Бенджамин Ференц

Напутствие: 9 уроков для замечательной жизни

Печатается с разрешения издательства Little, Brown Book Group Limited и литературного агентства Nova Littera SIA

© 2020 by Benjamin Ferencz

© Оформление, ООО «Издательство АСТ», 2022

Все права защищены.

Любое использование материалов данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается

* * *

Бенджамин Берелл Ференц, которому в 2020 году исполнилось 100 лет, – легенда в мире международного права, один из обвинителей на Нюрнбергском процессе, последний свидетель и непосредственный участник тех событий.

В книге он рассказывает невероятную историю своей жизни и дает нам 9 простых, убедительных и воспевающих жизнь напутствий, следовать которым под силу каждому из нас.

* * *

«Ференц – человек с большой буквы и пример настоящей стойкости! Он наделен великолепным чувством юмора, благодарности и безграничным терпением… Эта книга – обязательна к прочтению».

Эдит Ева Егер, психолог, автор книг «Дар. 12 ключей к внутреннему освобождению и обретению себя» и «Выбор. О свободе и внутренней силе человека»

«Не могу перестать восхищаться Бенни и этой замечательной книгой».

Хизер Моррис, автор книги «Татуировщик из Освенцима»

«Его история похожа… на сказку. Как здорово, что иногда сказки оказываются правдой».

Мартин Фримен, актер

«Прекрасная жизнеутверждающая книга о великом человеке. Здесь собраны простые истины, которыми нужно дорожить».

Барт ван Эс, «В поисках Лин. История о войне и семье, утраченной и обретенной»

* * *

Бенджамин Ференц родился в 1920 году в стране, которой больше нет на карте[1]. Он закончил юридический факультет Гарвардского университета и в 2014 году был награжден Президентской медалью свободы (за несколько лет до этого ее удостоился Нельсон Мандела). В 1947 году на Нюрнбергском трибунале Бен Ференц выступил в роли обвинителя, а после войны возглавил движение за возвращение жертвам Холокоста их собственности, участвовал в переговорах по репарациям между Израилем и ФРГ, а также сыграл ключевую роль в основании Международного уголовного суда. Еще школьником он полюбил девушку по имени Гертруда, которая впоследствии стала его женой и родила ему четверых детей. К сожалению, в 2019 году Гертруда скончалась.

* * *

Моей дорогой Гертруде, покинувшей нас 14 сентября 2019 года после 74 лет счастливой семейной жизни, которую не омрачила ни одна ссора.

Предисловие

Я часто спрашиваю Бена Ференца, как ему удается сохранять такое прекрасное расположение духа.

– Если душа рыдает – улыбайся, а иначе рискуешь утонуть в море слез, – отвечает он.

Раньше я думала, что дух истории сохранился лишь в книгах и черно-белых фильмах, которые нам показывают в школах. Картины войны, разрушения и возрождения сегодня кажутся такими далекими. Но главные герои, которые помогли сформировать этот мир, не всегда похожи на причудливых персонажей из давно ушедшей эпохи, эпохи, когда добро еще не победило зло.

О Бене я узнала совершенно случайно. Как-то вечером смотрела американские новости и увидела на экране телевизора цитату из его интервью. В те дни я работала репортером «Гардиан» в Лондоне, и его слова привлекли мое внимание. Но когда я осознала, какую роль он сыграл в истории и какими знаниями обладает, моему удивлению не было предела.

На кадрах кинохроники из главного зала судебных заседаний частично восстановленного Дворца правосудия в Нюрнберге, где нацисты проводили свои ежегодные съезды, Бен, энергичный и решительный двадцатисемилетний прокурор, чей невысокий рост скрывала деревянная кафедра, открыл самый громкий процесс об убийстве в истории человечества. Со скамьи подсудимых на него смотрели двадцать два члена айнзацгрупп[2], нацистских эскадронов смерти, уничтоживших более миллиона евреев и представителей других национальностей.

Не знаю почему, но внезапно мне захотелось поднять трубку и позвонить этому человеку. Возможно, оттого что семьдесят лет назад во время процессов Нюрнбергского трибунала[3] он был моим ровесником. Возможно, причина крылась в характере новостей. Голосование по выходу Британии из Евросоюза, избрание звезды реалити-шоу 45-ым президентом США и гражданские войны, полыхающие на Ближнем Востоке, создавали впечатление, что мир стремительно погружается в бездну хаоса. А возможно, всему виной было то, что незадолго до этого я пережила болезненное расставание и нуждалась в напоминании, что перед лицом такого великого зла, как война и террор, мои личные проблемы не имеют ровным счетом никакого значения.

Я нашла телефон Бена и договорилась о звонке. Признаюсь, меня немного пугала перспектива услышать в трубке серьезный и мрачный голос. Но первое, что я для себя отметила, были обаяние и чуткость моего собеседника. В свои сто лет он сохраняет ясность ума и, несмотря на все ужасы, свидетелем которых стал, не против и пошутить.

Спустя несколько минут стало ясно, что у него талант вдохновлять людей. Наша беседа проходила в формате интервью для особой секции «Гардиан». В день публикации статья привлекла к себе огромное внимание, и что удивительно в наше время, люди действительно дочитывали ее до конца. За пять лет работы репортером столь позитивный отклик я получила впервые. Читатели всех возрастов из разных уголков планеты писали о том, как их тронули слова Бена.

В основу этой книги легли наши с ним беседы, продолжавшиеся несколько месяцев. Я могла бы сказать, что мною двигало желание донести его слова до большего количества людей. Отчасти так оно и есть, но если говорить начистоту, я поддерживала с ним контакт из сугубо эгоистических соображений: он невероятно очаровательный, забавный и дает отличные советы.

Порой я говорю ему:

– Бенни, грустный сегодня выдался день…

– Дорогая, уверен, это не самый мрачный день в твоей жизни, – отвечает он.

Бен наделен невероятной способностью вспоминать мельчайшие детали и забавные случаи из прошлого, от полных имен тех, с кем ему довелось общаться, до того, какая погода стояла в тот или иной день. Он не сразу согласился превратить наши беседы в книгу.

– Ты даже не представляешь, как я занят, – повторял он. – Я так занят, что времени не хватает даже на то, чтобы понять, как у меня идут дела. Я так занят, что нет времени даже умереть.

Мы топтались на месте: он настаивал на своей занятости, а я уверяла, что много времени это не займет.

– Дорогая, такими темпами ты уморишь своего собеседника, – усмехнулся он через 45 минут уговоров.

Но больше всего меня поразило, что, несмотря на разделяющий нас океан и семидесятилетнюю разницу в возрасте, у нас с Беном много общего. Детьми мы оба эмигрировали и, зависнув между культурами и континентами, выросли в неблагополучных районах. Мы оба учили язык через общение с друзьями и субтитры к фильмам. Мы оба были прилежными детьми, но часто нарушали правила. Мы – первые из всей семьи поступили в университет, где быстро поняли: чтобы не выбыть из гонки, придется долго и упорно работать. Мы оба изучали юриспруденцию, любим плавать и находим смешное в несмешном. Даже родились мы в один день, и каждый раз, стоит мне напомнить ему об этом, он говорит:

– Милая, не натвори чего-нибудь, не испорть мне день рождения.

На фотографиях для статьи «Гардиан» Бен в синих шортах с подтяжками позирует перед своим домом в Делрей-Бич, штат Флорида. Уперев руки в боки, он с улыбкой смотрит на нас, а над головой у него сияет солнце. Для обычного прохожего он просто милый старичок, живущий по соседству, дедушка, которого навещают по выходным и праздникам. А в саду у него частенько крякают утки.

Но назвать Бена обычным язык не повернется. Фату Бенсуда, главный прокурор Международного уголовного суда, назвала его «иконой мирового уголовного правосудия»; Алан Дершовиц, известный адвокат и борец за гражданские права, представлявший в суде интересы О. Джей Симпсона и президента Дональда Трампа, назвал его «воплощением международного благодетеля»; а Барри Аврич, режиссер документального фильма от Нетфликс «Преследование зла: Необычайный мир Бена Ференца», в котором освещены все достижения Бена на поприще закона и права, сказал, что этот человек – настоящая икона нашего времени.

В этой книге нашло отражение лишь немногое из того, что Бен узнал за свою поистине удивительную жизнь, поэтому сейчас я постараюсь кратко изложить его биографию. Он участвовал в высадке в Нормандии, прорывал немецкую оборону на линиях Мажино и Зигфрид, форсировал Рейн у города Ремаген и сражался в «битве за выступ» в ходе наступления немцев под Арденнами. Пентагон наградил его пятью боевыми звездами.

В 1944 году, после перевода в третью армию генерала Паттона, Бену было поручено создать подразделение по расследованию военных преступлений. Собирая доказательства нацистских зверств, Бен своими глазами видел освобождение Бухенвальда, Маутхаузена, Флоссенбюрга и Эбензее. Порой ему приходилось голыми руками разрывать неглубокие могилы и доставать оттуда тела убитых. Он стал свидетелем неподдельного ужаса, который преследует его и по сей день.

Когда США вступили в войну во Вьетнаме, Бен решил оставить частную практику и посвятил себя укреплению мира. Он написал несколько книг, в которых изложил свои идеи по созданию международного судебного органа. Впоследствии они легли в основу создания Международного уголовного суда. Он боролся за возвращение жертвам Холокоста их собственности и участвовал в переговорах по репарациям между Израилем и ФРГ.

Карьера Бена продлилась больше семидесяти лет, и на своем веку он повидал многое. Это классическая история «из грязи в князи». Появившись на свет в семье трансильванских евреев, в возрасте девяти месяцев он вместе с родителями приехал в Нью-Йорк, где жил в районе под названием Адская кухня и, прежде чем выиграть стипендию на обучение в Гарварде, усердно трудился, чтобы вылезти из нищеты.

Его деятельность была отмечена множеством наград, среди которых президентская медаль свободы в 2014-ом. За год до Бена эту награду вручили Нельсону Манделе. И по сей день он использует свое положение во благо общества, жертвуя миллионы долларов Центру предотвращения геноцида при Мемориальном музее Холокоста. Его неустанный труд по установлению общемировых правовых норм в борьбе с геноцидом, военными преступлениями и преступлениями против человечности восхищает.

– Мне не нужна слава, мне не нужно наследие, мне не нужны деньги, я все бы отдал. Я пришел в этот мир бедняком, всю молодость прожил в бедности, а теперь возвращаю свой долг, – говорит он.

И Бен не знает покоя. Когда он собирался ехать в Лос-Анджелес для рекламной кампании документального фильма от Нетфликс, я спросила, не хочет ли он поменяться со мной местами:

– Ты отправляешься в солнечный Голливуд, а я сижу в дождливом Лондоне, – проворчала я.

Он как всегда весело рассмеялся и сказал, что сделал бы это не задумываясь.

– Как-то раз я участвовал в рекламном туре Музея Холокоста, – продолжил Бен. – Мы начали в Нью-Йорке, оттуда отправились в Вашингтон, Лос-Анджелес, Сан-Диего, а потом в Чикаго, где со мной случился обморок. Очнулся я уже в больничной палате, но сразу понял, что волноваться не о чем, потому что на стене той маленькой комнатки висело большое распятие, под которым красовалась надпись «Чикагское общество Воскресения». Следуя логике вещей, я предположил, что умер, а теперь меня воскресили. Я провел там две недели.

Но мысли о смерти не покидают его.

– Вряд ли я мог бы чувствовать себя лучше. Знаешь почему? Потому что я знаю, как бывает, – всякий раз отвечает он на мой вопрос.

В мире не осталось никого, кто видел бы то же, что видел Бен. И у последнего прокурора Нюрнбергского трибунала есть девиз для всех, кто хочет, чтобы здравый смысл восторжествовал над убийством: «Закон, не война». Он часто повторяет эту фразу. Потому-то его и прозвали «совесть мира», которая изо дня в день сражается за справедливость. Как говорит сын Бена Дональд, даже семейные обеды начинаются со слов: «Что вы сегодня сделали для человечества?»

– Я стараюсь не забывать, как мне повезло. – говорит Бен. – Я родился в бедной семье. Участвовал в больших сражениях и прошел через ужасы войны. Встретил чудесную женщину. Вырастил и дал образование четырем детям. И я чертовски здоров. О чем еще можно мечтать? Каждый раз, переступая порог своего дома, я благодарю Бога за ту жизнь, что он подарил мне.

Как редактор новостей, я каждый день сталкиваюсь с пугающими заголовками. Кажется, будто мир шаг за шагом приближается к неминуемой катастрофе. Волна национализма не ослабевает; лидеры так называемого свободного мира исповедуют односторонний подход, окружая себя советниками, которые неустанно бьют в барабаны войны; кровавые протесты захлестнули улицы городов от Бейрута до Гонконга и Парижа. Общество превратилось в поле битвы разгорающихся культурных войн, ведь подход «либо мы их, либо они нас» убивает сочувствие и стремление найти компромисс еще в зародыше. И все это происходит по мере того, как сложившиеся экономические системы порождают неравенство и коррупцию, а автократы натравливают меньшинства друг на друга и атакуют конституционные рамки и институты. Справедливость и великодушие – ценности и идеалы, которые прежде считались незыблемыми, сегодня подвергаются все большей опасности. Поэтому нам необходимо слышать голоса таких людей, как Бен.

Но порой я так глубоко погружаюсь во все эти проблемы, что я не успеваю или же попросту забываю позвонить другу, живущему в другом часовом поясе.

– Пропавшая Надя, – дразнит он меня, когда я наконец-то слышу его голос, – звонишь, чтобы проверить, помню ли я тебя?

Но Бен не сердится, потому что и сам постоянно смотрит новости. Он понимает, как высоки ставки, ведь, по его мнению, следующая война будет последней. Он вмешивается, если считает это уместным: когда США и Иран оказались на грани конфликта, Бен отправил письмо в редакцию «Нью-Йорк Таймс».

– Спектакль продолжается. Жизнь ничему их не научила, – говорит Бен.

Он выступает в школах и университетах, а еще разбирает целые горы писем от поклонников, любовных писем, как я их называю, которые приходят ему каждый день и на которые он иногда отвечает.

Циники постараются убедить вас, что обстоятельства рождения, раса, религия и конфессии разделяют людей; что беженцы представляют собой угрозу для процветания государства и его культуры. Все истории о лагерях мигрантов, незаконном пересечении Ла-Манша и центрах временного содержания способствуют дегуманизации неизвестного. Сами того не осознавая, мы присваиваем эти истории и теряем веру в то, что кто-то или же мы сами способны сиять и творить добро. Но у Бена есть то воображение, трудолюбие и гордость, которые я не смогла разглядеть в самой себе. У него мы можем научиться стойкости даже перед лицом тяжелейших невзгод. Мы можем осознать, что не важно, откуда мы и чем занимаемся, у нас друг с другом куда больше общего, чем мы думаем, и вместе мы сильнее.

Но успех не приходит в одночасье. Когда я падаю духом, Бен напоминает мне, что чудеса рукотворны. Ведь всего несколько десятилетий назад мы и представить себе не могли, что однажды рабство и колониальная политика останутся в прошлом, уступив место борьбе за права женщин и сексуальной революции, а человек оставит свой след на поверхности Луны!

Но едва ли оптимизм помог моему другу пережить боль утраты. Несколько месяцев назад скончалась его жена Гертруда. Они прожили вместе больше восьмидесяти лет. Он часто ее вспоминает и говорит о том, что сейчас ей бы было уже сто. Звук ее имени и его бесконечная любовь к ней – вот единственное, из-за чего он плачет. Но в слезах его скрыта радость, потому что Гертруда изо всех сил пыталась сделать этот мир лучше и помогала ближним. Они оба были иностранцами, которые стремились доказать свою значимость и упорно трудились, чтобы выбиться в люди.

На мой вопрос, какие три совета он дал бы молодому поколению, Бен тут же отвечает:

– Все очень просто. Первый: никогда не сдаваться. Второй: никогда не сдаваться. И третий: никогда не сдаваться.

И я следую его наставлениям.

Надя Комами

Глава первая

О мечтах:

Не бегите за толпой

Я родился в деревне, которой больше нет. Дело было в Трансильвании. Годом ранее на той же кровати родилась моя сестра. Она была венгеркой, а я по паспорту – румын. После Первой мировой войны часть Трансильвании отошла к Румынии, родине графа Дракулы. Но важно не то, что страны сменили друг друга, а то, как они относились к своим гражданам. Венгрия и Румыния были в равной степени антисемитскими, и родителям пришлось покинуть не только город, но и страны, или вернее – страны.

Вот так и началось мое путешествие: в беспросветной бедности. Я появился на свет в крестьянском доме, где не было ни воды, ни туалета, ни электричества. Один этаж и чердак. Воду носили за несколько кварталов из колодца, что располагался в центре деревни.

При первой же возможности мы сели на небольшой корабль и уплыли в Америку. В разгар зимы 1920-ого мы спали на открытой палубе. Путешествовали третьим классом, потому что четвертого не существует. Пока я дни напролет выл от голода, мой не знавший ни сна, ни отдыха отец испытывал сильнейшее искушение выбросить меня за борт, и только вмешательство дяди, который плыл с нами, спасло мне жизнь.

В порту Нью-Йорка нас встретила статуя Свободы, хотя сам я этого не помню, ведь мне и было-то всего девять месяцев. Работник иммиграционной службы на острове Эллис спросил у родителей, как меня зовут. Поскольку они не говорили по-английски, а офицер не знал ни слова на венгерском, румынском или идише, всё, кроме моего семейного положения, записали неверно. При рождении мне дали еврейское имя Беррел.

– Белла? – переспросил работник и склонился над колыбелькой, решив, что мне всего четыре месяца.

По чистой случайности на восемьдесят пятом году жизни я узнал, что проник на территорию США обманным путем: под видом четырехмесячной девочки.

