниках.

365

ЦКЗ (Центры по контролю и профилактике заболеваний США) сообщают, что в период с 1960 по 1999 год в результате преступных биологических атак погибли 29 человек и пострадал 31 человек (Tucker, 1999). Во время Второй мировой войны жертвами биологических и химических атак японской армии, по разным оценкам, стали 200 тысяч мирных жителей Китая. Некоторые атаки были примитивными, например когда японцы выпускали тысячи чумных крыс, поэтому неясно, сколько жертв приходится на долю того, что сейчас признали бы биологическим оружием (Harris, 2002). Также существует предположение, что в конце 1970 х годов родезийское правительство применило биологическое оружие против собственного населения (Wilson et al., 2016).

366

Хотя это не может не подорвать веру в то, что биологическое оружие представляет серьезный экзистенциальный риск, неясно, насколько надежны на самом деле такие свидетельства. Основная часть умерших в пандемиях приходится на чрезвычайно редкие, из ряда вон выходящие события, которые случаются реже чем один раз в столетие. Следовательно, отсутствие крупных катастроф за столетие разработки биологического оружия не дает нам весомых статистических свидетельств. Чтобы извлечь максимум из сырых данных, необходимо смоделировать базовые распределения и посмотреть, имеют ли распределения биологического оружия и биологического терроризма более тяжелые хвосты, чем распределения пандемий естественного происхождения.

367

Невозможно в совершенстве овладеть необходимыми техниками, опираясь лишь на теоретические материалы. Даже опытным ученым порой бывает очень трудно освоить новые техники без очного обучения. Успешно управлять таким масштабным проектом в условиях полной секретности чрезвычайно сложно, и это, вероятно, главный операционный барьер. См. Danzig et al. (2011), где это обсуждается в связи с делом “Аум синрикё”.

368

Acemoglu (2013); RAND (n. d.).

369

Согласно степенному закону, вероятность события масштаба x пропорциональна xα, где α – параметр меньше –1. Чем ближе α к –1, тем медленнее снижается вероятность исключительных событий и тем радикальнее ведет себя статистика.

В степенных распределениях с особенно тяжелыми хвостами, о которых я упоминал, α находится в диапазоне от –2 до –1. Такие распределения настолько радикальны, что не имеют даже очевидных средних: вероятность все более масштабных событий снижается так медленно, что сумма, соответствующая их ожидаемому масштабу, не сходится. Значение α для войны оценивается в –1,4 (Cederman, 2003), а для терроризма с применением биологических и химических веществ – в –1,8 (Clauset & Young, 2005).

Ведутся серьезные споры о том, действительно ли вероятность различных катастроф распределяется по степенному закону. Например, правые хвосты логнормальных распределений приблизительно соответствуют хвостам степенных распределений, из за чего их можно перепутать, но в логнормальных распределениях вероятность событий малого масштаба ниже, чем в степенных. Но для наших целей можно и не разграничивать разные распределения с тяжелыми хвостами. Нас интересует только то, соответствует ли распределение в правом хвосте (распределение масштабных событий) степенному закону (~xα), какова его экспонента, а также в какой сфере действует степенная зависимость.

Любое реальное распределение соответствует степенному закону лишь до определенного уровня. Далее в игру вступают другие ограничения (например, общая численность населения, которое может быть затронуто), и истинная вероятность обычно оказывается меньше, чем рассчитанная по степенному закону. Из-за этого применение степенных законов для моделирования вероятности событий за пределами наблюдаемой сферы становится весьма умозрительным (хотя их вполне можно использовать для расчета верхнего предела истинной вероятности). Это также подразумевает, что реальные распределения, вероятно, имеют средние, хотя они с легкостью могут оказаться выше исторических средних и даже выше самых высоких показателей, наблюдавшихся к настоящему моменту.

370

Стоимость создания первой человеческой геномной последовательности оценивается в 0,5–1 млрд долларов (~0,7–1,4 млрд с поправкой на инфляцию) (NHGRI, 2018). На момент написания этой книги компания Dante Labs предоставляет услугу по секвенированию всего генома за 599 евро (см. примечание 23 к этой главе).

371

Carlson (2016).

372

Первые генные драйвы были осуществлены в 2015 году (DiCarlo et al., 2015), и одна команда планировала использовать эти техники в соревновании 2016 года (iGEM Minnesota Team, 2016). Основополагающая статья о редактировании генома с помощью CRISPR-Cas9 была опубликована в августе 2012 года (Jinek et al., 2012), и несколько команд применяли этот метод на соревновании 2013 года (iGEM, 2013).

373

Danzig et al. (2011). В первом теракте “Аум синрикё” с применением зарина, осуществленном в 1994 году и направленном против судей, задействованных в процессах по делу организации, погибло 8 человек и пострадало 200. Вскоре после этого члены организации с помощью VX-газа убили человека, которого заподозрили в сотрудничестве с полицией. На следующий год в устроенном ими теракте в токийском метро погибло 13 человек и пострадало 6000.

374

В письме Эйнштейну о содержании их манифеста (датированном 11 февраля 1955 года) Рассел написал: “Хотя в настоящий момент в центре внимания находится водородная бомба, разрушительные возможности науки этим не ограничиваются, и вероятно, что совсем скоро бактериологическое оружие станет представлять не меньшую опасность” (Russell, 2012).

375

Из статьи Ледерберга “Биологическое оружие и гибель человечества” (1969).

376

Например, Пинкер пишет: “Угроза биологического терроризма тоже может оказаться призрачной. Биологическое оружие, от которого в 1972 году отказались практически все страны мира, подписав соответствующую международную конвенцию, ни разу не сыграло никакой роли в современных войнах. Запрет был вызван почти повсеместным отвращением к самой идее таких боеприпасов, но даже военных долго убеждать не пришлось, потому что микроскопические живые существа – никудышное оружие” (Pinker, 2018, p. 306; перевод Г. Бородиной и С. Кузнецовой).

377

См. примечание 54 к главе 2.

378

Tucker (2001). Исполнение положений Договора о нераспространении ядерного оружия проверяется Международным агентством по атомной энергии, где работает 2500 человек. Исполнение положений Конвенции о запрещении химического оружия проверяется Организацией по запрещению химического оружия, где работает 500 человек.

379

СССР подписал КБО в 1972 году и ратифицировал ее в 1975 году (Davenport, 2018). Разработка биологического оружия в стране велась с 1928 года как минимум до 1991 года (Carus, 2017).

380

ЮАР подписала КБО в 1972 году и ратифицировала ее в 1975 году (Davenport, 2018). Разработка биологического оружия в стране велась с 1981 по 1993 год (Gould & Folb, 2002).

381

Ирак подписал КБО в 1972 году и ратифицировал ее в 1991 году (Davenport, 2018). Разработка биологического оружия в стране велась примерно с 1974 по 1991 год (Carus, 2017).

382

В 2018 году советник президента США по национальной безопасности Джон Болтон сказал: “Есть… государства, которые входят в Конвенцию по биологическому оружию, однако, как мы полагаем, нарушают ее” (Bolton & Azar, 2018).

383

Известно, что в прошлом в Израиле велась разработка биологического оружия (Carus, 2017), и Израиль – одна из всего десяти стран, которые не подписали и не ратифицировали конвенцию (ее подписали 182 государства, включая все остальные развитые страны) (Davenport, 2018).

384

Стоит отметить, что есть и другие трудности. Создать функционирующий вирус только на основе его ДНК не так просто (хотя это удалось одной небольшой группе). Кроме того, в настоящее время сложно замещать ДНК в бактерии. Также существуют ограничения по продолжительности синтеза последовательности, и потому ДНК многих организмов сегодня не поддаются синтезу.

385

DiEuliis, Carter & Gronvall (2017); IGSC (2018).

386

Часто аргументом против обязательного скрининга служит то, что он может открыть конкурентам доступ к интеллектуальной собственности в виде заказываемых последовательностей ДНК. Но у этой проблемы, по видимому, должно быть криптографическое решение (Esvelt, 2018).

Нам известно немало случаев, когда подобные системы защиты пользовательских продуктов подвергались взлому, но они тем не менее могут обеспечить определенный уровень безопасности, поскольку требуют от злоумышленников экспертизы не только в биологии, но и в компьютерных технологиях. Кроме того, они могут помочь “честным людям оставаться честными”, избавляя исследователей от искушения проводить эксперименты над контролируемыми патогенами.

387

Термин предложил Bostrom (2011b). Неформально их также называют “инфоопасностями”.

388

См. Bostrom, Douglas & Sandberg (2016), где авторы делают обзор этой проблемы, проводят ее формальный анализ и предлагают некоторые решения. В работе Lewis (2018) это понятие применяется к биотехнологическим информационным опасностям.

389

Эту ситуацию усугубляет дополнительная неопределенность в вопросе о размере выгоды и риска, поскольку из за нее распределение оценок чистой выгоды становится шире: самые оптимистичные прогнозы оказываются еще дальше от центральных оценок.

Я сказал, что достаточно одной чрезмерно оптимистичной оценки, но если ученому нужно, чтобы информация была опубликована в журнале, то оценок должно быть две – автора и редактора. Это подсказывает, что решать соответствующую проблему нужно на уровне редакторов журналов, где в процессе участвует меньше людей. Можно, как предлагается в Lewis (2018), обязать первый журнал, отклонивший статью из соображений безопасности, делиться своими опасениями с другими, чтобы автор статьи не принялся рассылать ее во все журналы в поисках того единственного, который слишком оптимистично оценит риск.

В Esvelt (2018) предлагается ввести предварительную регистрацию потенциально опасных исследований, чтобы открытые и широкие дискуссии по вопросам безопасности проходили еще до появления опасной информации.

390

В 1999 году Айман аз-Завахири (нынешний лидер “Аль-Каиды”) написал, что планирует приступить к исследованиям химического и биологического оружия: “Хотя они чрезвычайно опасны, мы узнали о них лишь тогда, когда противник привлек к ним наше внимание, многократно выражая беспокойство в связи с тем, что их разработка не представляет труда” (Wright, 2002).

391

Этим соглашением был Женевский протокол 1925 года, в котором был раздел, запрещавший подписавшим протокол государствам первыми применять бактериологическое оружие. Японцы подписали протокол лишь в 1970 году, но получили информацию из самого факта его существования (Harris, 2002, p. 18).

392

Lewis et al. (2019).

393

Так, я специально привел лишь достаточно широко известные примеры.

394

McCarthy et al. (1955). Основы ИИ были заложены еще до Дартмутской конференции, но лето 1956 года обычно считается моментом появления ИИ как области исследований.

395

Это называется парадоксом Моравека по имени пионера ИИ и робототехники Ханса Моравека, который в 1988 году написал: “Однако по мере появления все новых демонстрационных версий стало очевидно, что сравнительно легко вывести компьютер на уровень взрослого человека при решении задач в тестах на интеллект или при игре в шашки, но сложно или вовсе невозможно наделить его навыками годовалого ребенка в области восприятия и мобильности”.

396

Структура главным образом усовершенствовалась за счет появления сверточных нейронных сетей (СНС) и рекуррентных нейронных сетей (РНС). Обучение – за счет применения различных модификаций алгоритма стохастического градиентного спуска, таких как Adam и импульс Нестерова. Усовершенствования в сфере аппаратного обеспечения были спровоцированы переходом от центральных процессоров к графическим, а теперь – к более специализированным устройствам, таким как тензорные процессоры. Эти успехи подпитывали друг друга в рамках благотворного цикла: теперь, когда нейронные сети так хороши, имеет смысл собирать крупные базы данных для их обучения и разрабатывать специализированное аппаратное обеспечение для их работы, в результате чего все становится лучше, оправдывая всё новые инвестиции.

397

He et al. (2015).

398

Phillips et al. (2011); Ranjan et al. (2018).

399

Перевод (Hassan et al., 2018); создание фотографий (Karras et al., 2017); подражание голосу (Jia et al., 2018); беспилотные автомобили (Kocić, Jovicic & Drndarević, 2019); конструктор Lego (Haarnoja et al., 2018).

400

Bernstein & Roberts (1958); IBM (2011). На протяжении последних пятидесяти лет шахматные программы прибавляли примерно по 50 пунктов рейтинга Эло в год, причем примерно половину из этого им приносило усовершенствование алгоритма, а другую половину – усовершенствование оборудования (Grace, 2013).

401

Silver et al. (2018). Нужно осторожно относиться к таким цифрам и учитывать, какое оборудование использовалось. При обучении AlphaZero использовался гигантский объем вычислительной мощности (5000 тензорных процессоров), а значит, за указанные четыре часа она смогла смоделировать огромное количество партий в шахматы против других версий себя и таким образом нащупать наиболее выигрышную стратегию. Это важная оговорка при сравнении достижений AlphaZero с другими прорывами, поскольку программное обеспечение было усовершенствовано не так сильно, как кажется на первый взгляд. Но я думаю, что, оценивая риск, сопряженный с ИИ, важно знать, сколько времени система потратила на обучение, поскольку это показывает, как быстро ИИ-система может выйти из под контроля в реальном времени.

402

Strogatz (2018).

403

Возможно, AlphaZero даже превзошла тот уровень, который лучшие игроки в го считали идеальным. Принято думать, что для победы в партии, которую противник ведет идеально, лучшим игрокам нужна фора в три-четыре камня (Wilcox & Wilcox, 1996). Через 30 часов AlphaZero оказалась более чем на 700 пунктов рейтинга Эло выше лучшего из профессиональных игроков. Хотя сложно перевести фору в пункты рейтинга на таком исключительно высоком уровне игры, это примерно соответствует прогнозам для идеального ведения партии (Labelle, 2017). Было бы любопытно посмотреть, как AlphaZero играет с лучшими игроками, увеличивая фору, и понять, на сколько камней она опережает их в реальности.

404

Строго говоря, Кэ Цзе имел в виду версию AlphaGo Master, которая появилась раньше AlphaGo Zero (Wall Street Journal, 2017).

405

Прорывом стал алгоритм DQN (Mnih et al., 2015), в котором успешно соединились глубокое обучение и обучение с подкреплением. DQN продемонстрировал человеческий уровень в 29 из 49 игр Atari. Однако он не был в полной мере общим: как и при обучении AlphaZero, для каждой игры приходилось обучать отдельную копию сети. Впоследствии удалось обучить единую сеть играть во все игры на человеческом уровне и лучше, добившись среднего показателя в 60 % от человеческого уровня (Espeholt et al., 2018).

406

Посещаемость одной из главных конференций, NeurIPS, в период с 2012 по 2018 год повысилась в 4,8 раза. Объем венчурных инвестиций в ИИ в период с 2013 по 2018 год вырос в 4,5 раза (Shoham et al., 2018).

407

Основано на данных из Brundage et al. (2018), Coles (1994) и Shoham et al. (2018). Иллюстрации взяты в Goodfellow et al. (2014), Radford, Metz & Chintala (2015), Liu & Tuzel (2016) и Karras et al. (2017).

408

Анкету разослали всем исследователям, которые заявили свои работы на две ведущие конференции по машинному обучению в 2015 году (NeurIPS и ICML). Данные получены из ответов 352 откликнувшихся исследователей (Grace et al., 2018).

409

Любопытно, что наблюдалось существенное и статистически значимое различие между сроками, которые называли исследователи с разных континентов. Исследователи из Северной Америки полагали, что вероятность достигнет 50 % за 74 года, а исследователи из Азии считали, что на это уйдет всего 30 лет (европейцы занимали промежуточную позицию).

Обратите также внимание, что приведенная оценка, вероятно, довольно ненадежна. Часть респондентов отвечала на вопрос, сформулированный несколько иначе (последствия для рынка труда оценивались через освоение любой профессии, а не выполнение любой задачи). Они оценили, что с вероятностью 50 % поставленное условие будет выполнено к 2138 году, а с вероятностью 10 % – уже к 2036 году. Я не знаю, как трактовать такое расхождение, но оно наталкивает на мысль, что к этим оценкам следует относиться осторожно.

410

Если брать за ориентир что либо другое, нужно полагать, что вы способны систематически прогнозировать успехи соответствующего научного сообщества лучше, чем оно само. Основанием для этого может служить чрезмерный оптимизм специалистов при оценке своих шансов достичь поставленных целей, однако не стоит забывать, что общественность ожидает появления ОИИ еще раньше (Zhang & Dafoe, 2019).

411

Эта аналогия не идеальна. Исследователи ИИ не пытаются создать новый вид и выпустить его в дикую природу, а разрабатывают новые сущности для решения проблем. Однако все большее их число применяет для этого интеллект общего назначения, в который заложены свобода выбора и способность к самостоятельным действиям. Как мы увидим, текущая парадигма ОИИ естественным образом приобретает дополнительную установку на захват контроля над миром, чтобы защитить себя и добиться своей цели.

Теоретически могло бы существовать несколько видов, каждый из которых вершил бы свою судьбу, но в таком случае их амбиции должны быть достаточно скромными, а силы – недостаточными для того, чтобы ощутимо мешать друг другу.

412

Вполне вероятно, что наши ценности в итоге сводятся к чему то простому, например к классической утилитаристской доктрине повышения суммы положительного опыта. Но даже здесь возникают две серьезных трудности. Во-первых, даже положительный опыт слишком сложен и плохо изучен, чтобы мы сегодня могли объяснить его агенту. Возможно, в будущем, когда мы поймем природу опыта, появится простая формулировка, но пока ее нет. Во-вторых, вопрос о том, считать ли классический утилитаризм лучшей моральной доктриной, остается предметом (ожесточенных) споров. Если применим его принципы и окажемся неправы – например, упустим другие ключевые характеристики жизненного блага или не сможем объяснить, как следует его оптимально распределять, – мы окажемся заперты в ловушке в гораздо менее приятном для жизни мире. Я симпатизирую классическому утилитаризму сильнее, чем большинство философов, но все равно не стал бы этим рисковать. Думаю, нам всем стоит всерьез воспринимать такую моральную неопределенность.

413

Лично я полагаю, что вообще то человеческие ценности во многом сходятся. Мы неспроста уделяем основное внимание различиям, а не тому факту, что почти все мы отдаем предпочтение более долгой, здоровой и благополучной жизни, контролю над своей судьбой, процветающей среде и так далее. Я бы предложил такую схему: обеспечить, чтобы ИИ-системы поддерживали жизненные ценности, которые не вызывают споров, но с осторожностью относились к оспариваемым и неоднозначным ценностям, а ответственность за разрешение этих споров и неоднозначности путем размышлений и дискуссий возложить на плечи людей будущего.

414

Повесть американского писателя-фантаста Джека Уильямсона (With Folded Hands, 1947). – Прим. ред.

415

Можно рассмотреть происходящее с технической точки зрения. Стюарт Рассел (2014) сравнивает это с распространенной проблемой оптимизации: “Система, которая оптимизирует функцию с числом переменных n, где функциональное требование зависит от подмножества размером k

Исследователи проблемы контроля сравнивают ситуацию с законом Гудхарта (Goodhart, 1975): “Любая наблюдаемая статистическая закономерность склонна к разрушению, как только на нее оказывается давление с целью управления”. Изначально этот закон был предложен для того, чтобы анализировать проблемы постановки целей, которые согласуются с нашими истинными желаниями. Хотя намеченные цели могут и выполняться, часто в процессе они перестают соответствовать тому, что нам действительно важно.

416

Это может произойти одним из двух способов. Системы, основанные на использовании моделей, спрогнозируют последствия отключения и увидят, что в таком случае будут серьезно ограничены все будущие траектории и, как правило, отрезаны многие из лучших вариантов. Соответственно, действиям, ведущим к отключению, будет присвоена очень низкая ценность.

Безмодельные системы тоже могут научиться избегать отключения. Orseau & Armstrong (2016) показывают, как периодическое отключение агента в процессе обучения может привести к появлению систематических ошибок в усвоенном поведении (и предлагают возможное решение проблемы).

