Мария Некрасова

Спящая

© Некрасова М., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Часть I

(Лет шестьдесят назад)

Глава I

Жарко

Если долго смотреть на облака, узнаешь, когда пойдёт дождь. Лёка не мог этого объяснить, как не мог объяснить, откуда человек узнаёт, что голоден или что ему надо в туалет. Белые облака, без единой серинки, всё сами расскажут, если смотреть внимательно. Лёка был очень внимательным. Он лежал в тени дерева, свернувшись в небольшой прохладной ямке, как раз по размеру, чтобы можно было и ноги согнуть, и руки спрятать. Ямку он про себя называл «мой горшок», хотя какой горшок – больше похоже на люльку для младенца. Но это не солидно, а «горшок» хотя бы смешно.

Кусочки неба были видны сквозь крону огромного клёна. Солнце припекало даже здесь, в тени, но не жгло, а грело. Лёка смотрел в небо. Не то чтобы он хотел узнать, когда будет дождь – просто облака завораживали. Они проплывали чинно, растворяясь-растекаясь по небу, будто махали Лёке: «Привет».

Однажды глупая Татьяна Аркадьевна, увидев Лёку в его «горшке», попыталась втянуть его в странную игру «На что похожи облака». Нет, серьёзно: взрослая женщина уселась рядом с ним на корточки и стала неприлично тыкать пальцем в небо. Как будто сама не учила не тыкать пальцем в людей. «Это, – говорит, – похоже на зайчика, а это – на торт». И ничего было не похоже! Облака похожи на облака! Лёка тогда сказал ей, что она со своей причёской похожа на Артемона без ушей. Сказал – и пожалел. Ничего, что он полдня отстоял в углу, – плохо, что перед ребятами его опозорили: «Все посмотрите на Луцева! Он не знает элементарных детских игр и оскорбляет воспитателя…» И все смеялись.

В пятницу ещё мать всыпала за то, что он её позорит перед всей деревней. Ну где позорит-то?! Позор – не знать, что такое облака, позор – сравнивать их с чем-то, что не они. Вот это позор. Почему-то всё равно было стыдно, будто он и правда не знает чего-то важного, что все шестилетние мальчики уже должны знать… Хотя, скорее всего, Татьяна Аркадьевна обиделась на «Артемона». Глупо. Наверное – да нет, точно! – она знает, что «Артемоном» её зовут все дети в саду. И зачем делать из этого тайну?

Перед глазами забегали чёрные точки. Лёка называл их «точками зрения», хотя догадывался, что это здесь ни при чём. Но так понятнее: вот она, точка, вот она возникает в поле зрения – значит «точка зрения». С площадки доносились крики «Белые идут!» – это дурацкий Славик с его компанией опять играют в войнушку. Никто не хотел играть за белых, вот их и не было. Армия дурацкого Славика воевала с воображаемым врагом. И они ещё говорят, что Лёка странный!

…Дождь будет послезавтра. Лёка это знал. Облака бежали, солнышко грело, хорошо-то как! Только жарко. Даже в тени жарко. Лёка подумывал о том, чтобы сбегать на кухню. Там сегодня добрая повариха Света. Если попросить попить, она даст прохладного вчерашнего компота из холодильника… Неохота. Пить охота – идти никуда неохота. Вот если бы сами принесли… Он смотрел на листья. Они были какие-то вяловатые, не совсем дряблые, как у «ваньки мокрого» в группе, когда его забывают полить, а так, будто чуть расслабились. И тогда он в первый раз услышал:

– Жарко…

Голос был не человеческий, да и вообще не голос. Такое странное постороннее ощущение в ушах и немного в животе, Лёка даже не испугался. Просто ни с того ни с сего понял, что дерево нужно полить. Оно ж не побежит на кухню пугать Свету просить воды! Он выбрался из своей верной ямы и пошёл в группу.

– Луцев, ты куда? – Артемон сейчас может всё испортить. Скажет: не лезь со своими глупостями или ещё что-то обидное…

Лёка притормозил уже на крыльце, подошёл к воспитателю, стараясь сделать умный вид:

– За лейкой же, Татьяна Аркадьевна. Дереву жарко, надо полить.

Несколько секунд Артемон смотрела на деревья на площадке, как будто прикидывая, поставить их в угол или пускай здесь стоят. Но с Лёкой согласилась:

– Хорошо придумал, молодец. Дети! – она произнесла это торжественно, как на концерте. – Лёня Луцев напомнил мне, что у нас сегодня очень жарко. И не только нам, но и деревьям. Давайте сейчас сходим в группу за лейками и польём деревья на площадке.

Девчонки радостно побежали в корпус, обсуждая, кто какую лейку возьмёт. Они разноцветные, эти лейки, девчонкам важно, чтобы красная и ни в коем случае не синяя и не зелёная, что с них возьмёшь! Лека пошёл за своей зелёной.

Он шёл через двор медленно, потому, что полгруппы уже убежали за лейками, а главное – потому, что он слышал. Со всех сторон и даже откуда-то сверху в уши и почему-то в живот стекался этот странный неголос:

– Жарко, жарко.

Жарко было цветам на клумбе, и колючему шиповнику под окнами, и огромным деревьям у забора садика. Вот тогда Лёка испугался. Даже хотел сказать Артемону, но быстро передумал: что она понимает, Артемон! А страшно стало. Слышать то, чего не слышал раньше, чего не слышат другие. Мать, конечно, разговаривает с цветами на подоконнике и с помидорами в парнике. Говорит им всякую чушь вроде «Растите скорее» или «Ты чего не цветёшь, на черенки пущу!» – но Лёка знал, что они ей не отвечают. У них другой язык, теперь он это точно знает. Наверное, и они её не слышат и не понимают. С ними надо по-другому.

Когда он вернулся с большущим ведром (лейки ему не хватило – ну и не надо, одной лейки дереву будет мало) и опрокинул его под корни своему дереву, он сразу попробовал что-нибудь сказать. Напряг мысли, напряг уши, зачем-то зажмурился и попытался изобразить на этом нечеловеческом языке короткое слово «На». Не получалось. Наверное, надо много тренироваться. Лёка в мультфильмах видел: если тренироваться, обязательно получится. Он стоял с пустым ведром, зажмурившись, даже сжав кулаки, и пытался, пытался…

– Луцев, ты что, с деревом разговариваешь? – Артемон. Лёка даже вздрогнул: откуда она узнала его новую тайну?! – Иди цветочки полей, про них все забыли.

Не узнала, нет, не могла. Просто ляпнула, чтобы всех посмешить. Не узнала. Не должна узнать. Новой тайной делиться не хотелось ни с кем, даже с матерью.

Глава II

Свинья

Он много тренировался, очень много. В группе, пока все играли, потихоньку подходил к фикусу, усаживался рядом и, бездумно катая машинку туда-сюда, чтобы Артемон ничего не заподозрила, пытался что-нибудь сказать на этом цветочном языке. Удобнее всего было тренироваться во время тихого часа: никто ничего не скажет, если ты лежишь зажмурившись изо всех сил и даже тихонько шевеля губами. В спальне на подоконнике был только один цветок, и он молчал, как тот фикус. Лёка утешал себя, что, наверное, у них всё в порядке, если молчат, а что он сам не может говорить – так надо тренироваться ещё и ещё. А иногда, отчаявшись, он даже думал, что не было того случая с деревом, приснилось, показалось… Но сам себя одёргивал: ерунда! Он всё помнит, он всё слышал и обязательно услышит ещё, надо только продолжать тренировки.

В конце концов заговорить на цветочном ему помогла свинья.

* * *

Это было уже зимой, в пятницу. Мать привела Лёку с пятидневки по ранней зимней темноте. Лёка ненавидел зимние вечера: рано же ещё, почему темно? Несправедливо, как будто ты провинился, и тебя гонят спать раньше времени.

Всю дорогу мать шла впереди, протаптывая в сугробах тропинку для Лёки. Он еле поспевал в своих огромных валенках – и всё равно замёрз и мечтал только поскорее оказаться дома на печке. У них на пятидневке совсем не та печка: огромная и неприступная, как гора, на ней не поваляешься, даже если разрешат. Мать в тот вечер даже не донимала его расспросами о садике, о том, не подрался ли он опять со Славиком: наверное, из-за сильного ветра – он дул в лицо, поднимая снежные брызги, и мешал болтать.

Дом был заперт на висячий замок, значит, мать не заходила, а сразу с работы – за ним. Значит, дома ещё холодно. Обычно мать успевала забежать затопить печку, и, пока ходила за Лёкой в сад, их домик успевал отогреться. В этот раз не успела, значит.

Пока мать возилась с замком, Лёка пританцовывал на крыльце от холода и от нетерпения: ух сейчас он завалится на свою печку! И ничего, что она ещё холодная, Лёка сам затопит, пока мать разбирает сумки, сам чиркнет спичкой, бросит огонёк в скомканную газету в печкиной пасти и будет смотреть, как занимаются сухие дрова.

Наконец мать расправилась с замком. Лёка взбежал за ней на крыльцо («Не хлопай дверью!»), ворвался в прихожую, повесил тулупчик на свой низкий крючок и рванул на кухню, на ходу сбрасывая валенки.

– Ты чего это – по дому соскучился?

– И ещё замёрз!

Сухие дрова лежали у самой печки, там же – старые газеты. Лёка уселся на маленькую скамеечку и стал аккуратно укладывать дровишки в топку. Замёрзшие пальцы ещё не слушались, но спичку держали. Огонёк быстро сглотнул газету и перекинулся на дерево, то пригибаясь, то разрастаясь в большое пламя. Как всё-таки мало нужно для счастья!

Мать включила свет, завозилась с сумками, захлопала дверцей холодильника. Сейчас она помоет картошку холодной водой и даст ему чистить. Лёка усядется на печку, поставит кастрюльку с картошкой на свой старый высокий малышачий стульчик, чтобы было удобнее, и начнёт снимать тонкую золотистую кожуру с жирных картофелин. Мать всегда его хвалит, как он тонко чистит картошку.

– Заслонку не забыл?

Не забыл. Лёка отряхнул руки от мелкого древесного мусора, уселся на печку между кухней и коридором. Отсюда всё видно: и прихожая, и кухня, и как мать моет картошку, потирая друг о друга покрасневшие пальцы. Вода в тазу из прозрачной становится грязной, как в луже, мать сливает её в ведро, придерживая картофелины, чтобы не укатились следом, и заливает свежей из бочки. Сейчас и эта помутнеет, так всегда.

…Рядом на печке валялась книжка про доктора Айболита. Лёка неважно читает, Артемон вечно ругает его за это. А мать ничего, говорит: «Москва не сразу строилась, научится ещё». В книжке есть страшные картинки, на которых взгляд останавливался сам собой. Бармалей размахивает огромным ножом перед животными. На лице обезьяны – такая гримаса ужаса, что Лёке тоже не по себе.

Тогда-то он и услышал. Как в тот раз под деревом: в уши и почему-то в живот ворвался этот вопль:

– Убивают!

Книжка чуть не выпала из рук.

Мать спокойно мыла в тазике уже посветлевшие картофелины… И голос был как в тот раз: не человеческий, не голос. Он доносился откуда-то из-за спины, из-за окна, с улицы.

– Убивают!

– Я скоро, мам. – Лёка быстро спрыгнул с печки, пока мать не успела возразить, и побежал одеваться.

– Куда? А картошка?

– Я скоро. Ты без меня ничего не делай, я быстро… – он болтал скороговоркой, промахиваясь мимо рукава тулупа. Кажется, нитки хрустнули, когда он наконец-то попал в этот проклятый рукав. Некогда возиться с пуговицами!

– Убивают!

– Бегу! – это вырвалось само собой и сразу как надо. Мать не слышала, она и не должна была, Лёка сам толком не расслышал, но знал, что получилось. – Ты где?

– Грязно! Холодно! Воняет! Убивают!

В голове вспыхивали образы один за другим. На человеческом языке никто бы не понял, а на цветочном легче. Лёка сразу всё понял.

Он прямо видел перед собой этот грязный соседский сарай, видел изнутри земляной унавоженный пол, где тёплые жёлтенькие опилки давно превратились в грязное месиво. «Грязно!» Видел подгнившие редкие доски, сквозь которые гуляет ветер, да так, что нет разницы, внутри ты или снаружи. «Холодно!» Он слышал этот удушливый даже на морозе запах свинарника: не такой, как от козы или коровы, а почти как в человеческом сортире. «Воняет!» И где-то уже на задворках мысленного взора – лязг железа по точильному камню. «Убивают!»

Сосед. Сосед дядя Вася держал свинью и собирался зимой её зарезать. Мать давно ворчала: «Поскорее бы», потому что запах от свинарника стоял такой жуткий, особенно летом – похоже, сосед не очень-то любил его чистить. Значит, сейчас. Значит, вот-вот… Примерно так это должно было звучать, если перевести на человеческий. Мать говорила Лёке, что свиньи, да все животные чувствуют, когда их собираются резать. Мечутся, кричат, пытаются убежать. Кажется, эта тоже визжала на человеческом…

В распахнутом тулупе Лёка выскочил на крыльцо. Вот он, свинарник соседа. В десяти шагах от него, сразу за забором. Сквозь поредевшие штакетины виден почти весь соседский двор: летом его заслоняли яблони, а теперь они стояли без листьев, и Лёка видел всё.