И вот я в Америке. Первые дни, а может и недели, мы обретались в многолюдном помещении Общества помощи еврейским иммигрантам «ХИАС», которое предоставляло приезжим кров над головой. Когда спустя сорок лет я читал там лекцию, они были приятно удивлены, узнав, что именно в этом здании я провел свой первый день в Америке. Мой отец, одноглазый сапожник, искал работу, но усилия его были тщетными. Несмотря на проблемы со зрением, он хвастался, что может сшить пару ботинок из одного куска воловьей кожи. Протащил тяжеленные молотки, наковальни и прочие сапожные инструменты через всю Атлантику. Кто-то должен был предупредить его, что в Нью-Йорке нет ни коров, ни уж тем более желающих купить у трансильванского сапожника обувь ручной работы.

Бездомный, без гроша в кармане, он не владел английским и едва умел читать, а потому очень обрадовался, когда домовладелец-еврей предложил ему должность уборщика в многоквартирных домах на 56-ой улице, в районе, известном как Адская кухня. Нам разрешили жить в подвале одной из квартир. Первое пристанище в земле обетованной, и именно там мой разум впервые покинул кокон. Мне помнится, что квартира была как-то отгорожена от остального подвала. Рядом с большим и глубоким умывальником, который долгое время служил нам ванной, стояла дровяная печь. Раздобыв наконец-то оцинкованную ванну, мы установили ее в гостиной, ведрами натаскали горячей воды и устроили настоящий праздник. Окон в моей комнате не было, но стены, как и полагается подземелью, не просыхали. Иногда в другие части подвала забредали алкоголики и бродяги, они спасались от холода и спали, укрывшись газетами.

Не зря тот район называли Адской кухней. Там и правда был самый настоящий ад. Расположенный на западе Манхеттена, он был застроен домами без лифтов; этот Нью-Йорк остался в старых фильмах, где от многоквартирных зданий из коричневого кирпича столбом поднимается дым, а на углу улицы курят рабочие и участники преступных банд. Самый криминальный район страны, суровая школа жизни, где мне преподали важный урок: живи и не мешай жить другим.

Мы постоянно хотели есть. Родители были помолвлены еще до своего рождения и совсем не ладили друг с другом. Я был маленьким, но активным ребенком, которому на месте не сиделось. Я даже плакал с венгерским акцентом. На улицу нас с сестрой не выпускали – из-за «бродяг» там было небезопасно. Свежим воздухом мы дышали, сидя на верхней ступеньке нашего подвала, на уровне тротуара. Но когда мама уходила готовить ужин, я мчался навстречу приключениям. Приезжим я себя никогда не ощущал. Я был американцем. О том, что я еврей, мне, конечно, рассказали, но о том, что я румын или венгр – нет. Дети всегда понимают друг друга, и языковой барьер им не помеха. Я плохо говорил по-английски, жестикулировал и обходился небольшим количеством слов, но в конце концов нашел свое место.

Это свойственно всем детям. Они не видят расовых или религиозных различий со сверстниками и редко обижаются из-за своего положения, пока кто-нибудь не укажет им на него, ведь другой жизни они и не знают. Еще важнее то, что чувство единения, радости, свободы и независимости заменяет им стремление обладать материальными благами и возможностями, о существовании которых в силу возраста они еще даже не подозревают. И это состояние души нам следует сохранять до конца наших дней.

По большей части в Адской кухне селились выходцы из Италии и Ирландии, а их отпрыски, похоже, считали своим долгом колотить друг друга и играть в кости на тротуарах. Я был что-то вроде талисмана для обеих сторон. В те времена не было ни телевизоров, ни компьютерных игр или мобильных телефонов, и мы развлекались тем, что болтались на крыльце в поисках неприятностей.

В округе постоянно вспыхивали потасовки, и преступность казалась нормой жизни. Мой криминальный опыт ограничился кражей картошки из продуктового магазина и ролью дозорного, пока приятели занимались чем-то сомнительным. Если стайка ребят преклоняла на тротуаре колени, будьте уверены, молитвами там и не пахло. Они играли в кости. Деньги кидали в общий котел, а я стерег их от грабителей и полицейских. Стоял на углу, а как только на горизонте появлялись служители правопорядка, кричал: «Бежим! Бежим!». Был у нас один полицейский-ирландец, который всегда сперва гонялся за детьми, и только потом возвращался, чтобы забрать себе их деньги. Я быстро смекнул, что мы оба можем остаться в выигрыше, ведь пока он не вернулся, никто не мешает мне положить несколько монет к себе в карман. Но я всегда что-нибудь ему оставлял. Можете считать это справедливостью пятилетнего мальчишки.

Я не думал, хорошо это или плохо, просто жил одним днем. Но жил своим умом. Рано или поздно наступает момент, когда можно рассчитывать только на себя. Как-то раз я увидел на 8-ой авеню мальчишек-газетчиков и тоже решил немного подзаработать. Забрал из подвала пачки старых газет и зашагал по улице с громким криком: «ГАЗЕТЫ! ПОКУПАЙТЕ ГАЗЕТЫ!» Я продавал их по два цента и все шло неплохо, пока один господин не взглянул на дату. Как только он понял, что «свежая газета» совсем не свежая, он отвел меня к отцу, который сперва хорошенько отругал своего горе-коммерсанта, а потом спросил:

– Где деньги?

Но не все решают деньги. Когда начинающий художник искал для обложки известного журнала маленькую девочку-модель, мои длинные, подстриженные мамой под горшок светлые волосы и блузка старшей сестры сделали свое дело, и художник остановил свой выбор на мне. Гонорар составил два с половиной доллара, но это ничто в сравнении с тем, что хорошенькие модели в студии считали меня невероятно милым и наперебой одаривали поцелуями и объятиями.

И без больших денег можно многого добиться. Я, например, водил взаимовыгодную дружбу с чистильщиком обуви по имени Тони и всегда останавливался у его кабинки, зажатой между высотными домами на 56-ой улице, чтобы пожелать ему доброго утра. Я пытался говорить с итальянским акцентом, а он дарил мне ириски в знак нашей дружбы. Если я приходил домой поздно – отдавал конфету маме, чтобы она не сердилась. И с тех пор всякий раз, когда я пытался ее задобрить, она говорила:

– Ну вот, опять Бенни со своими ирисками.

К тому времени отец, известный всей округе как уборщик Джо, заделался бутлегером, что для Адской кухни было обычным делом. Пока производство, продажа и употребление алкогольных напитков преследовалось по закону, у нас в подвале отец установил самогонный аппарат и гнал виски из картофельного пюре. Он наливал не только гостям, но и полицейским, которые специально забегали освежиться, а самые честные из них даже оставляли на столе пару долларов. Я знал, что дело нечисто, поэтому начал открыто говорить о новом предприятии отца и его дружбе с полицией. Пожалуй, это была моя первая победа над организованной преступностью, потому что самогонный аппарат вскоре испарился.

Атмосфера, в которой я вырос, внушила мне желание бороться с преступностью. Няни у нас не было, поэтому родители отводили меня в кинотеатр на 9-ой авеню, платили десять центов за вход и оставляли там на несколько часов. Фильмы разнообразием не отличались: ковбои всегда носили отличные шляпы, а индейцы – перья, и парни в красивых шляпах побеждали и убивали парней с перьями. Но «Ангелы с грязными лицами» с Джеймсом Кэгни в главной роли остались со мной навсегда.

В молодости герой Кэгни с другом пытались ограбить вагон поезда. Друг сбежал и подался в священники, а Кэгни был схвачен полицией, отправлен в исправительную школу и спустя несколько лет стал главарем банды. В конце концов он совершает убийство и друг-священник говорит ему:

– Ты пример для них, скажи, что это путь в никуда.

А когда Кэгни подводят к электрическому стулу, он начинает кричать и умоляет о пощаде:

– Я не хочу идти, не хочу умирать!

Но его все равно казнят. Оставшиеся члены банды читают в газете о том, как их главарь струсил перед лицом смерти. А зрителю остается только гадать, сделал ли он это ради друга или и правда раскаялся.

Я много думал об этом фильме и часто спрашивал себя, почему один стал законопослушным священником, а другой – убийцей. В чем причина? Всю жизнь я искал ответ на этот вопрос. Должно быть, вы слышали о дискуссии между сторонниками социо– и биогенецизма. Они пытаются понять, является ли поведение индивида наследственным (результатом генетики) или же приобретенным (сформировавшимся под влиянием внешних обстоятельств). Я считаю, что на нас влияет множество самых разных факторов, будь то люди, которые нас окружают, возможности, которыми мы обладаем, а также вера в себя и решительность.

В детстве я усвоил первые уроки выживания. Но еще я узнал, что люди делятся на две категории: мошенники и честные. Мошенником мне быть не хотелось. Слишком уж хлопотно. Нужно убегать от полиции, сидеть в тюрьме, участвовать в драках. Я рано понял, что преступления того не стоят.

В мире еще полно мест, которые напоминают район моего детства, возможно, некоторые из вас и сами в таком выросли. Но откуда бы вы ни были, помните, что при желании можете все изменить. Я живой пример тому, что вы не обязаны следовать за толпой. В Америке, как и во многих других странах, разрыв между бедными и богатыми огромен. Согласно последним исследованиям, 77 % выпускников бакалавриата выросли в семьях с высокими доходами. Без поддержки системы идти против враждебного вам течения трудно, но возможно. Во все времена люди шли напролом и достигали успеха. Если удалось им, то и вы сможете. Да черт возьми, даже если кому-то не удалось, то почему вы не можете прийти к цели первым?

Мои родители и еще 12 миллионов эмигрантов прибыли в Америку через остров Эллис; они преодолели тысячи километров и не зная языка оказались в этой стране без друзей, без денег, без крыши над головой и без работы. Наверное, делать решительный шаг проще, если ничем не рискуешь, но суть не в этом. Вот первый и главный урок. Если у вас есть мечта, будь то получить повышение, основать благотворительный фонд, похудеть, найти новую работу или подняться на гору, то пусть препятствия или мысль о том, что никто из ваших сверстников не дерзнул совершить подобное, вас не остановят. Человек ходил по Луне. С верой и целеустремленностью можно достичь всего.

Глава вторая

Об образовании:

Учитесь везде и всегда

В шесть лет меня попытались устроить в государственную школу на Манхеттене, но учителя, сославшись на мой необычайно маленький рост и тот факт, что я говорю только на идише, сказали отцу прийти через год. Однако через год история повторилась. Поэтому в бруклинскую школу я пошел, когда мне уже исполнилось восемь, но приобретенные в ней знания ограничились искусством незаметно снимать пуговицы с лацканов соседа.

Я поздно начал учиться и много пропустил. Из первого класса меня перевели сразу в третий, из третьего в пятый. Жил я то с мамой, то с папой, поэтому часто переходил из одной школы в другую. После десяти лет безбожной злобы и вражды родители наконец-то решили развестись и, создав новые семьи, жили долго и счастливо. Важно понять, за что стоит бороться, а за что – нет, и порой лучше просто оставить совсем безнадежное дело.

После развода мама и папа переезжали так часто, как только могли. В те времена владельцы пустующих домов по закону предоставляли новым жильцам месячную рецессию. Пользуясь этим, родители въезжали и съезжали, не дожидаясь конца месяца. Поэтому я часто менял школы и не успевал завести там друзей. Я любил читать, и мой библиотечный билет выглядел довольно потрепанным. Из-за роста заниматься популярными в те годы баскетболом, футболом и даже волейболом я не мог. В бойскауты не пошел, потому что мама считала их военной организацией. Почти всю юность я был одиночкой. Друзья необходимы, но не менее важно научиться жить в мире собой, и я думаю, что опыт одиночества помог мне понять себя и научиться доверять своим суждениям.

Сразу же после развода мы с сестрой на время переехали к тете в Бруклин. Она брала меня с собой на Кони-Айленд, и я помню, как кричал, когда она окунала меня в беспокойные прибрежные воды. Однажды в воскресенье на пляже яблоку было негде упасть. Тетя посадила меня на полотенце и сказала, что скоро вернется. Я дал ей достаточно времени, кажется, около четырех минут, а потом начал отчаянно искать ее, пока меня самого не перехватил полицейский. С присущей мне честностью я сказал им, что тетя потерялась. Он отвел меня в полицейский участок, надел на голову фуражку, и тут громкоговоритель взорвался объявлением: «Тетя Фанни, тетя Фанни, Вас ищет маленький Бенни. Фанни, пожалуйста, объявитесь». Когда же тетя нашлась, то первым делом, вместо того чтобы прыгать от радости, залепила мне пощечину. Люди бывают ужасно неблагодарными.

Я был эдаким всезнайкой, пусть даже и не самым умным, но за словом в карман не лез. Когда мне было десять или около того, на уроке лексики в школе нам попалось слово «антилопа». Я произнес его как «антиопа».

– Нет, ан-ти-ло-па, – повторил учитель.

– Антипопа?! – выпалил я и покатился по полу от смеха.

В восьмом классе мне предложили роль в выпускной пьесе. Речь в ней шла о могущественном, но ворчливом короле, который постоянно жаловался на свою судьбу. Доктора пришли к выводу, что исцелится он только тогда, когда наденет рубашку счастливого человека. Стража обыскала все королевство, но не нашла ни одного подданного, чья душа не омрачилась бы печалью.

Но как-то раз они бродили по лугам и услышали, как молодой пастух (то есть я) наигрывает на флейте веселую мелодию. Когда же они спросили мальчика, счастлив ли он, тот озадаченно ответил, что каждый день находит повод для радости.

– Ты немедленно должен отдать нам свою рубашку, чтобы спасти жизнь нашему господину, – сказали стражники.

– Но у меня и рубашки-то нет, – ответил мальчик.

Когда гонцы, опасаясь королевского гнева, доложили правителю, что у единственного счастливого жителя его страны нет даже рубашки, король громко захохотал.

С тех пор я старался жить, как тот веселый пастух. Материальные блага – это не залог счастья. И моя жизнь тому пример. Мне довелось стать свидетелем поистине ужасных событий, но ни одно из них не сокрушило мой оптимизм и чувство благодарности.

Истинное же счастье зависит от самореализации, которую каждый из нас представляет по-своему. Кто-то может стремиться к великой цели, например спасти мир. А кто-то стать добрее к окружающим. Цель может быть совсем крошечной, например, прогуляться, сделать домашнее задание или забрать одежду из химчистки, но каждый день вы будете достигать желаемого.

Главная помеха на пути к самореализации – сравнение. Глаза лошадей закрыты шорами – так они не видят, что происходит по сторонам и сохраняют спокойствие. Нам стоит взять этот прием на вооружение. Не позволяйте успехам окружающих мешать вам наслаждаться своими достижениями и всегда помните, что радость ближнего не затмевает вашу собственную.

Ищите маленькие радости во всем, что вас окружает, и это послужит хорошей опорой, как масло, которое подливают в огонь, чтобы он не погас. Говорите себе, что счастье не в том, чтобы довольствоваться малым, а в том, чтобы стремиться к далеким и несбыточным целям: найти работу мечты, дом мечты или встретить любовь всей своей жизни. Чтобы найти радость, нужно смотреть по сторонам. Счастье вам ничем не обязано. Это не человек или система, на которую можно злиться и обижаться. Это эмоция, и только вы в ответе за нее. Вы сами выбираете, в чем искать радость. Какое счастье, что небо голубое, как приятно плотно пообедать, свернуться калачиком в кровати и переждать, пока за окном льет как из ведра, или выпить чашечку отличного кофе. Мало найти счастье, его еще нужно прочувствовать.

У меня занятный склад ума. Я все запоминаю с первого раза. В восьмом классе, когда я жил с матерью и отчимом в Бронксе, миссис Коннели сообщила, что директор хочет встретиться с моими родителями. Я не мог понять, что натворил. На встрече миссис Коннели сказала, что я необычный ребенок, и хотя мама уже о чем-то таком догадывалась, услышав, что учительница советует перевести меня в особую школу, причем не для малолетних преступников, а для «одаренных детей», она чуть не потеряла дар речи. Мы тогда ничего не поняли, потому что не привыкли к подаркам.

Миссис Коннели рассказала, что в Нью-Йорке есть уникальная школа имени Таузенда Харриса[4], успешно закончив которую можно без дополнительных экзаменов поступить в Городской колледж Нью-Йорка. Никто из наших знакомых в колледже не учился, среди эмигрантов высшим достижением считалось окончить среднюю школу. Но я загорелся идеей. Передо мной открылись новые возможности.

В школе Таузенд Харрис преподавали профессора колледжа, а программа была рассчитана на студентов. Я понял очень важную вещь: учиться необходимо. Но я в этом деле был новичком, а потому оглянуться не успел, как завалил французский и алгебру. Правда, французским я заинтересовался чуть позднее, когда влюбился в прекрасную актрису по имени Даниэль Дарье[5]. Она была похожа на Ингрид Бергман, а фильмы с ее участием крутили в ближайшем кинотеатре. За ней еще ухаживал Шарль Буайе[6]. Я успевал любоваться ею и следить за английскими субтитрами. Отличный способ обучения: стоило мне начать копировать произношение Шарля Буайе, как я стал лучше понимать, что говорит о битве на Марне[7] мой учитель по французскому. Спустя годы я стал ценным переводчиком, а после войны даже сопровождал Рене Кассена, нобелевского лауреата и одного из авторов Всеобщей декларации прав человека, во время его тура по США. И все из-за любви к той француженке. Но она была красоткой.

Это урок для всех нас: учиться нужно везде и всегда. Не упускайте такую возможность, когда смотрите фильм, читаете книгу, идете по улице или разговариваете с кем-нибудь. Любое занятие открывает путь к новому знанию, и неизвестно, в какой момент оно вам пригодится.

В старшей школе денег на обед у меня не было, но я придумал, как подзаработать: купил перфокарту с сотней отверстий, в каждое из них засунул по свернутой бумажке и предлагал ребятам испытать удачу за символическую плату в один цент. Тот, кому попадался билет с надписью «приз» или «удача», выигрывал от одного до десяти центов. Мои друзья из Адской кухни гордились бы, узнав, какую аферу я проворачиваю. Вот только уборщик жаловался, что весь пол в туалете усеян какими-то бумажками. В конце концов меня вызвали к декану. Мистер Честни, тиран по призванию, угрожая исключением, потребовал встречи с моим отцом. К тому моменту я не видел папу уже год, но сразу же позвонил ему и стал умолять о помощи, ведь иначе перспективы открывались нерадостные.