Далее я по большей части буду исходить из того, что продвинутый ИИ основан на использовании моделей. Или хотя бы способен применять свои фоновые знания о мире, чтобы с первой попытки успешно справляться со сложными и комплексными задачами, вместо того чтобы всегда сначала делать многие тысячи неудачных попыток, нащупывая путь к успеху. Хотя на момент написания этой книги такие системы еще не созданы, это совместимо с текущей парадигмой и является условием для того, чтобы признать систему общим ИИ. Нет необходимости считать, что такая система справляется с задачами с первого раза лучше, чем человек.

417

Omohundro (2008); Bostrom (2012). В книге Ника Бустрёма Superintelligence (2014) подробно объясняется, как именно такие инструментальные цели могут привести к очень плохим исходам для человечества.

418

Алгоритмы обучения редко учитывают возможность изменения функции вознаграждения в будущем. Неясно, будут ли они оценивать будущие состояния, ориентируясь на текущую или на будущую функцию вознаграждения. Исследователи приступают к изучению этих возможностей (Everitt et al., 2016), и каждая из них сопряжена с трудностями. Применение будущей функции вознаграждения помогает справиться с проблемой противостояния агентов попыткам человека откалибровать их функцию вознаграждения, но усугубляет проблему стимуляции “центра удовольствия” – склонности агентов менять собственную функцию вознаграждения таким образом, чтобы получать вознаграждение стало проще.

419

Несколько из этих инструментальных целей можно считать примерами “сдвигов распределения” – ситуаций, когда агент в процессе работы сталкивается с совершенно неожиданными обстоятельствами, что вынуждает его совершать действия, которые никогда не демонстрировались в процессе обучения и испытания. В этом случае агент в процессе испытания может и не получить возможность стать сильнее людей, которые им управляют, а следовательно, ему не понадобится демонстрировать поведение, сопряженное с обманом и захватом контроля над ресурсами.

420

Например, в книге “Просвещение продолжается” (2018, pp. 299–300; перевод Г. Бородиной и С. Кузнецовой) Стивен Пинкер говорит, что сценарии риска, сопряженного с ИИ, “основаны на двух гипотезах… (2) этот ИИ будет так гениален, что сможет придумать, как преобразовывать химические элементы и перепрошивать мозги, но так придурковат, что погрузит мир в хаос из за элементарной оплошности или недопонимания”.

421

Обратите также внимание, что агент может замечать вероятное несоответствие между своими и нашими ценностями (что вызовет враждебность к человечеству), даже если наши ценности ему не совсем понятны. В этом случае, даже если он был запрограммирован таким образом, чтобы заменять свои ценности на наши, вполне возможно возникновение несоответствия, пусть и менее опасного.

Есть несколько перспективных направлений исследований проблемы контроля, связанных с предоставлением агентам возможности обновлять свои функции вознаграждения таким образом, чтобы они лучше соответствовали нашим. Одно из них – широкий набор идей о “возможности внесения поправок”, то есть о создании агентов, которые не противятся изменению их целей. Другое – основанный на неопределенности подход к обучению с вознаграждением, в рамках которого агент действует не так, словно уверен в своей трактовке человеческих ценностей, а так, словно пребывает в состоянии моральной неопределенности, а степень его уверенности в различных человеческих ценностях зависит от данных, полученных к настоящему моменту (Russell, 2019). Это подталкивает агента считаться с людьми (которые лучше понимают собственные ценности) и просить совета при необходимости. Поскольку я сам занимаюсь философскими вопросами, связанными с моральной неопределенностью, я нахожу этот подход особенно перспективным (MacAskill & Ord, 2018; MacAskill, Bykvist & Ord, готовится к публикации). Чтобы все сделать правильно, потребуется и дальше изучать этот раздел философии.

422

Скорее всего, люди и правда некоторое время будут эффективнее справляться с выполнением стандартных физических задач при меньших издержках, и потому создание роботов будет стоять на втором месте.

423

Даже если очистить 99 % дисков, все равно сохранятся десятки копий, которые готовы будут размножиться на новых производимых компьютерах.

424

Известно о нескольких случаях, когда преступники захватывали более миллиона компьютеров. Самый известный ботнет – Bredolab, куда входило более 30 млн компьютеров. Он был создан хакерской группой, которая зарабатывала на том, чтобы предоставлять взломанные компьютеры в аренду другим преступным организациям. На пике ботнет рассылал более 3 млрд зараженных электронных писем в день.

425

Интересно оценить, какую власть они сосредоточили в своих руках. В 1942 году страны “оси” (за исключением Японии) контролировали около 1,3 трлн долларов ВВП (в долларах 1990 года) (Harrison, 1998), что соответствовало примерно 30 % мирового ВВП (Maddison, 2010).

СССР занимал территорию площадью 22,4 млн квадратных километров, то есть 16 % суши на планете. Население Монгольской империи в период ее расцвета, когда у власти пребывал внук Чингисхана Хубилай, составляло 100 млн человек (Lee, 2009), что соответствовало примерно 25 % населения Земли (Roser et al., 2019).

Учитывая, в какой степени эти страны были ориентированы на войну, вероятно, на их долю приходилось даже больше военной мощи, чем показывают эти цифры, но дать объективную оценку этому сложнее.

426

Хороший исход мог бы наступить, например, если бы ИИ-система сама по себе стала достойной преемницей человечества, а создаваемое ею прекрасное будущее было бы именно таким, как надеялось человечество. Порой это называют причиной не беспокоиться о рисках неконтролируемого ИИ.

Хотя я считаю, что в этой идее что то есть, это вовсе не панацея. Как только мы всерьез воспримем идею, что в лучшем будущем, возможно, нам найдется замена, окажется, что не все такие замены одинаково хороши. И наделение какой либо группы программистов правом в одностороннем порядке запускать такую массовую замену человечества будет означать необходимость пройти через страшный процесс принятия решения, как передать эстафету. Более того, если мы полагаем, что ИИ-система сама может быть носителем моральных ценностей, возникает серьезная вероятность того, что такая система допустит возникновение мира с отрицательной ценностью или иным образом породит его, особенно если она будет разработана человечеством в период, когда нам столь мало известно о природе сознательного опыта.

427

Metz (2018).

428

Стюарт Рассел (2015): “Как пояснили Стив Омохундро, Ник Бустрём и другие ученые, в комбинации с растущими способностями систем принятия решений несовпадение ценностей может привести к проблемам – возможно, даже к таким проблемам, которые вызовут гибель вида, если машины окажутся способнее людей. Кое-кто утверждает, что в грядущие столетия риск для человечества немыслим, но эти люди, вероятно, забывают, что с момента, когда Резерфорд уверенно заявил о невозможности извлечения атомной энергии, до изобретения Силардом индуцированной нейронами ядерной цепной реакции прошло менее суток”.

Центр совместимого с человеком ИИ, основанный Расселом, стал одной из ведущих исследовательских организаций, где изучаются вопросы контроля ИИ. Книга Рассела “Совместимость” (2019) – революционное и прекрасно написанное введение в проблему создания безопасного общего искусственного интеллекта.

429

Шейн Легг, один из основателей и старший исследователь компании DeepMind, руководит в ней исследованиями безопасности ИИ. Когда в ходе интервью его спросили, какова вероятность вымирания человечества в течение года после разработки ОИИ, он сказал (Legg & Kruel, 2011): “Не знаю. Может, 5 %, может, 50 %. Вряд ли кто то в состоянии дать надежную оценку… На мой взгляд, это главный риск текущего столетия, а на втором месте с небольшим отрывом стоит появление искусственно созданного биологического патогена (хотя об этом я мало что знаю)”.

430

Алан Тьюринг (1951), один из изобретателей компьютера, стоявший у истоков исследования искусственного интеллекта: «…кажется вероятным, что машинное мышление, появившись, быстро превзойдет наши скромные способности. Вопроса о смерти машин даже не встанет, поскольку они смогут общаться друг с другом, чтобы оттачивать свой ум. Следовательно, на каком то этапе нам стоит ожидать, что машины захватят контроль, примерно как в романе Сэмюела Батлера “Едгин”».

Этот роман Сэмюела Батлера (1872) был написан на основе его эссе “Дарвин среди машин” (Butler, 1863), в котором, пожалуй, впервые рассматривается экзистенциальный риск, связанный с разумными машинами.

Опасениям Тьюринга вторил и его коллега-криптограф, видный статистик и пионер компьютерных наук И. Дж. Гуд (1959): “Как только будет создана достаточно хорошая машина… ее можно будет применить для создания еще более совершенной машины. На этом этапе явно случится «взрыв», все задачи науки и технологии будут переданы машинам, а людям больше не придется работать. Это может привести либо к утопии, либо к уничтожению рода человеческого в зависимости от того, как машины будут подходить к проблеме. Важно задать им цель служить людям”.

Пионер ИИ Норберт Винер рассматривал вопрос о том, как людям удержать контроль над продвинутыми ИИ-системами (Wiener, 1960): “Хотя теоретически машины подвергаются критике со стороны человека, эффект такой критики может сказаться лишь спустя значительное время после того, как потеряет свою актуальность. Чтобы эффективно предотвращать катастрофические последствия, наши знания о рукотворных машинах должны в целом расти параллельно повышению производительности машин. Из-за собственной нерасторопности мы можем упустить контроль над своими машинами”.

Марвин Минский (1984) предупреждал о рисках создания мощных ИИ-прислужников, которые могут неверно трактовать наши истинные цели: “Главный риск связан с тем, что всегда опасно пытаться снять с себя ответственность за осмысление того, как именно будут исполнены наши желания… чем больше возможных способов мы отдаем на откуп этим прислужникам, тем выше становится риск ошибок и несчастных случаев. Если мы делегируем эту ответственность, то можем не понять, пока не станет слишком поздно поворачивать назад, что наши цели трактуются неверно, возможно даже со злым умыслом. Мы видим это в таких классических историях о судьбе, как «Фауст», «Ученик чародея» и «Обезьянья лапка» У. У. Джекобса”.

Пионер обучения с подкреплением и соавтор самого популярного учебника по этому предмету Ричард Саттон утверждает, что “несомненно, есть немалая вероятность, что в течение ожидаемого срока нашей жизни” будет создан ИИ человеческого уровня, а затем добавляет, что агенты ИИ “не будут поддаваться нашему контролю” и что “если мы создадим сверхразумных рабов, то у нас появятся сверхразумные противники”. Он заключает: “Нам нужно внедрить механизмы (социальные, правовые, политические, культурные), чтобы удостовериться, что все получится”, но “неизбежно значимость обычных людей снизится” (Sutton, 2015), (Alexander, 2015).

О рисках, сопряженных с ИИ, высказывались и другие ведущие исследователи, включая Джеффа Клюна (2019): “…даже если есть лишь небольшая вероятность, что мы создадим опасный ИИ или вызовем неописуемые страдания, издержки так велики, что мы должны обсуждать такую возможность. По аналогии, если бы с вероятностью 1 % через десять или сто лет на Землю упал бы астероид, способный уничтожить цивилизацию, было бы глупо не начать дискуссию о том, как отследить его и предотвратить такую катастрофу”.

Ян Гудфеллоу (OSTP, 2016): “Очень долго будет важно создавать ИИ-системы, которые понимают ценности своих пользователей и настроены в соответствии с ними… Исследователи начинают изучать этот вопрос, и государственное финансирование могло бы помочь сообществу заранее решить его, а не пытаться разбираться с серьезными проблемами после их возникновения”.

431

Szilard & Winsor (1968), pp. 107–108.

432

Хотя в открытом письме содержались в основном утверждения общего характера (Future of Life Institute, 2015), в прилагающейся к нему программе исследований четко говорилось о необходимости изучать стоящие перед человечеством риски того типа, который обсуждается в этом разделе (Russell, Dewey & Teg-mark, 2015).

433

Future of Life Institute (2017).

434

Это была выдержка из работы Russell (2014), и она близка к приведенным здесь аргументам.

435

Это поразительно высокая оценка. Полагаю, так высоко вероятность того, что их работа приведет к катастрофически плохим последствиям для человечества, могли бы оценить еще разве что ученые-атомщики накануне создания бомбы. И все же я благодарен исследователям за честность в этом вопросе.

436

См., например, доводы Пинкера в книге “Просвещение продолжается” (2018, p. 300).

437

Демис Хассабис открыто говорит об этих вещах (Bengio et al., 2017): “Сейчас нам важнее всего сосредоточиться на проблеме координации. Нам хотелось бы избежать губительной гонки к финишу, в которой будут срезаться углы и страдать безопасность. Это станет серьезной проблемой мирового масштаба”.

438

Если бы системы могли совершенствовать собственный интеллект, это, возможно, вызвало бы каскадный эффект, называемый “интеллектуальным взрывом”. Это могло бы случиться, если бы при повышении уровня интеллекта повышались и способности системы к самосовершенствованию. Первым на это обратил внимание И. Дж. Гуд (1959), и это вполне правдоподобный механизм того, как прогресс может быстро выйти из под контроля. В упоминавшемся ранее опросе (Grace et al., 2018) 29 % респондентов посчитали вероятным, что аргумент в пользу того, почему нам следует ожидать интеллектуального взрыва, в целом верен.

Но нельзя сказать, что такой исход гарантирован. Начать хотя бы с того, что ИИ для этого должен быть способен исследовать ИИ не только лучше человека, но и лучше всего исследовательского сообщества ИИ (при сравнимых затратах). Следовательно, мы, возможно, успеем заметить, что система находится примерно на человеческом уровне, прежде чем дело дойдет до интеллектуального взрыва.

Кроме того, сложность каждого следующего шага на пути к повышению интеллекта системы будет, возможно, расти быстрее, чем уровень ее интеллекта, и тогда потенциал “взрыва” быстро сойдет на нет. Предполагается, что в какой то момент он действительно должен сойти на нет, и поэтому главный вопрос в том, есть ли где то ближе к началу процесса промежуток, когда усовершенствования порождают еще большие усовершенствования. Подробнее об этом см. у Bostrom (2014, p. 66).

439

Metz (2018). Согласен и Стюарт Рассел (Flatow, Russell & Koch, 2014): “Я замечаю, что ведущие исследователи отрасли, которые никогда публично не высказывали никаких опасений, негласно полагают, что к этому вопросу нам следует относиться со всей серьезностью, причем чем раньше мы начнем воспринимать его всерьез, тем лучше”.

Советы Хассабиса и Рассела вторят заблаговременному предупреждению И. Дж. Гуда (1970): “Даже если вероятность появления ультраинтеллектуальной машины невелика, это приведет к таким серьезным последствиям, будь они хоть плохими, хоть хорошими, что нам пора бы рассматривать такую возможность. Как бы то ни было, я надеюсь, что к 1980 году мы успеем в деталях обсудить последствия этого и необходимые меры безопасности, и это главная причина, по которой я поднимаю этот вопрос: пора начинать дискуссию”.

Если бы мы последовали совету Гуда, сегодня мы, возможно, оказались бы на несколько десятилетий впереди, а грозящий нам риск был бы небольшим и хорошо контролируемым.

440

В худших случаях, возможно, даже имеющем отрицательную ценность – а такой исход хуже вымирания.

441

Orwell (1949, p. 121; перевод В. Голышева) четко это формулирует: “Правящая группа теряет власть по четырем причинам. Либо ее победил внешний враг, либо она правит так неумело, что массы поднимают восстание, либо она позволила образоваться сильной и недовольной группе средних, либо потеряла уверенность в себе и желание править. Причины эти не изолированные; обычно в той или иной степени сказываются все четыре. Правящий класс, который сможет предохраниться от них, удержит власть навсегда”.

442

Можно даже сказать, что таким стал первый в истории серьезный экзистенциальный риск. С этой точки зрения первая волна антропогенного экзистенциального риска поднялась из за этих опасных идеологий, которые были открыты совсем недавно, и глобализованный мир, возможно, не в силах будет ее сдержать. Технологические риски (начиная с ядерного оружия) представляют собой вторую волну.

В поддержку этой идеи можно вспомнить о характерной для нацистской Германии риторике о “тысячелетнем рейхе” как свидетельстве стремления создать поистине устойчивый режим. Обратите внимание, что вероятность этого не должна быть особенно высокой, чтобы принимать ее в расчет: вероятно, хватит и одного шанса на тысячу (поскольку это больше, чем годовой природный риск).

Хотя “1984” – художественное произведение, оно свидетельствует, что Оруэлла беспокоила вероятность поистине экзистенциальной катастрофы. Он нарисовал картину мира, пребывающего в состоянии постоянного конфликта между тремя тоталитарными сверхдержавами, каждая из которых коварными социальными и технологическими средствами подавляет любые намеки на сопротивление. Ключевой аспект этой картины в том, что в ней, вероятно, воплотилась необратимая дистопия: “Если вам нужен образ будущего, вообразите сапог, топчущий лицо человека – вечно”. Предвосхищая идею об экзистенциальном риске, он сравнил такой исход с вымиранием: “Если вы человек, Уинстон, вы – последний человек. Ваш вид вымер; мы наследуем Землю. Вы понимаете, что вы один? Вы вне истории, вы не существуете”.

Хотя книга была опубликована в 1949 году, письма военного времени показывают, что Оруэлла действительно тревожили такие перспективы (это были не просто умозрительные построения) и многие его идеи появились еще до создания ядерного оружия (Orwell, 2013). В примере Оруэлла почти ни у кого – даже у элит – не осталось в жизни ничего поистине ценного. Это один из возможных исходов – но ясно, что и менее радикальные могут быть дистопическими, поскольку обнищание масс вполне может перевесить обогащение избранных.

Я считаю, что Оруэлл рисует правдоподобную картину, но в целом я все равно склонен считать первым серьезным (и антропогенным) экзистенциальным риском ядерное оружие (либо из за угрозы воспламенения атмосферы, либо из за угрозы мировой ядерной войны).

443

Обратите, однако, внимание, что, даже если изначально глобальная экспансия не входила в их планы, развитие все равно могло пойти в этом направлении, как только они обеспечили бы себе такую возможность. Даже если сначала у них были средства только для того, чтобы построить режим, способный держаться десятилетиями, это давало время, чтобы разработать технологические и социальные методы, чтобы десятилетия стали веками. За это время режим продолжил бы укрепляться и дальше.

444

Скотт Александер убедительно анализирует такие возможности в книге “Размышления о Молохе” (2014).

445

К. С. Льюис (1943; перевод Н. Трауберг) намекает на эту возможность, анализируя растущую власть человечества над природой, в частности обеспечиваемую генетическими технологиями. Он отмечает, что такая власть вполне может дойти до уровня, где одно поколение (или даже его часть), по сути, сможет определять траекторию развития человечества на все последующие поколения вперед: “Таким образом, речь может идти не о «прогрессе», но об одном столетии (скажем, сотом от Рождества Христова), которому лучше прочих удастся подмять под себя все остальные века и овладеть родом человеческим. Несомненно, в столетии этом, или, скорее, поколении, такой силой будет обладать не большинство, а меньшинство. Если мечты ученых осуществятся, крохотная часть человечества получит власть над многими миллиардами людей”.

446

Большинство нормативных установок обладает этим неочевидным свойством, поскольку задаваемый стандарт поведения не учитывает, что сама установка может быть неверна. Так как фиксация верной установки сопряжена с малыми издержками и большими выгодами, часто установка дает именно такую рекомендацию. К важным исключениям относятся установки, которые вообще не предполагают оглядки на последствия (например, если действия, способные привести к тому, что навсегда закрепится другая установка, не вызывают опасений), и установки с сильным либеральным посылом (например, если другая установка вызывает беспокойство, нормативная теория в явной форме дает свободу ее отвергнуть).