На скамейке перед домом в скупом луче лампочки над крыльцом, спиной к Лёке, сидел сосед. Угрюмый чёрный тулуп с нахлобученной сверху шапкой. На той же скамейке закреплено ручное точило. Круглый камень с ручкой, на мамкину мясорубку похож. Только звук от него жуткий: железом по камню. Сосед точил нож. Рядом, тоже к Лёке спиной, другой чёрный тулуп помахивает верёвкой в руке. Должно быть, тоже кто-то из соседей пришёл помочь. Вокруг темно. Только эти в луче фонаря, как в кино про бандитов. И в этой темноте почти тонуло чёрное пятно свинарника. Совсем рядом, сразу по ту сторону забора. Если перелезть через забор…

Быстро, прячась за яблонями, Лёка побежал. С Лёкиной стороны к забору примыкает дровяной сарай. Дрова привезли недавно, ещё не все распилили, и у самого сарая громоздилась гора брёвен. Если подняться по ней, да на крышу, да через забор… Мать запрещает ему лазить по дровам: «Ноги переломаешь, а нет – так сдвинешь и завалит». Надо. Поленницу уже припорошило снежком, он даже не видел, куда ступить, чтобы…

– Убивают!

– Иду. – Лёка зажмурился и шагнул на поленницу: раз-два-три, главное – быстро, главное – не думать, главное… Колено налетело на крышу сарая, и он открыл глаза. Высоко. С земли их сарай казался маленьким, сутулым, а тогда, стоя на дровах у самой крыши, Лёка забоялся. Далеко впереди прямо за крышей земли не было видно – только снег на деревьях и лес, густой чёрный лес за соседским забором.

– Иду. – повторил он уже себе и шагнул на крышу.

Несколько длинных шагов – и пропасть. Внизу под забором белел снег: высоченный сугроб, и всё равно такой далёкий, у Лёки аж голова закружилась, чуть не упал вверх тормашками на соседский участок. Ерунда: нужно только аккуратно спрыгнуть в темноту и не завопить, а то услышат. Лёка вцепился в забор, перелез, повис – и спрыгнул.

Сперва ему показалось, что сугроб накрыл его с головой, но нет, поменьше, можно выбраться. Барахтаясь и стараясь не скрипеть снегом, Лёка выкатился на расчищенную тропинку. Темно. Почти. Белый снег отражает свет далёкого фонаря за сараем. Лёка видел тени этих двоих: соседа и второго, длинные, нечеловеческие, и этот нож: его тень тоже вытянулась в целую саблю…

– Дверь! – дверь сарая была рядом: руку протяни, отопри деревянную задвижку – и всё…

– Сейчас… – Ой, нет! Куда же она побежит, бедная свинья, кругом забор!.. Её тут же схватит этот с верёвкой, и тогда…

– Подожди… Сейчас… Забор. – Справа от Лёки, совсем недалеко, та часть участка, которая выходит на лес. Забор в том месте совсем плохой, если попытаться выломать штакетину… Лёка прокрался к забору и уже почти на ощупь стал искать слабое место.

Темно. Лёка бежит вдоль забора, ощупывая доску за доской, но именно в этом месте они стоят плотно, как будто издеваются. Пролезет ли она, если выломать только одну штакетину? Нет, надо две доски выламывать… А как же хоть одну-то… Вот одна, совсем гнилая, Лёка чуть надавил – и раздался оглушительный хруст!

– Что там у тебя? – послышалось до ужаса близко. Второй, не дядя Вася.

По снегу захрустели чьи-то валенки. Лёка на секунду замер…

– Дверь! – Свинья права: поздно прятаться.

Лёка, уже не скрываясь, бежит к сараю, отодвигает деревянную задвижку и падает, сбитый распахнутой дверью. Некогда лежать. Он вскакивает, глядя, как свинья выбегает с визгом – правильно, в сторону забора, в ту сторону, которая выходит на лес. Лёка бежит за ней: надо удирать. А как свинья преодолеет забор? За спиной уже хрустит снег под тяжёлыми мужскими валенками, уже приближаются длинные тени…

– Кто там?!

– Бежим! – Свинья легко преодолела забор. Прыгнула как цирковая, только чуть зацепилась копытцами. Забор скрипнул, и целая секция тихо шмякнулась в снег, подняв белое облако.

Лёка удирал уже по доскам. Там, впереди, совсем близко чернел лес.

– Ты что творишь?! – Дядя Вася выругался где-то уже очень далеко за спиной.

Несколько шагов Лёке казалось, что их вот-вот догонят, он бежал, увязая в снегу, и смотрел на тёмное пятно-свинью впереди. Свинья быстрее. Свинья удерёт, обязательно. Только там лес!..

– Погоди! Съедят!

Тёмное пятно остановилось у самого леса, почти невидимое у подножия деревьев. Лёка ещё догонял, увязая в сугробах: здесь-то на ничьей земле снег расчистить некому. Он бежал долго, но откуда-то знал, что свинья ждёт. Ждёт – значит погоня отстала. Он подбежал почти вплотную и только тогда увидел блеснувший пятачок. Свинья стояла спиной, но обернулась, как человек. Лёка не знал, что они так могут.

– Погоди! Там лес. Впереди – лес. Тебя съедят!

Свинья подмигнула. Было темно, но Лёке показалось, что она посмотрела на него как на дурачка:

– Нет волков. Кабаны.

– Порвут! Дикие!

Свинья покачала головой. Смотреть на это было странно, как будто это всё снится, не бывает же так, чтобы свиньи головой качали.

– Страшно в лесу!

– Холодно. Не страшно. Не режут, – объяснила свинья как маленькому и, кивнув Лёке за спину, добавила: – За тобой!

Лёка обернулся. За спиной до ужаса близко плясали два луча карманных фонариков. Почему за ним? Не за ним – за ней…

– Убегай! – он глянул – свиньи уже не было. В луч приблизившихся фонариков попадали смешные следы в снегу: полоски с копытцами, наверное, бесёнок из сказки про Балду оставлял бы такие же. Свинья убежала, не сказав ни «Пока», ни «Спасибо». Может быть, их просто нет в цветочном языке? Лёка только надеялся, что в лесу со свиньёй ничего не случится и она найдёт там себе еду и, может быть, даже прибьётся к стае кабанов, как хотела. В конце концов, она права: в лесу, конечно, холодно, но хотя бы никого не режут. Улыбка сама собой расползлась до ушей, в животе что-то защекотало… А злобные огоньки приближались, и с ними приближались голоса:

– Ты понимаешь, сколько народу мяса лишил?! – сосед.

– Ты что творишь?! Твоя мать ещё за дрова не рассчиталась! – другой сосед, не дядя Вася, а этот, напротив. Злющий. Он всегда привозит им дрова и вечно ворчит про долги.

Лёка испугался, что сейчас они заметят следы, побегут за свиньёй и, чем чёрт не шутит, может, и поймают. Не бегом, конечно, а на приманку, например, поставят капкан…

Раз в жизни он видел капканы. Не здесь, не в деревне – в кино. Очень давно, может быть, в том году. Что-то случилось в детском саду, и мать взяла Лёку с собой на работу в город. Полдня он просидел в угрюмом кабинете, набитом бумагами, где раскрашенные тётки говорили «Какой ты большой» и совали ему конфеты. Было отчего-то стыдно и неловко, даже конфет не хотелось. А вечером, когда мучения наконец закончились, мать повела его в кино. Там был скучный фильм про лесника и браконьера, и там были капканы. Гнутые железки с зубчиками, которые впиваются в кожу и мясо. Попавшиеся животные в кино кричали совсем по-настоящему, и даже в черно-белом цвете Лёку пугала кровь. Её было много, она заливала белый снег, и от неё слипались шерстинки животных. Вроде чёрная, не красная, а всё равно страшно, потому что ты-то знаешь, какого она цвета, экрану тебя не обмануть… Надо идти навстречу: пусть они не узнают, куда убежала свинья, пусть снег заметёт следы!

Как будто подслушав его желание, поднялся ветер, и вокруг заметалась снежная пурга. Крупинки снега плясали в лучах фонариков, и Лёка торопливо пошёл к людям. Ух сейчас кому-то всыплют по первое число! Почему-то он думал об этом совершенно спокойно.

– Явился не запылился! – дядя Вася схватил его за ухо свободной рукой и больно вывернул. В другое время Лёка бы разревелся от обиды, а тогда не мог спрятать улыбку. Свинья спаслась! Это главное. А что они там ворчат…

– Ты чего это вздумал свиней воровать?!

Лёка даже удивился: воровать? Это не про него, это…

– Я не крал.

– Попререкайся мне ещё!

Но это же чушь собачья!

– Я не крал – я выпустил!

Вьюга кружила, ветер усиливался, белые крупинки били в лицо и забивались в глаза и рот. Дядя Вася тащил его за ухо, Лёка, спотыкаясь на сугробах, еле поспевал. Второй сосед шёл за ними молча, как будто конвоировал. Дядя Вася втащил Лёку на крыльцо и, едва оказавшись в прихожей, завопил:

– Петровна! Иди любуйся!

Мать уже чистила картошку. Сама, не дождалась Лёку. Она так и вышла в прихожую – с ножом и полуголой картофелиной:

– Что? Что ты успел натворить?

– А то! – дядя Вася наконец-то отпустил ухо, развернул Лёку к себе, присел на корточки. У него была желтоватая щетина, мокрая от снега, и ледяные серые глаза. – Скажи, зачем ты это сделал?! – он рявкнул это Лёке в лицо, дыхнув какой-то гадостью. Хотелось зажмуриться. – Свинку пожалел? А дядю Васю не пожалел? У меня трое детей – что они жрать теперь будут?! – Он повернулся к матери, и Лёка наконец смог сделать вдох. – Выпустил свинью, а она вскладчину с Петровым куплена. Я теперь не только без мяса, а ещё и денег должен!

– Может, ещё можно поймать… – мать рассеянно вертела в руках картофелину, а у Лёки внутри всё сжалось. Он зажмурился и шептал про себя: «Не поймаешь, не поймаешь, не смей…»

– Куда там!

Второй сосед что-то пробубнил себе под нос, мать отшатнулась со своей картофелиной и бросила на Лёку осуждающий взгляд:

– А я-то думала, ты уже большой. – Она прошла на кухню, отложила картофелину, вытерла руки о фартук, взяла с полочки жестянку из-под чая, вернулась с этой жестянкой, на ходу пытаясь открыть.

– Ты мне деньги не суй, ты мне по-человечески объясни… – дядя Вася орал уже на мать, орал что-то взрослое и, наверное, обидное, Лёка хотел заткнуть уши, но постеснялся.

…Он долго орал. Мать оправдывалась, Лёка не слушал. Это всё было не важно. Он думал о свинье.

Глава III

Холодно!

После Нового года ударили сильные морозы. Артемон не выпускала никого гулять: слишком холодно. Играть разрешалось только в центре комнаты, поближе к печке. Нянечка Серафима Ивановна затапливала её утром, на ночь и ещё в обед перед дневным сном, и всё равно тепло быстро уходило. Цветы на подоконнике тоже жаловались на холод, но Лёке удалось неожиданно легко уговорить нянечку их перенести на шкаф, подальше от холодных окон.

Артемон запрещала подходить к окнам: «Дует, простынете, что я родителям скажу?» А Лёка любил любоваться узорами на стекле или оттаивать пальцем дырочки, чтобы смотреть на улицу. Один раз дурацкий Славик подкараулил его за этим занятием. Лёка смотрел в дырочку на заснеженный огород, а Славик подкрался сзади и со всей силы вжал лбом в стекло. Морозец обжёг лицо, и Лёка вслепую ткнул локтем…

– Чего дерёшься?! – Славик тут же отпустил его голову и завопил, изображая битого: – Татьяна Аркадьевна, Луцев дерётся!

– Не ври, ты первый начал! – неожиданно пришёл на помощь Юрик, за что получил от Славика злющий взгляд.

Этот дурацкий Славик показал исподтишка кулак, и Лёка так и не понял: ему это или Юрику. Наверное, ему: Юрик всё-таки Славкин друг.

Артемон за своим воспитательским письменным столом рассеянно подняла глаза от бумаг:

– Не задирайся, не получишь… Так, а это что такое?! – она смотрела куда-то мимо Лёки. На морозное стекло, где во всей красе отпечаталась Лёкина физиономия. Выглядела она странно, перекошенно и вообще ни капельки не похоже, даже страшновато. Но Артемон есть Артемон. – Луцев, это твой портрет? – Все засмеялись, а дурацкий Славик громче всех. – Что я говорила насчёт окон? Пневмонию захотел? В больницу?

«В больнице хотя бы не будет Артемона и дурацкого Славика». Но вслух Лёка этого, конечно, не сказал. Остаток вечера он простоял в углу, изучая трещины в краске.

* * *

Ночью было особенно холодно. Лёка сперва долго вертелся, кутаясь в одеяло, и всё не мог согреться. Он смотрел на ледяные узоры-завитушки на стекле, вспоминал свой сегодняшний конфуз и гадал, как быстро его некрасивый портрет опять станет снежным узором. От таких мыслей становилось ещё холоднее. От холода трудно было уснуть, а когда сон всё-таки навалился, в уши и в живот тотчас впилось это слово на цветочном языке:

– Холодно!

– Холодно, – согласился Лёка. Он тогда подумал, что ему снится, и так и лежал с закрытыми глазами, не осознавая, что уже не спит.

– Холодно! – а этот неголос был уже другим. На цветочном языке не поймёшь, кто говорит, потому что неголос не бывает ни высоким, ни низким, ни молодым, ни старым. Но этот был другой, не тот, что в первый раз, Лёка это чувствовал.

– Холодно! – третий…

– Холодно! – опять первый.

– Холодно! – ещё один.

Лёка открыл глаза. Впереди так же блестело от света фонарика над крыльцом заледеневшее окно. Вокруг белели пододеяльниками кровати. В углу, у самой двери, – тёмное пятно, там, на застеленной кровати, накинув пуховый платок, тихо похрапывала ночная няня.