– Исключить? А это как? – спросил он.

Я объяснил, что это похоже на расстрел:

– За что?

Я сказал, что пытался заработать деньги на еду.

– И за это тебя хотят расстрелять?

Вот так отцу пришлось выслушать лекцию об азартных играх, отцовском воспитании, о том, что это мой последний шанс и Боже, благослови Америку! Папа растерялся, но неукоснительно следовал моему совету и молча кивал.

Но мистер Честни, этот строгий блюститель порядка, не проникся ко мне симпатией. Спустя некоторое время он снова вызвал меня и отчитал за прогулы физкультуры. В ответ он услышал, что в акробатике мне нет равных, а по канату я взбираюсь быстрее обезьяны. К тому же без меня не обходится ни одна живая пирамида.

– Меня знают все учителя физкультуры. А уроки я не посещаю, потому что они накладываются на мой обед, – объяснил я.

Но этот бюрократ поставил мне ультиматум:

– Если не будешь посещать уроки по расписанию, то не видать тебе колледжа как своих ушей.

Я решил, что это уже слишком, и, не желая смириться с такой ерундой, на другой день отправился в Городской колледж Нью-Йорка и попросил встречи с деканом приемной комиссии. Им оказался веселый ирландец. Он спросил:

– Как Вас зовут, юноша?

Я сказал, что меня зовут Ференц.

– Что ж, Терренс, чем я могу тебе помочь? – продолжил он, положив руку мне на плечо.

Я спросил, можно ли поступить в Городской колледж, закончив Таузенд Харрис без отметки по физкультуре.

– Терренс, мальчик мой, ну что за вопрос? Разумеется, мы будем рады принять тебя.

Я поблагодарил его и поспешил удалиться прежде, чем он поймет, что я не ирландец.

Я вернулся к мистеру Честни и заявил:

– Сэр, вы обманули меня!

Он пришел в ярость и сказал, что я могу забыть об аттестате. Вот так и получилось, что в Городской колледж меня приняли без диплома о школьном образовании. Однако мораль этой истории заключается вовсе не в том, что не стоит злить людей, в чьих руках находится ваше будущее, а в том, что не стоит принимать на веру все, что говорит человек, даже если он наделен властью. Величайшие гении отвоевали себе это звание, потому что ставили под сомнение гений предшественников. Я часто слышу выражение «мысли нестандартно», но это слишком сложно. На самом же деле достаточно просто мыслить, вот и весь секрет.

В Городском колледже Нью-Йорка – «Гарварде для бедных», проводили открытый набор, и многие студенты были выходцами из семей эмигрантов. Колледж был возможностью приобщиться к американской мечте, без какого-либо шанса на развлечения, у нас даже футбольной команды не было.

Моей специальностью были социология и общественные науки. С ужасом вспоминая то, что происходило в Адской кухне, я хотел как можно скорее начать работу по предупреждению подростковой преступности. Я прилежно учился, только если меня интересовал сам предмет. На занятии по биологии отказался препарировать лягушку, поэтому пришлось перевестись на ботанику, которая показалась мне совершенно бесполезным занятием. Я чуть не завалил экзамены. Насколько помню, виной всему была латынь.

По философии нам задали читать эссе Олдоса Хаксли «Цели и средства». Именно благодаря таким работам я понял, что законные цели можно достичь только законными средствами, и заработал свою пятерку.

Я получил высший бал по всем общественным наукам. Когда на экзамене по криминологии нас попросили решить проблему школьных прогулов, в глубине души я знал, что дети не ходят на занятия, потому что им там скучно. Меня отправили на неоплачиваемую стажировку в качестве консультанта в исправительную школу Доббс-Ферри под названием «Детская деревня». Это была классическая современная тюрьма для несовершеннолетних. Туда попадали все юные головорезы, которые не могли дойти до школы, не совершив какое-нибудь преступление. Я должен был следить за детьми, большая часть из которых росли в той же среде, что и я: разведенные родители, плохой район; и это отвечало моему желанию выяснить, почему одни люди становятся преступниками, а другие – нет. (Дилемма Джеймса Кэгни). К тому же я смог ненадолго уехать из душного города.

Еще я помогал ребятам строить бассейн и учил их плавать. К нависавшему над водой дереву они прикрепили небольшой самодельный трамплин, и даже те из них, кто плавать не умел, прыгали в воду, чтобы показать, какие они смелые. А иногда они пытались утопить того, кто им не нравился, тогда мне приходилось прыгать в бассейн и бить их по глазам, чтобы они отпустили жертву.

Кто-то из них отбывал наказание за ограбление, а кто-то – за убийство. Всякий раз, возвращаясь из Бронкса, я привозил им конфеты, которые прятал под подушкой, чтобы раздать в нужный момент. Но из раза в раз они исчезали раньше, чем этот момент наступал. И тогда я решил устроить для вора ловушку. Я привез целую коробку мятных леденцов, и виновный тут же заглотил наживку. Построив всех в шеренгу, я стал принюхиваться и мгновенно уловил мятный запах. Детям я сказал:

– Он – ваш, совершите правосудие, – и вышел из комнаты.

Виновник был избит, но преступление больше не повторялось. Мир и справедливость идут рука об руку.

Недавно я получил очень интересный документ – мой школьный диплом из Таузенд Харрис. А ведь прошло уже 80 лет.

В письме директора школы говорилось:

«Дорогой мистер Ференц, сегодня 15 октября 2019 года. Пересмотрев школьные записи по просьбе вашего сына Дональда, я с радостью вручаю Вам диплом школы Таузенд Харрис. Это означает, что вы закончили обучение и выполнили все требования нашей средней школы. Поздравляю Вас с этим достижением и желаю всего самого наилучшего».

В ответ я написал:

«Я безмерно рад получить диплом об окончании школы. Я терпеливо ждал этот документ 82 года.

С огромным удовольствием я повешу его на стену прямо под докторской степенью юридического факультета Гарварда от 1943 года. Судя по всему, учеба дается мне с трудом».

Три напутствия: терпение – это добродетель, хорошее случается с теми, кто ждет, и, несмотря на обиды и разочарования, смейтесь при любой удобной возможности.

Если бы не учеба, моя жизнь сложилась бы совсем иначе. Я стал бы уборщиком, как отец, или попал бы в исправительную школу. Городской колледж был колледжем для бедняков. Передо мной открылся путь к лучшей жизни. Именно там я осознал ценность образования. Мы можем и должны учиться везде, где только можем, но не стоит недооценивать те двери, которые открывает перед нами диплом университета. Я много трудился и был смышлёным ребенком, но мне крупно повезло, что в этом мире существуют школа Таузенд Харрис и Городской колледж Нью-Йорка. А потому не забывайте, что удачу и преимущества нужно ценить, ведь они даруются не всем. Вопрос лишь в том, как вы распорядитесь этим богатством.

Глава третья

Об обстоятельствах:

Добейтесь всего своими силами

Однажды мой дядя сказал:

– Бенни станет либо хорошим жуликом, либо хорошим адвокатом.

Как я уже говорил, к криминалу душа у меня не лежала, поэтому оставался единственный путь.

Я не имел ни малейшего представления о том, какой юридический факультет готовит лучших специалистов, но хотел поступить именно туда, потому что при росте в метр пятьдесят частенько подвергался нападкам со стороны более высоких сверстников. Мне казалось, что единственная возможность конкурировать с ними – стать лучше них. И слабость можно обратить в силу, если использовать ее себе на пользу. Не стоит жаловаться на неприятности, ведь слезами делу не поможешь, а стало быть, это просто бессмысленная трата времени, да и к тому же в спокойном плавании моряком не станешь.

Я не знал, чем подготовка юристов в Бруклине отличается от подготовки юристов в Китае. Мне сказали, что лучше Гарварда и придумать ничего нельзя, поэтому я подал документы, и неизвестно почему, но меня приняли. Мне тогда было около двадцати лет. Я понятия не имел, чем все может обернуться. Помню вводную лекцию декана. Он сказал:

– Взгляните на соседа справа, а теперь на соседа слева. К концу семестра одного из вас троих здесь уже не будет.

Судя по всему, мы были на испытательном сроке, и те студенты, которые по результатам первого семестра оказывались в последней трети рейтинга, исключалась автоматически. Эта новость повергла нас в шок. Я очень боялся, что у меня ничего не получится, но все произошло с точностью до наоборот. После первого же экзамена по уголовному праву я получил стипендию на весь период обучения.

Первое, что я усвоил в стенах Гарварда, была сила страха. Профессор Эдвард Уоррен, также известный как «бык Уоррен», преподавал нам имущественное право и, судя по всему, черпал вдохновение у испанских инквизиторов. Ему ничего не стоило прямо посреди занятия криком огласить оценки и без того трясущихся студентов. А однажды он подозвал одного из них к себе и дал ему цент, посоветовав позвонить родителям и сказать, что они только зря тратят деньги, потому что диплом юриста ему не светит. Но вы сами наделяете страх разрушительной силой. Он помогает нам выживать, а в случае работы или учебы – достичь желаемого результата. Ведь страх означает, что вам есть что терять, и это не плохо. Вам есть за что бороться. Так сосредоточьтесь на этом и направьте страх в русло продуктивности, эффективности, смелости или скорости, в зависимости от того, чего требует положение.

Уоррен объяснил мне, в чем разница между движимым и недвижимым имуществом, и научил не опаздывать. Прийти вовремя, а еще лучше заранее – это легкий успех, который придает уверенности в любой ситуации. Если не будете тратить впустую чужое время, то избавите себя от лишней неприязни в ваш адрес. Будьте пунктуальными: легкость победы не умаляет ее ценности.

Лон Фуллер, профессор договорного права, объяснил мне, что понимание точки зрения оппонента – поистине бесценный навык. С его помощью юрист предугадывает доводы противника и побеждает в споре, однако это умение часто приходит на помощь и в обычной жизни. Только понимая ход мысли другого человека, можно договориться с ним, а иногда и переубедить. Если вы с кем-то поссорились, постарайтесь встать на место вашего обидчика: через что ему пришлось пройти, каково его положение сейчас, какие люди его окружают и что сподвигло его поступить так, а не иначе. Даже если он не ответит вам тем же, вы успокоитесь, что само по себе неплохо. Годами накопленный гнев еще никому не принес пользу.

Противоположность ненависти – это попытка с помощью сострадания, компромисса и мужества изменить те взгляды окружающих, с которыми вы не согласны. Начинать нужно с азов. Когда малыш Джонни играет в бейсбол с малышом Томми и Джонни что-то не нравится, вы учите его не бить Томми битой, а разрешить вопрос мирно, поговорить с ним.

Захария Чафи, профессор этики, учил нас, что каждый заслуживает к себе справедливого отношения. Не только земляки или соседи, которые выглядят и говорят, как вы, и не только законопослушные граждане – он говорил обо всех без исключения. Лишь 1 % ДНК отличает вас от остальных живущих на земле людей, и неважно, как они выглядят, откуда родом они или их предки, на каком языке говорят, во что верят, преступники они, злые или психопаты. Что бы ни случилось, нормы для всех нас одни, и особенно, если речь заходит о справедливости, которая должна венчать собой цивилизацию и оберегать человечество. Казалось бы, в двадцать первом все должны это понимать, но положение в мире говорит об обратном. В обычной жизни так нужно относиться и к прохожему, который вам не нравится, двоюродному брату, с которым вы рассорились, и вашему подчиненному в офисе. Оксфордский словарь определяет слово «справедливо» как «правильно и честно с моральной точки зрения». Спросите себя, так ли вы относитесь к окружающим, и, если понадобится, внесите необходимые изменения. Злые люди тоже могут жить припеваючи, но, по моему скромному мнению, это отнюдь не то же самое.

Но настоящим ученым мужем из всех преподавателей был Роско Паунд (который, вы не поверите, начинал карьеру как ботаник!). Он открыл мне глаза на юриспруденцию и историко-философские основы различных правовых школ. Думаю, что вы не расстроитесь, если я не стану вдаваться в подробности, иначе мой труд займет несколько томов.

Профессора вселили в меня уверенность, что если я буду очень стараться, то смогу сравниться с лучшими из лучших. Ибо еще одним важным уроком, который я усвоил в стенах Гарварда, стало то, что люди делятся на классы.

Меня окружали дети богачей. Они вставали с места, когда задавали вопросы профессору, носили клетчатые носки и коричневые мокасины, состояли в различных братствах, пили коктейли и казались мне пришельцами из другого мира. Гарвард стал для меня испытанием и открыл новые возможности в жизни. Пока остальные студенты проводили выходные, катаясь на лодке по реке Чарльз, я обретался на чердаке, который делил с другим еврейским юношей из Городского колледжа, ведь платить восемь долларов в неделю за аренду в одиночку было мне не по карману.

На том чердаке стоял маленький письменный стол, над которым висела единственная лампочка. Из окна я видел, как развлекаются другие студенты, один из них сутки напролет полировал свой шикарный красный кабриолет, припаркованный на заднем дворе соседнего дома. Я смотрел и думал: «Интересно, он понимает, как ему повезло». Если я хотел съездить домой на праздники, то мне приходилось добираться автостопом.

У меня с ними не было ничего общего. Я не участвовал в коллективных мероприятиях: не ездил с ними в Бостон на бурлеск-шоу и не ходил на свидания с девчонками. Я сказал себе: «Бен, ты просто потеряешь там время». Я либо учился, либо пытался заработать на хлеб. Я поставил перед собой цель стараться изо всех сил.

Почему? Да денег не было. Мои родители книг не читали. Никто из наших знакомых не заканчивал колледж, это был совершенно иной мир. Я знал, что мне нужно много работать, чтобы удержать то, чего достиг, ведь у меня нет богатого папы, который в случае чего внес бы за меня залог или купил бы мне красивую машину. Я учусь на лучшем юридическом факультете в мире, судьба подарила мне шанс добиться всего самому. Я думал: «Парень, если ты сейчас не постараешься как следует, то будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь». Я хотел выделяться благодаря знаниям, а не богатству. Вот что подталкивало меня вперед.

Некоторым людям важно знать, что их падение застраховано крепкой сеткой. В этом есть смысл. Если вы знаете, что в случае увольнения в худшем случае потеряете сбережения или переедете обратно к родителям, то чувствуете себя свободнее, не боитесь рисковать и совершать ошибки. Но как человек, не обладавший в юности подобной страховочной сеткой, я вижу плюсы в том, чтобы на время забывать о ее существовании. Представьте, что вы взбираетесь на гору, внизу торчат груды острых камней, а впереди ждет вершина мира, тогда волей-неволей вам приходится найти в себе силы и смелость, чтобы продолжить восхождение. Когда под вами натянута страховочная сетка, легко облениться. Стремясь заполучить желаемое, вы острее чувствуете голод и становитесь более целеустремленными, творческими и страстными.

Во время учебы я очень беспокоился о деньгах. Покинув дом, я занял у матери 500$, но все они ушли на аренду жилья. По воскресеньям в отеле напротив моей юридической школы устраивали шведский стол, и за 50 центов я наедался на несколько дней вперед. Но чтобы не умереть с голоду до следующего воскресенья, я устроился помощником официанта в столовую соседнего теологического факультета. Протирал столы, а в обмен меня бесплатно кормили тем, что осталось за день. Спустя годы, в 2016-ом, с благодарностью в сердце я вновь посетил этот факультет и встретился с его новым деканом. Мы долго и обстоятельно обсудили мое стремление к миру во всем мире, и в конце концов стали союзниками. Тогда я сказал:

– Я хотел бы заплатить за обеды.

И дал ему конверт, попросив никому об этом не рассказывать. Внутри лежал чек на 50 000 долларов. Я рассказал вам об этом по двум причинам. Во-первых: это трогательная история. И во-вторых: я верю в то, что долги нужно возвращать. Если кто-то помог вам, помогите им, когда представится возможность: в таких вопросах не существует срока давности, и вовсе не обязательно возвращать долги деньгами. Благодарность и внутренний рост идут рука об руку.

За три года, проведенных в Гарварде, Библиотека юридического факультета стала для меня настоящим раем. Ведь именно там я нашел замечательные книги и мудрость в решениях таких выдающихся судей, как Бенджамин Натан Кардозо[8], Лёрнед Хэнд[9] и Оливер Вендел Холмс[10]. Много лет спустя я повесил их фотографии над столом в своей первой адвокатской конторе. Когда же один из приглашенных судей заметил, что эти столпы правосудия смотрят на меня сверху вниз, я ответил, что на самом деле, это я смотрю на них снизу вверх. Не бойтесь чужого величия – вдохновляйтесь им.

В Гарварде я иногда подрабатывал репетитором. Но потом услышал о правительственной программе, участникам которой, при условии, что они работают на профессоров, давали стипендию. Сначала я обратился к Паунду, но он мне отказал. Тогда я пошел к другому профессору, Шелдону Глюку. Он был единственным преподавателем по криминологии, а я как раз хотел работать в этой сфере. Первым делом он спросил, во сколько это ему обойдется. Я же ответил, что ему это ничего не будет стоить, и он согласился.

Так я и стал его ассистентом. Глюк хотел написать книгу о зверствах немецкой агрессии, и моим первым заданием стало краткое изложение всех книг Библиотеки Гарвардского университета, в которых шла речь о военных преступлениях. Вероятно, это задание изменило мою жизнь. После войны, когда армейское командование обратилось к Глюку, который в те годы консультировал Пентагон, он посоветовал им связаться со мной, и меня взяли на работу.

Я и представить не мог, что окончу юридический факультет. Когда разразилась война, Джеймс Лэндис, наш декан, написал в военкомат письмо с просьбой дать мне отсрочку, чтобы я мог закончить семестр. Он сказал, что я подаю огромные надежды. По окончании семестра я отправил домой все книги и учебные материалы, потому что со дня на день ждал повестки. Но ее все не было. Тогда мама сказала:

– Бен, возвращайся к учебе, когда ты им понадобишься – тебя призовут.