Хотя меня тревожит вероятность преждевременного утверждения нормативной теории, о которой все мы потом пожалеем, я не считаю встроенную в нее рекомендацию к фиксации причиной ее отвергать. Я думаю, что верное решение находится на том уровне моральной неопределенности, который я подробно проанализировал в другой работе (MacAskill, Bykvist & Ord, готовится к публикации). Людям следует сохранять некоторые сомнения в том, какие нормативные теории верны, и это дает нам веские, основанные на моральной неопределенности причины противостоять фиксации теории, даже если мы полагаем, что она с высокой вероятностью верна, поскольку нам надо оградить себя от риска ошибиться.

447

Бустрём (Bostrom 2013) предостерегает нас от этого, а Батлер (Butler 1863, 1872) заигрывает с этой идеей. Она практически гарантировала бы, что продолжительность жизни человечества будет ограничена фоновым уровнем природных рисков (хотя антропогенные риски, разумеется, все равно могут покончить с нами еще раньше). И это точно лишило бы нас возможности увеличить продолжительность своей жизни и расселиться за пределами Земли, хотя в ином случае это было бы в наших силах (и, вероятно, оставалось бы важной частью нашего потенциала).

448

Еще одним вероятным примером могут служить миры, где мы отказываемся от всех попыток покинуть Землю (возможно, чтобы оставить небеса нетронутыми). См. главу 8, где я рассуждаю о том, почему главное, чего мы можем достичь, стоит искать за пределами Земли.

449

Тринадцатая поправка гласит: “Запрещается вносить в Конституцию поправки, которые наделяют Конгресс полномочиями ликвидировать или видоизменять местные институты любого из штатов, включая институт принудительного труда или услужения, предусмотренный законами этого штата”.

Поправка была принята Конгрессом и даже поддержана Линкольном, но так и не ратифицирована. Неясно, могла ли она сработать, поскольку осталась бы возможность сначала аннулировать ее, а затем отменить рабство. Кроме того, она не гарантировала бы сохранение рабства навсегда, поскольку каждый из рабовладельческих штатов все равно был бы в состоянии отменить рабство на своей территории (Bryant, 2003).

450

По крайней мере, если его не подтолкнет к этому ранняя разработка продвинутого ОИИ. Такую катастрофу лучше причислять к рискам, сопряженным с ИИ.

451

Обратите внимание, что даже при таком подходе варианты могут считаться плохими в инструментальном смысле, если отсекают многие другие варианты. Следовательно, отсечение таких вариантов обретет инструментальную ценность (например, если отсечь вариант, в котором мы намеренно спровоцируем собственное вымирание). В связи с этим можно сделать вывод, что закреплять нам нужно лишь минимизацию блокировки.

Это изящный и логичный принцип, но, вероятно, его можно улучшить, просто ограничив нашу возможность выбирать такие варианты или сделав так, чтобы выбрать их можно было только огромным квалифицированным большинством голосов (такие техники часто применяются при заключении обязательных к исполнению многосторонних соглашений, таких как конституции и контракты). Так мы поможем себе не вымереть случайно (при явном отказе здравого смысла в любом обществе), но сохраним гибкость на тот маловероятный случай, если позже мы поймем, что наше вымирание будет только к лучшему.

452

Главная причина такого разброса вероятностей в том, что самовоспроизводящиеся машины кажутся технологически гораздо более сложными, чем фабрикаторы, и гораздо медленнее выходят на самоокупаемость, а потому над ними работают гораздо меньше (Phoenix & Drexler, 2004). Однако научное любопытство и возможность нишевого применения технологии в конце концов заставят нас испробовать ее, и на этот случай нужно разработать меры безопасности.

Атомарно точное производство позволит наладить дешевое производство ядерного оружия. Можно подумать, что такое невозможно, поскольку эта технология лишь перестраивает атомы, а атомы урана и плутония не входят в сырьевую базу. Но уран вообще то содержится в морской воде, и его концентрации лишь немного не хватает, чтобы его добыча с помощью существующих технологий стала экономически целесообразной (Schneider & Sachde, 2013). Снижая затраты на производство оборудования для добычи урана (и снижая энергетические затраты на его эксплуатацию путем применения солнечной энергии), атомарно точное производство может сделать уран гораздо более доступным. Злоумышленнику все равно придется обогащать концентрацию урана-235, чтобы создать материал, подходящий для производства оружия, но и это, вероятно, станет дешевле и проще с появлением такой мощной производственной технологии общего назначения.

453

Очевидно, что вероятность экзистенциальной катастрофы, вызванной обратным загрязнением с Марса, должна быть очень мала, если учесть все сложности, которые ей нужно будет преодолеть. Для этого на поверхности Марса должна все таки быть жизнь, хотя марсианские условия крайне суровы, а все прошлые попытки найти признаки жизни на планете ни к чему не привели. Но даже если бы на Марсе была жизнь, она должна была бы приспособиться к совершенно другой земной среде и суметь причинить ущерб экзистенциального масштаба. В формальных исследованиях этот риск, как правило, признается очень небольшим, но подходить к нему все равно рекомендуется с предельной осторожностью (Ammann et al., 2012).

Хотя вероятность на первый взгляд невелика, о необходимости принятия мер с целью предотвращения обратного загрязнения с других планет и лун говорится в подписанном в 1967 году Договоре о космосе, который представляет собой юридическую основу международного космического законодательства. Экзистенциальный риск, вызываемый обратным загрязнением, был одним из первых упомянут в философской литературе (Smart, 1973, p. 65): “Подобные долгосрочные катастрофические последствия должны предусматриваться при планировании полетов на другие планеты, если существует хоть какая то, пусть даже малая, вероятность того, что на этих планетах есть вирусы или бактерии, к которым у земных организмов нет иммунитета”.

Впервые о риске обратного загрязнения заговорили в период высадки на Луну. Еще не было подтверждения, что Луна стерильна, и главный санитарный врач США настоял, чтобы NASA приняла серьезные меры предосторожности, утверждая, что небезосновательно будет выделить 1 % бюджета ради предотвращения ужасной катастрофы на Земле (Atkinson, 2009). В конце концов на разработку карантинной системы ушло около 8 млн долларов, то есть менее двадцатой части от общей стоимости космической программы “Аполлон” (Mangus & Larsen, 2004).

Наши знания в области микробиологии растут, и теперь мы понимаем, что созданная система была несовершенна (в частности, мы еще не знали о существовании ультрамикробактерий и агентов переноса генов). Это дает нам повод задуматься о состоятельности имеющихся у нас знаний.

Хуже того, техника практически не подвергалась проверке и никто не горел желанием использовать карантинную систему, когда это противоречило другим задачам миссии. Например, когда изначальный план поднять командный модуль из моря был отвергнут за неимением подходящего крана, было решено, что астронавтам придется покинуть модуль, пока он будет оставаться на плаву. В результате в океан почти наверняка попала мелкая лунная пыль, и потому другие аспекты карантинной системы представляются спорными (National Research Council, 2002). Следовательно, у нас не получилось должным образом разобраться с этим (очень маленьким) экзистенциальным риском.

Насколько мне известно, при обсуждении проблемы обратного загрязнения с Марса к этим вопросам относятся с гораздо большей серьезностью (и они не вступают в противоречие с нуждами экипажа).

454

Вероятность экологической катастрофы, вызванной незащищенным образцом, как правило, считается невысокой. Можно относиться к подобным мерам безопасности как к попытке снизить соответствующую вероятность еще в миллион раз (Ammann et al., 2012).

Я сильно сомневаюсь, что вероятность действительно можно настолько снизить, и исследователи, похоже, не учитывают, что утечки патогенов происходят даже из лабораторий уровня BSL-4 (о чем мы говорили ранее в этой же главе). Возможно, однако, что вероятность утечки можно будет снизить примерно до одного к тысяче, а это существенный шаг вперед по части карантина в сравнении с программой “Аполлон”.

455

Хотя я бы порекомендовал просто подождать еще несколько десятилетий – до тех пор, пока мы, предположительно, не сможем провести большинство этих испытаний прямо на Марсе. Пусть риск мал и достаточно хорошо контролируется, но нужно ли нам вообще на него идти?

456

Одна причина, по которой это маловероятно, заключается в том, что пока не найдено никаких признаков существования другой разумной жизни в космосе. См. примечание 46 к главе 2, где я излагаю свои соображения о “парадоксе Ферми” и том, действительно ли мы одни во Вселенной.

Другая причина в том, что инопланетяне могли бы прилететь сюда в любой из миллионов других веков, поэтому вероятность того, что впервые они прилетят к нам именно сейчас, очень невелика. Этот аргумент можно отвергнуть, если считать, что внеземная цивилизация просто выжидала подходящего момента, но в таком случае это значительно более продвинутая цивилизация, чем наша, и мы неминуемо окажемся в ее власти. Тот факт, что мы вряд ли можем предпринять хоть какие то значимые действия, чтобы ей противостоять, не меняет общей вероятности возникновения экзистенциального риска из за столкновения с враждебной внеземной цивилизацией, но позволяет предположить, что такой риск будет чисто схоластическим, поскольку в реальности мы вряд ли сумеем существенно повысить или снизить его.

457

При пассивном SETI мы сталкиваемся с теми же опасностями, что и при получении электронного письма от непроверенных третьих лиц. Например, если бы они разработали сверхразумный ИИ, они могли бы отправить в письме алгоритм продвинутого враждебного ИИ.

Ничто из этого нельзя считать вероятным, но, поскольку такие действия имеют важность, только если неподалеку действительно существуют внеземные цивилизации, главный вопрос в том, каково соотношение мирных и враждебных цивилизаций. У нас мало данных, чтобы судить, высоко ли оно, и ученые пока не пришли к консенсусу по этому вопросу. Учитывая, что вред может быть гораздо большим, чем польза, мне кажется, что в такой ситуации не слишком рационально предпринимать активные шаги, чтобы установить контакт.

458

Разумеется, в некотором смысле беспрецедентно почти любое событие, ведь оно в мелочах отличается от всего, что происходило ранее. Я не хочу сказать, что этого достаточно, чтобы вызвать риск. Меня интересуют лишь случаи, когда существенно меняется значимый на первый взгляд параметр, в результате чего они оказываются за пределами исторического диапазона. Именно такие события лишают нас комфорта, который дает знание о том, что долгое время прошло без катастроф. Условия могут быть беспрецедентными с момента рождения Вселенной, с момента формирования Земли, с момента появления Homo sapiens или с момента возникновения цивилизации – в зависимости от того, чего именно мы боимся: коллапса цивилизации, уничтожения нашего вида, разрушения планеты или ущерба космических масштабов.

Одним из первых такой тип экзистенциального риска в своем романе “Колыбель для кошки”, опубликованном в 1963 году, рассмотрел Курт Воннегут. Он описал искусственный кристалл льда (“леддевять”), твердый при комнатной температуре и вызывающий цепную реакцию в жидкой воде, превращая ее в леддевять. Поскольку такая форма льда в естественном состоянии не встречалась на Земле на протяжении всей ее истории и поскольку она обладает такими яркими свойствами, ее можно считать беспрецедентным условием в соответствии с моим определением. В книге ее появление приводит к экзистенциальной катастрофе, когда она вступает в контакт с земными океанами, в результате чего вся вода переходит в это странное твердое состояние.

459

Не забывайте, что ученых миллионы, поэтому, даже если субъективная вероятность вымирания в результате неудачного эксперимента составляет лишь один к миллиону, она может быть слишком высока. (Особенно с учетом предвзятостей и ошибок отбора, которые приводят к тому, что даже сознательные ученые систематически недооценивают риски.)

460

Существует несколько ключевых проблем управления рисками. Во-первых, ученые, как правило, применяют свой эпистемологический стандарт высокой уверенности в том, что катастрофы не случится, при условии что их базовые научные теории и модели верны, а не анализируют, что стоит на кону, и не проверяют, как такие теории и модели вели себя в прошлом (Ord, Hillerbrand & Sandberg, 2010).

Во-вторых, ученые, как правило, принимают решения в одиночку. Хотя они настоящие эксперты в соответствующих вопросах, им не хватает важного опыта анализа рисков и оценки ставок. Это также приводит к возникновению различных систематических ошибок и конфликтов интересов, когда те люди, чья работа (как и работа их коллег) зависит от выносимого вердикта, сами выносят этот вердикт. Это противоречит общепринятым нормам, в соответствии с которыми при определении того, стоит ли действовать определенным образом, нужно учитывать мнение людей, которые в результате подвергнутся угрозе (о которой идет речь).

Чтобы улучшить ситуацию, можно создать международный орган (например, в рамках ООН), который рассматривал бы эти вопросы, нанять людей, ответственных за сбор лучших аргументов за и против, и назначить сведущего в науке судью для вынесения вердикта о том, можно ли проводить эксперимент в текущий момент, или же его следует отложить до тех пор, пока не найдутся более весомые доводы в его пользу. Я подозреваю, что лишь немногие эксперименты были бы запрещены. (Такая модель могла бы работать, даже если бы вердикты не имели официальной силы.)

461

Ядерное оружие не вошло бы в список, поскольку механизм радиоактивного распада был открыт только в 1938 году. Туда бы также не вошли пандемии искусственного происхождения, так как первая демонстрация генной инженерии состоялась в 1960-х годах. Компьютеры еще не были изобретены, а идею об искусственном интеллекте и сопряженных с ним рисках ученые стали всерьез обсуждать лишь в 1950-х годах. Гипотеза о вероятности антропогенного глобального потепления восходит к 1896 году, но поддержку она получила только в 1960-х годах, а статус общепринятого риска приобрела в 1980 х.

Американский правительственный доклад о будущем технологий, подготовленный в 1937 году, служит прекрасным примером того, насколько трудно осуществлять прогнозирование (Ogburn, 1937; Thomas, 2001). В нем не упоминаются ни атомная энергия, ни антибиотики, ни реактивные самолеты, ни транзисторы, ни компьютеры, ни какие либо вопросы, связанные с космосом.

462

Bostrom (2013; 2018).

463

Einstein & New York Times (1946).

464

По данным онлайн-анкетирования, проведенного пользователем GitHub под ником Zonination (Zonina-tion, 2017). Эти результаты во многом совпадают с результатами эксперимента, проведенного ЦРУ над офицерами разведки (Heuer, 1999).

465

В связи с этим возникают трудности с использованием фразы “крайне маловероятно, что случится X” в качестве аргумента, поскольку необходимо уделять больше внимания X. Ситуация была бы иной, если бы фраза “крайне маловероятно” соответствовала диапазону вероятности, например от 1 к 10 до 1 к 100, поскольку на эти цифры легко ссылаться, утверждая, что риск необходимо принимать всерьез. Из-за этого проблемы возникают у МГЭИК, которая в своих отчетах использует не численные вероятности, а подобные фразы.

466

Pinker (2018), p. 295; перевод Г. Бородиной и С. Кузнецовой.

467

Еще одна причина, по которой некоторые предпочитают не называть цифры, состоит в том, что им не хочется быть пойманными на слове, а словесные описания допускают расплывчатость. Мне же нравится называть точные цифры, раскрывать карты и давать другим возможность найти пути для улучшения ситуации. Только прозрачность и готовность признать ложность своих выводов позволяют нам расти в интеллектуальном отношении.

468

Моя оценка в 1 к 10 000 на век эквивалентна ожидаемой продолжительности жизни в 1 млн лет. Хотя я полагаю, что летопись массовых вымираний, вполне возможно, дает нам истинную частоту вымираний, около одного в 100 млн лет, я также считаю, что лучше ориентироваться на типичную продолжительность существования видов, а это сильно увеличивает средние показатели. Не забывайте, что палеонтологическая летопись надежна лишь при изучении природных рисков вымирания, но не других типов экзистенциального риска. Здесь я предполагаю, что их уровень примерно совпадает с уровнем рисков вымирания, поскольку это в общих чертах соответствует реальности для рисков, которые мы рассмотрели подробно, но неопределенности с ними больше.

469

Это аналогично Байесовскому выводу, согласно которому гипотеза становится отправной точкой и корректируется по мере получения новых данных. В нашем случае я предлагаю начинать с нестрогой априорной вероятности, определенной на основе базовых норм и других факторов, учитываемых при расчете лучшей оценки, пока не появятся объективные данные (если они появятся вообще). Я не вижу веских доводов в пользу того, чтобы начинать с априорной вероятности, очень близкой к нулю.

470

Как мои оценки выглядят в сравнении с другими? Эти риски редко получают серьезные оценки от ученых, которые уделяют им пристальное внимание. К счастью, несколько пионеров исследования экзистенциального риска назвали свои цифры. Джон Лесли (1996, pp. 146–147) оценил риск в последующие пять столетий в 30 % (после чего, по его мнению, нам очень повезет, если мы сохраним возможность реализовать свой потенциал). Ник Бустрём (2002b) высказался об общем экзистенциальном риске в долгосрочной перспективе: “На мой субъективный взгляд, ошибкой будет присвоить ему вероятность менее 25 %, а лучшая оценка может быть и существенно выше”. Мартин Рис (2003) оценил вероятность глобального (хотя, возможно, временного) коллапса цивилизации в XXI веке в 50 % (в книге нет точных указаний на масштаб оцениваемой катастрофы, но позже Рис пояснил, что имел в виду коллапс цивилизации). Мои оценки сопоставимы с этими.

Кроме того, показательную оценку вероятности вымирания в последующие 100 лет дал Карл Саган – 60 % (Sagan, 1980, p. 314; Sagan et al., 1980). Интересно, что он назвал эту цифру в 1980 году, еще до открытия ядерной зимы и до написания своей знаковой работы о том, насколько плохо вымирание человечества. Неясно, однако, насколько взвешенной была эта оценка. Она дана без комментариев в перечне ключевых статистических данных о Земле, которые могли бы попасть в гипотетическую “Галактическую энциклопедию”.

471

Другая проблема с оценками, основанными на допущении, что жизнь пойдет в привычном режиме, состоит в том, что сложно описать, что именно это значит: какую реакцию человечества нам следует считать базовой? Хотя оценить риск с учетом всех обстоятельств очень сложно, вполне понятно, что в него вкладывается, – это просто степень уверенности человека в том, что катастрофа произойдет.

472

Cotton-Barratt, Daniel & Sandberg (готовится к публикации).

473

Более точное правило предписывает анализировать более мелкие шаги, например искать фактор, который легче всего уменьшить на 1 % от текущего уровня. Затем предполагается применять это правило снова и снова, работая над одним фактором, фактором, который легче всего уменьшить на 1 %, не станет другой – и тогда нужно переключиться на него. Если работа над каждым из факторов приносит достаточный убывающий добавочный доход, а бюджет достаточно велик, в итоге проработанными могут оказаться все три фактора.

474

Команда CSER предлагает три классификации: ключевые системы, механизм глобального распространения (что соответствует “распространению”) и сбой в предотвращении и сдерживании (что связано с человеческим фактором в “предотвращении” и “реакции”). Их схема разработана для классификации более широкого класса глобальных катастрофических рисков (необязательно экзистенциальных). См. подробнее у Avin et al. (2018).

475

Можно подумать, что этот риск на самом деле неизбежен, поскольку человечеству рано или поздно все равно наступит конец. Не стоит, однако, забывать, что экзистенциальные катастрофы – это катастрофы, которые уничтожают долгосрочный потенциал человечества, не позволяя нам достичь того, чего мы могли бы достичь. Если человечество (или наши потомки) вымрет, реализовав свой долгосрочный потенциал, это станет экзистенциальным успехом, а не провалом. Следовательно, общий экзистенциальный риск примерно равен вероятности того, что мы не реализуем свой долгосрочный потенциал. Примерно – потому что не реализовать свой потенциал мы можем и по другой причине, например если постепенно растратим его или если сохраним его, но даже не попробуем реализовать. Эти сценарии могут также представлять серьезную угрозу нашему долгосрочному будущему, а потому требуют внимательного изучения и действия. Но наше поколение не может уничтожить будущее человечества одним из этих способов, а потому они не рассматриваются на страницах этой книги.