А неголоса не отставали. Со всех сторон, издалека и близко, в уши и в живот стучалось это «Холодно!». Лёка сел на кровати. Голова гудела так, будто у него ангина. Неголоса наперебой твердили своё «Холодно!» – они сливались в ровный гул, как в телефонной трубке в кабинете у заведующей. Лёка схватился за голову, одеяло соскользнуло, и плечи защипал холодок. «Холодно-холодно-холодно…»

– Тихо! Кто вы?! Где вы?!

– Дерево-крыша-лавочка-снег-дерево-дерево-дерево-холодно-холодно-холодно… – неголоса талдычили наперебой каждый своё, кого-то они напоминали, но Лёка совсем не мог думать: голову сверлило это «Холодно». Если он так и будет сидеть, они просверлят голову совсем и замёрзнут насмерть… И ещё надо взять на кухне хлеба.

Мысль была совершенно чужой, Лёке бы никогда в голову не пришло воровать хлеб. Воровать! Хлеб! Даже звучало дико. Дурацкий Славик с Витьком и Юркой хвастались, что однажды ночью пробрались потихоньку на кухню, стащили по куску хлеба и слопали под одеялами. А утром никто ничего не заметил, потому что повариха не пересчитывает нарезанный хлеб, а крошки из постелей они стряхнули. Лёка был уверен: они врут. Хвастаются. Потому что ночная няня бы заметила, повариха бы заметила, весь мир бы заметил, а Артемон… Лёка не мог вообразить, что бы сделала с ними Артемон.

– Надо хлеб. Надо-надо-надо… – неголоса звенели в голове, перебивая друг друга.

Лёка схватил со стула колготки, стал натягивать. Послышался треск рвущейся ткани, и на секунду наступила тишина. Неголоса смолкли, но было что-то ещё… Храп! Оборвался нянечкин храп. Лёка упал на кровать и замер.

– Холодно-холодно-холодно! Хлеб-хлеб-хлеб!

Да как же можно воровать хлеб?! Это же…

– Иду… – храп вернулся.

Можно одеваться. Кое-как, задом наперёд, главное – быстро! Где-то в темноте ещё были тапочки… Лёка быстро нашаривает обувь и бежит на цыпочках к выходу. Надо выбраться из спальни, никого не разбудив (Надо-надо-надо!). Если проснётся Славик, да кто угодно, он поднимет шум, и тогда… («Холодно! Хлеб!») они замёрзнут! Надо бежать.

Потихоньку, не глядя на ночную няню (если не смотреть, она и не проснётся), Лёка подбегает к двери спальни, открывает… Не скрипнула. (Холодно!) Выбегает в игровую: темнота. С этой стороны окна выходят на огород, где нет фонарей, и за окнами и в комнате мрак. Не наступить бы на какую игрушку, не нашуметь бы! За игровой – длинный коридор, там кухня, кабинет заведующей, младшие группы, раздевалка и выход. Кухня! Господи, как же это: воровать хлеб?! (Надо-надо-надо!) Интересно: заведующая уходит на ночь домой или так и торчит за столом пучком фиолетовых волос? А повариха? А кто ещё сейчас есть в саду, кроме него, темноты и сводящих с ума неголосов?

– Хлеб-хлеб-хлеб!

В коридоре темень. Лёка бежит на цыпочках, на ощупь, скользя ладонью по стене, подгоняемый какофонией неголосов: «Холодно-холодно-холодно!» – дверь. «Холодно-холодно!» – дверь… Неголоса врезались в голову, не давали думать, ни о чём не давали думать, кроме этого «Холодно-холодно-холодно!» Дверь кухни…

В нос ударяет запах тряпки и сладкого чая. Лёка входит и зажмуривается от света фонаря под окном. На кухне большущее окно заливает светом блестящий металлический стол, плиту и железные подносы, огромные. На бортах – загадочные буквы, небрежно намалёванные красной краской. Пустые сложены в углу один на другой, один непустой – на столе, накрыт белой тряпкой.

– Хлеб-хлеб-хлеб!

– Я не вор!.. – рука сама лезет под белую тряпку, нащупывает целое богатство: ряды, плотные ряды нарезанного хлеба. Лёка берёт один (мало!), сколько помещается в руку, пытается затолкать в карман шортов – маленький карман, не помещается. Лёка пихает сильнее, на кармане трещит шов, хлеб входит…

– Хлеб! Хлеб-хлеб!

«Мало. Очень мало!» – чужая мысль, немыслимый поступок, Лёка, кажется, плачет, понимая, что утром Артемон его, наверное, убьёт. Мало. Он срывает белую тряпку, хватает штабеля хлебных кусков и заталкивает за пазуху. Хлеб проваливается до резинки шортов («Заправься, Луцев!»), заправился, заправился. Много места, можно ещё… Он хватает хлеб двумя руками, запихивая под рубашку. В свете уличного фонаря за окном видно, как рубашка раздувается от хлебных кусков, Лёка похож на раскрашенного снеговика. Остатки хлеба он вываливает в белую тряпку, которой был прикрыт поднос, завязывает узелок.

– Хлеб-хлеб-хлеб!

Теперь он точно плачет. Опустошённый поднос, много крошек, Лёка вор в раздутой от хлеба рубашке с узелком наворованного.

– Почему так?!

– Надо-надо-надо! Холодно-холодно-холодно!

Лёка вспомнил, как в начале зимы Артемон велела принести пакеты из-под молока, и они всей группой вырезали кормушки для птиц, а потом вешали во дворе. Артемон бродила между деревьями и рассказывала, что зимой птицам надо хорошо питаться, чтобы не замёрзнуть насмерть. Лёка не понял, как они согреваются от еды, – но разве Артемон объяснит? Артемон его убьёт… И гулять они уже неделю не ходят. Никто не кладёт в те кормушки вчерашний хлеб и семечки.

Он перекидывает через плечо ворованный узелок, выбегает в тёмный коридор, ещё и слёзы всю видимость размыли. Он бежит дальше, так же щупая стену, чтобы не пропустить нужную дверь раздевалки. Она следующая, она вот…

Лёка толкает дверь – и едва не проваливается в темноту: открыто. Маленькое окошечко под самым потолком пропускает свет фонаря, освещая ряды деревянных шкафчиков и разбросанных валенок. (Холодно-холодно-холодно!)…Надо одеться. Лёка легко находит свой шкафчик, натягивает тулуп (не застёгивается из-за раздутой рубашки! Только одна пуговица вот…), попадает ногами в чьи-то валенки (некогда читать метки!), варежки, шапка («Холодно-холодно!»). Можно идти дальше. В конце коридора – выход.

Тяжеленная дверь, Лёка нащупывает её сквозь варежку, толкает… («Холодно-холодно-холодно!») Ещё немного – и у него разорвётся голова. От неголосов, от слёз, от того, что он вор и Артемон его убьёт… Дверь заперта. Лёка снимает варежку и ощупывает ледяной железный засов. Его бы сдвинуть – и всё! Он наваливается всем весом на засов, но тот как будто примёрз. В ладони впивается железный мороз, пальцы уже не слушаются, и снова хочется плакать – уже от бессилия. («Холодно-холодно-холодно!») Кажется, пальцы уже примёрзли к проклятому замку. Лёка толкает изо всех сил, и оглушительный железный грохот разносится по спящему саду. Лёка спотыкается у полуоткрытой двери, в щель тут же врывается ветер и хватает за лицо.

– Вы где?! – Лёка бредёт в темноту, туда, где не достаёт фонарик над крыльцом. – Вы где, ау?

– Здесь-здесь-мы-здесь…

Лёка оглядывается – и никого не видит, кроме угрюмых голых деревьев. В сугробе у самой ноги что-то чернеет. Он нагибается, берёт в руку что-то лёгкое, серое. Маленькие когти цепляются за варежку.

– Замёрз… – Воробей. Ещё живой!

Лёка дышит на птичку в руке, другой рукой достаёт из-под рубашки куски хлеба, чтобы освободить место для воробья, бросает на снег. Кладёт воробья за пазуху, поверх кусков хлеба.

– Сейчас-сейчас… Сейчас ты согреешься…

На брошенный хлеб налетает серая туча. Бесформенная, огромная…

– Холодно-холодно! Холодно! – снег будто накрывает чёрным шевелящимся платком.

– Я сейчас… – Лёка разворачивает хлебный узелок и едва успевает отскочить – на него налетает новая туча маленьких шумных птичек. Он лезет за хлебом под рубашкой, рвёт пуговицу, она падает в снег, и тут же на неё налетают воробьи. Лека выхватывает куски хлеба, они крошатся в руках, бросает, бросает на снег. Сколько же он его набрал…

– Холодно-холодно-холодно! – По голове, по лицу, по плечам и рукам бьёт что-то лёгкое и царапают маленькие коготки. Вокруг становится ещё темнее: уже не только снег, а и Лёку будто накрыли огромным колючим одеялом.

– Подождите вы! Сейчас! – Пальцы заледенели. Лёка быстрее, быстрее, бросает хлеб перед собой в эту темноту шевелящихся воробьёв…

Что-то царапнуло у самого глаза, Лёка зажмурился и упал на колени, потому что в спину толкнули. Или показалось? За шиворот будто сунули снежок. Лёка охнул, и тут же несколько быстрых снежков влетело за воротник, в рукава, под полы тулупа, под рубашку, где ещё оставался хлеб… Холодно!

– Холодно-холодно-холодно! – кто-то трогал лицо, волосы, забираясь ледяной рукой под шапку, кто-то дёргал-распахивал тулуп и проникал под него ледяной ладонью. И коготки! Маленькие коготки царапали везде, Лёка боялся открыть глаза.

– Да подождите же! Хлеба много!.. – Негнущимися пальцами Лёка шарил под рубашкой, доставая и бросая новые куски. Рука то и дело натыкалась на холодные перья и коготки под его собственной рубашкой, там был уже не один, а наверное, десяток воробьёв…

– Холодно-холодно-холодно! Хлеб-хлеб-хлеб!

Ноздрю царапнули внутри, рывком, как будто подсекают рыбу. Лёка почувствовал, как полилось тёплое. И тогда он завопил. Самому заложило уши от собственного крика, через секунду кто-то царапнул рот, Лёка его захлопнул, но продолжал мычать от ужаса.

«Воробьи! – твердил он себе, сам не понял, на каком языке. – Это всего лишь маленькие воробьи, они замёрзли, они голодные, им нужно согреться, вот они и лезут за пазуху и под шапку, под рубаху, где ещё остался хлеб…»

Шапка слетела, и холод вцепился в уши – или это тоже были коготки, Лёка уже не мог понять, что и где. Так и стоял на коленях, зажмурившись, чувствуя, как на нём шевелится рубашка, тулуп и, кажется, даже толстые штаны. «В шортах. Ещё есть немного хлеба в шортах, вот они и лезут под ватные штаны, чтобы добраться…» Лека пытался нащупать карман шортов, кажется, хлеб раскрошился и вывалился из рваного кармана. Он выгребал что было, в руку впивалась резинка ватных штанов, перья лупили по лицу и холодили под рубашкой. Коготки царапали всего, вспыхивая тут и там мелкой болью, глыбой навалился мороз, Лёке казалось, что он уже весь в сугробе, с головой покрытый снегом, и эти коготки – это от холода. В голове гудело это бесконечное «Холодно!». Лёка замер в своей нелепой позе, боясь шевельнуться и открыть глаза.

– Холодно-холодно-холодно!

…Ещё у холода были странные вспышки. Вроде ровный холодок, потом раз – в одном месте будто форточку открыли, и тут же опять чуть теплее. Перья скользили по тулупу и голой коже, воробьи не умолкали и, кажется, одновременно чирикали на своём обычном.

Острый клювик вонзился в голый живот, Лёка взвыл, не разжимая губ, приоткрыл глаз и в щёлочку увидел снег. Кусочек снега. Всё впереди было по-прежнему покрыто шевелящимся чёрным платком, он сам был под этим платком, только чуть поодаль – маленький кусочек белого снега. Кое-где на нём чернели неподвижные тёмные пятна, некоторые с распростёртыми крыльями, уже три или пять, он не успел разглядеть. Одно вылетело у него из рукава, сильно, будто вытолкнули, шмякнулось в снег, да так и осталось лежать… Они что, дерутся? «Воробьи любят подраться, Луцев», – откуда-то в голове всплыл голос Артемона. Лёка знал это и без неё, но в тот момент, стоя на коленях в сугробе, облепленный стаей воробьёв, не мог осознать. Воробьи. Дрались насмерть за хлеб у него под рубашкой, за тёплое место под Лёкиным тулупом. Дрались и не умолкали:

– Холодно-холодно-холодно!

– Тише! Только не деритесь!

Клювик стукнул по виску, кажется, назревала новая драка, Лёка рывком поднялся с колен – и тут же ухнул обратно, как будто сзади кто-то дёрнул за воротник.

– Вы же поубиваете друг друга! Места всё равно всем не хватит, да я сам уже с вами замёрз!

– Не хватит! Не хватит! Не хватит! – подхватили воробьи, и маленькие коготки с новой силой зацарапали где-то под мышкой.

Лёка ещё раз попробовал встать – и тут же получил клювом в бровь.

Он взвыл, на этот раз открыв рот, и маленькие коготки тут же зацарапались во рту:

– Тепло-тепло-тепло!

Лёка попытался выплюнуть воробья, но тот вцепился когтями. Боль была такая, что голова закружилась и воздуха перестало хватать. «Он меня задушит!» В зажмуренных глазах забегали цветные пятна. Правой ноге стало неожиданно тепло, даже горячо с непривычки, и на душе стало легче, Лека даже не сразу понял, что случилось.