Мысль о том, что я в любой момент могу оказаться на фронте, омрачила последние два года учебы. Тетради пестрели каракулями, потому что я не верил, что успею закончить университет. Я не посещал занятия по налогообложению, хоть они и были обязательными. Не покупал учебников, ведь они были толстыми и дорогими. И конечно же в итоге я провалился на экзаменах. Но несмотря на это смог разбогатеть благодаря познаниям в юриспруденции. С тех пор я пожертвовал Гарварду и Музею Холокоста миллионы долларов. Надеюсь, это поможет вам представить, чего можно добиться своими силами.

Глава четвертая

О жизни:

Верный путь прямым не бывает

О нападении Японии на США в бухте Перл-Харбор я услышал по радио, сидя за столом на чердаке. Гитлер уже захватил большую часть Европы и вместе с союзниками объявил Америке войну. Все мои знакомые готовы были пойти на фронт добровольцами. Я потратил немало времени, пытаясь попасть в нужный мне род войск. Флот я даже не рассматривал, потому что перспектива утонуть не вызывала у меня восторга, к тому же в морские пехотинцы меня бы не взяли из-за маленького роста. Поэтому я написал письмо в Военное министерство и, указав, что владею французским, венгерским, идишем, немецким и испанским, предложил себя в качестве будущего разведчика. Думал, если меня научат обращаться со взрывчаткой и перебросят в немецкий тыл во Франции, то я смогу подрывать железнодорожные пути и линии связи. Я уже представлял, как все организую: переоденусь монахиней и буду гладко бриться, ходить в облачении и всюду ездить на велосипеде. Но мне ответили, что в военной разведке могут служить только те, кто являются гражданами США на протяжении пятнадцати лет, а с тех пор как отец подал документы, прошло всего четырнадцать. Я попытал счастье с военно-воздушными силами, потому что уж там если тебя сбили, то шансов выжить мало, но они сказали, что с моим ростом я не дотянусь до педалей самолета. Тогда я решил стать штурманом, но мое чувство направления оставляло желать лучшего, и меня выпроводили со словами:

– Бен, если тебе прикажут бомбить Берлин, ты долетишь до Токио.

А десантники так и вовсе сказали, что меня унесет ветром.

Сразу же по окончании учебы я явился в военкомат Бронкса. Один из сотрудников рассказал мне, что и сам много лет назад учился в Йеле на юриста, но, когда разразилась Первая мировая, ушел на фронт, стал летчиком и потерял в бою ногу. В университет он так и не вернулся и сильно жалел об этом. Но, прочитав то самое письмо гарвардского декана с просьбой об отсрочке, твердо решил, что не позволит мне повторить его судьбу. Если бы не он, все могло сложиться иначе.

Благодаря работе на профессора Глюка, я многое знал о нацистской агрессии и планах по созданию концентрационных лагерей. Он входил в группу юристов из оккупированных стран, которые еще во время войны начали собирать доказательства нацистских преступлений. Но армия США, руководствуясь бесконечной мудростью, отправила меня на фронт в звании рядового зенитной артиллерии, о которой я совершенно ничего не знал.

Начало службы выдалось безрадостным. Меня назначили оператором в 115-й зенитный артдивизион, но ни оперировать, ни стрелять я так и не научился. Моим главным противником была не немецкая, а американская армия, где, как выяснилось, многое зависит от звания.

Меня посылали на самую грязную работу: я протирал унитазы, чистил вонючие выгребные ямы и драил кастрюли и сковородки. А пол приходилось подметать так часто, что к пятому разу я готов был использовать метлу совсем не по назначению. Подготовка проходила на базе Кэмп-Дэвис, в штате Северная Каролина, и всякий раз, когда я очень вежливо давал понять армейскому командованию, что считаю поручение бессмысленным, в ответ раздавался вопль:

– А кто просит тебя думать!?

На британском крейсере нас переправили в Англию, где генерал изложил суть задания: мы должны были перехватывать низколетящие самолеты противника, чтобы уберечь тех, кто высаживался на берег. Он сказал, что бояться нам нечего, ведь радары засекут любой приближающийся летательный аппарат, а когда самолет окажется в пределах досягаемости, дистанционное управление автоматически собьет его.

Но оказалось, что немцы уже знали, как работает наш радар. Более того, они выпускали в небо покрытых алюминиевой краской почтовых голубей, сбивая тем самым прицел, и орудия сходили с ума. Они стреляли во все стороны, а авиация противника бомбила нас почем зря. Много ли немецких самолетов сбили 90-миллиметровые пушки 115-ого зенитного артдивизиона? Не знаю. Но британских и американских – много. Я быстро понял, что не стоит верить всему, что говорит генерал. Очередное напоминание, что всем нам стоит думать своей головой.

На юге Англии, в местечке под названием Лэндс-Энд, наш батальон готовился к долгожданному немецкому вторжению, которое, впрочем, так и не состоялось. Вместо него я вспоминаю раннее утро 6 июня 1944 года – «День Д». Небо потемнело от самолетов, а корабли, томившиеся у британских берегов, наконец-то отплыли во Францию. Мы пересекли канал зигзагами, чтобы не наткнуться на немецкие подлодки, и высадились на нормандский берег в местечке под кодовым названием «Омаха-Бич». Спрыгнув с десантного корабля, я понял, что остальным солдатам вода доходит до колен, и только я один погрузился в нее по пояс. Небеса разверзлись проливным дождем. Какой-то британский солдат похлопал меня по плечу и сказал:

– Удачи. Берлин в той стороне.

Как только я взобрался на холм, где расположилась уцелевшая часть подразделения, мой приятель Пьянчуга Норт, сидевший в окопной яме с пулеметом пятидесятого калибра, тут же взял меня в оборот.

– Парень, как я рад тебя видеть, – сказал он и попросил на время сменить его.

Норт куда-то исчез, но вскоре вернулся с бутылкой кальвадоса, местным напитком, по вкусу напоминающим ракетное топливо. Внезапно Пьянчуга оцепенел и рухнул лицом в песок. Сперва я решил, что это дело рук снайпера. Но он не умер, он был мертвецки пьян. В разгар сражения. Не каждый наш поступок в тот день можно назвать героическим.

Я еще долго маршировал в составе 115-го зенитного артдивизиона. За три года службы пересек линии Мажино и Зигфрида, представлявшие собой огромные стены, которые воздвигли специально для таких, как я (Трампу следовало бы задуматься об эффективности подобных мер: меня те стены не остановили), затем я перешел через Рейн в районе городка Ремаген и принял участие в Бастонском сражении[11]. Я помню мгновенья счастья: ужин с французской семьей в годовщину подписания Люневильского мира[12], их песни и тосты за союзников. Но еще я помню, как не стало городка Сен-Ло. Мы контролировали воздушное пространство, но немцы продолжали удерживать этот важный стратегический узел. В тот день небо заволокло бесконечными черными волнами бомбардировщиков «летающая крепость», которые летели забрасывать город тяжелыми бомбами. На расстоянии в несколько километров землю трясло так, что я с трудом удерживался на ногах. Город был стерт с лица земли. Страшно представить, сколько мирных жителей так и осталось лежать под его обломками.

Опасности подстерегали повсюду, но я не чувствовал страха. Просто делал свое дело. Меня прозвали Бесстрашный Ференц. Не знаю, кто это придумал. Сам себя я героем не считаю, но защищаться научился еще в детстве. Если кто-то цеплялся ко мне, я просто бил обидчика между ног, а когда тот наклонялся от боли – заезжал ему по голове коленом. С ранних лет я знал, кто такие хулиганы. И редко кто из них рисковал попытать счастье второй раз. То же самое было и с войной. Не позволяйте обижать себя дважды. Защищайтесь.

Моим первым командиром был сукин сын из Техаса, который постоянно хвастался тем, что бьет жену. Будь у меня выбор убить его или Геринга, первым я застрелил бы сержанта. Он как-то спросил:

– Хочешь стать офицером? – забрал у меня уже одобренное заявление и выбросил в мусорное ведро. – Ты покинешь этот отряд только под крышкой гроба, солдат.

Эти слова подвели черту под моей службой в части, где, как мне казалось, всех объединяла одна единственная цель – сделать мою жизнь невыносимой. Против меня выступала армия США, однажды даже пригрозившая мне казнью за приготовление курицы. Уверен, вам будет интересно узнать, как это случилось. Французы были очень благодарны за освобождение из немецкой оккупации, они плакали, радовались и бежали за машинами, протягивая нам цветы, вино и яйца. Поскольку кормили нас малосъедобными консервами с тушенкой, настоящей отравой, мы были очень рады яйцам. Но вскоре на деревьях появились знаки: «Готовить поодиночке запрещено. Приказ командира». Полковнику не понравилось, что все кругом усеяно осколками скорлупы.

Я поверить не мог, что он запретит нам есть яйца, поэтому, воспользовавшись закрепленным в конституции правом на жизнь, свободу и стремление к счастью, я пригласил троих сослуживцев поужинать курицей. Но нам тут же было приказано явиться к полковнику. Он спросил меня, знаю ли я, чем чревато невыполнение приказа в условиях военного времени, и добавил, что продемонстрирует это остальным на моем примере. Я думал, этот сукин сын меня застрелит, и ответил:

– Сэр, на вашем месте я бы этого не делал. В вашем приказе сказано, что нельзя готовить поодиночке, чего я и не делал. Как минимум три свидетеля могут подтвердить, что готовила группа людей.

От моих слов этот патриот сперва покраснел, потом побелел, а потом посинел, и криком приказал мне убираться вон.

Через пару недель в батальон пришли наградные списки тех, кому вручили медаль за примерное поведение, примерно полторы тысячи фамилий. И из них только одна была вычеркнута красными чернилами – моя. Я пошел к капитану и спросил, чем заслужил такой позор. Он ответил:

– Помнишь тот случай с курицей? Полковник тоже помнит.

Мораль не в том, что враги не всегда носят разную униформу. Просто недоброжелателей везде хватает, и не всегда вы получите заслуженную награду. Забудьте и двигайтесь дальше – и не рассказывайте подобные истории спустя 80 лет. (Думаю, самое время признать, что некоторые уроки даются с трудом, но нужно научиться быть к себе снисходительным).

К тому времени, как мы подошли к границе Германии, появилось множество сообщений о зверствах нацистов. Рузвельт, Черчилль и Сталин выступили с совместным заявлением, в котором пообещали призвать нацистских лидеров к ответственности за военные преступления. Когда меня перевели в третью армию генерала Паттона, который получил приказ организовать отряд по расследованию нацистских преступлений, я удивился, но ничуть не расстроился. Мое имя ему переслали из Вашингтона. Подполковник, которому было поручено меня встретить, первым делом спросил:

– Капрал, ты знаешь, что такое военное преступление?

Пришло мое время! Жизнь – это петляющая дорога. Усеянная кочками, она извивается, бежит в гору и спускается в пропасть. И не важно, как сильно вы ненавидите ее изгибы, стоит вам добраться до места, откуда открывается прекрасный вид, как все злоключения будут разом позабыты.

Со временем мы выяснили, что нацисты, в нарушение всех законов войны, систематически убивали пилотов и уцелевших членов экипажей самолетов союзников, которые оказывались на территории, контролируемой немцами. Так появились дела убитых пилотов. Я прыгал в машину и ехал на место преступления, чтобы собрать улики. Невеселая работа. Тела сбрасывали в реки или глубокие ямы. Обычно пилоты уже были мертвы, раздеты, иногда удавалось обнаружить серийный номер на внутренней подкладке брюк. Приходилось их откапывать. Дело было зимой, земля промерзла, но я не решался копать киркой, потому что боялся проломить череп, а моих знаний не хватило бы для того, чтобы отличить такую рану от пулевого отверстия. Я обвязывал одну или обе лодыжки веревкой, прикреплял ее к джипу и медленно вытаскивал тело, в надежде, что удастся поднять хоть что-то. Чаще всего я был единственным американцем, а весь мой авторитет заключался в пистолете 45-го калибра. Позже я написал на бампере машины большими буквами «Immer allein», что значит «Всегда один».

Когда закончилась война, я пустился по следам самой крупной рыбы – Адольфа Гитлера. Предполагалось, что он спрятался в своей баварской резиденции, которую мы прозвали «Орлиным гнездом». В надежде, что улик будет много и в джип они не поместятся, я одолжил у капеллана прицеп. Но после работы нашей авиации и без того извилистая дорога к «Орлиному гнезду» была усеяна воронками от снарядов. Прицеп стал обузой, и я оставил его на обочине под охраной американского солдата. «Гнездо» занимала 101-ая воздушно-десантная дивизия, но Гитлера там не было. Я сразу же направился в архив, где сделал удивительное открытие: оказалось, солдаты 101-ой воздушно-десантной дивизии превратили второй ящик снизу в общественный туалет и довольно часто им пользовались. О чем бы ни говорилось в тех документах, я их не забрал. Мы получили сведения о том, что Гитлер покончил с собой в Берлине. Я до сих пор жалею, что не смог нанести фюреру внезапный визит. Когда я приехал к бункеру, русские уже вырыли большую яму, примерно три на четыре метра, в которую и сбросили его пепел.

По возвращении в мюнхенскую штаб-квартиру, мне предстояло объяснить капеллану, что случилось с его прицепом. Я сказал:

– Святой отец, я только что вернулся с задания.

Он спросил:

– Как все прошло?

Я ответил, что потерял винтовку, на что он сказал:

– Не тревожься за нее, сын мой.

Тогда я сказал, что потерял подарки, которые вез для остальных, и он добавил:

– И о них не тревожься, Бог простит тебя.

Тогда я признался:

– И ваш прицеп я тоже потерял.

Молчание.

Меня пытались отдать под трибунал за утрату госсобственности! Но документы об этом я, разумеется, не сохранил.

Глава пятая

О принципах:

Выбирайте добро

После начала масштабных бомбардировок союзников в штаб генерала Паттона начали поступать сообщения о том, что танковые батальоны встречают на дорогах людей, которые, судя по всему, ушли из какого-то трудового лагеря. В донесениях также говорилось, что одеты они в лохмотья, пижамы и выглядят истощенными. Это были узники освобожденных концлагерей.

Всего я посетил около десяти «фабрик смерти», в их числе были Бухенвальд, Маутхаузен, Флоссенбюрг и Эбензее. Картины бесчеловечности и смерти везде были одинаковы. Они до сих пор стоят у меня перед глазами, но описать их трудно. Такое не забывается. Полный хаос. Бой в самом разгаре. Земля усеяна телами: мертвые, раненые, брошенные, слабые, с умоляющими о чем-то глазами. Я видел груды костей и кожи, сваленные вперемежку, как дрова, я видел беспомощных скелетов с диареей, дизентерией, тифом, туберкулезом и пневмонией. Я видел, как люди, словно крысы, копошились в мусоре в поисках куска хлеба. Я видел крематории, в которых пепел сначала сгребали в кучу лопатами, а потом рассыпали по полям в качестве удобрения.

То были картины неописуемого ужаса. Я словно заглянул в ад. И мне пришлось изобрести особый подход. Я делал вид, что ничего не произошло. В обычной жизни я был человеком рациональным, но здесь мне все время приходилось повторять себе: «Этого нет, этого нет, этого нет». Я притворялся, что участвую в каком-то неведомом спектакле. А что еще оставалось? Не мог же я сесть и с криком начать рвать на себе волосы или схватить первого попавшегося немца и молотком размозжить ему голову. Некоторые вещи наш мозг воспринять не способен, и в такие минуты нужно полностью ему довериться, ведь он лучше знает, как нас защитить. Скорбящие люди часто рассказывают, что среди дня их клонит в сон. Если мозг не может справиться с болью, то он будет отключаться чаще обычного. Поэтому для того, чтобы пережить окружавший меня ужас, пришлось притвориться, что он всего лишь вымысел.

Я заставлял себя работать. Я заходил в каждый лагерь, иногда вместе с войсками, а иногда через день или два после освобождения, и действовал следующим образом: шел к командующему офицеру армии США и говорил:

– Я здесь по приказу генерала Паттона, мы действуем от имени правительства Соединенных Штатов. Мне нужно, чтобы десять человек немедленно окружили помещение, где хранятся документы. Никто не заходит и не выходит без моего разрешения.

Держался я так, что можно было подумать, будто я и есть генерал Паттон собственной персоной. В мое распоряжение переходила Schreibstube, или лагерная канцелярия. По части отчетов немцам нет равных, из них выходят превосходные стенографисты. Я знал все, что происходило в лагере. Списки заключенных, их номера, дата регистрации в Освенциме, каким поездом их привезли и когда прибыли первые составы из Венгрии, Румынии или Германии. Разумеется, большинство из тех узников уже были мертвы.

С этими сведениями я садился за пишущую машинку и составлял отчет о том, что увидел и на чьей все это совести: кто руководил лагерем, сколько узников погибло, имена охранников и прочее. Затем мы рассылали приказы об аресте. Выполни свою работу, собери улики и отправляйся в следующий лагерь. Не останавливайся. Такой подход спас меня от безумия.

Я хорошо запомнил встречу с заключенным, который, как мне показалось, был родом из Франции и работал в канцелярии Бухенвальда.

– Я ждал вас. Следуйте за мной, – сказал он и, взяв лопату, направился к забору из колючей проволоки.

Там мы откопали коробку, принесли ее в кабинет, отчистили от налипших комьев земли и открыли. Внутри лежали небольшие, похожие на паспорта, книжки. Такие выдавались всем эсэсовцам. За каждое посещение лагерного клуба, своего рода увеселительного заведения, они должны были проставить в нее специальный штамп.

После пятидесятого штампа моему новому знакомому приказывали эти книжки уничтожить. Но он сохранил их. Он верил, что наступит час расплаты. Знай об этом эсэсовцы, его судьба была бы решена.

В обычной жизни нам не часто приходится рисковать жизнью, поэтому смысл этой истории не в том, чтобы быть храбрыми, как тот узник (что, разумеется, совсем не плохо). Я лишь хочу сказать, что люди порой совершают ужасные поступки, но способны и на великие свершения. О некоторых мы слышали, а о некоторых – нет. В мире много хороших людей, которые творят добро; иногда сама мысль о них может вдохновить нас, заставить сплотиться и лучше отнестись к нашей общей истории.