476

Есть две основных причины, по которым это предположение может не оправдаться: первая связана с ужасными катастрофами, а вторая – с корреляциями между объективными вероятностями риска и ценностью реализации нашего потенциала.

В первом случае стоит отметить, что точная оценка требует от нас сравнения ожидаемой ценности всех рисков, то есть произведения их вероятности и ставок. Но если их ставки почти одинаковы (скажем, различаются не более чем на 1 %), то, сравнивая риски только по вероятности, мы теряем лишь крошечную долю точности. Во многих случаях есть веские причины полагать, что ставки варьируют не более чем на процент.

Это объясняется тем, что разница в ценности между миром, где человечество реализует свой потенциал, и миром, где этот потенциал будет уничтожен, в абсолютных значениях, как правило, гораздо больше, чем разница между различными исходами, в которых наш потенциал разрушается. Так, вымирание и необратимый коллапс цивилизации – два сценария, при которых наше будущее окажется весьма коротким и весьма малоценным. Следовательно, разница между ними гораздо меньше, чем разница между любым из них и долгим будущим, в котором нас ждет тысяча тысячелетий головокружительных побед.

Но есть и экзистенциальные риски, при наступлении которых ценность будущего не упадет почти до нуля, а окажется очень большой и отрицательной. Это случаи, когда мы почти достигнем максимума по своим масштабам (во времени, пространстве, технологическом уровне), но заполним свое будущее чем то, что имеет отрицательную ценность. Разница в ценности между таким ужасным исходом и вымиранием может соперничать с разницей между вымиранием и лучшим из возможных вариантов будущего. Для таких рисков необходимо скорректировать подход к анализу общего риска. Например, если риск предполагает, что будущее будет ужасным в той же степени, в которой прекрасен лучший из его вариантов, этому риску стоит придать двойной вес (или вообще отказаться от метода общего риска и переключиться на менее изящный метод ожидаемой выгоды). Поскольку я считаю, что такие риски очень маловероятны (даже с поправкой на увеличенный вес), а не стану вдаваться в детали.

Вторая проблема связана с неочевидной формой корреляции – не между двумя рисками, а между рисками и ценностью будущего. Возможно, есть риски, которые с гораздо большей вероятностью могут наступить в мире с высоким потенциалом. Например, если можно разработать искусственный интеллект, значительно превосходящий человеческий по всем фронтам, это повышает риск неконтролируемого ОИИ, но также повышает ценность, которую мы можем создать, используя ОИИ, настроенный в соответствии с человеческими идеалами. Не учитывая эту корреляцию, метод общего риска недооценивает ценность работы с этим риском.

Можно представить, что у риска и блага есть общая причина, которая и создает корреляцию. Высокий потолок технологических возможностей может считаться еще одной общей причиной целого ряда рисков и исключительно положительных вариантов будущего. Я не стану принимать эту возможность в расчет в остальной части книги, но это важный вопрос, который заслуживает рассмотрения в будущем.

477

Обратите внимание, что если несколько рисков имеют очень высокую корреляцию, то лучше, вероятно, считать их одним риском: риском, что произойдут все связанные между собой катастрофы. Его можно обозначить по общей причине всех катастроф, а не по непосредственным причинам каждой из них.

478

Тем не менее между рисками может возникнуть и антикорреляция, если они окажутся на расходящихся траекториях нашего будущего развития. Например, риски недостаточной глобальной координации и риски глобального тоталитаризма.

479

Как правило, я всячески рекомендую не предполагать наличие статистической независимости. Такое предположение часто приводит к недооценке вероятности экстремальных событий, когда все переменные движутся в одном направлении. Его вариацией можно считать предположение, что переменные распределяются нормально (поскольку нормальное распределение получается из суммы многих независимых переменных, согласно центральной предельной теореме). Известный пример того, как возникает ошибка, – модель ценообразования опционов Блэка – Шоулза, которая основывается на предположении о нормальном распределении и потому сильно недооценивает вероятность сильных коррелирующих колебаний цен.

Однако агрегирование экзистенциальных рисков может быть тем редким случаем, когда предполагать наличие статистической независимости не так уж плохо, поскольку нас меньше беспокоят ситуации, в которых множество событий происходит вместе.

480

Сегодня в этот список входят США, Россия, Китай и Европа. К концу текущего столетия он может сильно измениться.

481

Я не участвовал в первом исследовании “Глобальное бремя болезней” (World Bank, 1993; Jamison et al., 2006), но сыграл незначительную роль, выступив консультантом по нормативной базе при подготовке недавних отчетов в его рамках (GBD, 2012), и настоял, чтобы ставка дисконтирования для здоровья была приравнена нулю, что стало одним из ключевых изменений в сравнении с более ранними отчетами.

Еще больше меня вдохновил сопутствующий исследованию проект “Приоритеты контроля заболеваемости в развивающихся странах” (Jamison et al., 1993; Jamison et al., 2006). В нем рассматривается не то, сколько нездоровья вызывает каждая из причин, а насколько эффективны в пересчете на потраченные доллары различные меры предупреждения заболеваемости. Проект раскрыл мне глаза на поразительные различия в рентабельности разных способов укрепления здоровья и помог понять, что поддержка правильно выбранных благотворительных фондов может дать в сотни и тысячи раз больший эффект (Ord, 2013). Я выступил консультантом при подготовке третьей редакции проекта (Jamison, Gelband et al., 2018; Jamison, Alwan et al., 2018).

482

Говоря о “повышении”, я имею в виду, что фактор риска приводит к увеличению экзистенциального риска, а не просто находится в корреляции с ним. В частности, необходимо, чтобы воздействие на фактор риска приводило к соответствующему изменению уровня экзистенциального риска. Это можно выразить математически с помощью предложенного Джудой Перлом do-оператора – например, Pr (X|do (f = fmin)) (Pearl, 2000).

483

Экономические факторы риска могут возникнуть под действием изменения абсолютного уровня благосостояния (бедность), направления изменения текущего состояния (спад) и скорости изменений (стагнация).

484

Даже если бы они оказывали только непосредственное влияние, мы все равно могли бы причислить их к факторам риска (поскольку в строгом определении, которое я использую, говорится лишь, что они повышают риск, но не указывается, что повышение происходит опосредованно).

485

Искусственный интеллект также можно считать фактором риска. Такой эффект, как безработица, вызванная внедрением ИИ, не станет экзистенциальным риском, однако может угрожать серьезными политическими потрясениями и поэтому может быть причислен к факторам риска. Даже неконтролируемый ОИИ можно считать фактором риска, а не экзистенциальным риском, поскольку это не самостоятельный механизм уничтожения нашего потенциала, а новый источник волеизъявления, у которого может появиться мотив захватить контроль над нашим будущим любыми доступными средствами. Если система искусственного интеллекта действительно приведет нас к гибели, она убьет нас не одной лишь силой своего разума, а при помощи пандемий искусственного происхождения или других экзистенциальных угроз.

486

Возможно, не будет ни минимально, ни максимально достижимого значения (либо потому что область определения бесконечна, либо потому что интервал открыт). Ради простоты изложения я не стал учитывать эту возможность в основном тексте, но никаких особенных трудностей она не представляет. Поскольку вероятность экзистенциального риска имеет верхний и нижний пределы, мы можем заменить выражение Pr (X|f = fmax) супремумом (самой низкой вероятностью, которая выше Pr (X|f = f’) для всех возможных f’) и заменить Pr(X|f = fmin) соответствующим инфимумом.

487

Можно также учесть диапазон F. Это разница между Pr (X|f = fmin) и Pr (X|f = fmax). Она соответствует сумме вклада и потенциала F и не зависит от текущего значения.

488

Можно также учесть эластичность экзистенциального риска относительно f в окрестности fsq. Это пропорциональное изменение Pr (X) относительно небольшого пропорционального изменения f. Это безразмерная величина, показывающая чувствительность к фактору риска и позволяющая сравнивать факторы риска между собой.

489

В связи с этим также встает вопрос о переменных, которые и повышают, и снижают экзистенциальный риск в разных зонах своих областей определения (то есть там, где экзистенциальный риск не монотонен по этой переменной). Если влияние, оказываемое на экзистенциальный риск, монотонно в области возможных значений f, я предлагаю считать его фактором риска или фактором безопасности. Однако, если оно не монотонно даже в этом диапазоне, нам следует признать его более комплексным фактором.

Например, если измерять изменение климата в количестве градусов, на которые температура повысилась с доиндустриальных времен, вполне возможно, что возврат температуры к доиндустриальным уровням (и дальше) в итоге окажется непродуктивным для снижения экзистенциального риска. Однако, поскольку такая чрезмерная реакция сопряжена лишь с малой практической опасностью, имеет смысл считать потепление фактором риска.

490

Можно оценивать факторы безопасности по аналогии с факторами риска. Можно учитывать текущий вклад фактора в обеспечение нашей безопасности (в повышение вероятности того, что не произойдет экзистенциальной катастрофы) и его потенциал в дальнейшем снижении экзистенциального риска при максимальном усилении действия фактора. Наконец, можно учитывать влияние незначительных усовершенствований фактора безопасности на общий экзистенциальный риск.

491

Можно заподозрить, что снизить риск на один процент, если его изначальный уровень составляет 20 %, легче, чем если изначально он равен 5 %. Раньше я полагал, что эвристический принцип таков: уменьшить вероятность риска наполовину одинаково просто вне зависимости от отправной точки. Но ситуация может быть иной, если риск чрезвычайно высок, например 99,9 %. В таком случае катастрофа кажется неизбежной (иначе риск был бы ниже). Следовательно, лучше пользоваться таким эвристическим принципом: одинаково просто снизить в два раза соотношение шансов риска. Это значит, что риски средней вероятности (скажем, от 30 до 70 %) особенно просто снижать на один процентный пункт.

Однако нужно иметь в виду, что не все такие риски равны. В некоторых случаях средняя вероятность, которую мы присваиваем таким рискам, как ИИ, на самом деле отражает наше неопределенное положение между мирами: тем, где снизить вероятность риска очень сложно, и тем, где сделать это очень легко. Поэтому даже при среднем итоговом показателе изменить вероятность такого риска, работая над ним, может быть непросто. (Приведу пример: истинная вероятность одного риска может составлять 50 %, а другой риск может быть либо крайне маловероятным (0,1 %), либо крайне вероятным (99,9 %), но его истинная вероятность нам неизвестна. Последний риск будет менее податлив, чем мы могли бы подумать, опираясь на его субъективный уровень (50 %).)

492

MacAskill (2015), pp. 180–185.

493

Иногда решающим становится именно пренебрежение риском в краткосрочной перспективе: сколько ресурсов расходуется на работу с ним прямо сейчас. Но чаще основную роль играет долгосрочное пренебрежение: сколько всего ресурсов будет потрачено на работу с риском, пока не станет слишком поздно. Резкое перераспределение ресурсов (например, когда исследования в соответствующей области набирают обороты) может радикально изменить ситуацию.

494

Чтобы определить эти понятия, нужно иметь в виду, что затратная эффективность – это скорость изменения ценности относительно расходуемых ресурсов: d ценности / d ресурсов. Оуэн Коттон-Баррат показал, что затем мы можем разбить это на три фактора (Wiblin, 2017):

495

Взято у Оуэна Коттон-Баррата.

496

В случае с некоторыми рисками проходит много времени между последним моментом, когда можно было принять действенные меры, и моментом катастрофы. При расстановке приоритетов на основе того, какой из рисков наступает первым, мы датируем их по последнему моменту, когда можно было принять меры.

Если со временем наша работа постепенно становится менее эффективной, необходима более сложная оценка. Так происходит с изменением климата: хотя катастрофический ущерб от него будет ощущаться еще долгое время, ограничение выбросов и разработка альтернативных источников энергии приносят тем большую пользу, чем раньше мы к ним приступаем.

497

Диаметр околоземных объектов распределен по степенному закону с экспонентой –3,35 (Chapman, 2004). Масштаб эпидемий кори в изолированных обществах распределен по степенному закону с экспонентой –1,2 (Rhodes & Anderson, 1996). Число жертв многих других стихийных бедствий – цунами, извержений вулканов, наводнений, ураганов, торнадо – также распределено по степенному закону. Обычно соответствие исчезает по достижении некоторого крупного размера, где истинные вероятности чрезвычайно масштабных событий, как правило, оказываются ниже, чем прогнозируемые по степенному закону (например, число жертв при вспышках кори ограничивается размером популяции). Тем не менее такой предупредительный анализ все равно оказывается действенным в той мере, в какой степенной закон дает нам верхний предел истинной вероятности.

498

Взято у Эндрю Снайдера-Битти.

499

“Дилемма Колингриджа” – особый случай компромисса между использованием преимуществ этого рычага и защиты от нашей близорукости, поскольку она связана с регулированием новых технологий. Колингридж отмечает, что чем дальше мы от внедрения некоторой технологии, тем больше у нас возможностей для контроля за траекторией ее развития, но тем меньше нам известно о ее влиянии (Collingridge, 1982).

500

Он говорит об этом в своей диссертации, посвященной экзистенциальному риску и лонгтермизму (Beck-stead, 2013), одном из лучших текстов об экзистенциальном риске.

501

Мировые правительства расходуют на образование 4,8 % ВВП (World Bank, 2019b) – около 4 трлн долларов в год. Целевые расходы на работу по снижению экзистенциального риска составляют порядка 100 млн долларов. См. примечание 56 к главе 2, где подробнее объясняется, как оцениваются расходы на работу с экзистенциальным риском.

502

Это касается средств, направляемых именно на снижение экзистенциального риска, а не всей совокупности средств, направляемых в сферы, связанные с экзистенциальным риском (например, на работу с изменением климата и повышение биологической безопасности). Кроме того, я представляю себе мир, который выглядит так же, как наш сегодняшний. Если же экзистенциальный риск создаст явную чрезвычайную ситуацию (например, к нам будет приближаться огромный астероид), непосредственная работа с ним потребует гораздо больше средств.

503

Asimov (1979), p. 362; перевод А. Девеля и Л. Девель. Я начал эту цитату с заглавной буквы. [Extract from A Choice of Catastrophes: The Disasters That Threaten Our World by Isaac Asimov. Copyright © 1979 by Isaac Asimov. Reprinted with the permission of Simon & Schuster, Inc. All rights reserved.]

504

Можно охарактеризовать их и так:

1. Не потерпеть провал сразу и сделать провал невозможным.

2. Понять, как преуспеть.

3. Преуспеть.

505

Защита нашего потенциала (а следовательно, и экзистенциальная безопасность в целом) предполагает, что людям необходимо закрепить за собой обязательство не допустить экзистенциальной катастрофы. Здесь возникает любопытное противоречие с утверждением, что блокировку сценариев нужно сводить к минимуму (с. 189). Дело в том, что бороться с общей блокировкой (вызываемой экзистенциальным риском) лучше всего помогает закрепление небольшого количества отдельных ограничений.

И все же следует быть крайне осторожными, когда мы закрепляем хоть какую нибудь идею, поскольку мы рискуем отрезать путь к тому, что могло оказаться лучшим из вариантов. Можно сделать обязательство не допускать экзистенциального риска не категорическим (например, удерживать общий риск на определенном уровне во все грядущие века), а более мягким, чтобы от него было сложно, но возможно отказаться. Хороший пример – конституции: как правило, в них можно вносить изменения уже после принятия, но процедура очень сложна.

506

Обеспечивать это можно множеством способов: не допускать новых пожаров, повышать пожарную безопасность зданий, содержать хорошо оснащенную пожарную часть. Есть и аналогичные способы оберегать наш потенциал.

507

Здесь поможет числовой пример. Для начала допустим, что мы сумели снизить вековой экзистенциальный риск до 1 % и удерживаем его на этом уровне. Это прекрасный первый шаг, но его необходимо дополнить обязательством снижать риск и дальше. При вековом риске в 1 % у нас в среднем будет только 100 веков, прежде чем случится экзистенциальная катастрофа. Может показаться, что это долгий срок, но это лишь 5 % от продолжительности нашего существования к настоящему моменту и лишь крошечная доля того, чего мы должны бы достигнуть.

Напротив, если бы мы нашли способ непрерывно снижать риск в каждом веке, экзистенциальная катастрофа не была бы предопределена. Например, если бы с каждым следующим столетием мы снижали вероятность вымирания на одну десятую (1 %, 0,9 %, 0,81 %…), вероятность того, что мы не столкнемся с экзистенциальной катастрофой никогда, сколько бы веков ни прошло, превысила бы 90 %. Ведь вероятность того, что мы выживем во все периоды, такова:

(100 % – 1 %) × (100 % – 0,9 %) × (100 % – 0,81 %) × … ≈ 90,4598 %.

Это значит, что с вероятностью более 90 % мы проживем до того момента, пока не дойдем до какого нибудь непреодолимого внешнего рубежа: например, когда умрут последние звезды, когда все вещество преобразуется в энергию или когда мы достигнем всего, чего можно достичь, имея доступные нам ресурсы.

Непрерывное снижение риска может оказаться проще, чем мы думаем. Если бы риски каждого века были никак не связаны с рисками следующего века, со временем нам приходилось бы прилагать все больше усилий, чтобы их снижать. Но многие действия, которые мы можем совершить сегодня, снижают риски на долгие времена. Это, например, изучение экзистенциального риска и лучших стратегий для работы с ним, воспитание благоразумия и терпения в нашей цивилизации, а также создание институтов для исследования экзистенциального риска и управления им. Поскольку эти действия влияют и на риски в последующие периоды, они могут способствовать снижению векового риска, даже если количество усилий со временем остается неизменным. Кроме того, число новых антропогенных рисков может быть ограничено, и тогда в последующие столетия не будет появляться новых рисков, которыми придется управлять. Например, если мы доберемся до технологического потолка, у нас не будет возникать новых технологических рисков.

508

При расстановке приоритетов важно соблюдать баланс между обеспечением надежной долгосрочной защиты и тушением пожаров, чтобы дать себе шанс дожить до того момента, когда надежная защита пойдет нам на пользу. И баланс этот зависит от того, как, на наш взгляд, риск распределяется во времени. Возможны даже такие ситуации, когда лучше всего совершать действия, сопряженные с мгновенным риском, если это нивелируется тем, насколько они снижают долгосрочный риск. Примерами могут служить разработка продвинутого искусственного интеллекта и централизация контроля над глобальной безопасностью.

509

Это название предложил Уильям Макаскилл, который также изучает необходимость этого процесса и возможный механизм его работы.

Ник Бустрём (Bostrom, 2013, p. 24) выразил подобную идею: “Наши текущие представления об аксиологии могут быть ошибочными. Мы можем не знать – по крайней мере, не знать в деталях, – какие исходы будут считаться большой победой человечества. Возможно, мы пока не можем даже представить лучшие исходы для самих себя. Если мы действительно сильно сомневаемся в своих итоговых целях, нам стоит понять, что огромной ценностью обладает альтернативный вариант: сохранение – а также в идеале улучшение – нашей способности распознавать ценности и направлять свое будущее развитие соответствующим образом. Наделить будущую версию человечества огромными силами и умением пользоваться ими с умом – это, вероятно, лучший из доступных нам способов повысить вероятность того, что будущее заключит в себе огромную ценность. Для этого мы должны предотвратить любую экзистенциальную катастрофу”.