Воздух! Не хватает воздуха! Стащив варежку, Лёка полез рукой в рот, нащупал мягкое и потащил, пытаясь мизинцем отцепить когти. Воробей не хотел уходить из тёплого места и держался намертво. Тогда Лёка дёрнул – и завопил от боли. Рот наполнился чем-то кислым с железным привкусом, Лёка уже без всякой жалости отшвырнул воробья и вдохнул полной грудью ледяной воздух. Мороз набросился на ногу в насквозь мокрой штанине. Лёка взвыл и закрыл лицо руками. Он не писал в штаны уже много лет.

Хотелось плакать, и он заплакал. От боли, от унижения, от холода, от того, что ему никогда не спасти всех. Он же хотел как лучше, а они… Да они и его, пожалуй, склюют по кусочку, чтобы добраться до остатков хлеба. Склюют! Легко, их же много! Нетушки!

Лёка рывком вскочил на ноги, выдернул из-под резинки штанов полы рубашки, чтобы вывалился оставшийся хлеб. Воробьи заголосили ещё оглушительнее:

– Куда-куда-куда?

– От вас!

Лёка побежал, не открывая глаз, втаптывая хлеб в снег. Он боялся открыть глаза. Казалось, воробьи только этого и ждут, чтобы клюнуть. Они по-прежнему сидели на нём, копошились под тулупом и под рубашкой, Лёка уже почти перестал чувствовать боль от коготков. По макушке тюкнул клювик, кажется, кто-то спикировал на него сверху. Шапку потерял. Сунул руки под тулуп, зашарил на ходу, выбрасывая воробьёв:

– Отвяжитесь!

– Холодно-холодно-холодно!

Несколько шагов по сугробам, он споткнулся, упал. Голове стало легче, но лишь на секунду. Только он поднялся на ноги, как опять почувствовал эти коготки: на голове, на руках, на лице!

– Отстаньте!

– Холодно-холодно-холодно!

Лёка смахнул воробьёв с головы и с лица. Коготки больно царапнули лоб. Надо бежать! Чуть приоткрыл глаза: вот он, корпус детского сада, ещё несколько шагов…

– Холодно-холодно-холодно!

По лицу мазнули перья, Лёка в ужасе закрыл лицо ладонями и побежал. Сугробы мешали, он увязал по колено, а воробьи не отставали: под рубашкой, под тулупом, на голове – они были везде…

Лека споткнулся о крыльцо корпуса, клюнул ладонями снег и приоткрыл глаза. Он лежал на ступеньках, ещё один шаг…

Дверь дёрнулась и распахнулась, ослепив лучом электрического света. На пороге стоял круглый силуэт, кажется, ночной нянечки. Точно её, потому что из-под прижатых к груди рук выглядывали концы знакомого платка.

– Лёня, что за фокусы?!

Лёка почувствовал, что у него кончается воздух. Это глупо: вон его сколько, а он кончался. Где-то в груди поселился упрямый ком, он толкался и не давал вдохнуть. Воробьи ещё были рядом и, должно быть, так увлеклись, что не заметили ни нянечки, ни света. Лёка не мог ответить. Не отнимая рук от лица, он пытался сделать вдох, твердя себе: «Только не открывать лицо, только не открывать!» Он боялся получить клювом в глаз – и ещё почему-то боялся, что нянечка его узнает, хотя она уже… А воздух всё не шёл, а воробьи всё возились, всё дрались, всё царапались и всё долдонили своё «Холодно-холодно-холодно!».

Глава IV

Плохо…

Больницу Лёка плохо помнит. Так, урывками.

Помнит, что валялся долго, как ни разу в жизни, помнит бесконечный поток врачей и как запретили смотреть в зеркало, чтобы он не пугался. Что он, девчонка?! В палате мальчишек и так не было зеркала, но если сказали «Не смотри!» – кто ж не посмотрит!

Лёка пошёл в палату к девчонкам, они подняли визг, а зеркала не дали, потому что у них тоже не было. Только Галка, понимающий человек, отвела его в сторонку и показала секретный туалет медсестёр, куда бегают девчонки, чтобы посмотреться в зеркало.

– Только надо так, чтобы тебя не заметили, – учила Галка, будто Лёка маленький.

В зеркале был незнакомый мальчик. Лёка видел такое лицо только у деда Славки. Он говорил, что маленький болел ветрянкой, от неё остаются шрамы-точечки, которые делают лицо похожим на огромный апельсин. Но у Лёки, пожалуй, было получше. Несколько красных точек на лбу, несколько на висках и самые страшные – над глазами. Эти воробьи ничего не соображают! С досады Лёка чуть не врезал по зеркалу, но его руку осторожно перехватили. Медсестра.

– Шрамы мужчин украшают. А у тебя и следа не останется. Это сейчас они жутко красные. Потом побледнеют и стянутся в маленькие блестящие точки. Ты вырастешь и всё забудешь.

Зачем она врала?! Лёке так хотелось, чтобы то, что она сказала, было правдой, но она врала. Это нельзя забыть. Цветочный язык нельзя забыть! Нельзя забыть воробьёв и те неголоса, тысячи неголосов, которые он слышит в больнице.

Он надеялся, что они ему снятся. Как в тот раз, с воробьями. Он слышал цветы на подоконниках, котов на задворках больничной кухни и крыс в подвале, от которых эти коты его стерегли. Но крысы, наверное, правда снились. Лёка отчаянно хотел в это верить.

Крысы сидели где-то в темноте, умывались, как кролики, и наперебой болтали:

– Знаешь, что мы едим здесь, в больничном подвале? Угадай, маленький больной мальчик. Если тебе не повезёт – мы будем сыты. – И они подмигивали чёрными глазками.

Лёка вопил во сне и не просыпался, потому что не мог. Он старался, сжимал кулаки, пытаясь открыть глаза, силясь проснуться, – и не мог. Тогда он выискивал вокруг что-нибудь, чтобы бросить в крыс, и чаще всего это оказывалась маленькая сгоревшая спичка или шарик скомканной бумаги. Хватал в отчаянии:

– Убирайтесь! – и бросал, потому что надо было что-то бросить.

Но крысы только улыбались, растягивая невидимые губы:

– Мы здесь, маленький больной мальчик, рядом с моргом. Знаешь, что такое морг? Можешь и узнать…

Давно, до слёз давно, ещё в нормальной, нецветочной жизни, когда умерла бабушка, мать потихоньку ворчала на ухо соседке: «В больничном морге огромные крысы. А ну как объедят – как хоронить-то будем?»

Говорят, в снах люди могут вспомнить то, что было очень давно. Лёка в том сне зажимал уши, зная, что не поможет, и пытался распахнуть глаза. Сон не отпускал – так бывает, когда температура. Лёка откуда-то это знал, кто-то ему говорил, там, наяву, не на цветочном, на обычном языке… Медсестра. В тот раз у зеркала она обманула его.

* * *

Лёка видел этого незнакомого страшненького мальчика в зеркале и понимал, что дело не только в шрамах, шрамы и впрямь пустяковые. Перемена была в другом. Он не мог понять, что изменилось в его лице, но видел не себя. Это «Следа не останется» было враньём, таким глупым, таким наглым: вот он, след, он уже на лице, как печать.

Может быть, Лёка просто повзрослел в ту ночь? Мать говорит, что от горя стареют – и да, теперь Лёка имел мужество признать: его тайна была самым настоящим горем. Бедой, огромной, неподъёмной бедой, которую точно не забудешь, когда вырастешь. Мать, когда что-то идёт не так, вздыхает: «За что мне такое проклятье?!» – вот это самое Лёка и чувствовал. Проклятье.

Незнакомый страшненький мальчик в зеркале поплыл пятнами. К горлу подступили слёзы, Лёка вывернулся из рук медсестры и побежал к себе, оглушительно топая по коридору. Он ревел в голос, как младенцы, а не как взрослые. Понимающий человек Галка, которая должна была стоять на шухере, пока он, Лёка, смотрит на незнакомого страшного мальчика, деликатно отвернулась к окну.

* * *

…Помнит, как однажды в окно ударил снежок. Кто-то из соседей по палате (Лёка их не считал, их столько сменилось, пока он был в больнице) подбежал босиком к окну и крикнул:

– Луцев, к тебе!

Кое-как встал, добрёл до окна, прислонился носом к холодному стеклу.

Внизу, очень далеко на земле, стояла мать и махала ему. Лёка помахал, чтобы отвязаться, и подумал, что так и не поговорить, потому что окна заклеены и открывать, наверное, нельзя… Ну и хорошо. Ему не хотелось говорить, ему хотелось спать, но тоже было нельзя – из-за крыс. И ещё хотелось апельсинов. В больной голове само сложилось это слово на цветочном языке: «Апельсин». У матери внизу округлились глаза, она отшатнулась в сторону и странно глянула на Лёку. Конечно, не ответила, но точно услышала, потому что уже через несколько дней медсестра принесла ему апельсины.

* * *

Помнит, как ещё в первые дни, незадолго до прихода матери, открыл глаза в этой больнице и долго не мог понять, где он. Потолок с ржавым пятном, розоватые стены – и со всех сторон какофония неголосов. Он как будто снял шапку, зажимавшую уши.

Неголосили со всех сторон, он даже неслов не мог разобрать поначалу, замер с открытым ртом, пытаясь различить, кто и где. «Больно». Снег близко к глазам – значит кто-то маленький. На снегу капельки крови. «Ухо! Крыса! Больно!» Гремит жесть, выходит во двор кто-то толстый в халате, вываливает из кастрюли на землю что-то вкусное, и коты, лениво поднимаясь с насиженных мест, стекаются со всех сторон… Кот. Коту крыса порвала ухо.

«Утро! Утро! Утро!» Сено, деревянные стены, похожая толстуха в халате с такой же кастрюлей, только вываливает кашу в алюминиевую мятую миску. Цепь звенит. Собака радуется утру.

«Всё! Всё! Всё…» Влажность, душный запах – и огромные белые зубы перед самыми глазами. Птичка в пасти у кошки.

«Бежим-бежим-бежим-бежим-бежим!» Свет. Много света. Тараканы на кухне.

«Воды. Воды». Цветок на окне.

Лёка различает только несколько неголосов, остальные сливаются в ровный гул, давят на голову и живот, а ему и так больно. «Больно! Больно!» – кажется, ещё один кот. Птичка затихла, и опять это «Больно!», только уже кто-то другой. Лёка никогда не поможет им всем. Мысль была простая и сокрушительная. Неголоса оглушали, талдычили наперебой, и почти всем было что-то нужно… «Воды!» Лёка зажал уши. Неголоса не отступали, они не могли отступить. Со всех сторон, то сливаясь, то разбиваясь на неголоса и образы. Картинки, запахи…

Лёка вскакивает хоть цветок полить, спотыкается обо что-то на полу и падает. Носом задевает металлическую раму кровати, короткая боль ударяет в нос. Неголоса разрывают голову и живот, тянут в разные стороны.

– Тихо все! – Слёзы вырываются на волю, из разбитого носа тянутся тонкие вязкие струйки, оседая на штанах больничной пижамы с дурацкими голубыми зайчиками. – Тихо! – Лёка рыдает уже в голос и, кажется, кричит уже не на цветочном: – Я не могу! Я не хочу! Тихо!

Неголоса не отстают. И вроде кто-то что-то ему говорит на человеческом… Точно, говорит. На плечо ложится чья-то рука, Лёка оборачивается и видит перед собой испуганную физиономию Славика.

– Ты что, малахольный? Чего орёшь?! Я тоже не хочу здесь валяться – чего истерить-то?

Лёка с трудом понимает, что ему говорят, потому что неголоса не смолкают. Он вскакивает и бежит поливать цветок, но дурацкий Славик ловко ставит ему подножку, и Лёка растягивается на полу. От ужаса он ревёт ещё сильнее – хотя куда уже?!

– Давай не сбегать, а? Я сейчас медсестру позову! – Похоже, он хотел этим напугать.

Ерунда какая. Медсестра? Где-то в затылке, где ещё осталось место для человеческой речи в этой какофонии неголосов, возникает картинка: он в больнице. Да! Точно! Воробьи, холод, простудился. А этот здесь что? Славик? Он теперь всегда будет его преследовать?

– Ты что здесь? – Лицо Славика далеко, он-то стоит на ногах, Лёка его толком не видит… «Воды!», «Больно!», «Каша! Каша!» – гудят в голове неголоса: какая разница вообще, что здесь забыл этот дурацкий Славик, надо цветок полить…

Лёка вскакивает, рвёт на себя дверь и влетает прямо в белый халат.

– Это что такое? – медсестра. Злая или не очень? Какая разница?!

– Цветок! – Лёка выкрикивает это, наверное, на всю больницу. – Надо полить цветок! В коридоре, там, где лампы и нарисованная мышка на двери кабинета! У кота ухо порвано! И это…

В затылке, где ещё оставалось место для человеческих мыслей и слов, засвербило: «Они не поймут! Никогда не поймут, они не слышат! И цветок останется, и кот…»

– Ты чего, малахольный? – Славик. – Вы не волнуйтесь, он всегда такой. Ещё летом поднял на уши всю группу, стал орать, что нужно полить все деревья вокруг.

– Молчи! – кажется, Лёка сказал это на цветочном. Славик странно глянул на него, но не замолчал: – А в этот раз утащил в столовке весь хлеб ночью и пошёл кормить птиц. Потому и заболел… – у него был очень самодовольный голос стукача. Хотелось врезать, но Славик был сильнее.