Подарок того узника стал для меня настоящей золотой жилой. Те преступники и их пособники могли запросто сказать, что близко не подходили к лагерю, но теперь у меня на руках были даты посещений клуба, их личные номера, и я знал, кто они. Ордера на арест были разосланы немедленно, в том числе и в лагеря для военнопленных. Эта история повествует о мужестве людей, которые, даже оказавшись перед лицом смерти, действовали во имя правосудия.

Зачастую остававшиеся в лагерях эсэсовцы попросту сбегали. Заключенные были слишком больны или слабы, чтобы передвигаться самостоятельно, но некоторые из них еще держались на ногах. В одном из лагерей я своими глазами видел, как бывшие узники набросились на охранника и избили его до полусмерти. Затем водрузили еще дышавшее тело на каталку и отвезли в крематорий, где засунули его в печь и принялись поджаривать. Охранник пробыл там довольно долго, но их старания успехом не увенчались. Тогда его вытащили, еще раз избили и вновь засунули в печь. Так повторялось снова и снова, пока они не удостоверились, что он окончательно спекся. Все это происходило на моих глазах, я до сих пор это вижу. Но в тот момент я подумал, что если вмешаюсь, то меня постигнет та же участь.

На пути из одного лагеря в другой я повстречал несколько передовых частей Красной армии, солдаты которой пригласили меня отпраздновать с ними победу. Один из русских спросил, чем я занимаюсь, и я ответил, что собираю доказательства и расследую военные преступления СС.

– А разве ты не знаешь, что они сделали? – спросил он.

Я ответил, что прекрасно знаю.

– Так о чем с ними разговаривать? Пристрелите их, и дело с концом, – сказал он с насмешкой.

Месть страшна. За ней всегда следует убийство. Французы хватали девушек, которые во время оккупации жили с немецкими солдатами, выволакивали их на городскую площадь, и пока одни брили им головы, другие плевались и били их по лицу. Став однажды свидетелем такой сцены, я схватил пистолет, несколько раз выстрелил в воздух и прокричал:

– Расходитесь! Она арестована!

Посадил ее в джип, отвез подальше и сказал:

– Теперь проваливай, иди домой.

Свою вступительную речь на Нюрнбергском трибунале я начал со слов «Наша цель не мщение». Я знал, на что способна месть, я видел ее в действии, и, поверьте, она ужасна. Моей целью было установить торжество закона, который оберегал бы всех нас. Жажда мести заложена в человеке самой природой, но мы должны противостоять ей. Не идите путем тех, кого вы ненавидите, в противном случае вы тоже станете чьим-то врагом, и все повторится. Старая присказка «будь выше этого» здесь совершенно справедлива. И пусть так говорят все кому не лень, но это чистая правда. Разумеется, нас должны судить по поступкам, но для этого есть суд.

На протяжении тех долгих месяцев я ни на минуту не забывал о своем еврейском происхождении и детстве, которое прошло в еврейском районе, но никогда не обращал внимание на религию, которую исповедовали жертвы. Я поступился этим принципом лишь однажды, во время Нюрнбергского процесса: чтобы никто не смог сказать, будто это национальная месть, я попросил друга провести перекрестный допрос главного обвиняемого, на совести которого была смерть 90000 евреев.

В концлагерях евреи и коммунисты должны были носить робу с нашивками из звезд разного цвета, желтого и красного соответственно. Но когда я оказался там, различить их было невозможно, потому что одежда превратилась в лохмотья. И все они были просто людьми.

Глава шестая

О правде:

Высказывайте свое мнение, даже если никто не слушает

Вернувшись из Германии, я вступил в десятимиллионную армию американских солдат, искавших работу. Я рассылал резюме куда только мог. Но в больших юридических фирмах меня первым делом спрашивали: «Сколько клиентов вы с собой приведете?» К сожалению, у всех моих потенциальных клиентов на руках были только татуировки.

Удача обходила меня стороной, как вдруг однажды пришла телеграмма из Пентагона, в которой меня просили приехать к ним на встречу. Я отправился в Вашингтон, где со мной побеседовал полковник Микки Маркус[13], набиравший людей для проведения трибуналов. Им очень не хватало юристов, которые имели бы хоть малейшее представление о военных преступлениях.

Мысль о возвращении в армейское командование не вызывала у меня восторга, да и сами трибуналы оставляли желать лучшего, но затем меня вызвали на встречу с полковником Телфордом Тейлором[14], которая стала для меня судьбоносной. Тейлор сказал, что президент Труман назначил его ответственным за дополнительные судебные разбирательства, которые правительство США намерено провести с целью разоблачения некоторых аспектов немецкой жизни, чтобы понять, как такая цивилизованная страна как Германия, могла совершить столь ужасные преступления. Начать собирались сразу после завершения всех международных военных трибуналов.

Тейлор сказал, что при проверке моего досье он выяснил, что я время от времени нарушал субординацию. На что я ответил:

– Сэр, боюсь, Вас ввели в заблуждение. Я нарушал субординацию не время от времени, а все время. Я не исполняю противоправных или бессмысленных приказов.

И тут же добавил, что тоже навел о нем справки и знаю, что он не из тех, кто отдает такие приказы.

Полковник улыбнулся и сказал:

– Вы едете со мной.

Нюрнбергский трибунал должен был явить миру грандиозную панораму немецкого общества. Телфорд сказал, что несколько подозреваемых уже содержатся под стражей, но улик против них нет. Мне было поручено раздобыть доказательства для двеннадцати судебных разбирательств, большая часть которых затрагивала общество и различные ветви власти. Первыми стали доктора, проводившие медицинские эксперименты на узниках концлагерей, затем шли юристы, находившие лазейки в законах, с целью осуждения людей по политическим причинам. Мы имели дело с промышленниками, выделявшими деньги на строительство лагерей, которые, в свою очередь, обеспечивали их бесплатной рабочей силой; дипломатами, подготовившими почву для агрессии Гитлера, военными и штурмовиками, принимавшими непосредственое участие в убийствах. Все это было заранее спланированно, и мне предстояло заполучить неопровержимые доказательства их вины.

В Берлине я организовал штаб из пятидесяти человек, которых распределил по разным ветвям правительства. Весной 1947 года один из наших лучших сотрудников Фредерик С. Бурин ворвался ко мне в кабинет и в волнении заявил, что нашел что-то важное. Он протянул мне толстую, способную сравниться разве что с телефонным справочником Нью-Йорка, папку донесений с пометкой «Совершенно секретно». Сотни нацистских военачальников получали эти сведения прямиком из берлинского отделения гестапо. В списке адресатов рядом с высокопоставленными лидерами Третьего рейха стояли и имена генералов.

Объединение под названием Айнзацгруппы, представлявшее собой нацистский эскадрон смерти и получившее столь неприметное обозначение для того, чтобы сбить с толку непосвященных, ежедневно отправляло в Берлин «Отчеты о событиях в Советском Союзе». Геринг и его приспешники создали их с одной-единственной целью: уничтожить всех евреев Советского Союза и соседних с ним государств.

В состав Айнзацгрупп входили четыре отряда, в каждом из которых насчитывалось от 500 до 800 бойцов. Их донесения представляли собой хронологию жертв, загубленных ими же в ходе тотальной войны Гитлера. Когда их количество перевалило за миллион, я бросил считать. Это сегодня нам известно о том, что среди убитых шесть миллионов были евреями, а еще одиннадцать – представителями других национальностей, но передать, что я почувствовал, первым узнав об этом из лежавших передо мной документов, невозможно.

Евреи, цыгане, и те, кого считали врагами Рейха. Согласно плану, эти отряды следовали за немецкими войсками по всей Европе, захватить которую рассчитывали в кратчайшие сроки, и убивали всех. Айнзацгруппы расстреливали людей, выстраивая в шеренгу на краю братских могил целые деревни. С людьми обращались как с паразитами, которых нужно уничтожить. Это происходило регулярно. Первобытная жестокость одного человека уничтожала другого. Такова была их программа, а в руках я держал доказательство.

Я заказал билет на ближайший рейс до Нюрнберга и обратился к генералу Тейлору:

– Вы должны начать еще один процесс.

Он ответил, что это невозможно: адвокаты уже назначены, а бюджет утвержден. В тот момент я потерял самообладание и воскликнул:

– Мы не можем позволить этим убийцам остаться безнаказанными!

У нас на руках было неопровержимое доказательство беспрецедентного по масштабам геноцида, в котором косвенно или напрямую принимали участие все высшие эшелоны нацистской власти, заявляющие, что они ничего не знали. Они что, читать разучились?

Поскольку все юристы уже были заняты, я в отчаянии предложил свою кандидатуру. Телфорд спросил, не помешает ли это исполнению других моих обязанностей, и я заверил его, что справлюсь.

– Приступайте, – ответил он.

Вот так маленький Бенни из Трансильвании стал главным обвинителем самого большого судебного процесса об убийствах в истории. Когда заседание в главном зале частично восстановленного Дворца правосудия было объявлено открытым, мне шел двадцать восьмой год. Это было мое первое дело.

Всего в айнзацгруппах на Восточном фронте насчитывалось около трех тысяч солдат, которые чуть ли не ежедневно выслеживали и убивали ни в чем не повинных мужчин, женщин и детей. С тех самых пор, как торговые суда впервые пересекли семь морей, существовал закон, по которому каждый пират, зная цель прибытия в порт, при задержании должен был беспрекословно пройти по доске. Но мы не могли столкнуть в воду тысячи людей.

Поэтому я решил, что обвиняемых будет 22, по количеству мест на скамье подсудимых. Я отбирал их по трем основным критериям: находились ли они уже под стражей, каково было их звание и уровень образования. Для суда отбирались только самые высокопоставленные и образованные члены тех отрядов. Чтобы попасть на скамью подсудимых, им нужно было иметь докторскую степень. Один из обвиняемых, Раш, был дважды доктором. Я и не знал, что такое вообще возможно.

Процесс требовал подготовки. У нас были документы и обвиняемые. Им требовалось время, чтобы выбрать себе защитников. Затем я столкнулся с проблемой: в чем я их обвиняю и какого наказания прошу? Можно ли предъявить им обычное обвинение в военных преступлениях, запрещенных сто лет тому назад Гаагской конференцией? Я обвинил их в геноциде, потому что знал человека, придумавшего этот термин, – это был польский беженец, юрист Рафаэль Лемкин, покинувший родную страну после того, как нацисты учинили расправу над его семьей; он, словно старый мореход из поэмы Кольриджа, хватал за рукав каждого, кто проходил мимо, и рассказывал, как немцы убили его родных. Помимо этого, я предъявил им обвинения в массовом убийстве и преступлениях против человечности. Я настаивал на том, что масштабы всего произошедшего указывают на преднамеренный характер преступления, а потому именно так его и нужно рассматривать.

Одним воскресным утром я работал в зале суда над вступительной речью и внезапно меня осенило: смысл этого процесса не в восстановлении справедливости. Из трех тысяч человек, ответственных за массовые убийства, на скамье подсудимых предстанут только двадцать два, и все они одинаково виновны: кто-то принимал непосредственное участие в тех убийствах, а кто-то стал частью заговора, в результате которого более миллиона человек были обречены на страшную смерть. И нет наказания, соразмерного их деяниям. Тогда я понял: если мы хотим, чтобы процесс имел хоть какой-то смысл, он должен защищать нечто большее. Люди были убиты только потому, что палачи не принимали их расу, религию и жизненную идеологию. Я обязан помочь предотвратить повторение этих ужасов и заложить основы более гуманного мира. Я должен просить о праве на законную защиту, чтобы каждый человек мог наслаждаться жизнью в мире и достоинстве. Эти образованные и высокопоставленные люди воплощали бесчеловечность по отношению к ближним. И если вы, как нацисты, свято верите, что какая-то группа представляет для вас смертельную угрозу, ведь кровь, что течет в их жилах внушает им желание вас убить (эта мысль играла не последнюю роль в нацистской доктрине), то вы конечно же попытаетесь действовать на опережение. Но это суждение строится на лжи, ведь кровь здесь ни при чем. Мы должны выработать принцип, который защитит следующие поколения. Я понял, что подобное может повториться где и когда угодно. Моя речь в первый день начиналась так: «С горечью и надеждой мы сообщаем о преднамеренном убийстве более миллиона ни в чем не повинных мужчин, женщин и детей». Я сказал, что дело, которое мы рассматриваем, есть не что иное, как «обращение гуманности к закону». Ни один подсудимый не признал себя виновным. Ни раскаяния, ни сожаления.

Меня часто спрашивают, волновался ли я в ходе того процесса. Я был неопытным молодым юристом, а напротив меня сидели массовые убийцы, и среди них – генералы СС, которые, будь у них такая возможность, застрелили бы меня на месте. Но я не волновался, я негодовал. В отличие от меня они были убийцами и знали, что я могу это доказать. Только на то, чтобы изложить доводы обвинения, у меня ушло два дня. Я с полной уверенностью заявлял:

– Так это были вы? А это разве не ваша подпись? Да вы просто наглый лжец.

В заключение я сказал: «Подсудимые были жестокими палачами, чей террор написал самую черную страницу в истории человечества. Смерть была их орудием, а жизнь – игрушкой. И если эти люди не понесут наказания, то закон утратил свою силу, а человечеству должно бояться». Я и представить не мог, что эти слова получат отклик, а мы войдем в историю юриспруденции.

Защита выступала 136 дней. Самый занимательный и отвратительный довод в защиту геноцида выдвинул главный обвиняемый, генерал СС доктор Отто Олендорф. В донесениях говорилось, что подразделение, которым он командовал, уничтожило 90 000 евреев. Его спросили, правда ли это, на что он ответил, что не знает, ведь его люди имели склонность преувеличивать число жертв. Они хотели, чтобы все думали, будто они убили больше людей, чем на самом деле. Когда же цифру скорректировали до 70 000, он успокоился. Олендорф подтвердил, что евреев убивали только из-за их происхождения. Будто подражая тону школьного учителя, он объяснил, что те, в ком течет цыганская кровь, люди ненадежные, они могли помогать врагу, а значит, их нужно было уничтожить. Когда дети-евреи вырастут и узнают, что их родители были убиты, то станут врагами Германии, поэтому их тоже необходимо было убить. Разве не понятно, что он заботился о безопасности своей страны?

В свое оправдание он говорил о самообороне.

– Но ведь никто не нападал на Германию, – ответили ему. – Это Германия напала на Францию, Бельгию, Голландию, Данию.

– Да, разумеется. Но Гитлер знал, Гитлер знал куда больше, чем я. Большевики планировали напасть на нас, поэтому мы решили нанести удар первыми. Мы действовали в рамках закона.

В доказательство своих слов он привел обстоятельную экспертную оценку специалиста по уголовному праву из Мюнхена, который утверждал, что подобные действия преступлением не являются. Я и представить не мог, что в 99 лет услышу из уст президента Соединенных Штатов тот же самый аргумент, когда он, выступая с трибуны Генеральной Ассамблеи ООН, будет грозить Северной Корее «уничтожением» в случае угрозы США или их союзникам. У Германии не было законного права наносить этот удар. Три судьи Нюрнбергского трибунала опровергли версию о самозащите.

Согласно Олендорфу, война требовала отказа от норм гуманности. Он припомнил союзникам бомбардировки Дрездена и Хиросимы. Его умозаключения представляли собой готовый рецепт мировой катастрофы, и он был приговорен к смертной казни через повешение. Его судьбу разделили многие. Каждый такой приговор был для меня сродни удару молота по голове. Я не просил о смертной казни, ведь сама мысль, будто столь масштабные преступления могут быть искуплены смертью нескольких человек, казалась мне верхом пошлости. Остальных приговорили к пожизненному заключению или длительным срокам. По окончании каждого процесса Нюрнбергского трибунала главный прокурор приглашал всех к себе, чтобы отметить это важное событие. Кажется, я был единственным, кто вежливо откланялся с праздника, устроенного в свою честь.

На первый взгляд может показаться, что заключенное в этой главе напутствие в повседневной жизни не пригодится, но я настаиваю, что это не так. Люди уверены, что произошедшее в гитлеровской Германии больше никогда не повторится, а в их странах – и подавно. Но все это случилось в Германии меньше ста лет назад, и тогда тоже никто не думал, что такое вообще возможно.

Как я уже сказал, доводы, которые приводили обвиняемые в свою защиту, не исчерпали себя и сегодня. По всему миру совершаются военные преступления. Пусть не так организованно и не с тем размахом, но и после 1945-го они не стали историей. Правда бесценна. Не обманывайте себя тем, что люди ее знают, помнят и слышат. Я пришел к выводу, что военные преступления остаются таковыми, вне зависимости от того, кто их совершил; всю свою жизнь я боролся с сильными мира сего, чтобы напомнить им об этом и привлечь их к ответственности.

Обвиняемые на Нюрнбергском процессе были отнюдь не обычными преступниками. Все они были умны и образованны. У них были степени по экономике и праву. Один даже был оперным певцом, а другой – лютеранским пастором. И все отрицали, что совершили что-то предосудительное. Я осознал, что война даже самых порядочных людей превращает в убийц. Олендорф прекрасный тому пример. Он был приятным джентльменом с дипломом экономиста, отцом пятерых детей. Он искренне верил в то, что говорил. Его доводы были для меня злом, но это не умаляло их рациональности. Если честно, мне было его жаль.

Из всех обвиняемых только с ним я беседовал один на один уже после вынесения приговора. Я спустился к нему в камеру, которая располагалась в подвале Дворца правосудия. Сказал, что хочу поговорить. Спросил у него по-немецки, могу ли я что-то для него сделать. Небольшое одолжение? Передать послание его семье? Но он сказал, что русские нападут, а коммунисты захватят власть, и вот тогда я пойму, что он был прав. Он снова и снова повторял свои аргументы из зала суда. Он ничего не понял и ни о чем не жалел. Я даже разозлился. Не для того я спускался, чтобы слушать все это. Я посмотрел ему прямо в глаза и сказал по-английски:

– Прощайте, мистер Олендорф, – и с этими словами захлопнул перед ним дверь.