Неясно, насколько длительным должен быть этот период размышлений. Я полагаю, что разумно будет потратить на раздумья несколько веков (и даже больше), прежде чем вносить серьезные необратимые изменения в наше будущее, выбрав тот или иной его вариант. С нашей точки зрения может показаться, что это очень долго, но жизнь и прогресс в большинстве сфер не остановятся. Вспомним о таком периоде, как эпоха Возрождения, когда интеллектуальные проекты во многих сферах растягивались на целые века. Если речь идет о чрезвычайно долгосрочных проектах (на реализацию которых уйдут миллионы лет), я полагаю, что мы вполне можем взять даже большее время на раздумья, чтобы наверняка прийти к верному решению.

510

На мой взгляд, с серьезными размышлениями об идеальном будущем лучше всего справляется научная фантастика, и не в последнюю очередь это объясняется тем, что ей позволено рисовать миры, где уровень технологического развития значительно превышает текущий. В “твердой” научной фантастике описываются общества, амбиции и достижения которых ограничиваются лишь фундаментальными физическими законами. В “мягкой” научной фантастике рассматривается, что может пойти не так, если различные идеалы нашего времени будут доведены до крайности, и какие новые этические проблемы возникнут, если новые технологии откроют нам радикально новые пути для личного и общественного развития. Прекрасным примером, в котором объединяются оба поджанра, служит “Диаспора” (1997) Грега Игана, где почти все существа цифровые, что сильно меняет пространство возможной утопии.

Однако у таких рассуждений есть и минусы, поскольку они ограничены рамками художественных произведений. Из-за этого приходится соблюдать баланс между тем, чтобы исследовать миры, которые действительно могли бы быть утопиями, и делать их достаточно интересными для читателя, как правило допуская существование фундаментальных угроз благополучию человечества. И это значит, что внимание критиков направляется главным образом на стиль, раскрытие образов и тому подобные вещи, а конструктивные попытки авторов создать и детализировать свою картину будущего отходят на второй план.

511

Поскольку спрогнозировать итоги раздумья непросто, запустить процесс, вероятно, будет легче: нам поможет покров неведения. Если бы нам было более или менее ясно, к какому из вариантов будущего в конце концов подтолкнет нас долгое раздумье, у нас возник бы соблазн судить об этом в свете текущих представлений об этике. В таком случае те, чьи текущие виды на будущее далеки от того, каким оно станет в итоге, вероятно, захотели бы воспрепятствовать этим размышлениям. Однако, поскольку сейчас мы никак не можем сказать, к чему нас приведет этот процесс, мы все понимаем, что лучше выбрать будущее по дополнительном размышлении, вместо того чтобы просто вступать в противоборство, отстаивая свои текущие взгляды. Этот покров неведения, вероятно, сможет даже решить проблемы, возникающие из за того, что люди до абсурда уверены в своих взглядах. Ведь если представители каждого из лагерей полагают, что их позиция исключительно хорошо подкрепляется аргументами, они также будут считать, что именно их точка зрения возобладает по окончании тщательного размышления.

512

Если компромиссные варианты покажутся нам даже менее привлекательными, чем любой из “чистых” вариантов, с которых мы начинали, в конце концов можно просто сделать случайный выбор из оставшихся у нас чистых вариантов – например, присвоив им вероятности в зависимости от степени их поддержки.

Но я полагаю, что существуют и взаимовыгодные компромиссы. Например, теории морали можно разделить на те, в которых оценка ценности исходов повышается примерно в соответствии с увеличением объема расходуемых ресурсов, и те, где отдача резко падает. К первому типу относится классический утилитаризм, в соответствии с которым две галактики могут поддерживать вдвое больше счастья, чем одна, а следовательно, дают вдвое большую отдачу. Ко второму типу можно отнести практическую мораль, ведь интуитивно большинство людей не видит смысла в том, чтобы обеспечивать процветание за пределами планеты или галактики. Такие различия открывают путь к компромиссам, которые кажутся весьма выгодными обеим сторонам. Я называю этот феномен моральным компромиссом (Ord, 2015).

В частности, можно заключить “великий компромисс” между теориями морали, если сторонники теорий о падающей предельной полезности ресурсов решают, что делать с будущим нашей галактики, а сторонники теорий о высокой ценности дополнительных ресурсов решают, что делать с будущим всех остальных галактик во Вселенной (если только они не пускают ресурсы на вещи, которые активно не одобряют сторонники первых теорий). Конфликта удастся избежать, если каждая из групп увидит, что исход более чем на 99 % совпадает с оптимальным, а следовательно, выгода оказывается гораздо большей, чем если они вступят в борьбу за контроль над будущим или решат, к кому он перейдет, бросив жребий.

513

Возможно, для успешного долгого раздумья нужно будет расширить наши способности в результате одного из таких радикальных изменений. В таком случае мы окажемся в щекотливом положении, ведь нам придется сравнивать риск, сопряженный с внесением изменения, последствия которого непредсказуемы, с риском упустить при раздумье нечто важное, если наши способности останутся на прежнем уровне.

514

Для наглядности можно сравнить этот период с эпохой Возрождения. Большинство людей в Европе не принимало активного участия в возрождении культуры и накоплении знаний, и все же это грандиозный проект, которым прославилась Европа XIV–XVII веков. Различия в том, что долгое раздумье должно охватить весь мир, а принять в нем участие должно быть проще.

515

Schell (1982), p. 229.

516

Долгое раздумье может наложиться на последний этап реализации нашего потенциала, и они могут достаточно долго идти параллельно. Дело в том, что раздумья необходимы лишь перед совершением необратимых действий. Если обсуждение некоторых необратимых действий завершится раньше, их можно будет предпринимать, продолжая дискуссию об остальных шагах.

517

Порой я слышу из уст коллег, что важнее экзистенциального риска может быть вопрос о том, как относиться к бесконечной ценности (Bostrom, 2011a; Askell, 2018). Здесь стоит отметить две вещи: во первых, это вызов таким теориям, как утилитаризм, которые сложно применять в бесконечной Вселенной (а космологи полагают, что наша Вселенная именно такова), а во вторых, вопрос, можно ли создать нечто, обладающее бесконечной ценностью (что, вероятно, перевесило бы огромную, но конечную ценность защиты человечества).

Я не знаю, безумны эти вопросы или же глубоки. Как бы то ни было, их рассмотрение можно отложить до того момента, когда мы обеспечим экзистенциальную безопасность. Говоря о необходимости не допустить экзистенциальной катастрофы, мы не опираемся на такие теории, как утилитаризм, а если создать бесконечную ценность действительно можно, то экзистенциальная безопасность повысит наши шансы на это. Следовательно, даже рассмотрение таких вопросов, ответы на которые могут радикально изменить наш подход к оценке лучших вариантов будущего для человечества, предпочтительнее отложить на период долгого раздумья.

Некоторые этические вопросы о нашем долгосрочном будущем могут быть даже более насущными, чем задача обеспечения экзистенциальной безопасности, и потому их рассмотрение откладывать нельзя. Их важно найти и рассмотреть параллельно с обеспечением экзистенциальной безопасности.

518

Стивен Хокинг (Highfield, 2001): “Вряд ли человечество проживет еще тысячу лет, если не расселится по космосу. На одной планете с нами может случиться слишком много неприятностей. Но я оптимист. Мы доберемся до звезд”.

Айзек Азимов (1979, p. 362; перевод А. Девеля и Л. Девель): “И если мы сделаем этот выбор в двадцать первом столетии, мы можем распространиться в космосе и утратить свою уязвимость. Мы больше не будем зависеть от одной планеты или от одной звезды. И тогда человечество или его разумные потомки и их союзники смогут существовать и после прекращения существования Земли, после прекращения существования Солнца, после (кто знает?) прекращения существования нашей Вселенной”.

Майкл Гриффин, руководитель NASA (2008): “История жизни на Земле – это история вымираний, и экспансия человека в Солнечную систему, по сути, необходима для выживания вида”.

Дерек Парфит (2017b, p. 436): “Важнее всего сейчас то, как мы работаем с рисками, которые ставят под угрозу существование человечества. Мы сами создаем некоторые из этих рисков и ищем способы работать с ними, а также с другими рисками. Если мы снизим эти риски и человечество проживет еще несколько столетий, наши потомки или преемники смогут положить этим рискам конец, расселившись по нашей галактике”.

Илон Маск (Musk, 2018): “…важно основать базу, работающую на самообеспечении. В идеале – на Марсе, потому что Марс находится достаточно далеко от Земли, а следовательно, в случае войны на Земле база на Марсе может уцелеть с большей вероятностью, чем лунная база”.

Карл Саган (Sagan, 1994, p. 371; перевод О. Сивченко) намекнул на это, сказав: “Из множества дискредитированных проявлений самодовольного шовинизма лишь одно пока не сдает позиций, единственное человеческое качество, кажущееся уникальным: по причине наших собственных действий или бездействия, а также злоупотребления технологиями мы живем в экстраординарное время – по крайней мере, в масштабах Земли: впервые биологический вид способен сам себя уничтожить. Но в это самое время, могли бы отметить вы, наш вид оказался в силах отправиться к другим планетам и звездам. Две эпохи, наступившие благодаря одним и тем же технологиям, совпали: несколько веков в 4,5 млрд лет истории планеты. Если бы вас случайным образом забросили на Землю в любой момент прошлого (или будущего), шансы оказаться именно в этой эпохе составили бы менее одного на десять миллионов. Наш долг перед будущим высок именно сейчас”.

Но далее он предлагает нечто напоминающее экзистенциальную безопасность, о которой говорю я (1994, p. 371): “Они мигом создают инструменты для изменения миров. Некоторые планетарные цивилизации способны спланировать будущее, определиться с тем, что можно сделать и чего делать нельзя, поэтому спокойно проходят период невзгод. Другие, менее благоразумные или менее везучие, исчезают”.

519

Мои коллеги Андерс Сандберг и Стюарт Армстронг подробнее рассматривают логические и математические аспекты этого утверждения (Armstrong & Sandberg, 2013). Они показывают, что число избыточных копий должно просто возрастать логарифмически, чтобы вероятность существования в любой момент хотя бы одной копии была ненулевой.

520

Распространение этих рисков ограничивается скоростью света, поэтому из за космического расширения область их распространения будет конечной (см. главу 8). Впрочем, нам это мало что дает, поскольку в настоящий момент в область поражения входит все, чего мы когда либо можем достичь. В далеком будущем ситуация немного улучшится: все группы галактик окажутся изолированными друг от друга, поэтому мы, возможно, расселимся по миллионам независимых миров. Но повторно заселить какую либо из таких локаций, находясь при этом в другой, не получится, а потому в среднем при риске в 1 % будет навсегда уничтожаться 1 % из них. Согласно некоторым точкам зрения, это будет не лучше, чем риск с вероятностью 1 % лишиться всех их. Даже если нам достаточно, чтобы выстоял хотя бы один бастион человечества, пользы от него будет мало. В отсутствие возможности повторно заселять локации и при стабильном вековом риске вымирания в каждом из миров 1 к 1000 все локации исчезнут уже через 5 млн лет. Этот срок может показаться немалым, однако, поскольку для начала нам нужно продержаться сто миллиардов лет, пока Вселенная не разделится на изолированные зоны, защититься таким образом у нас не получится. Истинную защиту обеспечивает не избыточность, а готовность принимать риски всерьез и работать над их устранением.

521

Неясно, насколько это помогает. Прежде всего, это зависит от того, какая часть экзистенциального риска не коррелирована между планетами и как лучше всего моделировать этот риск. Можно, например, считать, что некоторая доля агрегированного риска не коррелирована, и утверждать, что расселение по другим планетам ее устранит. Таким образом, устранение этой доли агрегированного риска может существенно изменить наши шансы реализовать свой потенциал. Но мы также можем смоделировать свою ситуацию, посчитав некоррелированной некоторую долю риска в каждом столетии (например, 5 % из общих 10 %). В этом примере устранение некоррелированного риска (при сохранении коррелированного) просто удвоит ожидаемое время до экзистенциальной катастрофы с 10 веков до 20, что лишь незначительно увеличит продолжительность жизни человечества. Я не знаю, какая из этих моделей лучше.

Также возникают вопросы к экономической эффективности такого пути. На мой взгляд, основание космической колонии – не самый экономичный способ снизить риск в текущем столетии. Например, основать подобные самодостаточные колонии в труднодоступных регионах Земли (в Антарктиде, на морском дне…) вышло бы гораздо дешевле, и при этом они защитили бы нас от многих из тех же рисков. Впрочем, возможно, неверно полагать, что деньги на космические колонии выделяются из того же ограниченного бюджета, что и на снижение рисков. Это настолько вдохновляющий проект, что средства на него могут поступить и из других источников, а вызываемое им воодушевление (вкупе с пониманием, что человечеству действительно суждено жить среди звезд) может способствовать увеличению общего объема ресурсов, выделяемых на обеспечение экзистенциальной безопасности.

522

В зависимости от того, как именно мы определяем экзистенциальную катастрофу, их может случиться и две. Допустим, мы лишились 99 % своего потенциала в экзистенциальной катастрофе. Поскольку я не утверждаю, что катастрофа может считаться экзистенциальной, только если полностью уничтожит наш потенциал, такая катастрофа идет в расчет. В последующие годы нам, возможно, целесообразно будет оберегать оставшийся 1 % нашего потенциала от новых катастроф. Если изначально наш потенциал был поистине велик, то оставшийся 1 % также может быть велик в сравнении с нашими будничными заботами и доводы в пользу его сохранения могут быть очень вескими. В этом случае людям, живущим после первой экзистенциальной катастрофы, логично изучить все подходы к работе с экзистенциальным риском.

Можно определить экзистенциальный риск через наш остаточный потенциал, и тогда человечество может столкнуться с несколькими последовательными экзистенциальными катастрофами, а можно определить его через наш изначальный потенциал, и тогда в расчет пойдет лишь первая катастрофа. Я не знаю, какое из определений лучше, поэтому оставляю этот вопрос открытым. Обратите, однако, внимание, что ничего из написанного в этом разделе из за этого не меняется. Даже если люди смогут научиться на ошибках первой экзистенциальной катастрофы, это позволит им сохранить лишь остатки ценности, а значит, первая катастрофа безгранично важнее, и при этом сталкиваются с ней люди, в представлении которых она имеет беспрецедентный характер.

523

См. Groenewold (1970) и Bostrom (2002b).

524

Эти меры могут быть направлены на любую стадию катастрофы – предупреждать ее начало, ограничивать ее распространение, создавать устойчивость к ее воздействию, – но выделять ресурсы, собирать информацию и планировать действия все равно нужно заранее.

525

Я взял эту мысль у Бустрёма (Bostrom, 2013, p. 27).

526

Иногда эту ситуацию называют “Найтовой неопределенностью” или просто “неопределенностью” и отличают от ситуаций “риска”, в которых у нас есть доступ к вероятностям (Knight, 1921). Существует несколько способов провести такое различение, например применять понятие “неопределенность” только к ситуациям, когда мы не обладаем никакой поддающейся количественной оценке информацией о том, случится ли событие.

Я не стану использовать такую терминологию на страницах этой книги и продолжу называть экзистенциальные риски “рисками”. Обратите внимание, что почти всегда я говорю о “рисках” применительно к ситуациям, объективная вероятность которых нам неизвестна, но у нас есть хотя бы какие то количественные данные о том, случится ли катастрофа (например, то, что вероятность начала ядерной войны в следующую минуту составляет менее 50 %).

527

Обзор попыток и методик оценки экзистенциального риска см. в Rowe and Beard (2018).

528

Lepore (2017).

529

Дерево ошибок – это схема логических связей между событиями, в частности связей, приводящих к провалу. Оно позволяет выявить возможные источники провалов – последовательности и комбинации событий, которые должны случиться, чтобы дело окончилось неудачей, и оценить их вероятность.

530

Вопрос об антропных эффектах отбора при оценке риска был поднят в Leslie (1996, pp. 77, 139–141) и изучен в Bostrom (2002a). См. работу Cirkovic, Sandberg & Bostrom (2010), где тщательно анализируется “антропная тень”: цензурирование исторических данных о различных событиях, связанных с риском вымирания.

531

Испытание термоядерной бомбы США на атолле Бикини в 1954 году, когда мощность и последствия взрыва оказались значительно выше, чем было запланировано, из-за непредвиденных дополнительных реакций. – Прим. науч. ред.

532

Это подчеркивается, с привязкой к Большому адронному коллайдеру, в работе Ord, Hillerbrand & Sandberg (2010). Разобраться, в чем проблема, поможет байесовский подход. У нас есть априорное представление об объективной вероятности, а также некоторые данные, подкрепляющие расчеты ученых. Следовательно, наша апостериорная оценка должна находиться в промежутке между априорной оценкой и оценкой ученых. Когда ученые дают чрезвычайно низкую оценку, апостериорная оценка, как правило, оказывается выше.

Эта проблема затрагивает все риски с низкой вероятностью, но решать ее нужно лишь в тех случаях, когда ставки достаточно высоки и потому есть основания для дополнительного анализа.

533

Это связано с тем, что в случае с маловероятными рисками с высокими ставками истинная вероятность скорее окажется выше, а не ниже оценки. Например, если вероятность оценивается в один на миллион и шансы того, что истинная вероятность окажется в десять раз выше или в десять раз ниже, равны, то первое сильнее влияет на ожидаемую истинную вероятность, повышая ее. Иными словами, если вы еще не сделали поправку на этот эффект, ваша точечная оценка базовой вероятности часто оказывается ниже ожидаемой, но при принятии решений важна именно ожидаемая оценка.

534

Для начала можно, например, создать орган по образцу МГЭИК и поручить ему оценку экзистенциального риска в целом. Этот новый международный консультационный совет под эгидой ООН будет собирать данные о том, каков сложившийся научный консенсус по вопросу об экзистенциальном риске, и объяснять его.

535

Beck (2009), p. 57.

536

Герберт Уэллс почти всю жизнь активно призывал к созданию мирового правительства (Wells, 1940, pp. 17–18; перевод А. Биргера): “Именно система националистического индивидуализма и некоординированного предпринимательства является мировой болезнью, и именно вся система должна уйти. […] Поэтому первое, что нужно сделать при осмыслении основных проблем мира во всем мире, – это осознать, что мы живем в конце определенного периода Истории, периода суверенных государств. Как мы говорили в восьмидесятые годы со все возрастающей правдивостью: “Мы находимся в переходном возрасте”. Теперь мы получаем некоторую меру остроты перехода. Это фаза человеческой жизни, которая может привести, как я пытаюсь показать, либо к НОВОМУ ОБРАЗУ ЖИЗНИ для нашего вида, либо к более длительному или короткому периоду насилия, страданий, разрушения, смерти и вымирания человечества.”.

Бертран Рассел (1951) писал: “До конца текущего столетия, если не случится ничего непредвиденного, реализуется одна из трех возможностей. Они таковы:

1. Уничтожение человеческой жизни, а возможно, всей жизни на планете.

2. Возврат к варварству после катастрофического сокращения численности населения Земли.

3. Объединение мира под властью одного правительства, обладающего монополией на все основные средства ведения войны”.

В наши дни Ник Бустрём призывает к формированию того, что он называет “синглтоном” (2006). Это может быть особый тип мирового правительства, но это необязательно. Насколько я понимаю его мысль, человечество становится синглтоном, если оказывается в ситуации, в которой ведет себя практически как единый агент. В таком случае человечество избегает исходов, не оптимальных, по Парето, в интуитивном представлении людей по всему миру (например, конфликтов с отрицательной суммой, таких как война). Но наличие единого политического центра, осуществляющего управление, при этом не требуется.

537

Einstein (1948), p. 37. Эйнштейном двигало стремление устранить риск вымирания, но в его представлении механизм этого риска немного отличался от того, который особенно волнует меня. Если я указал на проблему появления злоумышленников и несоблюдения мораториев в отдельных странах, то Эйнштейна главным образом заботила необходимость сделать так, чтобы страны лишились возможности вести войну друг с другом, как только методы ведения войн станут грозить человечеству вымиранием.