А медсестра как будто не удивилась и уж точно не рассердилась.

– Надо так надо. Давай так: я пойду полью цветы, а вы полежите. Оба! – она посмотрела на дурацкого Славика. – Скоро доктор придёт, а вы скачете тут, да ещё и ссоритесь. Он рассердится…

Дурацкий Славик, конечно, ныряет под одеяло, убеждая её нудным голосом пакостника:

– Нет-нет, мы не ссоримся.

А Лёка стоит, не зная, что делать, верить или не верить… Слёзы ещё льются, и дурацкая красная нитка из носа свисает на больничную пижаму.

– Ой, а кто тебе нос разбил?!

– Это он упал. – Славик, кажется, испугался, что его сделают виноватым.

Медсестра с подозрением смотрит на Славика и кивает Лёке:

– Ладно, ложись. Давай сперва нос вытрем. – Она уходит, потом возвращается с ватой и шипучей гадостью, которая щиплет, а цветок так и стоит неполитый. И кот…

У Лёки опять наворачиваются слёзы, но медсестра думает, что это из-за разбитого носа, и обещает, что до свадьбы заживёт.

* * *

Цветок она полила, Лёка это заметил. А вечером пришла в палату и спросила, как он узнал про кота.

Пальцы у неё были перемазаны зелёнкой, а на руке алели свежие царапины, явно оставленные кошкой. Лёка сразу понял: ему поверили! Медсестра обработала коту ухо: нашла, обработала! Улыбка сама собой поползла к ушам: это здорово. Лёка думал, кот притих потому, что смирился, а вот…

– В окно видел, – он старательно изобразил честный взгляд, да ещё и кивнул на окно.

Медсестра подошла к окну, прижала ладони к стеклу, заслоняясь от света:

– Темно уже… Они обычно с другой стороны бегают, поближе к кухне. Ты в коридор выходил, да?

Лёка не выходил, но зачем-то признался. Наверное, ей так будет спокойнее. И ему тоже.

* * *

…Помнит, как не мог есть. В тот день почему-то принесли сразу обед, наверное, завтрак он просто проспал. Прямо перед глазами, напротив его кровати, в желтовато-грязной стене светилось глупое окошечко доставки. Его тогда перекрыл огромный белый халат, и в окно просунулась толстенная рука с тарелкой:

– Обед!

Как будто через дверь войти нельзя.

Лёкины соседи засуетились, расхватывая тарелки, а Лёка лежал таращился, словно всё это не с ним и это кино. Почему-то опять вспомнился тот глупый фильм про браконьеров.

Последняя тарелка с чем-то жутко красным возникла в окошке, и никто за ней не подошёл. Наверное, это для него… Не хотел вставать. Или всё-таки не мог?

– Кто не ел?! – голос за окошком был властный, высокий.

Кто-то из соседей цапнул тарелку, поставил Лёке на тумбочку, сделав жуткую розоватую лужицу, сунул Лёке ложку, что-то сказал…

Лёка сел на кровати, оглушённый неголосами: тут и там кричали, плакали, звали на помощь. А он здесь…

– Ешь! – рявкнул ему в ухо сосед, и Лёка даже потянулся ложкой к этому кроваво-красному борщу. Может быть, даже и поел бы, так, по привычке: раз говорят «Ешь!» – значит надо. Но там плавал кусок мяса. С волоконцами, розовым от свёклы жиром: чья-то последняя боль, чья-то смерть, сваренная с овощами, в мутно-белой тарелке с трещинкой.

Если бы было чем, Лёку бы, наверное, вырвало. Конечно, он не слышал, не мог слышать кого-то давно убитого, конечно, тому уже не больно, конечно… Он так и сидел, оцепеневший, уставившись в кровавый борщ, в чужую боль, которую ему предлагают есть. Вокруг смеялись, болтали, кричали, а потом вошла эта.

Огромная, как гора, санитарка или повариха, как они там называются – те, кто развозит больничные обеды. Она еле прошла в дверь и рявкнула:

– Кто посуду не сдал?!

Все притихли. Даже Лёка оторвал взгляд от жуткой тарелки. А эта подошла, встала над ним. Было страшно поднять глаза. Ухо щекотал грязноватый тёткин халат, от которого пахло мясом и силосом. Смертью.

– Это что за новости?! Быстро ешь, за шиворот вылью! – от её вопля, наверное, оглохла вся палата. – Надо есть! Умереть хочешь?! – она вопила так, как будто Лёка и правда умирает. Она вопила – а его голова сама вжималась в плечи.

Лёка думал, не сможет, думал, вырвет, думал, в обморок упадёт. Но рядом с тёткой-горой съел как миленький и первое, и второе (компот ещё раньше стащил Славик, а Лёка и не возражал). Когда он доел последнюю ложку, тётка отобрала посуду, пригрозив:

– Смотри, чтобы в первый и в последний раз! – И ушла. Наконец-то ушла.

В животе и почему-то рукам было тяжело. Лёка плюхнулся на кровать обессиленный, как будто дрова колол. Соседи захихикали, зашептались, кто-то сказал какую-то гадость. Всё равно. В ушах ещё гремел голос жуткой тётки. Надо есть, чтобы не привлекать её внимание. Вообще надо есть, чтобы не привлекать ничьё внимание. Поел бы сразу – так бы она и осталась толстой рукой в окошке доставки. А она – вот…

* * *

…Помнит, как после того зеркала не мог уснуть и лежал, уставившись на тёмные разводы на потолке. Ещё летом он лежал так же на тёплой земле, смотрел на облака, а не на это жёлтое даже в темноте безобразие, слушал дерево, и всё было хорошо. А теперь…

– Плохо… – неголос был где-то рядом.

Перед глазами возникло что-то белое, в нос ударил противный и странно знакомый запах. Опять! Лека устал плакать по своей беззаботной жизни. Было ещё обидно: «Почему я?!» – но тогда он вспоминал, как долго и старательно тренировался сам, как пытался сказать хоть что-то на загадочном цветочном языке. Ведь он сам этого хотел – чего теперь-то?… А чего тогда другие не хотели? Дело не в тренировках или хотя бы не только в них, Лёка это чувствовал.

– Плохо… Плохо…

Лёка напрягся, но не увидел ничего нового, кроме белизны, не услышал ничего нового, кроме того запаха…

– Ты в туалете, что ли?

– Плохо…

Лёка откидывает одеяло, и на тело тут же нападает лёгкий холодок. Опускает ноги: пол ледяной, где там тапочки? Тихонько выходит, глядя на ряды белых пододеяльников. Спят, глухие, а он должен слышать это всё…

В коридоре тусклый дежурный свет. Пост медсестры пуст. Наверное, ушла поспать часок в ординаторской, один Лёка тут…

Грязноватая дверь туалета скрипит на весь коридор. Темно. Лёка нашаривает выключатель – и зажмуривается от света. Лампы зажигаются не сразу, а мигая, перемигиваясь, одна за другой, одна за другой, пока не успокоятся. Тогда они будут гудеть, тихо-тихо, но всё равно на нервы действует…

– Плохо…

Никого. Ряд унитазов, ведро и швабра в углу… Наверное, кто-то маленький…

Сердце застучало в ушах и ухнуло куда-то в живот. Лёка уже догадался, кто там такой маленький. В голове закрутился этот жуткий сон, из-за которого Лёка боялся засыпать: «Угадай, что мы здесь едим, маленький больной мальчик!» К горлу подступила тошнота, а в голове стучало: «Угадай…»

– Крыса!.. Кры-са! – он пытался позвать котов, но на цветочном выходило только это «Крыса!». – Здесь крыса! В туалете крыса!

– Плохо…

Лёка хватает швабру, с грохотом падает на пол жестяное ведро: отлично! Меньше всего ему хочется оставаться с крысой один на один – может, разбудит кого-нибудь это ведро, если коты не откликаются…

– Крыса! Крыса! – он ещё попробовал позвать котов, но выходило опять это глупое слово «Крыса»… Держа швабру перед собой, Лёка заглядывает в каждый угол: – Где ты? Ну где? Специально заманиваешь? Я живой!

– Здесь… Плохо… – Под батареей валяется какая-то мокрая тряпка. Лёка осторожно приседает, чтобы разглядеть.

Маленькая серая тряпка, удивлённо открытая пасть, резцы – жёлтые, длиннющие… Лёка не видел ни крови, ни ран – чего плохо-то? Крыса тяжело дышала. Чёрные глазки-бусинки удивлённо таращились в стену.

– Плохо…

– Тебе… Подарок. – Этот неголос был другим. Он доносился, кажется, с улицы, но там было тепло. Сидя на корточках у батареи, Лёка слышит запах сена и пыльного сухого мешка из-под крупы и будто слышит… не слышит – чувствует кожей кошачье мурлыканье.

– Тебе, – повторил кот. Кажется, ухо у него ещё побаливает.

Лёка так и сидит на корточках, уставившись на крысу. Она лежит на боку, маленькая и совсем не страшная…

– Плохо…

– Подарок.

Лёке хочется вскочить и завопить «Я не ем крыс!» – но он помалкивает. Нельзя обижать кота. Не хочется. У него, у Лёки, не будет других друзей, в смысле друзей-людей, а не цветов и животных. Эта мысль зрела давно, а теперь явилась во всей красе. Даже крысу обижать не стоит.

– Плохо…

– Сейчас будет легче. Потерпи… – Лёка не понял, кого уговаривает: себя или её. Крысе уже не помочь. Ей очень больно.

Лёка переворачивает швабру палкой вперёд, рывком вытаскивает крысу из-под батареи. На кафеле остаётся ржавая дорожка, как если бы и правда грязной тряпкой протёрли. Руки трясутся. Лёка набрасывает на крысу тряпку, чтобы не видеть, хотя понимает, что бесполезно. Он видит, он слышит, в этом беда. Ей очень больно. Так не должно быть, даже с крысой не должно!

– Сейчас…

Перехватывает палку поудобнее – удар! Дерево шмякнуло по мягкому. Кажется, крыса охнула вслух, но это было уже не важно. Всё. Лёка шумно выдохнул, и самому стало легко. Он знал, что всё.

Голова кружилась, наверное, от удушливых запахов. Лёка зажмурился, осознавая, что сделал, и боялся открыть глаза. Тихо как. Ни шороха, ни неголоса, ночь, все спят. Только он стоит как дурак – в трусах со шваброй посреди туалета. А если кто-то войдёт? Надо убрать. Надо убирать за собой, даже если тебе страшно открыть глаза.

Он провозился почти час, отмывая туалет, потом руки… Тельце боялся трогать. В конце концов сгрёб в совок и смыл в унитаз. Крыса уплыла. Не с первого раза. Но когда уплыла, стало спокойнее.

В ту ночь Лёке уже не снились страшные крысы. Никогда больше не снились.

Глава V

Пирожок

Потом была поездка в город. Не в тот, где больница, а в большой, далёкий, Ленинград или даже Москву. Это было уже весной, после выписки. Лёка с матерью ехали на поезде долго-долго, даже ночевали там на странных полках, похожих на полати в бане, только кожаных. Лёке досталась верхняя. Он лежал смотрел в окно и наслаждался тишиной. Никто не говорил с ним на цветочном языке, не жаловался и не звал, ни в поезде, ни снаружи. Наверное, поезд ехал слишком быстро. Только на одной из станций он услышал собаку.

Тут и там сновали торговки со всякой всячиной, пассажиры, вышедшие купить пирожок или газету. Лёка выходить не хотел, мать заставила: «Двадцать минут стоим, належишься ещё. Неужели самому неохота размять ноги?» Охоты не было, но Лёка пошёл, что делать. Слез со своей полки, накинул курточку («Застегни как следует, только что из больницы!»), спустился за матерью на платформу по жутковатым железным ступенькам. Они высокие и узкие, того и гляди нога провалится.

На платформе было солнечно и неспокойно. К Лёкиной матери тут же подскочила бабулька с детской коляской и завопила, как на рынке:

– Пирожки! – хотя у бабки не было в руках ничего, кроме этой коляски. В таких колясках же детей возят – какие ещё пирожки?

Лёка вцепился в мать, а эта с коляской подошла ещё ближе, чуть не наехав колесом Лёке на ногу, и стала уговаривать:

– С чем ты хочешь, смотри: у меня есть с повидлом, с капустой… – Она откинула тент коляски, и Лёка невольно зажмурился… – Смотри же! – бабка (точно бабка, мать Лёка держал за обе руки) тронула его за рукав. Лёка распахнул глаза. В коляске на рыжей клеёнке в рядок стояли алюминиевые кастрюли с закрытыми крышками. Бабулька стала открывать всё по очереди, и там действительно были пирожки.

Лёка шумно выдохнул. Нет, он не маленький, он знает, что нет никакой Бабы-яги, которая живёт в лесу и ест детей. Но эта коляска… За спиной торговки мельтешили точно такие же бабульки с детскими колясками, да ещё вопящие «Пирожки!», и мысль о Бабе-яге не хотела уходить.

Матери, кажется, тоже было неуютно. Она что-то промычала, потянула Лёку прочь от бабки…

– С повидлом, – прозвучало на цветочном языке.

Лёка встал под раздражённым взглядом матери и забегал глазами: на платформе было столько всего: торговцы, пассажиры, огромные котлы с плавающими солёными огурцами…

– Кто здесь?

– Иду.

– Ну? – торговка догнала и наклонилась прямо к нему.

Мать, не сводя глаз с грязноватой коляски, опять потянула Лёку восвояси:

– С-спасибо…

– С повидлом! – быстро выпалил Лёка. – Можно, мам?