Меня приглашали на его казнь. Я отказался.

Глава седьмая

О любви:

Есть дела и поважнее спасения мира

Я женился на Гертруде, девушке, в которую влюбился еще в юности, и у нас родилось четверо детей, которые принесли нам и радости, и огорчения. Мы познакомились, когда я учился в старшей школе. Она была племянницей моей мачехи и, еще будучи подростком, переехала из Венгрии в Америку, не зная английского, без гроша в кармане и без образования. В те годы времени, да и желания заводить романы у меня не было. С девчонками я почти не общался, и новая соседка не произвела на меня впечатления. Я сказал ей, что она похожа на мальчишку, а она называла меня глупым ребенком.

В те дни мной верховодила старшая сестра, она часто оставалась за главную, когда мама уходила на работу. Однажды мы даже подрались, потому что она пыталась заставить меня что-то сделать, а я не хотел. На что мама сказала:

– Ты должен ее слушаться, потому что она твоя старшая сестра. А иначе тебе придется покинуть этот дом.

Я сказал окей, положил ключи на стол и ушел жить к отцу. Мне тогда было 15 или 16. Мама ужасно удивилась и пришла навестить меня. Я всегда относился к ней с глубоким уважением, поэтому мы подробно обсудили сложившуюся ситуацию. Гертруда, она тогда жила в соседней комнате, подслушала наш разговор. Ее тронуло, с какой нежностью и убедительностью я отстаивал свою позицию, и вскоре она поняла, что я отнюдь не глупый ребенок. А я, в свою очередь, оценил ее познания, способности к языкам и стремление поступить в вечернюю школу, чтобы закончить образование. Время шло, «мальчишка» превратился в юную девушку, и я увидел, как же она красива.

Мы начали подолгу гулять, держась за руки, и вскоре стали добрыми друзьями. Потом стали встречаться. Не помню, чтобы я когда-либо говорил ей, что она мне нравится. Но в этом не было необходимости – со временем мы поняли все без слов. Однажды это просто случилось. Не буду врать, наш первый поцелуй я не помню, но о последующих у меня осталось много чудесных воспоминаний.

Поскольку денег у нас не было, мы часто бывали на бесплатных лекциях в Купер Юнион[15], там было здорово. Билет на метро стоил всего пять центов, но мы часто экономили и ездили зайцем. Иногда я угощал ее горячим шоколадом в «Стьюбиз» на станции Тремонт-авеню или водил в Бронкский зоопарк смотреть на обезьян, а потом мы сидели на скамейке и любовались закатом. Я пел Гертруде песни любимого мной в те годы Бинга Кросби[16], больше всего ей нравилась «Я приеду домой на Рождество». У меня хороший голос, а вот она петь не умела.

Дни напролет Герти работала швеей на фабрике, а по вечерам ходила в вечернюю школу. Она была блестящей студенткой и стремилась построить карьеру в сфере социальных наук. У нас было много общего.

Но я твердо решил, что не женюсь, пока не смогу содержать семью, ведь столько людей вокруг расставались из-за проблем с деньгами. Таков был наш с ней уговор. Я обещал поступить на юридический. Кто же мог знать, что начнется война? Уходя на фронт, я сказал ей, что если она встретит кого-то другого, то может считать себя свободной. Но она терпеливо ждала. Письма и фотографии моей красавицы утешали меня во время войны. Мои письма она хранила в коробке из-под обуви, потом они стали частью архива, который я передал Мемориальному музею Холокоста. Теперь это «национальное достояние». Я призываю всех влюбленных, даже сегодня отправлять друг другу письма, открытки и записки – пройдут года, и они станут вашим национальным достоянием. Важно говорить любимым, как они нам дороги.

Когда мне предложили работу в Нюрнберге, я позвонил Герти из Вашингтона и спросил, хочет ли она провести медовый месяц в Европе?

– Отличная мысль, – ответила она.

– Значит, решено.

Вот так я и сделал ей предложение. Мы поженились, а через неделю я уехал.

В то время только женам самых высокопоставленных руководителей разрешалось сопровождать мужей в зарубежные поездки. Как только я отплыл, Герти подала документы на должность секретаря военного департамента в Нюрнберге, но, когда выяснилось, что ее супруг работает в Германии, ей отказали. Пока я ездил в Берлин, формировал отряд по сбору улик для Нюрнберга и делил с сослуживцами холостяцкую квартиру, жена оставалась в Нью-Йорке.

Когда же правила изменились и супругам военнослужащих наконец-то разрешили приехать в Европу, Гертруда попала на первый трансатлантический рейс армейских жен. Но еще до выхода из порта Нью-Йорка судно сломалось, и отплытие отложили на неделю. Однако стоило им выйти в море, как на борту случился пожар, поэтому к берегам Германии они причалили только в сентябре 1946 года.

К сожалению, мужчин в гавань не пустили, и своих жен они встретить не могли. Поэтому я сделал все, чтоб было в моих силах: распорядился выдать ордер на арест Гертруды и собрался вручить его ей лично, как только корабль причалит к берегу. Когда я прибыл на место, охранник пристани спросил, есть ли у меня разрешение там находиться, на что я ответил, что приехал забрать подозреваемую в военных преступлениях, и меня пропустили.

Стоило мне подойти поближе к уже пришвартованному кораблю, как женщины, перевесившись через борт, закричали:

– Это же Бенни! Это Бенни!

Гертруда убеждала их, что «Бенни придет» несмотря ни на какие препятствия.

Я поднялся по трапу и вскоре нашел жену. Мы крепко обнялись и поцеловались. Увидев нас, капитан корабля пришел в ярость:

– Это еще кто! Как он здесь оказался? Немедленно уведите его отсюда!

Я показал ему свой пропуск и в ответ услышал, что он не стоит даже бумаги, на которой напечатан. Прокуроры, расследующие военные преступления, не бросаются обниматься со свидетелями! Они вывели меня с корабля. Но только я присел на пирсе, как женщины принялись бросать мне записки, с просьбами позвонить их мужьям и сказать, что они уже здесь. Я обзвонил всех.

Гертруда уехала со мной в Берлин, где благодаря знанию немецкого, устроилась работать в армию. Я привлекал к исследованию архивов коренных немцев, так что в конце концов она начала работать на меня. Мы жили в хорошем районе. Веселое было время.

В Берлине мы провели много счастливых вечеров на выступлениях звезд советской оперы и балета, удовольствие, которое в Нью-Йорке было нам не по карману. Время от времени Гертруда врывалась в мое суматошное расписание и напоминала, что у нас медовый месяц. Она была права. Поддерживайте любимых и относитесь с пониманием к их профессиональным обязанностям, но не забывайте уделять друг другу время.

Мы не могли проводить отпуск на территории, контролируемой коммунистами, зато объездили остальную Европу. Посетили курорты Баварских Альп, а также Швейцарию и Милан, где посмотрели их знаменитый оперный театр и заехали на ту заправку, где за ноги подвесили тело Муссолини. Не верьте, если вам скажут, что Ференцы не были романтиками.

Гертруда еще в Германии купила новенький «Мерседес», примерно 1938 года выпуска. Для начала мы решили отдать дань памяти всем павшим. Посещали американские воинские кладбища и даже хотели повесить на воротах каждого из них табличку с надписью: «Это и правда было необходимо?».

Мы были как Бонни и Клайд. Как-то раз по пути из Мерано в Мюнхен, я упустил из виду Итальянские Альпы, неожиданно преградившие нам путь. Но решив, что пришло время продемонстрировать свое мужество, уверенно заявил, что это пустяк, и надавил на газ.

Однако очень быстро выяснилось, что пересечь хребет невозможно, а дорога пролегает в опасной близости от края пропасти. Становилось все холоднее. До ближайшего городка оставалось еще тридцать километров. Если бы мы тогда решили развернуться и поехали обратно, то наверняка замерзли бы насмерть, а просить помощи было не у кого.

Дрожа от холода, Гертруда вышла из машины, чтобы указывать мне дорогу. Я осторожно отвел машину от обрыва, и тут же съехал в кювет.

Все мои мысли в тот момент были обращены к Эрику Вайсу, венгерскому мальчику из Будапешта, о котором я слышал еще подростком. Мир знает его под псевдонимом Гудини. Он выбрался из запертого ящика, благодаря тому что спрятал на себе маленький домкрат. Я вспомнил, что у меня в багажнике тоже лежит домкрат, и с его помощью по сантиметру вернул машину на дорогу. Если хотите, называйте это фокус-покус, но я считаю, что мы с Гарри Гудини отлично сработали.

Вот вам напутствие: если вы поняли, что пропустили нужный поворот, признайте свою ошибку и развернитесь. Упрямый водитель может утянуть вас за собой в пропасть. Это напутствие годится и для споров.

В другой раз мы с Гертрудой чудом не погибли, когда пришлось спасаться из горящего над развалинами Берлина самолета. В 1948 году, ожидая решения по одному из дел, я, Телфорд, его заместитель и наши жены возвращались из немецкой столицы в Нюрнберг на старом легкомоторном С-47 с двумя двигателями. Погода оставляла желать лучшего. Шел дождь, дул сильный ветер, и видимость была почти нулевая. Как того требовал протокол, мы надели парашюты. Гертруда пожаловалась, что ремни слишком свободные, на что я в шутку сказал, что она вряд ли выскользнет из них в воздухе. (Очередная неудачная шутка.)

Всего через несколько минут после взлета генерал Тейлор заметил, что из правого двигателя вытекает масло. Через мгновение он вспыхнул, и пилоту пришлось его отключить. Самолет начал падать, и капитан завопил «Все на выход!». Я схватил Гертруду за руку, и мы рванули в хвостовой отсек. Из-за сильного ветра дверь поддалась не сразу, но, когда я попытался протиснуться в узкую щель, она распахнулась настежь, и я нырнул в облака.

Я дернул вытяжное кольцо и приземлился прямо посреди футбольного поля (поверить не могу, что меня не взяли в десантники, такой талант пропал зря). Отдышавшись, я побежал к ближайшему дому и позвонил оттуда в диспетчерскую. Как оказалось, самолет только что совершил аварийную посадку, но одна летевшая на борту американка выпрыгнула с парашютом еще до приземления. Я попросил описать эту женщину, и мне сказали, что на ней клетчатая куртка.

– Это моя жена! – завопил я по-немецки.

Гертруда получила множество ссадин и царапин. Увидев меня, она разрыдалась, потому что еще в самолете решила, что я погибну. Но все равно последовала за мной.

На другой день я вернулся за своим парашютом. Русским, которые контролировали ту территорию, я сказал, что это собственность правительства США. Через много лет тот парашют превратился в шатер на заднем дворе нашего дома. Мы отмечали под ним семейные торжества.

Первый ребенок у нас родился в Нюрнберге. За пять лет мы стали родителями четыре раза. Я хотел двенадцать детей, потому что мечтал о солидной скидке в роддоме, но доктор сказал, что в таком случае мне нужно обзавестись еще двумя женами. Кэрол, наша старшая дочь, которая потом сменила имя на Кэри, появилась на свет, когда мне было 29 лет. Вскоре после нее родилась Робин Ив, потом Дональд, а за ним – Нина Дэйл.

Я был счастлив. Жизнь в окружении детей – это счастье. Мы были счастливой семьей. Но и проблем хватало. В подростковом возрасте дети совсем отбились от рук. Мы с Герти целый год ходили за советами к психиатру. Он сказал, что нужно просто подождать, ведь у них хорошие родители, хороший дом и хорошее воспитание. Всегда помните: юность – пора временного помешательства. Все мы совершали безумные поступки.

Гертруда справлялась с детьми лучше меня. Возможно, дело в том, что я, как глава семьи, всеми силами старался уберечь их от любых опасностей. После семестра в частной английской школе старшим дочерям пришлось вернуться домой, потому что их мама, всегда относившаяся к этой затее без особого энтузиазма, хотела, чтобы они были рядом. Девочки, чьи зарубежные каникулы прервали так внезапно, заявили, что убегут из дома. Гертруда купила им рюкзаки, дала денег, настояла, чтобы они сообщили семейному врачу о том, куда направляются, и запретила ездить автостопом. Следующей ночью она разбудила меня и сказала, что девочки сбежали. Шестнадцатилетняя Кэри спустилась по веревке из окна своей спальни на верхнем этаже, а пятнадцатилетняя Робин просто вышла через парадную дверь. На другой день полиция задержала наших златовласок, когда они пытались поймать машину недалеко от городка Лорел в штате Мэрилэнд. Их отвезли в специальный центр содержания под стражей. Мы с облегчением выдохнули.

Я позвонил судье и объяснил, что обращаюсь к нему как адвокат и отец двух юных дочерей и хочу попросить его об одолжении. Я спросил, сколько по закону он может удерживать их под стражей.

– У нас тут не отель, – ответил он.

Я извинился и сказал, что с удовольствием возмещу государству любые расходы, но чем быстрее наших девочек отпустят, тем выше вероятность, что они убегут снова. Судья продержал Кэри и Робин под стражей десять дней. За это время мать несколько раз пыталась освободить их под залог. Но больше они не убегали.

По завершении всех процессов Нюрнбергского трибунала ко мне обратились еврейские организации с просьбой остаться и организовать программы реституции. В Штаты мы вернулись, только когда дочь пошла в первый класс: я не хотел, чтобы дети учились в Германии. Дома мне вновь пришлось искать работу. В крупных адвокатских конторах я слышал следующее:

– Отлично, когда нам понадобится приговорить нациста – мы с вами свяжемся.

Поэтому первое время приходилось браться за типичные нью-йоркские дела о том, как кто-то упал в метро и сломал себе ногу. А потом мы с выжившим в той самой авиакатастрофе другом и коллегой генералом Тейлором основали свою юридическую фирму. Я стал известен как адвокат, который за условное вознаграждение ведет безнадежные дела – дела о свободе слова, о маккартизме и все в таком духе. Я с умом вложил деньги и из бедного мальчика превратился в довольно богатого. Именно поэтому я и по сей день могу заниматься благотворительностью.

А тем временем дети подросли и спокойно оставались с няней, а Гертруда вернулась к учебе и в сорок пять получила ученую степень. Мы всей семьей пришли к ней на выпускной. По успеваемости она обогнала даже собственных детей. Гертруда продолжила образование на вечерних курсах повышения квалификации и, став магистром медицинского просвещения, наконец-то получила возможность преподавать. Вскоре она уже работала в академии.

К сожалению, первое же место работы стало для нее последним. Она преподавала в не самой благополучной средней школе, где двери классов часто приходилось запирать на ключ. Это изнуряло и пугало. Даже ее просьбы урезать количество учеников в классах не были услышаны, пока она не уволилась. Мы решили, что ей будет лучше найти работу поспокойнее, и тогда Гертруда устроилась волонтером в Центр планирования семьи. Некоторые из девушек, которые обращались туда за советом, стали жертвами изнасилования. Они боялись сказать об этом родителям, доктору или священнику и отчаянно нуждались в помощи. За все те годы, что Гертруда проработала там волонтером, она ни разу не пыталась указывать тем девушкам, что нужно делать, она просто рассказывала им о том, как можно поступить в такой ситуации. Но я знаю, чего ей это стоило.

Так мы и жили. В последние годы мы спасались от холодных нью-йоркских зим в небольшом домике в городке Делрей-Бич, штат Флорида. Здесь я живу и по сей день, а дети приезжают ко мне в гости. У нас хорошие отношения. Сын стал юристом, мы вместе работали над проблемами мира. Они все стали дипломированными специалистами, и все уже вышли на пенсию.

Гертруда умерла 14 сентября 2019 года. У меня есть ее снимок на смертном одре. На остальных фотографиях она выглядит как кинозвезда. Но куда важнее, что она была красива душой. Я очень ее любил. За 74 года брака мы ни разу не поссорились, а до этого встречались целых десять лет. Мне очень повезло. Я был с ней, когда она умерла, и всю ночь продержал ее за руку. Как же мне ее не хватает.

Сложно сказать, что мне больше всего нравилось в Гертруде, ведь я любил в ней абсолютно все. Она была доброй, умной, честной, понимающей и снисходительной. Мы могли уладить любое разногласие, ведь уважали мнение друг друга.

Она была очень терпеливой, хорошая жена и хорошая мать. Гертруда всегда верила в то, чем я занимался, и мирилась с моими командировками. Все книги я посветил ей, ведь именно ей я читал черновики, а она давала мне советы.

Мы были настоящими партнерами. Она всегда поддерживала меня в работе, делила со мной все трудности и надежды. Ее терпение и понимание стали главными опорами всех моих стремлений построить мир, что больше не познает войны. Пословица гласит, что за каждым хорошим мужчиной стоит хорошая женщина. То, что мы вышли из одной среды, столкнулись с общими трудностями, разделяли одни ценности, стремились к одним и тем же целям и хотели сделать мир лучше, связало нас воедино на долгие десятилетия.

Ее любовь – победа всей моей жизни.

Глава восьмая

О стойкости:

Толкайте камень в гору

Мне чертовски повезло выжить на войне. Я небольшого роста, поэтому пули пролетали у меня над головой. И у недостатков есть свои плюсы. Я прошел путь от рядового до бригадного генерала – а это уже не мало. Связывать свою жизнь с армией я не собирался, но благодаря усердному труду и желанию сделать что-то полезное, мне удалось вырасти в звании, и, не отправься я тогда на войну, жизнь моя сложилась бы совсем иначе. Порой нам приходится взбираться по лестницам вопреки собственному желанию, но это вовсе не значит, что мы не способны это сделать или что вид сверху не произведет на нас впечатления. Если работа сложная или вы мечтали о чем-то другом, – не опускайте руки, трудитесь в поте лица, и жизнь вас приятно удивит.

Попытки справиться с последствиями войны законными методами предпринимались и после Нюрнберга, но заняли долгие годы. В свой первый год в Гарварде на занятиях по деликтному праву[17] я понял то, что рано или поздно осознает любой человек с сердцем и независимым взглядом на вещи. Если вы причинили кому-то боль, то должны загладить вину. И после войны наступило время проверить это на практике.