538

Народное название не слишком точно, поскольку это не телефон и не красный. Не стоит полагать, будто он стоит у президента на столе. В реальности это защищенная линия телетайпной связи (сначала связь осуществлялась по факсу, теперь – по электронной почте), которая находится в Пентагоне.

539

Это прекрасно описал в своих воспоминаниях советский посол Анатолий Добрынин (1995, p. 100): “Сейчас даже трудно поверить, до чего примитивна была связь с Москвой в грозные дни кубинского кризиса, когда счет шел не на дни, а на часы. Я, например, писал срочную телеграмму о разговоре с Р. Кеннеди. Она тут же шифровалась (сперва это делалось вручную, а не шифромашинами). Затем по телефону мы просили телеграфное агентство «Вестерн Юнион» срочно прислать нам своего посыльного, чтобы забрать телеграмму. Мы, конечно, очень надеялись, что он сразу же отвезет телеграмму в агентство для срочной отправки в Москву. Но ведь он мог и остановиться где то по дороге, встретив, например, знакомую девушку!”

540

Можно рассмотреть это с точки зрения современной военной концепции цикла НОРД (времени, необходимого на наблюдение, ориентацию, решение и действие). Поскольку цикл НОРД в дипломатии был слишком медленным, эффективно управлять событиями на месте не получалось.

Были и варианты для более быстрой коммуникации, например срочные объявления по радио и телевидению, но в таком случае дипломатию нужно было вести на глазах у всего мира, из за чего сторонам становилось значительно сложнее идти на уступки и соглашаться на условия, которые не пользовались поддержкой внутри страны или на международной арене.

541

Бюджет ОЗХО в 2019 году составлял 70 млн евро, или 79 млн долларов (OPCW, 2018). Число сотрудников взято из OPCW (2017).

542

Работу в этом направлении возглавил Международный консорциум по синтезу генов (ISCG, 2018), что достойно похвалы.

543

U. S. Department of State (n. d.). Многие сходятся во мнении, что договор стал важным шагом к разоружению, помог исключить крупный класс оружия из арсеналов двух великих ядерных держав и внедрил надежные процедуры верификации (Kühn & Péczeli, 2017).

544

Я говорю о риске вымирания, вместо того чтобы оперировать более широким понятием экзистенциального риска, поскольку во втором случае возникает дополнительная трудность при оценке того, какие еще исходы считаются экзистенциальными катастрофами.

Катриона Маккиннон (2017) показывает, как приравнять намеренные или неосторожные действия, вызывающие риск вымирания, к преступлению в соответствии с нормами международного уголовного права.

545

Хотя во многих государствах действуют законы, запрещающие подвергать риску окружающих (например, водить автомобиль в состоянии алкогольного опьянения), в международном уголовном праве нет соответствующего прецедента (McKinnon, 2017, p. 406). Может показаться, что ничто так не подходит под определение “преступления против человечества”, как повышение риска вымирания, но если пользоваться альтернативным понятием – “преступление против человечности”, – то под ударом оказывается “неотъемлемое человеческое достоинство”, а не общность, в которую входят все люди. Например, говоря о преступлениях Холокоста, Altman & Wellman (2004) трактуют это понятие следующим образом: “Вред был причинен человечности еврейских жертв, но нельзя сказать, что вред был причинен и самому человечеству”.

Проблема определения порога того, что считается неоправданным повышением риска (и может преследоваться по закону), весьма серьезна. Так, нам не стоит преследовать людей за незначительное повышение риска (например, за выброс углекислого газа в короткой автомобильной поездке), но в отсутствие данных о точных вероятностях мы не можем установить более высокий порог. Если, услышав соответствующее предложение, главы государств испугаются, что их будничные действия, такие как снижение топливного налога, могут стать основанием для преследования, заручиться их поддержкой для принятия такого закона станет очень сложно.

546

Например, вызывать 1 %-ный экзистенциальный риск. Разумеется, было бы противозаконно действительно убить всех людей или вызвать коллапс цивилизации, однако, поскольку за этим все равно не последует наказания, это не имеет особого значения. Следовательно, закон должен карать действия, вызывающие риск, и разработку систем, которые могут привести к катастрофе.

Ellsberg (2017, p. 347) красноречиво описывает безумие текущего положения дел: “Омницид – если им грозят, если его готовят и если его приводят в исполнение – однозначно противозаконен и неприемлем в качестве инструмента проведения национальной политики; его нельзя не считать преступным, аморальным, порочным. В свете недавних научных открытий, которые по прежнему практически неизвестны общественности и даже лидерам, этот риск скрывается в ядерном планировании, ядерной политике, готовности к боевому применению ядерного оружия и ядерном шантаже двух сверхдержав. Это недопустимо. Ситуацию нужно менять, причем как можно скорее”.

547

UNESCO (1997).

548

В их число входят Финляндия (1993–), Канада (1995–), Израиль (2001–2006), Германия (2004–), Шотландия (2005–), Венгрия (2008–2012), Сингапур (2009–), Швеция (2011 —), Мальта (2012–) и Уэльс (2016–). Часть этих мер была успешной, часть провалилась, а некоторые и вовсе были ограничены или отменены, как правило в связи с политическими изменениями на национальном уровне. Из этого опыта можно извлечь много полезных уроков. См. Nesbit & Illés (2015) и Jones, O’Brien & Ryan (2018).

549

Одним из первых с критикой выступил Ханс Йонас (1984, p. 22): “Стоит упомянуть и еще один аспект искомой новой этики ответственности за далекое будущее: возникают сомнения в способности представительного правительства, работающего по классическим принципам и выполняющего стандартные процедуры, соответствовать новым требованиям… будущее не получает представительства… у тех, кого еще не существует, нет лобби, а те, кто пока не родился, лишены прав”.

550

Хуже того, политика может предопределить, кто появится на свет в будущем и будет ли вообще человечество и дальше существовать на Земле.

551

Такой институт мог бы также представлять детей, поскольку у них тоже есть свои интересы, которые, как и следует ожидать, отличаются от интересов взрослых, но дети при этом лишены права голоса.

552

В Smart (1984), p. 140, и Bostrom (2014) авторы развивают эту мысль и показывают, какие еще плюсы и минусы есть у отсрочки.

553

Медленный прогресс (в отличие от простого сдвига всех дат назад на некоторое количество лет) может также дать нам больше времени, чтобы выявить угрозы, пока они не реализовались, и разобраться с ними. По сути, он уменьшит время нашего реагирования на них.

554

А еще теневые издержки для окружающей среды, о которых говорится чаще. Аргументы в этом случае аналогичны, и я также призываю пускать некоторую часть выгод, приобретаемых при использовании технологий, на снижение этих издержек.

555

Можно также сказать, что технологический прогресс, идущий сегодня, вообще не повышает благосостояние человечества. Даже если оценивать благосостояние лишь по материальным критериям, прогресс, возможно, повышает нашу обеспеченность лишь за счет существенного снижения ожидаемого благосостояния огромного числа будущих поколений.

В узком смысле это верно также в отношении самих технологий. Стремительной разработкой технологий движет алчность. В результате повышается технологический уровень на следующий год, но снижается ожидаемый технологический уровень в долгосрочном будущем.

556

Сложно найти время на это, когда в академической среде людей подталкивают к публикации как можно большего количества статей, а вознаграждение получают те, кто пишет о технической стороне дела, а не рассматривает вопросы этики и регулирования. Но систему мотивации в академической сфере разрабатывают сами ученые, поэтому они и должны изменить систему, если она их подводит (и вместе с ними подводит все человечество).

557

Молодому ученому или инженеру действительно неплохо пойти работать в правительство. На недостаточную научную грамотность и квалифицированность правительства чаще всего сетуют именно те люди, которые обладают соответствующими навыками и могут применить их в соответствующей сфере. Иными словами, неразумно винить людей, работающих в правительстве, в недостатке научных знаний, но вполне разумно винить людей, которые прекрасно разбираются в науке, за нежелание принимать участие в разработке регламентов.

558

UN (n. d.).

559

См. Grace (2015). Существуют разные мнения о том, насколько успешной была Асиломарская конференция. С момента разработки ее принципов прошло несколько десятилетий; некоторые из рисков, обсуждавшихся учеными, оказались не такими страшными, как представлялось ранее, поэтому многие правила были постепенно смягчены. Кроме того, некоторые критики назвали несостоятельной модель саморегулирования, принятую в Асиломаре, и отметили, что необходимо было призвать к решению вопроса гражданское общество (Wright, 2001).

560

См. Bostrom (2002b).

561

Это различие проводит Бустрём (Bostrom, 2014). В своем обзоре я опирался на его работу в соответствующей сфере.

562

Точное время, за которое экспонента уменьшается вдвое, – это натуральный логарифм 2 (≈0,69), деленный на годовой риск, а средняя продолжительность выживания – просто единица, деленная на годовой риск.

Обратите, однако, внимание, что падающей экспонентой описывается лишь объективная вероятность выживания. Поскольку мы не знаем, за какое время вдвое уменьшится субъективная вероятность нашего выживания, она представляется как взвешенное среднее двух этих экспонент и, как правило, сама не является экспонентой. В частности, у нее обычно более толстый хвост. (Такой же эффект наблюдается, когда мы не уверены в ставке дисконтирования; см. с. 290–291.)

563

Могут быть и риски, которые не входят ни в одну из этих категорий.

564

Различие между рисками состояния и рисками переходного периода не четкое. В частности, когда речь идет о рисках меняющегося характера, оно может зависеть от временных рамок. Возьмем, к примеру, риск ядерной зимы. В одних временных рамках он представляется риском состояния – и это логично для периода с 1960 по 1990 год. Но если уменьшить масштаб, мы увидим серию переходов, которыми нужно было управлять. Если увеличить масштаб, включив в рамки весь период до текущего момента, покажется, что уровень риска сильно различается при двух разных режимах (во время и после холодной войны). Если увеличить масштаб, включив в рамки все время, на протяжении которого человечество остается уязвимым для ядерного оружия, этот риск в масштабе веков снова покажется риском состояния, а геополитические колебания в масштабах десятилетий потеряют значимость. Если же еще сильнее увеличить масштаб, чтобы лишь небольшая область риска ядерной войны оказалась зажатой между доядерной и постъядерной эпохами, этот риск снова лучше будет рассматривать в качестве риска переходного периода, который ставит вопрос о том, как человечеству осуществить переход к режиму, при котором ядерную энергию удастся обуздать.

Подобное наблюдается при анализе риска ОИИ. Как только ОИИ будет разработан, человечество станет уязвимо для чрезвычайных происшествий, связанных с ним, и злоупотреблений со стороны тех, кто имеет к нему доступ. Покончить с этим можно будет лишь путем активных действий. В этот период (который может оказаться коротким) риск, сопряженный с ОИИ, будет риском состояния, но при расширении временных рамок он станет риском переходного периода.

Несмотря на существование таких неоднозначных случаев, проводить это различие полезно. Даже в описанных ситуациях оно позволяет изучать изменчивую природу рисков.

565

Эту мысль первым высказал Бустрём (Bostrom, 2013, pp. 24–26).

566

Разумеется, исследователь всегда утверждает, что исследования стоит продолжать. Надеюсь, читатель сможет понять, почему продолжение исследований экзистенциального риска действительно принесет огромную пользу человечеству. Здесь исследования нужны не просто для ответа на произвольно выбранный научный вопрос. Они нужны, чтобы ответить на чрезвычайно важный вопрос (что делать, чтобы лучше всего защитить долгосрочный потенциал человечества?), который пока практически не исследовался.

567

Например, к моменту написания этой книги вышло всего два исследования воздействия полномасштабной ядерной войны на климат, проведенных после окончания холодной войны в 1991 году (Robock, Oman & Stenchikov, 2007; и Coupe et al., 2019), а исследований ее воздействия на сельское хозяйство не публиковалось с 1986 года (Harwell & Hutchinson, 1986).

568

Например, исследовательскую стипендию, которая дала мне время на написание этой книги, мне предоставил индивидуальный благотворитель.

569

Они также выделили крупный грант в поддержку оксфордского Института будущего человечества, где я работаю.

570

Особенно ценно их движимое искренней заботой о деле желание финансировать исследования, которые действительно приносят максимум пользы, поскольку если просто увеличивать финансирование исследований экзистенциального риска, то средства, вероятно, будут направляться главным образом в уже сложившиеся области (возможно, после удачного ребрендинга) и лишь малая их часть будет выделяться на поистине прорывную и смелую работу. Также можно ожидать, что общее финансирование будет направляться на исследование более понятных рисков (например, астероидов), а более серьезные, но менее изученные риски (например, сопряженные с продвинутым искусственным интеллектом) останутся без внимания. Кроме того, финансироваться может и работа с катастрофическими рисками, которые не входят в категорию экзистенциальных. Если ведущие грантодатели начнут выделять средства на исследование экзистенциального риска, им необходимо соблюдать осторожность, чтобы не нарушить порядок приоритетов в отрасли. См. также Bostrom (2013, p. 26).

571

Есть и другие исследовательские институты, например Институт будущего жизни (FLI) и Институт глобального катастрофического риска (GCRI).

572

Отличный пример – энвайронментализм. На заре своего существования движение в защиту окружающей среды было гораздо менее политически ангажированным и добилось немалых успехов. Ричард Никсон основал Агентство по охране окружающей среды США, а Рейган заявил: “Необходимость защиты окружающей среды диктуют не программы либералов и консерваторов, а здравый смысл”. На мой взгляд, движение добилось бы большего, если бы ему удалось сохранить свою неангажированность.

573

Взять хотя бы движение в защиту окружающей среды. Первые энвайронменталисты главным образом сталкивались с проблемами загрязнения, снижения биологического разнообразия, вымирания и дефицита ресурсов. Но они не называли себя ни “экстинкционистами”, ни “поллюционистами” [от англ. extinc-tion – “вымирание” и pollution – “загрязнение”. – Прим. перев.]. Они отождествляли себя не с проблемами, с которыми боролись, а с положительной ценностью, которую всячески старались сберечь.

574

На момент написания этой книги у всех на слуху DeepMind и OpenAI. Им нужны толковые исследователи в сфере безопасности ИИ и умелые программисты – особенно те, кто воспринимает экзистенциальный риск всерьез.

575

В число организаций, работающих над снижением экзистенциального риска, входят:

Институт будущего человечества (FHI);

Центр изучения экзистенциального риска (CSER);

Институт будущего жизни (FLI);

Институт глобального катастрофического риска (GRCI);

Инициатива по исследованию экзистенциального риска в Беркли (BERI);

Проект “Открытая филантропия” (OpenPhil);

Инициатива по исследованию ядерной угрозы (NTI);

Бюллетень ученых-атомщиков;

Фонд глобальных вызовов;

Группа правового регулирования экзистенциальных рисков (LGER);

Альянс “Накормим Землю в разгар бедствий” (ALLFED).

На сайте 80 000 Hours перечисляются профессии, выбрав которые можно внести в общее дело наибольший вклад, и публикуются объявления о вакансиях: http://80000hours.org/job-board.

Кроме того, там объясняется, какие профессии действительно помогают миру: http://80000hours.org/career-reviews.

576

Придерживаясь этого принципа, я решил направить весь свой писательский аванс и всю прибыль от продажи этой книги в благотворительные организации, которые помогают защищать долгосрочное будущее человечества.

577

Eig (2014). Эта заслуга в равной степени принадлежит активистке Маргарет Сэнгер, призывавшей к контролю над рождаемостью (именно она первой получила пожертвование от Маккормик), и ученым Грегори Пинкусу и Джону Року, исследования которых она профинансировала.

578

Fleishman, Kohler & Schindler (2009), pp. 51–58. См. примечание 97 к главе 4.

579

Wells (1913), p. 60.

580

Здесь – как и везде в этой книге – я называю “цивилизацией” человечество после неолитической революции (то есть условно в последние 10 тысяч лет, поскольку у нас нет точных данных о времени ее начала). Это широкое определение, поскольку обычно начало цивилизации связывают с появлением первых городов-государств 5000 лет назад. Я выбрал более протяженный период, так как, на мой взгляд, неолитическая революция была более важным переходом, а многое из того, что мы связываем с цивилизацией, формировалось постепенно, пока существовали только маленькие поселения и деревни, но еще не возникли города.

581

Сделанные на основе палеонтологической летописи оценки медианной продолжительности существования вида у млекопитающих находятся в диапазоне от 0,6 млн лет (Barnosky et al., 2011) до 1,7 млн лет (Foote & Raup, 1996). Оценки, сделанные на основе молекулярной филогенетики, как правило, свидетельствуют о более долгой жизни видов, но я не учитываю их, поскольку эта методика признается не повсеместно.

Оценки на основе палеонтологической летописи для всех видов находятся в диапазоне от 1 млн лет (Pimm et al., 1995) до 10 млн лет (De Vos et al., 2015). Мэй (May, 1997, p. 42) приходит к выводу: “Если речь идет о среднем показателе, лучше называть диапазон 1–10 млн лет”.

582

Время жизни большей части углерода в нашей атмосфере составляет около 300 лет, но длинный хвост этого распределения формирует углерод, который существует во много раз дольше. Согласно Archer (2005), через 100 тысяч лет в атмосфере сохранится 7 % углерода, попавшего туда при сжигании ископаемого топлива.

583

На полное восстановление после массового пермского вымирания, случившегося 250 млн лет назад и уничтожившего 96 % видов, морским видам понадобилось около 8–9 млн лет, а сухопутным – немного больше (Chen & Benton, 2012).

584

Forey (1990); Zhu et al. (2012); Shu et al. (1999).

585

Возраст древнейших ископаемых цианобактерий – от 1,8 до 2,5 млрд лет (Schirrmeister, Antonelli & Bagheri, 2011).

Как правило, считается, что простейшая жизнь зародилась не менее 3 млрд лет назад (Brasier et al., 2006).

Понятие “сложная жизнь” не имеет точного определения. Я отсчитываю ее историю от кембрийского взрыва (541 млн лет назад) или появления эдиакарской биоты (около 600 млн лет назад). Для дальнейших событий точная дата не имеет особого значения.

586

Этот сценарий описан у Кристофера Скотезе (Barry, 2000). Его следует считать гипотетическим.

587

Это действительно случится всего за 100 тысяч лет. Глядя на звезды, наши древние предки видели конфигурации, которые нам незнакомы.

588

Первыми погибнут растения, связывающие углерод путем C_3 фотосинтеза, для которого требуется более высокая концентрация углекислого газа. Примерно 3 % растений связывают углерод путем C_4 фотосинтеза, который осуществляется, даже если концентрация углекислого газа оказывается значительно ниже критического значения, необходимого для C_3 (Kellogg, 2013).

Все упомянутые оценки весьма приблизительны. Мы можем быть вполне уверены, что бесконтрольный и влажный парниковые эффекты устанавливают верхний предел продолжительности существования жизни на Земле, но при этом в силу известных нам несовершенств климатических моделей мы по прежнему не знаем, когда их ожидать. Согласно Wolf & Toon (2015), влажный парник возникнет примерно через 2 млрд лет, но авторы Leconte et al. (2013) считают, что это случится уже через 1 млрд лет.

Открытым остается вопрос, не станет ли Земля непригодной для жизни из за истощения углекислого газа или повышения температуры еще до того, как возникнет бесконтрольный или влажный парниковый эффект. По оценке Rushby et al. (2018), истощение углекислого газа произойдет примерно через 800 млн лет для C_3 фотосинтеза и еще примерно через 500 млн лет для C_4 фотосинтеза.

Когда рассматриваются столь долгие временные промежутки, нельзя исключать, что эволюция приведет к появлению новых видов, приспособленных к жизни в климате, который не подходит для форм жизни, существующих сегодня. Не стоит забывать, что первые C_4 растения появились лишь около 32 млн лет назад (Kellogg, 2013).