Мать глянула на него: «Ты правда хочешь это есть?» – но торговка так шустро откинула крышку, подхватила пирожок и завернула в бумажку, что матери оставалось только молча полезть за кошельком. Лёка оглядывался (ну где оно?), когда ладонь защекотал тёплый мех. От неожиданности он отдёрнул руку.

Собака. Огромная грязно-белая, похожая на поседевшего волка, она сидела у Лёкиной ноги, вопросительно подняв морду:

– С повидлом, пожалуйста.

Лёка думал, этого слова нет на цветочном языке. «Спасибо», «Пожалуйста» – он не слышал этого от животных. Торговка уже протягивала ему пирожок, когда мать заметила пса и, пятясь, потянула Лёку к себе:

– Это что такое? Ну-ка кыш!

Собака покладисто сделала несколько шагов в сторону, не сводя глаз с пирожка.

– Она не злая, мам…

– Откуда ты знаешь, знаток?

Собака ждала. Лёка цапнул пирожок, вывернулся у матери, быстро, пока она не сообразила, подскочил к собаке и протянул пирожок ей:

– Скорее!

Мать за спиной уже кричала «Отойди сейчас же!» – но почему-то не подбегала, не оттаскивала Лёку. Собака деликатно, за бумажку, взяла пирожок и драпанула прочь:

– Спасибо. Пока.

Лёка только моргнул, а собаки уже не было видно: только толпа и огурцы-пирожки-газеты. Она знает «Пока» и «Спасибо», и… Что-то было не так, Лёка чувствовал, но понять не мог…

– Погоди! А почему не с мясом?

– Надо… – неголос был уже далеко. – Не мне надо. Пока. Спасибо.

– Ну ты где там? Потеряться хочешь? – мать. Голос не злой. Уже не сердится?

Лёка повернулся: мать и торговка стояли в паре шагов от него. Торговка держала мать под руку и что-то ей шептала. Мать кивала рассеянно и как-то задумчиво. Лёка расслышал только «Пенсия маленькая», и всё. Увидев, что Лёка идёт к ним, торговка резко замолчала, отпустила мать и полезла в свои кастрюли.

– Вот, держи, – она протянула ему второй пирожок. – Ты всё сделал правильно. – Они с матерью странно переглянулись, и та засобиралась на поезд:

– Идём уже, а то отстанем, что тогда? Спасибо-то скажи.

Лёка буркнул «Спасибо», сжимая в руке несчастный масляный пирожок, есть который не хотелось. Ему было неинтересно, о чём они там болтали, что ему нельзя слышать, он думал о вежливой собаке. Интересно, кому она носит пирожки?

– …Надо же, а? Вот как бывает… – мать шла за Лёкой по вагону поезда и бормотала что-то невнятное себе под нос. – Лёка понимал, что это не для его ушей, что она проговаривает это самой себе, пытаясь осознать или запомнить. – Вот так бывает…

– Как? – не выдержал Лёка.

Мать будто не слышала. Она плюхнулась на полку и уставилась в окно. За окном ещё было видно ту торговку. Она не смотрела на них, она смотрела по сторонам, беззвучно выкрикивая своё «Пирожки!».

– Как бывает, мам? Тётя знает эту собаку, да? А кому она носит пирожки?

Мать обернулась, рассеянно глядя сквозь Лёку:

– Догадался? Какой ты уже большой. Ну правильно: другая бы сглотнула сразу вместе с бумажкой, а эта, вишь, унесла…

– Кому? Тебе же тётя сказала!

Мать покачала головой и неопределённо шевельнула ладонью. Она так делает, когда речь идёт о каких-то взрослых делах, о которых Лёке знать ещё не положено. Было обидно, что его считают маленьким. И ужасно захотелось выскочить на платформу, найти ту собаку, расспросить… Хотя она, пожалуй, не ответит, Лёка сам не понял почему, просто ему так показалось.

– Собаки верные, Лёнь. Собака не бросит. Все бросят, а собака – нет… Тоже, что ли, собаку завести?

Лёка замер. Он никогда не просил собаку: ему не нравилось, что их держат на цепи на улице, даже зимой, когда холодно, даже летом, когда жарко. Но если построить тёплую будку и укрепить забор, можно обойтись без привязи. Собака хорошая. Собака вежливая и всё время радуется, как тот больничный пёс. Сидел на цепи на холоде, ни на что не жаловался, только радовался: утру, каше, даже котам радовался. Хорошо, когда животные радуются, Лёке легче. И ещё у него будет настоящий друг.

– Правда?!

Мать глянула на Лёку, словно её выдернули из каких-то важных мыслей.

– Что «правда»?

– Правда, что собаку заведём?

Мать смотрела непонимающе, как будто не сама только что говорила о собаке:

– Посмотрим…

– На моё поведение?

– На твоё здоровье.

* * *

…Здоровье оказалось паршивым. Обидно. Из всего огромного, оглушительного города Лёка запомнил только лошадь милиционера и вредного молодого доктора. Их было много, тех докторов, в большом городе, больше, чем собак. Лёка с матерью только и делали, что бегали от одного к другому – как их запоминать? А этого Лёка запомнил. Этот сказал, что у Лёки какая-то там астма и что заводить собаку ему будет нельзя очень долго или даже всю жизнь.

Лёка разревелся тогда на всю больницу, да так, что медсестра пригрозила сдать его милиционеру. В доказательство она подвела его к окну. Там за окном дежурил милиционер на лошади. Лёка даже притих на секунду: он такого не видел.

Лошадь была рыжая, как понимающий человек Галка, и очень красивая как лошадь. На ней был форменный вальтрап со звёздочкой. Лёка жутко робел, но не мог не спросить:

– Вы меня правда заберёте?

Лошадь повернула голову в Лёкину сторону. На улице было жарко, и окно кабинета было распахнуто, Лёка даже услышал её запах – запах кожаных ремней и шерсти. Она выгнула шею набок, наверное, чтобы внимательнее разглядеть Лёку и эту медсестру, которая ещё стояла за его спиной:

– Не бойся. Врёт. Дура.

Лёка расхохотался от таких слов, а медсестра стала оттаскивать его от окна, да ещё и закрывать его зачем-то. Вредный доктор спрашивал мать что-то про нервы, а Лёка хохотал как ненормальный, забыв обо всём, даже о собаке.

…А потом, когда вернулись домой, на Лёку сразу, будто из-за угла, набросилась школа.

Глава VI

Прутик

Она даже выглядела унылой и какой-то грязной. Крыша, издалека видно, что покосившаяся, того и гляди свалится на голову; несколько печных труб торчат как иглы; окна будто никогда не мытые, и занавесок нет. Огромный вытоптанный двор без единой травинки, зато с доской-качелями, словно кому-то придёт в голову здесь играть.

…А ребята у школы ничего: смеялись, болтали, в глаженых рубашках, с цветочками все. Лёке мать тоже нарезала цветов, что настроения не прибавило. Он ещё спал, когда услышал, как они кричали, как плакали… Выскочил в одних трусах, стал отбирать ножницы, конечно, распорол себе ладонь, конечно, получил оплеуху, и цветы были уже срезаны. Они будут умирать медленно в какой-нибудь уродливой вазочке, каких полно в любом школьном классе, будто за этим в школу и ходят, чтобы любоваться умирающим цветами. Держать в руках это было жутко, но Лёка ничего не мог поделать. А мать не понимала:

– Ты же не хочешь в первый же день опозориться перед учителем? Давай без этих твоих глупостей хоть сегодня. А вечером пирогов напечём, праздник как-никак.

Ничего себе праздник!

Дурацкий Славик тоже был здесь, с Юркой, Витькой, да почти со всеми ребятами с пятидневки, со всей бандой. А мать такая:

– Ой, там ребята, идём поздороваемся! – будто Лёке надо. Пошёл.

Она-то пошла к их матерям, сбившимся в стайку чуть поодаль, а Лёку прямо втолкнула в этот улей дурацкого Славика.

– Привет, малахольный! – Славкины дружки засмеялись.

А чего Лёка ждал – что Славик изменится? Война, начатая не один год назад, никуда не делась…

– Чего молчишь?

Ещё чего: с ним разговаривать!

Лёка молча показал Славику язык и покрутил пальцем у виска. На физиономии Славика отразилась гамма чувств: удивление и что-то похожее на обиду: как это так – ему, дурацкому Славику, показывают язык! Он выпятил нижнюю губу и привычно противным голосом заныл:

– Татьяна Аркадьевна!

Лёка сообразить не успел, что за «Татьяна Аркадьевна», они вроде уже не в садике, а Славкины дружки уже вовсю хохотали:

– Привычки детства! Ну ты даёшь!

– Что, Артемон в первый класс пошла?! Не знал!

Кто-то хлопнул Славика по спине, чуть подтолкнув в сторону Лёки. Славик сверкнул глазами, больше от неожиданности, чем от злости, и как бы нечаянно втолкнул Лёку в дощатый сарай с инструментами. Кто-то не закрыл дверь, она и стояла распахнутой. Лёка влетел, выставив ладони, и упёрся в стену. За спиной послышался новый взрыв смеха, дверь захлопнули, шаркнул деревянный затвор.

Темно. Ну и ладно! В щёлочку видно, как эти дурные хохочут, как болтает с подругами мать, ничего не замечая вокруг. Умирающий букет помялся, но ему уже не помочь. Дурацкий Славик небось думает, что Лёка сейчас начнёт стучаться, реветь, – вот ещё! Если его здесь забудут, то и в школу можно не идти. Не ждать, пока заставят читать, не сидеть с дурацким Славиком в одной комнате по полдня. Хотя полдня ладно – это не пять суток, как раньше…

Вышла учительница в уродском платье, всех пересчитала, под хохот Славика и банды выпустила Лёку, даже, кажется, отругала, Лёка плохо помнит.

Он вообще не запомнил её лица, ни в первый день, ни в десятый: узнавал по уродскому платью, а зимой – по другому уродскому платью. Только классу ко второму стал кое-как узнавать её на улице в пальто, а после третьего с удовольствием забыл.

* * *

…Она оказалась злая. Всё время кричала на Лёку, что он лентяй, что не может сосредоточиться, ставила двойки, вызывала мать. Особенно её сердило, когда Лёка вставал посреди урока, чтобы полить цветы в классе.

Никто ж не польёт, если Лёка не польёт, полила бы сама – ничего бы не было! Не понимала! Вопила, срываясь на визг: «Луцев, сядь, ты срываешь мне урок!» Лёка разве срывал? Он тихо-спокойно брал лейку, набирал воды: зимой – из бака у большой печки, которая отапливала класс, весной и ранней осенью – из бочки с дождевой водой во дворе. И пока эта орала «Мать в школу, двойка в четверти!», спокойно поливал цветы в классе.

Дурацкий Славик, сидящий у окна, по своей подхалимской привычке преграждал ему путь, пытался не подпустить к цветам, а один раз даже спрятал горшок под партой – резко, грубо, как во всём… Он сломал тогда стебель.

Цветок закричал так, что Лёка закричал вместе с ним и, скорее всего, на человеческом, потому что в первый раз увидел, как у дурацкого Славика округляются глаза. Выронив лейку, Лёка набросился на него с кулаками. Получил, конечно. Потом мать вызывали в школу. Но урок дурацкий Славик усвоил и цветы при Лёке не трогал. Жаль, что только цветы.

…Хотя всё равно пытался мешать, когда Лёка их поливал во время урока: кривлялся, загораживал собой подоконник, исподтишка пинал Лёку по ногам. Лёка тогда лил воду ему за шиворот под вопли училки и в конце концов получал от неё метровой линейкой и от Славика на перемене получал.

После уроков училка бежала к матери скандалить, говорила даже, что Лёке место не в нормальной школе, а в специальной, для дурачков, потому что он не только мешает учителю, но и в науках успевает неважно. Мать сперва что-то ей шептала, как-то уговаривала, потом плакала: «За что мне такое проклятье?!» – и просила в последний-препоследний раз поставить троечки. Училка ворчала, но позволяла себя уговорить, и Лёка догадывался, кому должен быть за это благодарен.

* * *

Это было зимой, ранним вечером, когда спать ещё рано, даже мать ещё не приехала с работы, а на улице такая темень, будто за полночь давно. В большинстве домов ещё не горел свет (на работе же все), Лёка шёл по тёмной улице, видя только белый снег под ногами да редкие горящие окошки, настолько редкие, чтобы сохранилось это ощущение глубокой ночи.

Он возвращался от собаки из зелёного дома. Лёка не помнил и, честно говоря, знать не хотел, кто там её хозяин, его и дома-то никогда не было. В тот день собака опять осталась голодной, и Лёка принёс ей каши и воды. А потом ещё забалтывал несколько часов, чтобы она не скучала.

Он возвращался домой, шаркая по тулупу пустой алюминиевой кастрюлей, когда услышал:

– Танец! Танец! – Неголос доносился из ближайшего освещённого дома.

Это было так странно, что Лёка тут же рванул туда. Обычно жалуются, просят о помощи или, наоборот, делятся радостью, а тут… Неголос был вроде спокойный, даже равнодушный, но в то же время какой-то… шкодливый, что ли?

– …Танец глупых тапок!

Лёка даже не спросил, кто там! Взбежал на крыльцо, не заботясь, что его не приглашали: от людей дождёшься! Мало ли, что там – любопытно же!

Если бы он напряг человеческий слух, он бы без проблем услышал, что в доме играет музыка. Весёлая, хотя приглушена, словно кто-то не хочет беспокоить соседей – глупо, если ты в частном доме, да ещё и почти всей улицы дома нет.

Лёка распахнул дверь, ворвался в комнату – и увидел. Кошка. Кошка скачет под музыку, охотясь за дрыгающимися в такт тапками.