Никогда прежде за всю историю человечества побежденная нация не выплачивала компенсации отдельным жертвам ее незаконных действий, но я чувствовал, что в этот раз все будет иначе. Обратившись к этому простому принципу деликтного права, я спросил, как насчет того, чтобы заплатить за все, что произошло в концентрационных лагерях?

После войны Западной и Восточной Германии пришлось примириться с недавним прошлым. Проще сказать, чем сделать. С 1949 по 1963 год канцлером Западной Германии был Конрад Аденауэр, убежденный католик и противник нацизма. В 1951-ом он публично заявил о том, что его страна осознает всю чудовищность преступлений против еврейского народа и считает своим долгом искупить вину.

На основании этой речи председатель Всемирного еврейского конгресса Нахум Гольдман собрал конференцию, чтобы рассмотреть претензии еврейского народа к Германии. Она так и называлась «Конференция по вопросам материальных претензий еврейского народа к Германии». Я был там. Она проходила в одном из нью-йоркских отелей. По приказу военного правительства я уже занимался тем, что помогал жертвам вернуть свою собственность, и считался экспертом в этом вопросе. Председатель пригласил на конференцию и благотворительные еврейские организации, чтобы обсудить, как нам следует реагировать на слова Аденауэра.

Я помню, как группа молодых евреев распахнула двери зала и начала протестовать против самого обсуждения вопроса компенсации. Их позиция была такова:

– Вы что, собираетесь говорить о деньгах с убийцами моих родителей? Да у вас стыда нет!

Тем же чувством было охвачено и только что созданное Государство Израиль, взбунтовавшееся против любых переговоров. Но в итоге все же было решено встретиться с представителями Западной Германии. Мы почти сразу сошлись на том, что не будем ставить вопрос о цене человеческой жизни, ведь в таком случае можно оказаться в ситуации, когда придется решать, кто стоит дороже: бабушка или дедушка. А это уже за гранью добра и зла. Вскоре мы решили, что потребуем возмещения материального вреда. Если вы можете выплатить людям компенсацию – сделайте это, если нет – примите законы, которые будут их защищать, и установите новые нормы поведения.

Я был одним из тех, кто помогал ведущим еврейским организациям мира вести переговоры между Государством Израиль, которого на момент совершения тех преступлений еще не существовало, новым германским правительством, которое тех преступлений не совершало, и участниками Конференции.

Это считалось невозможным. История не знала примеров подобного. Но Западная Германия выплатила Израилю, «Конференции по требованиям» и другим жертвам нацизма, среди которых были не только евреи, миллиарды. Было непросто, но вспомните об этом, когда в следующий раз захотите сделать что-то важное, а окружающие будут говорить вам, что это невозможно. Мое главное достижение на юридическом поприще – то, что я сделал для компенсации жертвам нацистского преследования. Все сперва кажется невозможным.

Тогда я увидел, как многое из того, что ранее считалось несбыточным, претворилось в жизнь, а потому был полон решимости бросить силы на что-то другое. Видеть – значит верить. Я надеюсь, что история моей жизни послужит кому-то источником вдохновения, но ее может оказаться недостаточно для того, чтобы поддерживать в человеке огонь веры, и возможно, тот, кто выглядит или говорит, как вы, и приехал из тех же мест, будет значить для вас куда больше. Ищите таких людей, слушайте их истории, и пусть в минуты сомнений и трудностей они послужат вам опорой. Борьба за свои надежды и мечты, какими бы они ни были, может казаться вам сродни топтанию на месте. Так сплетите сеть из историй, которые бы подтверждали, что люди уже проходили через подобное прежде, и вы почувствуете, будто стоите на крепостных стенах замка.

А когда вы станете тем, кто и сам совершает невозможное, поделитесь своей историей, чтобы те, кто говорят и выглядят, как вы, смогли поверить в себя.

Майкл Мусманно, председательствующий судья Нюрнбергского трибунала, твердо верил в то, что «там, где существует закон, суд ответит на любые вызовы». Он рассматривал Международный уголовный суд как то, что способно уменьшить количество преступлений против человечности и будет бороться с которые порой вспыхивают между идеологиями. Он выражал надежду, что, вооружившись волей и разумом, человечество создаст трибунал, который «сохранит род человеческий». Эту надежду я пронес через всю свою жизнь. Приняв решение покинуть программу реституции, я встретился с израильским советником при ООН и моим уважаемым другом доктором Джейкобом Робинсоном и сказал ему, что хочу начать работу по созданию постоянного международного уголовного суда. На что он ответил:

– Бен, нам очень жаль, что ты уходишь. Работа, за которую ты взялся, невыполнима, но это достойная цель.

Сегодня события Второй мировой могут казаться кому-то сценами из фильмов, но все это случилось на самом деле, и прямо сейчас мы сражаемся за то, чтобы подобное больше не повторилось. Я посвятил этому вопросу двенадцать книг, но если говорить кратко, то людям просто нужно научиться иначе решать свои разногласия.

Мне казалось, что это будет правильно. Я настоятельно рекомендую руководствоваться этим принципом, когда в следующий раз перед вами возникнет вопрос, стоит ли добиваться чего-то или нет. В мире не существует ничего простого или сложного, есть только правильное и неправильное, а из этих двух всегда выбирайте первое.

В начале семидесятых я оставил частную практику и посвятил себя международному правосудию. Я писал книги, присутствовал на всех встречах в ООН, лоббировал интересы человечества, писал статьи и читал лекции. И я сказал: «Послушайте, после Второй мировой войны заседал Нюрнбергский трибунал. Вы собираетесь забыть об этом и больше никогда не созывать трибуналы? Хотите избавиться от них, как от мусора?»

В 1998-ом году в Риме наконец-то был учреждён Международный уголовный суд. На заседании Генеральной Ассамблеи ООН, где присутствовали все 166 государств-членов, я произнес вступительную речь. Ворчание мое было долгим. Я сказал, что время пришло. И теперь я должен говорить за тех, кто не может говорить за себя: я должен говорить за жертв.

Осенью 2000-го, в конце правления администрации Клинтона, истекал срок подписания Римского статуса. Мне позвонил Роберт Макнамара, министр обороны США с 1961 по 1968 год, когда война во Вьетнаме шла полным ходом. Он попросил меня написать статью для «Нью-Йорк Таймс» и потребовать у властей США подписать соглашение с МУС, и добавил, что присоединится к этому заявлению. Макнамара был одним из архитекторов Вьетнамской войны. Я ответил:

– Господин Макнамара, Вы же понимаете, что рискуете стать первым ответчиком в этом суде?

Он сказал, что понимает и никогда бы не пошел на противозаконные действия.

Я и отправил письмо в редакцию газеты.

Вероятно, мы представляли собой грозную силу, потому что Клинтон почти тут же подписал соглашение. Это был один из его последних государственных актов.

Но, к сожалению, его приемник Джордж Буш-младший заявил, что мы, как подписавшее соглашение государство, больше не можем выполнять свои обязанности, а это уже политический процесс. В июле 2002-го после ратификации Римского статуса шестьюдесятью странами, МУС начал свою деятельность. США среди них не было.

Хотя я никогда не состоял на госслужбе (чему очень рад, ведь если никто не платит мне зарплату, то никто не может и уволить), я, как представитель некоммерческой организации, получил пропуск в ООН. Я посетил по меньшей мере сто различных встреч и выслушал выступления тысячи дипломатов, которые заявляли, будто не могут дать точного определения агрессии, – полная чушь. Придираясь к каждому предложенному определению, они искали повод проголосовать против. Особую трудность доставляла нам политика США, направленная против постоянного международного суда. Любая страна, которая рискнет обратиться в такой суд, мгновенно лишится поддержки Соединенных Штатов. Власть имущие всегда будут бояться тех, кто пытается их власть ограничить.

Но пока Америка выступала как самый главный оппонент этого суда, самым главным его сторонником был один из наиболее известных и уважаемых юристов США – судья Роберт Джексон[18], представлявший страну на Международном военном трибунале. Но мы и сегодня не пришли к единому мнению. Перемены, будь то маленькие или большие, всегда поначалу воспринимаются в штыки. Люди не любят перемен, потому что боятся их. Даже если вы произносите очевиднейшие вещи, а аргументы противников звучат сродни утверждениям «трава розовая, а небо желтое», поверьте, найдутся и те, кто будет с ними согласен. Примите это как данность сейчас и не тратьте силы на злость, когда столкнетесь с подобным. Лучше приберегите их для дела.

В то время как в нынешней администрации воскликнут: «Что за суд? Не слышали о таком», а президент, если он что-нибудь и знает, прислушается к советникам, которые скажут ему продолжать в том же духе, я точно знаю, что в Белом доме есть те, кто сочувствуют моему начинанию. Я, участник войны с пятью боевыми наградами, никогда не стану ратовать за убийство, и многие со мной в этом согласятся. Не сомневайтесь, вслед за противниками у вас появятся и союзники. Ищите их, подружитесь с ними и поддерживайте друг друга.

В конце двухтысячных главный прокурор МУС Луис Морено Окампо позвонил мне и сказал:

– Бен, мы вот-вот завершим наше первое дело и хотели бы, чтобы заключительное слово обвинения зачитали именно Вы.

Он хотел, чтобы нить к этому делу шла от самого Нюрнбергского процесса. Обвиняемый – конголезский военачальник Томас Лубанго Дильи был осужден за вербовку детей. Насколько мне известно, он все еще за решеткой. Эта небольшая победа доказывает, что выйти сухим из воды и избежать суда за подобные массовые убийства невозможно. Разумеется, у суда есть свои недостатки, назовем их болезнью роста, но я надеюсь, что если и вы годами или даже десятилетиями не можете сдвинуть какое-то дело с мертвой точки, то сам факт создания МУС вселит в вас надежду. Если что-то еще не случилось, это вовсе не значит, что это никогда не случится. Не ищите идеала.

Мы больше не можем разрешать споры по старинке, когда глава одного государства не согласен с главой другого государства и молодые люди из страны А едут в страну Б убивать молодых людей, которых они не знают и которые не сделали им ничего плохого. Они убивают друг друга до изнеможения. А потом просто берут паузу, подписывают перемирие и все начинается с начала. В другом моем письме, недавно опубликованном в «Нью-Йорк Таймс», я прокомментировал заявление администрации США, в котором говорилось, что по приказу президента спецслужбы «устранили» военного лидера одной из стран, с которой мы и войны-то не ведем. Я сказал, что столь аморальный поступок противоречит государственным и международным законам и что общество имеет право знать правду. Я сказал, что пока нами управляют те, кто войну ставит выше закона, мы все находимся в смертельной опасности. И здесь я отсылаю вас к шестой главе: даже если вас никто не слушает, – говорите правду ради себя самих и ради своей совести.

Война, согласно моим исследованиям, случается по трем основным причинам. Первая – это религия, люди готовы убивать и сами идут на смерть, если чувствуют, что их бог в опасности. Вторая – это национализм, люди готовы убивать и умереть, если чувствуют, что опасность угрожает их нации. А третья – это экономические причины, ведь если их женам и детям нечего есть, они готовы убивать и быть убитыми.

С тех пор, как маленький Давид победил Голиафа, метание камней кажется нам великим делом. Но мы упустили тот факт, что идеологию из ружья не убьешь. Нам кажется, что когда мы сотрем с лица земли добрую половину всех врагов, то победим. Но это же идиотизм. Именно он сегодня правит бал. Прямо сейчас десятки стран уничтожают друг друга. А порой, как в Руанде, друг друга убивают люди с одним цветом кожи и религией.

Убийство ни в чем не повинных людей не решает проблем – это ведь не они дергают за ниточки. Особенно если учесть, что следующая война в наш кибервек станет последней. Это будет означать конец истории планеты Земля. Мы все должны осуждать войну и приучать детей мыслить так же. Как этого достичь? Ответ: медленно.

Когда я пустился в крестовый поход по созданию Международного уголовного суда, я отдавал себе отчет в том, что вряд ли увижу, что он работает как часы. Одной человеческой жизни не хватит для того, чтобы дискредитировать то, что прославлялось годами. Но мне достаточно и осознания того, что я могу сделать что-то полезное, толкнуть этот камень в гору. Я бы очень хотел, чтобы вы вынесли из этой главы три урока. Первый: даже если вы не увидите и не будете пожинать плоды своих трудов – не отчаивайтесь. Делать что-то для других людей – благородно, и нет ничего противоестественного в желании передать этот дар потомкам. И я говорю не о том мгновении, когда вы покинете этот мир, я говорю об уходе с работы, с руководящего поста, из школы. Действуйте в интересах тех, кто придет после вас. Второе: один в поле не воин. Вы не должны взваливать все на себя. Команды, сообщества, друзья – это возможности для развития, а если все сложится хорошо, то и для прочного успеха. И третье: пусть вас не заботит скорость. Вспомните басню о зайце и черепахе. Не все хорошее достигается быстро, и быстрота не гарантирует успеха. Стремление к переменам меня вовсе не утомляет. Не позволяйте целям измотать вас, даже если кажется, что результат будет того стоить. Вот уже 75 лет я живу надеждой изменить восприятие человечеством войны.

Сколько времени займут перемены, зависит от того, как долго просуществовало то, что вы хотите изменить. Сложно заставить людей за столь короткий срок отказаться от того, что прославлялось веками. Возможно, вы и не заметили, как глубоко это укоренилось в нашей культуре, но мы все еще превозносим войну, устраивая парады с развевающимися флагами и марширующими солдатами. Я никогда не хожу на празднования Четвертого июля. Ослепительные вспышки снарядов и бомбы, что разрываются в воздухе под всеобщее ликование, – для меня это ужасно, потому что я сам прошел через это и видел, как бомбы разрывают на части ни в чем не повинных людей. Так что здесь можно праздновать? Разделение мира на добро и зло? Адольф Гитлер разделил мир на хороших и плохих. Он сказал народу своей страны: «Мы – лучше всех, Deutschland über alles[19]». Он и сам в это верил. И где он теперь? Нацисты уничтожили миллионы людей, и к чему это привело? Сегодня наши взгляды с немецким правительством во многом схожи. ГДР присвоило мне, некогда их заклятому врагу, высшую государственную награду. Я тот, кто убивал их героев и заставил их проглотить программу компенсации.

Лидеры, которые кричат о том, что их страна – величайшая страна в мире или же вот-вот станет такой, – люди недалекие. Великим может быть лишь мир, где все уживаются друг с другом. Те же, кого заботит лишь возвеличивание своей страны, ведут себя как дети, которые дерутся за свой угол на детской площадке, а те, кто считают, что великий объединенный мир недостижим – близоруки, или извлекают выгоду из статус-кво.

Мне сто лет, и я доволен тем, чего достиг. Мне говорили, что подобного никогда не будет, но это случилось, изменения к лучшему происходят на наших глазах. Во всем мире принимаются законы по защите прав человека. Они не всегда работают, но у нас есть суды. Такие как МУС. Достаточно ли этого? Конечно нет. Приведет ли это нас к конечной цели? Конечно да. Мы достигли большего, чем я предполагал. Сегодня чуть ли не в каждом университете читают курс по международному праву и правам человека. Когда я учился на юридическом, их еще не было. Согласно конституции США женщины не могли голосовать или владеть частной собственностью А теперь женщины и представители этнических меньшинств управляют страной и избираются в президенты. Прогресс не выдумка. Настроение общества может меняться, важно лишь направление, в котором оно движется.

Но вернемся к МУС. Сейчас очень трудно ускорить его работу. Многие подозреваемые и их сообщники руководят странами, где то и дело совершаются преступления, и они вряд ли допустят кого-либо проводить расследование, а это значит, что собрать улики и опросить свидетелей не получится. Но сам факт, что у нас есть такой суд, – это уже успех. А то, что в его работе возникают трудности, – неудивительно, но в сложных ситуациях стоящие за ним люди делают все, что в их силах. Решения этого суда признаются, и некоторые из кожи вон лезут, пытаясь его уничтожить. И пусть мы пока не можем гарантировать судебное преследование, но представляем собой угрозу такого преследования, и, будучи авторитетным по многим вопросам, этот суд создает прецеденты того, что можно и что нельзя считать приемлемым. Смысл не в том, чтобы искать идеал, а в том, чтобы двигаться вперед несмотря ни на что. Любое столкновение с трудностями или даже проигрыш – это шаг в нужном направлении. Потому что мы делаем свое дело, и люди начинают это понимать. Крайне важно сейчас изменить саму повестку дня.

Многие главы государств, совершавшие военные преступления, рано или поздно начинаю задумываться о перспективах предстать перед таким судом. Хотя самые сильные страны, обладающие ядерным оружием, не очень обеспокоены. Но в независимости от того, обладают ли мировые лидеры ядерным оружием, противостоять им не так уж и сложно. Знаете почему? Потому что правда на моей стороне. Как такой человек, как я, может противостоять президенту? Очень просто. Я могу говорить правду. Верьте в то, что делаете, и страх потеряет над вами власть.

Относитесь к другим так, как хотели бы, чтобы относились к вам, – вот та истина, о которой мы чаще всего забываем. Это становится понятно из новостей. Люди не должны убивать, отказывать другим в праве на образование, ненавидеть, отнимать младенцев от материнской груди со словами «у вас не все в порядке с документами, мы позаботимся о ребенке, а вы пока выметайтесь», а после преследовать несчастных вплоть до границы той страны, откуда они бежали в страхе за свою жизнь. В цивилизованном мире так не поступают. В целом многие с этим согласятся, но на практике у каждого заготовлена пара оговорок. Но вы либо цивилизованны, либо нет. Когда речь касается человечности, нет никаких «но» и «если». Борьба за то, чтобы власть имущие признали это, все еще продолжается.

К чему бы вы ни стремились, если не получается сразу – не волнуйтесь, главное – убедитесь в том, что рядом с вами есть те, кому вы можете передать эстафетную палочку. Пару лет назад я произносил речь, и зал был до отказа заполнен молодежью. Бурные овации. Ошибочно предполагать, что современные молодые люди спят беспробудным сном. Они постоянно на что-то отвлекаются, и у многих просто не хватает времени переживать из-за политики. Их больше заботит футбол или танцы, но с этим нужно смириться. Будущее принадлежит им, и как только они это поймут, остановить их будет уже невозможно.