589

Солнце становится ярче примерно на 10 % за 1 млрд лет, и так будет продолжаться еще около 5 млрд лет, пока Солнце не превратится в красного гиганта. Именно такое на удивление скромное относительное изменение положит конец сложной жизни, если мы вовремя не вмешаемся в процесс. Примерно через 6 млрд лет нам нужно будет поглощать или отражать около половины поступающего света.

590

Schröder & Connon Smith (2008).

591

Классическое звездообразование прекратится примерно через 1–100 трлн лет, но существует множество протозвезд (называемых коричневыми карликами), которые слишком малы, чтобы вспыхнуть самостоятельно. В космологических масштабах времени их столкновения обеспечат небольшой, но постоянный приток новых звезд, и такое звездообразование продлится по меньшей мере в миллион раз дольше, чем классическое (Adams & Laughlin, 1997; Adams & Laughlin, 1999).

592

Расположение звезд отражено в некоторых из древнейших артефактов, созданных после перехода к сельскому хозяйству, и сегодня знания о звездах имеют большое культурное и практическое значение для многих коренных народов, по прежнему живущих собирательством. Хочется верить, что устная традиция хранит некоторые древнейшие мифы о звездах более чем 50 тысяч лет: отдельные группы коренных народов Северной Америки, Сибири и Австралии дали одному и тому же созвездию название “Семь сестер” на своем языке. Это созвездие – Плеяды, и древние греки также называли его “Семь сестер” (Wilson, 2001).

593

Мы не знаем точно, сколько их. Если экстраполировать количество галактик, видимых на изображении Hubble Ultra Deep Field, окажется, что современные технологии позволяют нам разглядеть не менее 150 млрд галактик. Но это одновременно и недооценка, поскольку нам не под силу обнаружить их все, и переоценка, поскольку ранее во Вселенной было больше галактик, но многие из них впоследствии объединились (на изображении Hubble эти далекие области предстают такими, какими они были давным-давно, когда свет только выходил из них). Используя современную оценку – 0,0009 галактики на кубический световой мегагод в настоящий момент (Conselice et al., 2016), – я насчитал в наблюдаемой сегодня Вселенной 400 млрд галактик.

Размеры галактик очень сильно варьируют – от более чем триллиона звезд до нескольких тысяч. Большинство галактик гораздо меньше Млечного Пути. Столь большой диапазон размеров галактик усугубляет неопределенность. Может оказаться, что во Вселенной гораздо больше маленьких и неприметных галактик, чем мы ожидали, и тогда количество галактик в наблюдаемой Вселенной значительно возрастет, но средняя галактика при этом станет менее впечатляющей.

594

Соотношение чуть лучше, если сравнить совокупную площадь поверхности планет с площадью суши на Земле, но проще заселить даже наш океан (на поверхности или на дне), чем далекие планеты и луны.

595

Солнце ежечасно дает ~3,2 × 10^20 Дж энергии (Tsao, Lewis & Crabtree, 2006), а мы ежегодно потребляем ~6 × 10^20 Дж энергии (IEA, 2019).

596

При обсуждении этого достижения астрономической инженерии люди часто сразу называют самый масштабный вариант его воплощения – сферу Дайсона, заключающую в себе Солнце. Но такой размах сопряжен со своими трудностями и имеет ряд минусов. Лучше рассматривать этот подход в качестве масштабируемого решения.

597

Можно, например, разместить на орбите вокруг Солнца отдельные солнечные коллекторы. В принципе, мы уже приступили к этому, отправив в космос некоторые из наших кораблей и спутников. Хотя возникают трудности с избавлением от сбросного тепла и направлением собранной энергии в полезное русло, поначалу этот метод относительно прост. Однако ситуация усложняется, когда коллекторов становится достаточно много, чтобы собирать значительную часть солнечной энергии (поскольку в таком случае нужно координировать их орбиты, чтобы не допускать столкновений).

Другой перспективный подход – использование вместо спутников “статитов”. Это объекты, которые не находятся на орбите, однако не падают на Солнце, поскольку притяжение Солнца точно нивелируется давлением отталкивающего их света. Чтобы эти силы выравнивались, коллекторы должны быть очень легкими на единицу площади, но пока это представляется достижимым. Хотя конструировать коллекторы нелегко, на каждый из них будет уходить минимум строительных материалов, а для масштабирования проекта достаточно производить больше коллекторов и размещать их в нужных местах. Мои коллеги Эрик Дрекслер и Андерс Сандберг провели расчет-обоснование и оценили совокупную массу статитов для поглощения всего солнечного света примерно в 2 × 10^20 кг. Это примерно равняется массе Паллады, третьего по размеру астероида в Солнечной системе (Sandberg, n. d.).

598

Даже если бы ископаемое топливо осталось полезным для транспортных средств (поскольку им необходимо перемещать свои источники энергии), с их углеродными выбросами без труда справились бы установки для очистки воздуха, питаемые обильной солнечной энергией.

599

Возможно, отправить космический корабль в полет таким способом можно лишь в некоторых направлениях, поэтому у нас, возможно, не получится отправить его напрямую к ближайшим звездам.

Поскольку космические корабли, которые мы уже отправили за пределы Солнечной системы, не держат курс на ближайшие звезды, они пройдут мимо них. Поскольку скорости, сообщенной им при запуске, недостаточно, чтобы они покинули Млечный Путь, они обречены чрезвычайно долго скитаться по нашей галактике, возможно пролетая рядом со множеством звезд, но в конце концов их ждет гибель.

600

Overbye (2016).

601

Как правило, предполагается, что такая колония разместится на планете, но основать ее можно и на спутнике, и на космической станции, построенной из материалов, добытых на астероидах. В последнем случае ее будет особенно удобно использовать в качестве базы, поскольку первым космическим кораблям не придется выдерживать посадку на планету, а людям затем не нужно будет строить ракету, чтобы снова подняться в космос.

602

См. примечание 46 к главе 2, где я излагаю свои соображения о “парадоксе Ферми” и том, может ли оказаться, что мы не одни во Вселенной.

603

Если жизнь окажется менее развитой, чем наша, испытанию могут подвергнуться наши моральные принципы; если жизнь окажется более развитой, она может стать угрозой нашему существованию. А если до потолка наших технологических компетенций осталось не так уж много веков, велик шанс, что мы встретимся с другими разумными существами, когда достигнем одного уровня и станем равными в технологическом отношении.

604

Можно представить прямые, попарно соединяющие в нашей галактике все звезды, которые находятся друг от друга на расстоянии менее d. При малых значениях d соединяется лишь малая часть звезд. Однако по достижении некоторого критического значения d появляется гигантская связная компонента, соединяющая почти все звезды в галактике. По расчетам моего коллеги Андерса Сандберга, это происходит при d, примерно равном шести световым годам.

Критическое расстояние еще сильнее сократится, если мы научимся пользоваться тем, что звезды смещаются относительно друг друга. Если мы будем ждать, когда они максимально сблизятся, нам даже не придется преодолевать огромные расстояния на каждом этапе путешествия.

Осложняет ситуацию тот факт, что не каждая звездная система подходит для основания колонии, которую можно было бы использовать в качестве базы для дальнейших перемещений. Теперь, когда мы знаем, что скальных планет очень много, это кажется менее вероятным, но тем не менее может быть верно. В таком случае количество достижимых звезд сократится, а критическое расстояние возрастет.

605

Это не самый быстрый и не самый эффективный способ заселить галактику, особенно если с каждым шагом мы можем продвигаться все дальше. Я описываю именно этот способ, поскольку он простейший: он требует минимума технологий, минимума планирования и минимума ресурсов из нашей Солнечной системы.

606

Adams & Laughlin (1997).

607

Крупные группы называются скоплениями, но занимают такое же положение в иерархии масштабов.

608

Эти пересечения иногда называют сверхскоплениями, но порой этим термином обозначают более широкую область вокруг пересечений, и тогда каждая галактика оказывается частью какого либо сверхскопления. В любом случае сверхскопления – полезная категория для картографирования среды, в которой мы обитаем, но к нашему потенциалу она особого отношения не имеет.

609

Как правило, считается, что открытие о расширении Вселенной сделали Эдвин Хаббл и Жорж Леметр, которые пришли к этому выводу независимо друг от друга: один в 1927 году, а другой – в 1929 м (Gibney, 2018). О том, что расширение Вселенной ускоряется, мы узнали лишь в конце 1990 х годов (Riess et al., 1998), и авторам этого открытия в 2011 году вручили Нобелевскую премию по физике.

Далее я описываю пределы такими, какими они были бы в простейшей из известных парадигм ускоряющегося расширения, где объяснением всему служит существование космологической постоянной. Эта модель называется согласованной космологией, или ΛCDM. Если объяснять ускоряющееся расширение иначе (и даже называть его иллюзорным), пределы, вероятно, будут совсем иными, а возможно, исчезнут вовсе.

610

У света из этих галактик было всего 13,8 млрд лет, чтобы дойти до нас (таков возраст нашей Вселенной), но они в настоящее время находятся от нас на расстоянии 46 млрд световых лет, поскольку пространство, разделяющее нас, расширялось на протяжении всего этого времени.

611

Предел в 63 млрд световых лет – это сумма расстояния, которое мы сегодня можем наблюдать (46,4 млрд световых лет), и расстояния, на которое мы сегодня можем оказывать влияние (16,5 млрд световых лет).

Если улететь с Земли в определенном направлении, то в этом направлении можно заглянуть чуть дальше. В крайнем случае, если перемещаться со скоростью света, в конце концов можно добраться до места, которое в настоящее время находится примерно в 16 млрд световых лет от Земли, и увидеть всю окончательно наблюдаемую Вселенную с центром в далекой точке. Вы не увидите больше, чем кто либо из находящихся здесь, но зато увидите другие части Вселенной, включая и те, которые отсюда нельзя будет разглядеть никогда. Однако, согласно лучшим из имеющихся у нас теорий, наблюдать хоть что то, что находится дальше чем в 79 млрд световых лет от нас, совершенно невозможно.

612

Как ни удивительно, влияемая область немного выходит за границы “объема Хаббла” – сферы, содержащей все галактики, которые удаляются от нас со скоростью ниже скорости света (в настоящее время ее радиус составляет 14,4 млрд световых лет). Это объясняется тем, что по прежнему сохраняется возможность добраться до некоторых из ближайших галактик, которые удаляются от нас со скоростью выше скорости света. Казалось бы, это невыполнимо, поскольку ничто в пространстве не может двигаться быстрее скорости света, но нам можно прибегнуть к тому же фокусу, которым пользуются сами далекие галактики. Они удаляются так быстро не потому, что быстро перемещаются в пространстве, а потому, что пространство между нами расширяется. Если посветить фонарем в небо, испускаемый свет также будет удаляться от вас со скоростью выше скорости света в силу расширения пространства между вами. Часть фотонов, которые вы выпустите, в конце концов окажется примерно в 2 млрд световых лет за пределами объема Хаббла. Поскольку почти любые ваши действия влияют на распределение фотонов, которые отражаются от Земли в далекий космос, практически невозможно не влиять на вещи, находящиеся в 16 млрд световых лет от вас, просто занимаясь своими делами.

Следовательно, хотя понятие “объем Хаббла” (или “сфера Хаббла”) часто используется для обозначения всего, на что мы когда либо сможем повлиять, на самом деле лучше называть эту область “влияемой Вселенной”, поскольку этот термин и точнее, и информативнее.

613

При расчетах автор отталкивался от плотности в 0,009 галактики на кубический световой мегагод, данные взяты из работы Conselice et al. (2016). Количество галактик, которые ежегодно становятся видимыми или выходят из сферы нашего влияния, сильно зависит от ответа на нерешенный вопрос о том, сколько всего галактик во Вселенной (см. примечание 15 к этой главе).

614

Главная сложность – маленькие частицы пыли в межгалактических пустотах. Если космический корабль столкнется с ними на скорости, близкой к скорости света, то столкновение окажется сокрушительным. Вероятность того, что космический корабль не встретит на своем пути ни одной частицы пыли, снижается по экспоненте по мере увеличения преодолеваемого расстояния, поэтому перемещение на длинные дистанции одним махом может быть сопряжено с серьезными трудностями. Вероятно, потребуется какое нибудь экранирование. По расчетам моего коллеги Эрика Дрекслера, отправка нескольких слоев экранирующего материала перед кораблем может его защитить, но это, разумеется, лишь умозрительное предположение.

Расстояния, вероятно, можно было бы сократить (и, возможно, существенно), если использовать звезды, редко рассеянные между галактиками.

615

Ожидаемая ценность нашего будущего – это нечто вроде произведения его продолжительности, масштаба, качества и вероятности того, что мы к нему придем. Поскольку это произведение, увеличение любого из множителей в некоторое количество раз оказывает такое же влияние на ожидаемую ценность. Следовательно, лучше направлять наши скромные силы на тот элемент, который легче всего поддается улучшению в относительном выражении.

616

Аргумент о том, что осторожность важнее спешки, первым сформулировал Ник Бустрём (2003), хотя он основывался на других эмпирических допущениях. Он оценил годовую стоимость задержки по энергии звездного света, которую мы пока не собираем в поддающейся колонизации области нашей Вселенной. Однако я считаю, что звездный свет не главный из ресурсов, которые мы могли бы получить (в энергию через звездный свет преобразуется менее одной тысячной массы звезды), и решающее значение имеет сокращение размеров этой поддающейся колонизации области.

Сам я полагаю, что ежегодные пропорциональные потери примерно равны доле галактик, которые становятся недоступными из за космического расширения. Вполне возможно, что и это вскоре окажется неверным: например, если технически путешествия между галактиками будут неосуществимы или если ускорение расширения Вселенной будет опровергнуто. Но я думаю, что с большой вероятностью основная мысль останется неизменной: что пропорциональные потери очень малы – скорее всего, менее одной части на миллиард. Это связано с тем, что большинство приемлемых шкал времени, где можно задать эту пропорцию, сами измеряются миллиардами лет (возраст Вселенной, продолжительность жизни большинства звезд, период, на протяжении которого в галактиках по прежнему будут формироваться звезды, возраст Земли и продолжительность существования жизни на Земле к настоящему моменту).

617

Это выдержка из речи, с которой он выступил перед “Кембриджскими апостолами” в 1925 году, когда ему был 21 год (Mellor, 1995). Это тот же Рамсей, который разработал экономическую теорию дисконтирования и выступал против дисконтирования как результата исключительно прошествия времени (см. Приложение А).

618

На некоторые из этих мыслей меня натолкнул Ник Бустрём (Bostrom 2005, 2008).

619

Признаться, я был доволен, что смог исполнить свой затейливый тридцатилетний план, но это другая история…

620

Это не совсем такой же эффект, поскольку мой доход увеличился не только за счет экономического роста, но и за счет того, что я продвинулся в жизни дальше.

621

Некоторые экономисты, например Дасгупта (Dasgupta, 2008), также включают в параметр η социальное предпочтение равенства. Это может увеличить его и вывести за рамки того, что подразумевается личной убывающей предельной полезностью.

622

Это следует из аргумента, приводимого Ramsey (1928).

Альтернативная модель предполагает вычисление чистой дисконтированной стоимости будущих денежных выгод при учете того, что более ранняя денежная выгода (обычно) имеет потенциал увеличиться в размере, если инвестировать ее сроком до более поздней даты. Следовательно, чистую дисконтированную стоимость более поздней выгоды можно представить как количество денег, которое нам нужно инвестировать сегодня, чтобы оно дошло до определенного размера в определенный момент будущего. При такой аргументации получается, что ставка дисконтирования зависит от процентной ставки, а не от темпов роста.

Но это обоснование дисконтирования неприменимо, когда возможности для таких инвестиций нет. Это именно наш случай, поскольку экзистенциальные катастрофы могут поставить крест на таких инвестициях или лишить будущие поколения шанса извлечь из них выгоду. Это явно справедливо для вымирания, как, вероятно, и для остальных ситуаций.

623

Об этом прекрасно рассказано у Ng (2016 и 2005).

624

И правда, хотя многие великие философы высказывались против чистого временного предпочтения – см. Sidgwick (1907), Parfit (1984) и Broome (2005), – я не знаю ни одного, который поддерживал бы его включение в социальную ставку дисконтирования, поэтому указанное мнение вполне может быть единодушным. Для знакомых с философией это весьма примечательно, поскольку философы спорят почти по любому вопросу, включая вопросы о том, один ли человек в нашем мире и существуют ли истинные моральные притязания (Bourget & Chalmers, 2014).

Обратите внимание, что в споре о дисконтировании, который философы ведут с экономистами, стороны не всегда хорошо слышат друг друга. Философы часто заявляют, что выступают за нулевую ставку дисконтирования, хотя обозначать этим термином то, что они имеют в виду, некорректно (в частности, их вовсе не смущает, что денежные выгоды, получаемые людьми, имеют меньшую значимость, если эти люди в будущем становятся богаче). Философы обычно говорят о нулевой ставке чистого временного предпочтения или отмечают, что компонент ηg не применим к рассматриваемой ими теме (например, пользе для здоровья).

625

Недавний опрос 180 экономистов, которые публиковали статьи о социальной ставке дисконтирования, показал, что оценка чисто временного предпочтения в 0 % встречается чаще, чем любая другая оценка, при медианном значении 0,5 % (Drupp et al., 2018, p. 120).

626

Ramsey (1928), p. 543; Harrod (1948), p. 40. Артур Пигу (Pigou, 1920, p. 25) предположил, что ненулевое чистое временное предпочтение “подразумевает… что мы плохо умеем заглядывать вперед”.

627

Я сомневаюсь в том, что и это – работа экономистов. Мало того что в результате формируется неполноценное представление об экономике, поскольку все позиции по нормативным вопросам сдаются, так еще и сдаются они ради того, что можно, по сути, приравнять к опросу общественного мнения.

Даже если экономика не хочет заниматься нормативными вопросами, ими займутся другие, кто будет готов к глубоким размышлениям и новым выводам, подкрепленным сильными аргументами. Часть таких людей трудится в сфере экономики, часть – в сфере философии, а часть рассеяна по другим сферам в академической среде и за ее пределами. Они, несомненно, пока не пришли к согласию по всем вопросам морали, но обладают добытым ценой больших усилий знанием нормативных проблем. Решение заменить их экспертизу общественным мнением (или мнениями действующего правительства) – само по себе неверный, на мой взгляд, нормативный выбор.

628

Хотя в одной из ранних статей на эту тему (Cropper, Aydede & Portney, 1994) было показано, что испытуемые решительно предпочитали спасать меньше жизней раньше, чем больше жизней позже, это не дало никаких реальных свидетельств существования чисто временного предпочтения. Дело в том, что, отвечая на уточняющие вопросы, многие из испытуемых сказали, что сделали выбор, потому что будущее не определено и потому что в будущем наверняка появятся технологии для спасения жизней, а не потому что проявили чисто временное предпочтение (см. подробнее у Menzel (2011)).

В последующем исследовании (Frederick, 2003) удалось лучше изолировать временное предпочтение от таких смежных факторов. Фредерик, например, попросил людей сравнить смерть одного человека в США от загрязняющих веществ в следующем году и смерть одного человека при аналогичных обстоятельствах через 100 лет: 64 % назвали их “одинаково плохими”, 28 % сказали, что более ранняя смерть хуже, а 8 % заявили, что хуже более поздняя смерть. Те 28 %, которые, судя по всему, проявили чисто временное предпочтение, полагали, что смерть сегодня эквивалентна примерно трем смертям через 100 лет. Таким образом, среднее временное предпочтение у всех участников составило менее четверти процента в год на протяжении следующего века (и, вероятно, продолжило бы снижаться в будущие века, что соответствует данным других экспериментов).