– Танец глупых тапок!

Тапки плясали резво, заводно, аж самому захотелось. А в тапках, перед зеркалом, держа перед собой стул вместо партнёра… Лёка даже не узнал её. Точнее, узнал, но по уродскому платью. И первые секунды не мог поверить своим глазам. Училка. Его злая училка плясала со стулом перед зеркалом под весёлую музычку и, кажется, даже подпевала. Кошка охотилась за тапками.

Сперва он испугался, как пугаются всего странного. Закрыл лицо кастрюлей, попятился назад в надежде остаться незамеченным. Он бы и остался, если бы в коридоре не споткнулся о чей-то валенок и не грохнулся на пол, перешумев музыку.

Тапки (из-под кастрюли Лёка только их и видел) замерли на секунду, к неудовольствию кошки, которая продолжала цапать их лапой. Потом знакомый голос охнул:

– Луцев!

Лёка вылетел оттуда сам не помнит как. Он бежал со всех ног, балансируя кастрюлей, и, только свернув на свою улицу, притормозил, чтобы расхохотаться. Увиденное было странно – до жути, до смеха, до безобразия, Лёка не знал, как к этому относиться, но хохот рвался на волю сам.

С утра училка поймала его перед уроками и долго говорила, как надеется на его сознательность и на то, что это останется между ними. Лёка обещал (он и правда никому не сказал, даже матери). А на перемене потихоньку сбегал и отнёс кошке полпачки сметаны. Оно того стоило.

От этой общей глуповатой тайны добрее к нему училка, конечно, не стала. Но на какое-то время стала осторожнее.

…Зато дурацкий Славик с дружками вечно подстерегал его в школьном дворе, чтобы сказать какую-нибудь гадость, поставить подножку, дать затрещину. К затрещинам Лёка относился философски, а к третьему классу ему уже казалось, что он превратился в одну большую мозоль.

* * *

Один раз Лёка особенно удачно налил воды за шиворот дурацкому Славику, хорошо налил: мокрое пятно было не только на спине, но и на штанах. Над Славиком тогда стали смеяться даже его собственные дружки: Витёк и Юрка прямо на уроке завопили, что он описался, а училка опять стала орать на Лёку, будто это он смеётся на весь класс… Славик тогда не стерпел.

Уже на перемене Лёка вышел на школьный двор к маленькой берёзке, единственному там дереву, узнать, не надо ли полить, и так просто – что в классе-то делать? Была весна, и на берёзке распускались маленькие зелёные листочки. Лёке нравилось на них смотреть просто так, молча.

Когда во двор выскочил дурацкий Славик, Лёка и сообразить ничего не успел, как оказался на земле лицом вниз. За руки с двух сторон схватили Юрка и Витёк, больно вдавив ладони в сухую землю. Дурацкий Славик рывком уселся Лёке на ноги:

– Какая-то Какойтовна (не помнит Лёка, как её там звали!) говорит, что тебя пороть некому, безотцовщина! Мы сейчас… – его прервал стон на цветочном языке.

Длинный, негромкий, без неслов. Лёка вдруг увидел у Славика в руке прут. Тонкий, гибкий с зелёными малюсенькими листочками… Дерево стонало. Совсем низко на стволе, куда только мог дотянуться дурацкий Славик, белела ранка…

– Ты что наделал?! – Лёка рванул на себя руки, кажется, что-то там хрустнуло, и эти двое, которые держали его, отшатнулись почти синхронно, чуть не упав. Он перевернулся, ловко вывернул Славику руку с кричащим прутиком, надавил на костяшки, разогнул пальцы. Прутик упал. Лёка схватил его, пока этот не сломал, и побежал вон со школьного двора. Весна. Его ещё можно спасти. Лишь бы этот, лишь бы эти не погнались, не сломали прутик…

За спиной послышалось радостное улюлюканье и вопли «Малахольный». Значит, не погонятся.

– Потерпи, я поставлю тебя в воду, ты дашь корни, ты вырастешь большой-пребольшой берёзой, ты будешь жить долго-долго и этих всех переживёшь. Их не будет, а ты будешь.

– Больно… – ответил прутик в руке. Ещё бы не больно!

Дома (мать была на работе, а то бы устроила скандал и погнала в школу) Лёка нашёл своё старое детское ведёрко для песочницы, вкопал на самом солнечном месте, чтобы не опрокинулось. Налил тёплой воды из бочки, поставил стонущий прутик.

– Больно…

– Больно, – согласился Лёка. Он чувствовал чужую боль, вряд ли в полную меру, но всё равно чувствовал, ему хватало. Разве есть живое существо, которому не хватает боли? Только эти… Да все: дурацкий Славик, эта, даже мать – не слышат, не чувствуют, как можно… Прутик втягивал ранкой тёплую воду, от этого боль слегка отпускала, а у Лёки до ломоты сводило пальцы на ногах…

– Больно! – он завопил это на цветочном, громко, в неголос, ему хотелось, чтобы его наконец-то расслышали люди: и училка, и даже Славик, и все-все. Они же могут слышать иногда его, Лёку, – почему не слышат остальных, почему такие глухие и злющие?! – Больно! Больно! Больно! – он вопил, перекрикивая прутик, хотя пальцы понемногу проходили, и всё не мог успокоиться.

Поднялся ветер, сильный, аж нос заложило. Зашумели деревья в лесу, зашептали:

– Тише, тише.

И Лёка сразу успокоился. Подумал, что прутик надо бы привязать, а то ветром унесёт. И ещё – что он кого-то разбудил. Кого-то в лесу, кого-то… Не смог расслышать кого. Далеко, наверное. Не стоило так орать.

Глава VII

Хороший

Ночью лес волновался. И сосны, и лиственные, и кустики, и даже кое-где уже проросшая молодая трава – всё шевелилось, шелестело и шептало вразнобой:

– Пора! Пора!

Лёка открыл глаза и вытаращился на паклю в потолке, пытаясь понять, кто же его зовёт. Неголоса перебивали друг друга, Лёка с трудом расслышал это «Пора», понял только, что из леса – а что там такое, куда там пора?.. Ещё появилось какое-то странное цветочное ощущение: не в животе, как обычно, а под кожей. Оно стучалось, оно щекотало и ничего не говорило. Будто его зовёт кто-то ещё, кто почему-то не может говорить. Умеет, но не может.

– Ты… ты в лесу, да?

Неголос опять толкнул под кожу, Лёка так и не понял, «Да» это или «Нет»: оказывается, и в цветочном мире бывает своя немота. А лес бушевал. Шумели, уже в голос, деревья, Лёка слышал сквозь своё тонкое оконное стекло, охала без неслов молодая травка. Кажется, под ней нагревалась земля…

– Что?!

Лёка сел на кровати. Земля нагревается от солнца, которого ночью нет, в дурацких рассказах, которые читает им эта в школе, и ещё… от огня?! Лёка напрягся изо всех сил, слушая, что же там в лесу. Неужели пожар?! Деревья шумели наперебой, в голос кричали птицы и маленькие животные – и все звали, звали:

– Душно.

– Тяжело.

– Помоги.

И ещё немой неголос толкался под кожей, он хотел что-то сказать, но не мог. Пожар?! Только вот Лёка не чувствовал жара. Тепло – да, земля нагревалась, но не жгла. И всполохи огня он бы наверняка увидел…

Земля шевелилась. Деревья словно обтрясали корни, как люди отряхивают ноги от снега, маленькая травка скатывалась по склону, унося на корешках комья земли.

– Пора!

– Помоги!

…А немой всё бился под кожей, он хотел что-то сказать… Деревья просили не за себя! Это ему, немому, это из-за него… Тяжело. Что-то давит, не даёт говорить, даже на цветочном. Давит. Земля давит!

Лёка вскочил. Земля, он под землёй – тот, кто не может позвать его сам, он пытается выбраться, деревья его слышат… Неужели кого-то закопали живьём?!

Не помня, как оделся, Лёка вылетел во двор. Лопата в дровяном сарае, Лёка сорвал задвижку, схватил на ощупь сразу то, что нужно, бегом, насквозь через соседский двор, через забор – только держись там!

– Бегу!

– Темно.

– Помоги.

Деревья, кусты и животные – все звали сразу со всех сторон: и дальние, и ближние, Лёка не понимал, куда ему бежать, и от ужаса бежал всё быстрее.

Кое-где между деревьями ещё лежал снег. В других местах, где ветки не заслоняют солнечный свет, уже пробивалась молодая травка. Деревья шептали наперебой и оглушительно шумели, будто подгоняли его, ноги сами уносили Лёку дальше и дальше в лес. Он не знал куда, но верил своим ногам. Бежал не спотыкаясь, даже ветки по лицу не задевали: это был знак, что всё правильно, что он правильно бежит, в нужную сторону…

Он остановился как будто не сам. Будто деревья ветками зацепили его за всю одежду сразу, не давая сделать больше ни шагу. Перед ним вздымалась земля.

Лунный свет проходил сквозь верхушки деревьев, освещая голый пятачок земли, небольшой, прямоугольный, как скамейка во дворе. Он шёл трещинами, вздымался, откалывались крупные куски. Они скатывались вниз по склону, а те, что выше, оставались на месте, опрокидываясь земляными глыбами с арбуз величиной. Лёка принялся отбрасывать их лопатой, чтобы не мешали. Этот немой под землёй, он пытается выбраться. Спохватившись, всё-таки спросил:

– Здесь?!

Деревья зашумели в голос без неслов, в пятачке лунного света мелькнула тень ветки. Ветка была странно похожа на человеческую пятерню, точнее, на руку, указывающую пальцем. Здесь. Земля и правда была тёплой, даже сквозь подошвы, сквозь брюки и куртку от неё шло тепло и струилось, искривляясь в воздухе, как дым от костра.

В земле, в том месте, куда указывала ветка, появилась очередная трещина, побежала в сторону. Лёка воткнул туда лопату, поддел. Твёрдая как камень, не вся ещё оттаяла, земля поддавалась с трудом. Лёка напрягся и выкорчевал здоровенный ком – он радостно покатился вниз по склону, Лёка тут же поддел другую трещину. Тепло. Жарко уже.

Сбросил куртку, потому что вспотел меньше чем за минуту, а трещины всё появлялись и появлялись. Земля вздымалась, как кипящая каша, Лёка выворачивал всё новые комья с маленькими корешками. Попадались и большие корни, Лёка их не задевал. Они словно сами шевелились, помогая освободить их от земли. Жарко. Рубашку сбросил. Руки тряслись от напряжения, по-взрослому болела спина, яма росла до обидного медленно.

– Держись…

Он не думал об этой человеческой чуши: кто там может быть живой на такой глубине. То ли от усталости в голове не помещалось больше одной мысли «Копать», то ли… Не важно! В прямоугольной яме он уже скрылся целиком, комья земли приходилось выбрасывать высоко. Другой бы подумал: «Это же могила!» – а Лёке было некогда.

Он не знал, сколько часов это длится, всё вокруг, даже деревья, перестало существовать: только он, земля и тот, кого нужно откопать. Тот, за кого просил лес, тот, кто не может просить за себя, но изо всех сил пытается освободиться, взрывая изнутри ещё не прогретую, но чудом тёплую землю. Лёка только немножко ему поможет…

Светало. Стены аккуратной прямоугольной ямы были выше головы и уходили в светлеющее небо. Лёка стоял на дне уже весь мокрый, без рубашки, босой – не помнил, когда успел разуться. Тогда-то лопата наконец ткнулась в мягкое.

– Тише!

– Тише!

– Тише!

Деревья, трава, птицы, белки, кабаны – кажется, все, весь лес сразу шептал ему это «Тише» огромным бесконечным хором. Лёка невольно разжал пальцы. Лопата бесшумно упала на землю, и рассветный луч осветил что-то белое – там, на дне ямы. Белое? Лёка присел и уже руками, осторожно и быстро стал откапывать это белое. Натруженные руки тряслись, но надо было торопиться, а то ему душно там, этому немому, так душно, что говорить не может!

Комья земли летели в лицо из-под собственных пальцев. Лёка даже моргать боялся. Чтобы не пропустить, чтобы не навредить, чтобы… Пальцы нащупали другие пальцы, не его, не Лёкины – чужие, человеческие! От неожиданности Лёка охнул и всё-таки моргнул, а когда открыл глаза…

Там, где только что была твёрдая земля, изрытая большими корнями, которые Лёка, сам не понял как, ухитрялся обходить лопатой, там… Сперва он увидел белую рубашку и удивился: чего она белая? Здесь, под землёй, в земле – как она белая-то? Земля, конечно, не грязь, но Лёка, вот, уже весь грязный, а она белая.

…Ещё был зелёный вышитый сарафан, тоже чистенький, блестящие в рассветном луче волосы, распущенные по плечам, и пронзительно зелёные глаза, рассматривающие Лёку.

Девочка. Наверное, третьеклашка, как Лёка. Здесь?! Лёка так и сел на горячую землю и опять почувствовал, как трясутся руки.

Девочка протянула палец (чистый-чистый, прямо белый) и отвела прилипшую ко лбу Лёкину чёлку. Её короткое прикосновение было не просто тёплым, а таким, что аж обжигало. Лёка инстинктивно отшатнулся, и девочка рассмеялась. Её губы не шевельнулись, и глаза оставались серьёзными, и Лёка не слышал смеха в его человеческих звуках. Она рассмеялась на цветочном. Это было странное ощущение, как будто щекочут под кожей и глубже, где-то внутри мышц, Лёка даже усталость чувствовать перестал.

– Разбудил… Разбудил… Разбудил… – Девочка молчала, за неё говорил лес. Деревья и птицы, трава и земля, всё-всё живое и даже камни, которых Лёка раньше не слышал. Так она правда не может говорить сама?