Но и вы, большие дети на заднем сиденье, не сдавайтесь. Пусть никто не посмеет сказать, что ваше время ушло. Найдите увлечение, поддерживайте в себе этот огонь и двигайтесь вперед. Я видел такие ужасы, что теперь просто так не успокоюсь. Это долг перед собственной совестью. Я обязан не опускать руки и стараться сделать этот мир более человечным. Вы можете решить, что с возрастом я устал и стал циничнее, но на самом деле я чувствую себя сильнее, чем прежде, и надеюсь, что мне удастся поделиться этим огнем. Не сомневайтесь. Что бы ни случилось, вы сможете с этим справиться. Уверен, вы пережили и худшие дни – это тоже одно из напутствий.

И помните: если добиться нужного ответа не выходит, никто вам не мешает подтолкнуть свой камень в гору. Толкайте сильнее. Больше пишите. Больше узнавайте. Пусть вас услышат. Ищите единомышленников. Никогда не сдавайтесь. И однажды вы достигнете вершины.

Глава девятая

О будущем:

Смотрите вперед и не отпускайте руль

Мне уже сто лет, и скорее всего, это моя последняя книга, отсюда и ее название. Будь то в моей власти, я бы прожил еще столько же, и это не было бы «прощание» (я известен тем, что не скуплюсь на мнения, и не намерен изменять себе).

Но так как это последняя глава книги, по крайней мере пока, то я посвящу ее напутствиям, которые, как я надеюсь, помогут вам прожить долгую, счастливую, здоровую и наполненную смыслом жизнь. Я желаю и вам однажды отпраздновать столетний юбилей.

Уделяйте внимание своему здоровью и физической форме. В прежние годы я каждый день плавал, но, если физические упражнения кажутся вам чем-то надуманным, поверьте, и я не всегда чувствовал себя в воде как рыба. Еще в школе Красный Крест обучал нас технике спасения людей, и в качестве одного из испытаний нужно было неподвижно лежать на воде в течение нескольких минут. Я попытался объяснить инструктору, что не умею лежать на воде. В ответ он сказал:

– Чушь. Человеческое тело создано для того, чтобы держаться на поверхности.

И тут же решил мне это доказать. Он подвел меня к краю бассейна, велел задержать дыхание, сесть так, чтобы колени касались груди, и упасть в воду. Он уверял, что я буду болтаться на поверхности, как пробка. Я сделал все по инструкции, но, как и предполагал, пошел на дно вниз головой. Инструктор сказал, что впервые видит человека, чье тело не способно держаться на поверхности, а я в ответ спокойно объяснил ему, что, должно быть, все дело в камнях, которыми забита моя голова, – я часто слышал это в свой адрес.

Инструктор, почувствовав, что перед ним открываются новые возможности, спросил, люблю ли я бананы. Я ответил утвердительно. Он объяснил, что в конце семестра они устраивают водное шоу, и я мог бы сыграть в нем незабываемую роль. Мне всего-то и нужно будет прыгнуть в бассейн с бананом в руке, опуститься на дно, очистить банан, запихнуть его в рот и всплыть на поверхность, победно размахивая кожурой. Что я и сделал на глазах у изумленной и ликующей толпы. Шоу получилось что надо.

Спустя много лет, обедая в одном из парижских бистро, я заметил, что мужчина за соседним столиком пристально на меня смотрит. В конце концов он подошел и спросил:

– Вас зовут Бенни?

Я так обрадовался, что люди начали узнавать меня на улице, что ответил «да». Услышав это, он хлопнул меня по плечу и сказал:

– В последний раз я видел тебя, когда ты абсолютно голым ел банан на глубине два с половиной метра!

Сейчас я каждое утро трачу по 20 минут на комплекс упражнений, который придумал для себя сам. Стараюсь уделить внимание всем группам мышц. Сразу после пробуждения я хорошенько потягиваюсь, делаю «велосипед», а потом выполняю подъем корпуса из положения лежа 25 раз подряд. Затем встаю с кровати и открываю дверь, чтобы посмотреть, какая выдалась погода, а заодно выполняю дыхательные упражнения – 25 глубоких вдохов, чтобы избавиться от застоявшегося воздуха в легких. Потом медленно наклоняюсь, размахивая руками, как птица крыльями. Соседи думают, что я сумасшедший.

Я включаю радио и, слушая новости о том, какие еще глупости произошли в мире, по очереди сгибаю колени. После чего ложусь на живот и брыкаюсь ногами, как дурачок. Заключительное упражнение – отжимание. Раньше меня хватало на сто раз, но теперь мне достаточно и семидесяти пяти.

Курение, алкоголь и тяжелая пища вредны для здоровья, но это вы и без меня знаете.

Крепкий сон помогает облегчить душу. Мне очень повезло – я не знаю, что такое бессонница, и сплю от восьми до десяти часов ежедневно. Меня часто спрашивают, как я восстановился после всех тех ужасов, которые увидел на войне, но ответ прост: я так устал, что отключился при первой же возможности.

Попробуйте. Когда я проходил медкомиссию в армии, доктор спросил, есть ли у меня проблемы со здоровьем, и я ответил, что страдаю от повышенной кислотности желудка, а если съем что-то неподходящее, то мучусь от болей в животе. Он сказал, что в армии придется есть то, что дадут, и отказался допустить меня к службе. Я ужасно расстроился. Я попросил дать мне шанс, а потом они всегда смогут от меня избавиться. Я выжил. Всегда давайте делу ход, вы сильнее, чем думаете.

Жизнь не идеальна, и трудно быть всегда счастливым, особенно когда сталкиваешься с трудностями и кошмарами наяву. Но порой достаточно и того, что мы имеем. Я прожил хорошую жизнь, я здоров, у меня была замечательная жена, а наши дети образованны и занимают активную гражданскую позицию. Они не прикованы к постели и не сидят за решеткой. Все это делает меня счастливым. Уверен, что и у вас найдутся причины для счастья.

Я из Нью-Йорка, а мы ребята не промах, с Парижем ничто не сравнится.

Читайте книги, которые вас вдохновляют. Мне больше всего нравится нон-фикшн, книги о религии. Но моя самая любимая книга, хотите – верьте, хотите – нет, это «Война и мир». После войны мое подразделение оказалось в Швейцарии, и пока я был в увольнении, им пришлось в срочном порядке уехать. Мне ничего не оставалось, кроме как отправиться за ними и сесть на судно, где я никого не знал. Члены команды то и дело пытались поручить мне какую-нибудь грязную работу. Я же прятался под лестницей и читал «Войну и мир».

Пусть внутри у вас горит огонь.

Не гонитесь за модой, создавайте ее. Сейчас за мной ухаживает прекрасная сиделка, но когда я говорю ей, что собираюсь выйти на улицу в разных туфлях: одной черной, а второй – красной, она возражает:

– Ведь это неприемлемо.

– Отчего же? Хочу заметить, что это отличные туфли, разве качественные вещи обязательно должны быть одинаковыми?

Если бы я был кинозвездой и появился где-нибудь в таком виде, люди толпами повалили бы скупать красные и черные туфли, чтобы также сочетать их друг с другом.

Будущее непредсказуемо, а самые продуманные планы идут наперекосяк. Не отрывайте взгляд от горизонта и проживайте каждое мгновение, но всегда держите руки на руле, ведь у будущего есть привычка самому о себе заботиться.

Не покидайте этот мир с огромной суммой на банковском счете. На что она там? Оставьте себе что-нибудь на черный день, а остальное отдайте на благотворительность и не забудьте поделиться с семьей.

Неудача – это образ мысли. Постарайтесь увидеть в ней не тупик, а лишь препятствие на пути к успеху. И когда она случится с вами, поднимитесь и идите дальше, но сделайте все возможное, чтобы подобная неожиданность больше не сбивала вас с ног.

Не слушайте, когда кто-то говорит, что он мечтает умереть за свою страну. Это чушь! Ради своей страны нужно хотеть жить.

Каждый имеет право считаться невиновным до тех пор, пока не доказано обратное.

Никогда не доверяйте политикам. Во главу угла они ставят победу на следующих выборах, ради нее они пойдут на многое. Я не хочу сказать, что среди них нет порядочных людей, некоторые готовы бороться и делают все, что от них зависит. Но многие думают только о себе и ставят свои интересы выше общественных. Призывайте политиков отвечать за свои действия, особенно если вы за них голосовали.

Как можно исцелить разбитое сердце? Все равно, что спросить, как можно добиться мира во всем мире. На каждый из этих вопросов можно дать десятитомный ответ, который уместится в одно лишь слово: медленно.

Серьезность положения роли не играет, важно находить поводы для веселья. Что я и делаю, как вы уже могли догадаться, я люблю дарить людям радость.

Даже Нюрнберг был счастливым периодом моей жизни. Я заработал репутацию человека, который способен найти неиссякаемый источник пива. Адвокаты, работавшие в Управлении главного юрисконсульта по вопросам военных преступлений, жили на вилле с эвфемистическим названием «холостяцкая квартира», расположенной в шестнадцати километрах от здания суда. И все бы было прекрасно, если бы у нас была хоть какая-то еда. Мне было поручено найти решение. Первым делом я позвонил на автобазу и приказал капралу прислать джип. Но они наотрез отказались выполнить мою просьбу, и тогда я спросил, что они почувствуют, когда узнают, что по их милости подчиненные генерала Тейлора умерли от истощения?

Я взял машину и поехал на интендантский склад, где заполнил бумаги, разрешающие доставлять еду по новому адресу. Нужно было указать точное число людей, которых будут обслуживать. Я, как честный человек, написал, что нас шестеро.

– Прости, приятель, – сказал дежурный сержант, – но по правилам вас должно быть не меньше двадцати пяти. Ничем не могу помочь.

Я знал, что его смена закончится через полчаса, поэтому поблагодарил, пожелал всего наилучшего и уехал. Вернувшись спустя тридцать минут, я застал на посту уже другого солдата. А когда он спросил, сколько нас, я, как честный человек, ответил:

– Каждый день по-разному, но вы пришлите всего по минимуму, а если нужно будет больше, я дам вам знать.

– Нет проблем.

Я понял, что у нас будет все необходимое.

Пиво привозили с местной нюрнбергской пивоварни. Я раздобыл огромный джип, который армия США реквизировала у нацистского командования.

Не помню, сколько бочек выдавали на компанию из 25 солдат, но шестерым хватало с лихвой. Пивоварня представляла собой огромный завод, а довести столько пива без посторонней помощи помощи было невозможно. Но разузнав, что в местные бары бочки доставляются на телегах, я нашел ближайшее к нам заведение и заключил сделку с владельцем: я попрошу пивоварню доставлять мое пиво к нему, он будет разливать его по бутылкам, которые до моего прихода будут охлаждаться на льду, а половину сможет оставлять себе.

Так зародилась «система доставки пива от Бенни». Каждый вечер в Нюрнберге был праздником. Ужасная война закончилась, а мы ждали начала судебных заседаний и чувствовали себя победителями. Нравы изменились, социальных патрулей больше не было. Любой, кому срочно нужны были пару ящиков пива, мог просто позвонить мне. Убедившись, что это принесет пользу моей стране, я звонил хозяину бара и просил его выдать пиво тому, кто произнесет пароль «меня прислал Бенни».

Я заработал репутацию человека, который творит чудеса. В Нюрнберге я стал известен не потому, что сумел в кратчайшие сроки привлечь к ответственности самых массовых убийц в истории человечества, а потому, что обладал тайной силой обеспечивать пивом всех адвокатов и их друзей.

Будьте героем для самих себя. У меня никогда не было кумиров. Я был на стадионе Янкиз, когда Бэйб Рут выбил хоум-ран. Все пришли в неописуемый восторг. Все, кроме меня. Он бьет по мячу сильнее всех, ну и что тут такого? Все мы пытаемся выбить свой хоум-ран.

Главное, чтобы вам было удобно. Я всегда одеваюсь как бомж, это мой стиль, если хотите, а галстук, пиджак и отглаженные брюки воспринимаю как одежду для работы. Если вы увидите меня по телевизору в респектабельном виде, знайте, что я в этот момент сижу перед экраном в белых носках, растянутых штанах и без галстука.

Не относитесь к себе слишком серьезно. Мне очень повезло пройти весь этот путь от начала до конца. Я все понимаю и не жалуюсь, не делаю из мухи слона. Держите удар.

Главные человеческие качества – честность, преданность и терпимость. Никогда не делайте того, чего вы стыдитесь.

Передо мной на столе стоит наша с женой фотография. Надпись на рамке гласит «вечность». Всю войну этот снимок пролежал у меня в кармане. Куда бы вы ни отправились, берите с собой своих близких, даже если их уже нет в живых. Ведь любовь вечна.

Благодарность

Я хотел бы поблагодарить Надю Комами, журналиста и репортера Guardian, за все усилия и время, потраченное на запись и расшифровку интервью, которые легли в основу этой книги.

Также выражаю благодарность Эмили Барретт, редактору Little, Brown Book Group, за помощь в создании книги и за воплощение идеи донести уроки моей жизни широкой публике.

Будет неправильно не поблагодарить читателей, которые разделяют мое желание сделать мир более справедливым и гуманным. И всех вас я хочу попросить: «Никогда не сдавайтесь!»

Примечания

1

Речь идет о Трансильвании, теперь – северо-западной части Румынии (прим. ред.).

2

Нем. Einsatzgruppe – оперативная группа (прим. ред.).

3

Здесь и далее речь пойдет о так называемых последующих или малых Нюрнбергских процессах, которые проходили с 1946 по 1949 год уже после завершения главного Нюрнбергского процесса.

4

Таузенд Харрис (англ. Townsend Harris) (1803–1878) – американский купец и дипломат, сыграл важную роль в развитии дипломатических отношений между США и Японией. В 1847 году основал «Свободную Академию», которая впоследствии была переименована в «Городской колледж Нью-Йорка».

5

Даниэль Дарье (фр. Danielle Darrieux) (1917–2017) – французская актриса и певица. Снялась более чем в ста фильмах, самые известные из которых «Девушки из Рошфора» (1967), «Карусель» (1950) и «8 женщин» (2001).

6

Шарль Буайе (фр. Charles Boyer) (1899–1978) – французский актер, снялся более чем в восьмидесяти фильмах, самые известные из которых «Как украсть миллион» (1966), «Газовый свет» (1944) и «Вокруг света за 80 дней» (1956).

7

Битва на Марне (5–12 сентября 1914) – крупное сражение Первой мировой войны, в котором участвовали немецкие и англо-французские войска.

8

Бенджамин Натан Кардозо (англ. Benjamin Nathan Cardozo) (1870–1938) – американский юрист и философ права. Один из «трех мушкетеров» Верховного суда США, поддержавших «новый курс» Рузвельта.

9

Лёрнед Хэнд (англ. Billings Learned Hand) (1872–1961) – американский юрист и философ права. Самый цитируемый судья апелляционного суда.

10

Оливер Вендел Холмс – младший (англ. Oliver Wendell Holmes, Jr) (1841–1935) – американский юрист и правовед. Автор книги «Общее право». С 1882 года преподавал в Гарвардском университете. Член Верховного суда США с 1902 по 1932 год.

11

Бастонское сражение (20 декабря 1944 – 27 декабря 1944) – оборона войсками союзников бельгийского города Бастонь в ходе Арденнской операции немцев.

12

По условиям Люневильского мирного договора, заключенного между Австрией и Францией 9 февраля 1801 года, последняя получила огромные территории Священной Римской империи и упрочила свое положение на европейской арене.

13

Наст. Давид Даниэль Маркус (англ. David Daniel «Mickey» Marcus) (1901–1948) – американский юрист и военный деятель, потомок эмигрантов из Российской империи. В составе делегации США принимал участие в Тегеранской, Ялтинской и Постдамской конференциях. Участвовал в боях в Европе. После окончания Второй мировой войны был назначен начальником Управления по делам военных преступников в Министерстве обороны США. Командовал Иерусалимским фронтом во время Войны за независимость Израиля. По ошибке был застрелен израильским солдатом.

14

Телфорд Тейлор (англ. Telford Taylor) (1908–1998) – юрист, профессор права. Во время Второй мировой войны служил в американской разведывательной службе, вместе с Беном Ференцом был главным обвинителем на 9-ом малом Нюрнбергском процессе 1946 года. Автор нескольких книг о Второй мировой войне.

15

Англ. The Cooper Union – частный колледж, основанный в 1859 году промышленником Питером Купером, вплоть до 2014 года оставался одним из немногих в Америке бесплатных высших учебных заведений.

16

Гарри Лиллис Бинг Кросби (англ. Harry Lillis «Bing» Crosby) (1903–1977) – американский певец и актер, обладатель премий «Оскар» и «Грэмми». Сотрудничал с Луи Армстронгом, известен благодаря ролям в таких фильмах, как «Светлое Рождество» («White Christmas» 1954) и «Деревенская девушка» («The Country Girl» 1954).

17

Деликтное право – это совокупность правовых норм, регулирующих обязательства, возникающие из причинения вреда.

18

Роберт Хьюаут Джексон (англ. Robert Houghwout Jackson) (1892–1945) – Генеральный прокурор и судья Верховного суда США. Участвовал в написании устава Международного военного трибунала. Главный обвинитель от США на Нюрнбергском процессе.

19

Нем. «Германия превыше всего».

Content

Бенджамин Ференц
Напутствие: 9 уроков для замечательной жизни

Предисловие

Глава первая О мечтах: Не бегите за толпой

Глава вторая Об образовании: Учитесь везде и всегда

Глава третья Об обстоятельствах: Добейтесь всего своими силами

Глава четвертая О жизни: Верный путь прямым не бывает

Глава пятая О принципах: Выбирайте добро

Глава шестая О правде: Высказывайте свое мнение, даже если никто не слушает

Глава седьмая О любви: Есть дела и поважнее спасения мира

Глава восьмая О стойкости: Толкайте камень в гору

Глава девятая О будущем: Смотрите вперед и не отпускайте руль

Благодарность

Примечания