629

Это может объясняться сохранением экзистенциальных рисков, возможностью того, что даже успешное будущее не продлится долго, или неспособностью достичь процветания в будущем, не связанной с экзистенциальными рисками (а, например, в результате постепенной деградации, которую мы могли бы предотвратить в любой момент, но просто не сумели).

630

Stern, 2006. Стерн установил налог на катастрофу на уровне около 10 % в год достаточно произвольно и не пытался провести количественную оценку лучших данных о будущих рисках. Я, однако, полагаю, что он верно выбрал диапазон риска в следующем веке.

Хотя при обсуждении его подхода к дисконтированию вопросы вызывало главным образом очень низкое значение δ, он, по сути, включил в расчет компонент ηg. Однако, поскольку траектории темпов роста были сгенерированы в рамках его модели, ясно понять, каким образом это повлияло на полученные результаты, оказывается сложнее (см. Dasgupta (2007), где проводится глубокий анализ и осуществляется сравнение с ранней работой Нордхауса).

631

Это хорошо объясняет, почему чистое временное предпочтение должно быть неизменно со временем (и описываться экспоненциальной кривой). Дело в том, что таков единственный способ избежать “временной несогласованности”, то есть ситуации, когда с течением времени вы ожидаемо меняете свою точку зрения по вопросу о том, какая из двух выгод лучше. Но этот аргумент неприменим к темпам роста и налогу на катастрофу, которые представляют собой эмпирические параметры и должны устанавливаться в соответствии с нашими лучшими эмпирическими оценками.

632

Из третьей главы мы узнали, что уровень природного риска, вероятно, ниже 1 к 200 тысячам на год (с учетом того, что мы уже прожили 200 тысяч лет, а родственные виды в среднем существуют гораздо дольше). Дисконтированная ценность 50 %-ной вероятности дожить до периода, когда уровень катастрофического иска достигнет максимум 1 к 200 тысячам, превышает 100 тысяч лет.

633

Этот довод основан на аргументе Мартина Вейцмана (1998), но Вейцман не рассматривает дисконтирование на основе налога на катастрофу. Главное здесь – увидеть, что мы проводим дисконтирование на вероятность того, что катастрофа произойдет до обозначенного времени, а следовательно, фактический коэффициент дисконтирования в конкретный момент времени представляет собой вероятностное взвешенное среднее коэффициентов дисконтирования в мирах, которые кажутся нам правдоподобными. После этого будет несложно понять, что это не эквивалентно дисконтированию по средней ставке (или любой фиксированной ставке) и что в долгосрочной перспективе это приводит к дисконтированию по низшей из ставок, в которых мы хотя бы минимально уверены. Следовательно, даже если вам известно о существовании постоянного уровня риска, ваша неуверенность в том, каков этот уровень, может привести к неэкспоненциальному дисконтированию.

634

Это зависит от того, снижает ли такая работа риск лишь в краткосрочной перспективе или же оказывает на него долгосрочный эффект.

635

Например, если вы полагаете, что вероятность того, что мы проживем более миллиона лет, составляет не менее 10 %, можно с тем же успехом сказать, что достоверно-эквивалентная ставка дисконтирования снижается до такого значения, что дисконтированная ценность будущего оказывается не менее чем в 10 % × 1 000 000 = 100 000 раз больше ценности текущего года.

636

Parfit (1984); Ng (1989); Arrhenius (2000).

637

Это объясняется феноменом, который возникает при объединении нескольких средних. Говорят, комик Уилл Роджерс однажды сострил: “Когда оклахомцы уехали из Оклахомы и поселились в Калифорнии, средний уровень интеллекта вырос в обоих штатах”. Сначала кажется, что описанное невозможно, но затем становится понятно, что такое могло бы произойти, если бы люди, переехавшие из штата в штат, обладали уровнем интеллекта, который был бы ниже среднего по Оклахоме (и тогда их отъезд повысил бы среднее), но выше среднего по Калифорнии (и тогда их приезд повысил бы среднее). Это называется феноменом Уилла Роджерса и имеет важные следствия в медицинской статистике (Feinstein, Sosin & Wells, 1985).

В нашем случае феномен дает о себе знать, если допустить, что человек может родиться в любом из двух разных поколений. Если бы благосостояние этого человека было ниже среднего в первом поколении и выше среднего во втором, то его перемещение из одного поколения в другое повысило бы оба средних (а следовательно, и сумму поколенческих средних), никак не затронув ничье личное благосостояние и не изменив состав живущих людей. Поскольку сумма средних увеличивается на некоторую величину, пример можно изменить, снизив полезность каждого на меньшую величину, чтобы благосостояние у всех немного уменьшилось, но сумма поколенческих средних все равно стала больше. Теория, которая может отдавать предпочтение альтернативному варианту, где состав населения не меняется, но каждый человек становится немного менее состоятельным, обычно считается в корне неверной (особенно если не улучшаются никакие другие показатели, например уровень равенства).

Но может ли человек родиться в любом из двух разных поколений? Похоже, что да. Например, современные медицинские технологии позволяют заморозить эмбрионы, чтобы пары могли выбрать, когда их имплантировать. Если бы эмбрион можно было имплантировать либо сразу, либо через 30 лет, ребенок мог бы родиться в двух разных поколениях. Если бы его благосостояние было одинаковым в любом из поколений и находилось в промежутке между средними уровнями благосостояния в этих поколениях, возник бы феномен Уилла Роджерса. Подобным образом дело обстоит, если отсчитывать возраст человека от даты зачатия, а не от даты рождения, поскольку существующие медицинские технологии позволяют одному и тому же сперматозоиду оплодотворить одну и ту же яйцеклетку как сегодня, так и через 30 лет. Опасения вызывает не то, что экстракорпоральное оплодотворение приведет к возникновению практических проблем при долгосрочном анализе, а то, что принцип сложения поколенческих средних теоретически ненадежен, поскольку сумма может увеличиваться, даже если благосостояние отдельных людей снижается.

В более широком смысле этим недостатком обладают многие рейтинговые системы, основанные на множестве средних. Например, можно увеличить ВВП на душу населения во всех странах, просто перемещая людей из страны в страну. Слишком доверять таким оценкам не стоит.

638

В результате ценность будущего станет большой, но все таки не огромной. В зависимости от того, какие делаются допущения, ценность всего будущего может оказаться, например, в 10 раз больше, чем ценность нынешнего поколения.

639

Narveson (1973).

640

См. Narveson (1967, 1973), Parfit (1984, 2017a) и Frick (2014).

641

Хотя если бы в каждом исходе существовали совершенно разные люди, то мир с низким благосостоянием тоже не был бы хуже, поэтому здесь находят отражение не все наши интуитивные догадки.

642

См. Narveson (1973) и Heyd (1988).

643

Например, возникают такие проблемы:

в моральном отношении эти теории не имеют предпочтений при выборе между будущим, где у всех низкое благосостояние, и будущим (с другим набором людей), где у всех высокое благосостояние;

моральные приоритеты меняются при появлении “не относящихся к делу альтернатив” (например, выборе А вместо Б, когда других вариантов нет, но Б вместо А, когда появляется менее привлекательный вариант В);

в ситуациях выбора возникают циклические предпочтения (в результате вы выбираете А вместо Б, Б вместо В и В вместо А);

ценность ранжируется циклически (А лучше Б, Б лучше В, а В лучше А);

утверждается, что любые исходы, которые хотя бы незначительно различаются по количеству существующих людей, не поддаются сравнению друг с другом.

644

В ряде недавних исследований делается попытка обосновать асимметрию через нечто более фундаментальное, как, например, в работе Frick (2014).

645

По крайней мере, сами по себе. Многие сторонники применения теорий, затрагивающих личность, при оценке ценности благосостояния будущих поколений совмещают это с другими теориями морали, признающими негативный характер вымирания. В таком случае их общие представления о морали не страдают от такой неочевидности, но и не противоречат утверждению, которое я пытаюсь отстоять: что было бы чрезвычайно плохо, если бы люди вымерли.

646

Beckstead (2013, p. 63) особенно хорошо доносит эту мысль. Аналогичным образом тому, кто считает наиболее состоятельной теорию “общего взгляда”, следует с большой осторожностью внимать ее советам при выборе вроде того, что делается при отвратительном выводе.

647

DoD (1981).

648

DoD (1981), p. 8.

649

DoD (1981), p. 12.

650

Oxnard Press-Courier (1958); DoD (1981), p. 8.

651

DoD (1981), p. 20.

652

DoD (1981), p. 21. Страшнее всего, что важнейший механизм, который не позволил одной бомбе детонировать, судя по всему, отказал на другой бомбе (Burr, 2014). Слова Макнамары приводятся в U. S. Depart-ment of State (1963).

653

DoD (1981), p. 22.

654

DoD (1981), p. 28; Broder (1989).

655

DoD (1981), p. 29.

656

Случайный ядерный взрыв был более вероятен, чем сегодня, поскольку боеприпасы с B-52 еще не удовлетворяли высоким стандартам безопасности. См. Philips (1998).

657

SAC (1969); Risø (1970); DoD (1981), p. 30; Philips (1998); Taagholt, Hansen & Lufkin (2001), pp. 35–43. Система раннего обнаружения имела три канала связи с США: радиосвязь через бомбардировщик B-52, дежуривший в воздухе, прямая радиосвязь и система бомбовой сигнализации. Первый был отрезан при крушении самолета. Если бы атомная бомба взорвалась, прямая радиосвязь тоже оказалась бы недоступна и тогда включилась бы система бомбовой сигнализации, из за чего происшествие стало бы неотличимо от советского ядерного удара.

658

DoD (1981), p. 31.

659

Впервые Бордн поведал эту историю японской газете в 2015 году, и затем она была опубликована в “Бюллетене ученых-атомщиков” (Tovish, 2015). Его рассказ оспаривают другие бывшие ракетчики (Tritten, 2015).

660

Следовательно, риск 1 в (p_1/p_2)×((1—p_2)/(1—p_1)) раз важнее, чем риск 2. Можно переписать это следующим образом: (p_1/(1—p_1))/(p_2/(1—p_2)), – и получится отношение отношения их вероятностей. Таким образом, если вы хотите, чтобы гипотетическая важность каждого риска выражалась одним числом (которое не нужно корректировать в зависимости от того, с каким риском производится сравнение), отношение вероятностей прекрасно справится с задачей.

661

Вам, возможно, интересно, не встает ли в этом случае вопрос о том, как отличать риски друг от друга. Например, почему в каких то ситуациях мы говорим о 90 %-ном риске, а не о двух накладывающихся друг на друга 50 %-ных рисках? Оказывается, не так уж важно, как мы разграничиваем риски. Важно здесь то, какой вопрос мы задаем. Если вы рассматриваете возможность снизить набор рисков, которые в совокупности дают 90 %-ный общий экзистенциальный риск при отсутствии других рисков, это равноценно снижению отдельного 90 %-ного риска.

Тот факт, что “большой риск” может быть набором меньших рисков, связанных друг с другом, открывает любопытные возможности. Допустим, например, что риск в этом веке составляет 10 %, а если его устранить, то весь будущий риск составит 90 %. Если бы у вас была возможность в некоторой степени снизить либо весь ближайший риск, либо весь последующий риск, вы столкнулись бы с этим эффектом, и это позволяет сделать вывод, что предотвращение более позднего риска улучшит ситуацию в девять раз. (При этом работа над будущим риском также, как правило, сопряжена с издержками, которые могут превысить это улучшение, поскольку следует ожидать, что в работе над ним может быть задействовано больше людей.)

662

В первом случае общий 91 %-ный экзистенциальный риск снизится на 0,9 %, до 90,1 %. Во втором случае – на 0,1 %, до 90,9 %. Этот эффект удивителен, поскольку при снижении 90 %-ного риска до 89 % в относительном отношении этот риск также меняется меньше. Чтобы интуитивно понять это, стоит помнить, что значимо здесь относительное изменение вероятности того, что катастрофа не произойдет.

663

Эти эффекты наблюдаются и вне зависимости от того, имеем ли мы дело с несколькими крупными рисками или со множеством мелких рисков: например, они возникают, если мы сталкиваемся со 100 независимыми рисками, каждый из которых имеет вероятность 2 %.

664

При этом не требуется считать, что века после катастрофы обладают нулевой ценностью, – достаточно допустить, что их ценность одинакова и ниже ценности веков до катастрофы.

665

Можно также сказать, что ожидаемая ценность нашего будущего при сохранении рисков равна V. Если устранить вероятность экзистенциальной катастрофы в одном веке, мы фактически даром получим безопасный век, вслед за которым начнется будущее, обладающее изначальной ценностью. Следовательно, ценность, которую мы добавляем, – это ценность века для человечества. Или же мы можем спросить, сколько лет потребуется, чтобы снова нарастить тот риск, который мы устранили. В этой примитивной модели ценность устранения риска равна ценности соответствующего количества лет.

Обратите внимание, что, говоря о ценности века для человечества, я имею в виду его собственную ценность. Поскольку действия человечества сегодня могут сильно повлиять на собственную ценность будущих веков, значительную долю взвешенной ценности века составляет его инструментальная ценность. Например, то, в какой степени мы углубим свои знания, усовершенствуем технологии, улучшим институты и сохраним природные ресурсы, которые передадим следующим поколениям. А также, разумеется, насколько мы повысим или снизим общий экзистенциальный риск (хотя в примитивной модели инструментальная ценность снижения нашего экзистенциального риска в лучшем случае равняется собственной ценности века).

666

Чтобы эффект был значимым, коэффициент повышения ценности не должен всегда быть выше уровня риска. Это хорошо, поскольку имеющиеся у нас данные позволяют предположить, что в чрезвычайно долгосрочной перспективе уровень риска будет примерно постоянным (из за небольшого количества неустранимого риска), а это значит, что в ином случае, чтобы компенсировать его, ценность должна была бы возрастать по экспоненте. Но кажется весьма вероятным, что ценность, которую мы можем создать, имея заданное количество ресурсов, в конце концов достигнет предела, а скорость света ограничивает темпы обретения новых ресурсов кубической величиной.

667

Можно оспорить это утверждение, сделав гипотетическое предположение: эти выводы полезны, но другие люди в будущем все равно пришли бы к ним, поэтому никакого гипотетического влияния на будущее они не оказывают. Этот аргумент не лишен достоверности. Хотя информация из этой книги все равно окажет некоторое гипотетическое влияние на будущее, это влияние будет оказано посредством развития диалога таким образом, чтобы люди будущего, способные сделать следующие шаги, могли отталкиваться от того, что было сделано в прошлом. Но предельная ценность этих следующих шагов может оказаться убывающей. Следовательно, если опираться на гипотетическое предположение, ценность текущей работы с будущим риском будет ниже, чем кажется, и, возможно, станет убывать со временем.

Но это не влияет на мои аргументы. Дело в том, что, если мы предполагаем, что другие люди в будущем будут проводить важную дополнительную работу с экзистенциальным риском, это позволяет сделать вывод, что риск в грядущие века не будет постоянным, а будет снижаться. Как бы то ни было, существует подобный эффект, который мы вскоре увидим.

668

Ю Кванг Нг (Yew-Kwang Ng, 2016) также заметил этот неочевидный эффект.

669

Этот термин предложил Бустрём (Bostrom, 2013). Дэвид Дойч (2011) убедительно отстаивает противоположную точку зрения.

Мы также можем достичь некоторой социальной или политической зрелости, когда перестанем заигрывать с такими радикально новыми системами, как тоталитарные и коммунистические эксперименты XX века, и сформируем стабильное общество, которое больше никогда не сможет погрязнуть в тирании.

670

Прирост ценности в общем зависит от отношения риска в следующем веке к долгосрочному вековому риску. Например, если вероятность экзистенциальной катастрофы в текущем столетии составляет 1 к 10, но стремительно снижается до уровня фонового природного риска, то есть менее 1 к 200 000 в столетие, то ценность устранения риска в текущем столетии в сравнении с примитивной моделью возрастает в 20 000 раз.

671

На математическом языке можно сказать, что вероятности ценности будущего распределяются асимметрично (хотя в логарифмическом пространстве они, вероятно, распределяются симметрично). Ожидаемая ценность будущего соответствует среднему этого распределения, а оно может быть значительно выше медианы.

672

Договор продлен до 2026 года. – Прим. науч. ред.

673

Были и другие попытки расширить и интерполировать шкалу, но всякий раз в них задействовались произвольные или проблематичные элементы. Несколько человек добавляли уровень K_4 для “вселенной”, но применяли его ко всей Вселенной или к наблюдаемой Вселенной, хотя ни один из этих вариантов здесь не подходит. Одним из первых шкалу Кардашёва продолжил Карл Саган, но у него все уровни стали различаться ровно на 10 порядков. Поскольку на самом деле разница между ними составляет около 9 и 11 порядков, разорвалась связь уровней Кардашёва со структурой космоса, а это огромная потеря. Я полагаю, что лучше проводить интерполяцию между двумя целыми уровнями Кардашёва так, чтобы каждый порядок позволял нам проходить примерно одну девятую пути от K_0 к K_1, но одну одиннадцатую пути от K_2 к K_3. Саган также добавил уровень K_0, но у него он был задан произвольным образом, чтобы его размер был на 10 порядков меньше, чем размер K_1, а потому в этом случае отрезки пути от K_0 к K_1 не имели никакой реальной привязки.

674

Это оценка порядка величины: в момент зарождения письменности в Древней Месопотамии проживало около 1 млн человек, которые потребляли около 100 Вт энергии, заключенной в пище, и расходовали около 100 Вт в форме работы и теплоты. В реальности цифра может быть несколько больше в силу неточности оценок или если их скот потреблял гораздо больше пищи, чем люди.

675

Это оценка порядка величины: в момент зарождения письменности в Древней Месопотамии проживало около 1 млн человек, которые потребляли около 100 Вт энергии, заключенной в пище, и расходовали около 100 Вт в форме работы и теплоты. В реальности цифра может быть несколько больше в силу неточности оценок или если их скот потреблял гораздо больше пищи, чем люди.

Content

Тоби Орд
На краю пропасти
Экзистенциальный риск и будущее человечества

Введение

Часть первая Ставки

Глава 1 На краю пропасти

Что было раньше

Что может ждать нас впереди

Пропасть

Глава 2 Экзистенциальный риск

Что такое экзистенциальный риск?

Что мы видим в настоящем?

Что мы видим в будущем?

Что мы видим в прошлом?

Цивилизационные добродетели

Космическая значимость

Неопределенность

Как мы пренебрегаем экзистенциальными рисками

Часть вторая Риски

Глава 3 Природные риски

Астероиды и кометы

Мегаизвержения

Звездные вспышки

Другие природные риски

Общий природный риск

Глава 4 Антропогенные риски

Ядерное оружие

Изменение климата

Экологический ущерб

Глава 5 Будущие риски

Пандемии

Неконтролируемый искусственный интеллект

Дистопические сценарии

Другие риски

Часть третья Путь вперед

Глава 6 Рисковый ландшафт

Количественная оценка рисков

Объединение и сравнение рисков

Факторы риска

Какие риски?

Глава 7 Защита человечества

Общая стратегия человечества

Беспрецедентные риски

Международная координация

Технологический прогресс

Исследования экзистенциального риска

Что можете сделать вы

Глава 8 Наш потенциал

Сроки

Масштабы

Качество

Решения

Приложения

Приложение A Дисконтирование долгосрочного будущего

Приложение B Популяционная этика и экзистенциальный риск

Приложение C Чрезвычайные происшествия с ядерным оружием

Приложение D Неожиданные эффекты сочетания рисков

Приложение Е Ценность защиты человечества

Приложение F Рекомендации по разработке стратегии и проведению исследований

Приложение G Расширение шкалы Кардашёва

Интернет-ресурсы

Благодарности

Материалы для дополнительного чтения

Библиография

Об авторе

Notes