– Кого? Почему? Как? – вопросы рвались один за другим, Лёка задавал их девочке, но, кажется, орал на весь лес. На цветочном, конечно. Потому что лес отвечал.

– Ты. Говорил. Кричал. Разбудил. Меня. – Она смотрела в упор на Лёку, но говорил по-прежнему лес. Весь, сразу. Лёка чуть не оглох, если можно оглохнуть от цветочного языка.

– Извини.

Девочка опять засмеялась, так же не видно и не слышно, по-цветочному осязаемо: не сердится?

– Долго спала. Молчали, – объяснил за девочку лес.

– Кто молчал?

– Люди. Как ты. Говорили как ты. Замолчали. Уснула. Ты разбудил. Ты говоришь. – Она сидела на земле, близко-близко, Лёка стеснялся смотреть ей в лицо и таращился на странную вышивку на сарафане. Что, здесь жили люди, говорящие на цветочном?! Они говорили с ней?

– Они жили здесь?!

– Везде.

– Много.

– Говорили. Много. С животными, растениями, ветром, полем.

– Забыли. Уснула. – Она по-прежнему отвечала не сама, за неё говорили наперебой деревья, трава, животные и птицы. В голове звенело от этого разноголосья, но это и помогло Лёке понять: она и есть лес. Волшебная девочка, которая выжила под землёй, – она и есть. Каждый кустик, каждая травинка и, кажется, даже каждая собака, хоть она и не в лесу… И речка, и камни, и, похоже, сам Лёка: всё живое – это она!

– Дух?! – Лёка не знал, что в цветочном есть это слово. Оно спросилось само собой, как мать, увидев его с кружкой, спрашивает: «Чай?» – как будто там может быть что-то другое. Уж она-то знает, что нет, а всё равно спрашивает: не чтобы спросить, а чтобы разговор завести…

Она и не ответила на глупый вопрос. Не моргая смотрела на Лёку, а он всё стеснялся поднять глаза. И всё пытался осознать: до него жили люди, говорящие на цветочном, а потом забыли язык… И что, закопали её?!

– Они тебя закопали?!

Она опять засмеялась и покачала головой:

– Уснула. Земля потом наросла. Давно было. Очень. Столько земли… – она повела головой, оглядывая яму, а лес всё шептал:

– Тысяча-лет-больше-меньше-давно-много-земли…

Лёка с трудом выделял неслова из этого хора. Наверное, каждое деревце пыталось ему втолковать что-то своё – или, может, её, волшебной девочки, мысли путались, если спала столько лет. Дух. Дух леса. Люди перестали с ней разговаривать, и она уснула на тысячу лет. А что, Лёка думал, он один такой? Теперь-то, может, и один, раз они всё забыли…

* * *

Солнечные лучи уже заполнили яму. Лёка всё ещё стеснялся посмотреть в лицо волшебной девочки. Или не мог? А деревья, кусты, всё вокруг шептало:

– Хороший-хороший-хороший… Помог-помог-помог… Что хочешь? Что хочешь? Что хочешь?

Кажется, у неё совсем нет собственного неголоса. Наверное, он и не нужен, когда можно воспользоваться тысячью других. Лёка смотрел на отвесные стены, прикидывая, как будет выбираться, и не сразу разобрал неслова. Он хороший? Он помог? Ах да, поработал лопатой!.. Это что же, ему предлагают исполнить его желание, как в сказке? Да там герои дураки – такую ерунду загадывают, а потом упрашивают вернуть всё как было, да поздно уже…

Девочка смотрела на него, наклонив голову, а лес шептал всё громче:

– Что хочешь? Что хочешь? Что хочешь?

Человеческая голова болела от неголосов. Человеческие руки ныли от усталости. Человеческий стыд не позволял поднять глаза посмотреть в лицо волшебной девочке. Он опять уставился на вышивку на сарафане. И чего же он, Лёка, хочет-то?

– Да чтобы животные не страдали, чтобы люди не были такими гадами, чтобы…

Под кожу, под всю сразу, будто вогнали невидимый ком. Вышивка на сарафане вдруг исчезла, перед лицом захлопали пёстрые крылья. Огромная сова выпорхнула в рассвет и пропала за ветками деревьев. Земля вспухла под коленками и осторожно, как на гигантской ладони, подняла Лёку из ямы. Комья земли с отвала тут же посыпались вниз, засыпая могилу.

– Зови… Зови… – зашумела земля, деревья и всё вокруг. Ком под кожей толкался как человеческий в горле. Лёка подумал, что волшебная девочка может не так уж и много. И ещё – что она тоже плачет.

Глава VIII

Зло

Утро было солнечным, радостным. Птицы орали, кажется, на обоих языках сразу, молодые листики деревьев сверкали как солнечные зайчики за оконным стеклом, чистым, будто его и нет.

С этой Лёкиной астмой мать помешалась на чистоте. В его комнатушке всё блестело: и окно, и прутья железной кровати, и даже древний письменный стол, давно лишённый всякого лака. Но дело не в этом. Утро было действительно какое-то волшебное, не как все. Казалось, весь мир за окном сверкает и стрекочет на цветочном языке: «Утро! Утро! Утро!» – птицы и деревья, кошки и собаки радовались, перекрикивая друг друга.

Лёка лежал, ошалевший от этой оглушительной радости: что-то случилось? Девочка! Волшебная девочка в лесу. Девочка, которая и есть лес. Вот кому все радуются! И он, Лёка, теперь не один. Пусть волшебная девочка может не всё, но откуда-то Лёка знал: теперь будет легче! Всем легче: ему, животным, траве, деревьям… Хоть она и не смогла выполнить его желание, но она сказала «Зови!».

Он вскочил так, что пружины кровати звякнули, цапнул с вешалки в шкафу школьную форму, быстро оделся. Он вроде бы даже напевал на человеческом в этот момент, чего не делал прежде.

Лёка выбежал на кухню, где мать уже возилась у печки. Аккуратная, причёсанная, в сером строгом платье, в котором ходит на работу, и нелепом застиранном фартуке поверх – что-то в этом было смешное и беззаботное.

– Что я вижу?! Мой сын улыбается? Где это записать? Ты видел хороший сон? – Мать огромными цветастыми прихватками снимала с печки кашу в алюминиевой кастрюле.

Он даже смутился на секунду, хотя… Почему человеку не улыбнуться, когда у него такое прекрасное утро!

– Да так, мам. Ты красивая. – Он ещё раз хихикнул при виде этого фартука поверх строгого платья и уселся за стол.

Мать рассмеялась, поправив фартук, и Лёке в тот момент показалось, что кое-что и она понимает. Не всё, а так…

Она ела быстро, работая ложкой как спицей для вязания, молча, но глаза ещё смеялись, и Лёка был рад, что с утра её развеселил. Когда ты счастлив, хочется, чтобы весь мир радовался вместе с тобой.

– Ешь быстрее, я побежала. Посуду мыть тебе! – Она весело, со звоном скинула в таз пустую тарелку, стянула фартук, обернулась и показала Лёке язык. Уже без фартука, в строгом платье, это смотрелось так нелепо, что Лёка рассмеялся. Мать как будто растерялась от этого, всего на секунду в её лице мелькнула озабоченность. Лёка моргнул – и она исчезла.

– Нет, тебе точно приснился хороший сон! – объяснила мать как будто самой себе. – Пока!

* * *

И в школе был прекрасный и очень тихий день, наверное, потому, что не явился дурацкий Славик со своей бандой. Училка озабоченно поглядывала на пустые парты и повторяла: «Наверное, что-то случилось. Не могли же они все вместе заболеть. Вечером зайду к ним узнаю». Лёка хихикал про себя: «Кто-то прогулял и получит втык» – и потихоньку писал письмо понимающему человеку Галке. Сразу после школы он побежал на почту за конвертом и марками.

Маленький голубой домик почтового отделения стоял на склоне, почти у самой реки. Раньше Лёка думал, что по весне сотрудники делают из плохих писем кораблики и пускают по течению. Он бы обязательно пускал: так хоть какая-то польза от глупой бумаги, от зряшной гибели дерева. Он даже подбежал к откосу, глянул вниз на реку. Не кораблики искал, конечно, а так… Сам не понял зачем.

Река уже вскрылась. Черноватая этим солнечным днём, она бежала стремительно, омывая торчащие булыжники и маленький песчаный островок ближе к тому берегу. Здесь сильное течение, против него можно плыть на месте, пока не устанешь. На мелководье на песочном дне чернели редкие камешки, на берегу проклёвывалась зелёная травка. Редкие деревья, кривенькие, оттого что на склоне растут, шумели ветками и шептали:

– Зло!

Лёка вздрогнул. Деревья редко вмешиваются в дела людей и мало что знают, потому что стоят на месте. Значит, совсем рядом, там, где им видно… Лёка зашарил глазами по пляжу – и только тогда наконец увидел.

Далеко внизу, у самой реки, на холодном песчаном пляже сидели три фигуры в знакомых куртках. Дурацкий Славик и эти двое. Странно. Что они здесь делают, не купаются же в апреле! Они не дрались, не ругались громко, просто болтали. Лёка не слышал, о чём (Зло!), и не видел зла. Если они выбрали это место, чтобы просто школу прогулять, то и…

Фигуры странно затрясли сжатыми кулаками, будто встряхивают что-то невидимое. Эгей, да они играют в «Камень, ножницы, бумага»! Какое же тут зло? Лёка даже хихикнул: вот культурный досуг у людей! Вот делать нечего!

– Где? Где зло? Они же играют!

– Вот… Вот… Река… – наперебой зашептали деревья. Они не умеют и не должны ни врать, ни ошибаться. Почему же…

Проигравшая фигура – Витёк – встала и пошла вверх по крутому склону. Меньше всего Лёке хотелось портить себе настроение, ему нужно отправить письмо. Тем более что Витёк его, Лёку, ещё не видел – смотрел под ноги. Самое время сматываться в тёплое почтовое отделение, где красивые марки и смешная тётя Нюся с сиреневыми волосами…

– Зло! Река…

Витёк поднял голову и упёрся взглядом в Лёку:

– Малахольный! А я за тобой иду! – Он даже прибавил шагу, его блестящая от грязи куртка так и засверкала на солнышке.

Голубой домик почты был в десяти шагах. Витёк – ещё далеко внизу, он тяжело дыша карабкался по склону, а эти смотрели, но за ним не шли. Значит, бить не собираются?

– Мне на почту надо. – Лёка сказал это спокойно, сам удивился, развернулся и пошёл к почте.

– Куда?! Иди сюда, сказал! – голос раздавался далеко внизу – не догонит.

Лёка шёл медленно, показывая этим, что не боится: ещё чего! Просто не хочет портить себе отличное настроение. Понимающий человек Галка будет рада письму, что-то он давно не писал ей.

Вымытое крыльцо почты, такое же голубое, как дом, только исчёрканное подошвами до дерева, тряпка на пороге (чей-то старый свитер). Лёка чинно вытер ноги, толкнул тяжёлую дверь на пружине. На почте тепло: огромная печь в центре зала, и каждый второй шутит: «Вы её письмами растапливаете, да?» Из-за стойки за прозрачной перегородкой торчит пучок фиолетовых волос.

– Здрасьте, тёть Нюсь!

– Здрасьте, здрасьте! – Тётя Нюся Лёку недолюбливает, потому что он не говорит ей, кому шлёт письма. Все говорят, всё рассказывают, какому там сто первому родственнику, и что у него там произошло, и что пишет тот самый родственник… Тётя Нюся всё про всех знает: ей интересно, ей и рассказывают. А Лёка помалкивает, в конце концов, это не её дело. Из-за этого она злится и Лёку считает дурачком. – Очередное послание тайной любви от тайного поклонника?

Лёка улыбнулся, но промолчал. Смешная она! Подошёл к печке и прижался ладонями к горячему белёному боку. Всё-таки прохладно на улице. Тётя Нюся смотрела на него из-за стойки – неужели всё ещё надеялась, что Лёка ей что-то скажет?

– Или так, погреться зашёл?

– Нет… – Лёка глянул в окно. Толстый Витёк уже вскарабкался по склону, красный, с перекошенным лицом. Он не сунется сюда. А сунется – будет вести себя прилично, не станет же, в самом деле, лупить Лёку при взрослых… Он зыркнул из-за стекла прямо на Лёку. Не, не увидел. Лёка в глубине тёмной комнаты, а этот – снаружи на солнышке.

Печка обжигала руки. На подушечках ладоней и пальцев остались пятна печной побелки. Лёка потёр ладонь о ладонь и пошёл к стойке:

– А новые марки есть?

Марки Лёка странно любил. Не любил учебники, детские книжки с жуткими картинками, жирные желтоватые календари, где нужно отрывать по листочку каждый прожитый день, и даже маленькие красивые календарики, которые мать приносила с работы каждый Новый год, не любил. Но эти малюсенькие бумажки с оборочками завораживали. Там были космонавты, машины и ракеты и животные иногда. У тёти Нюси на стойке вместе с привязанными ручками была и привязанная лупа – для стариков, которые плохо видят. А Лёка рассматривал в эту лупу марки. В грубоватых картинках можно было разглядеть квадратики краски и какие-то мелкие детали рисунка, которые сразу не заметишь. И ещё Лёку забавляла сама идея: послать не только письмо-каракули, но и маленькую картинку. Это же здорово, особенно если сам не умеешь рисовать.

– Есть, есть, – тётя Нюся положила на прилавок небольшой раскрашенный листок. Почему-то, разговаривая с Лёкой, она всё повторяет два раза. Ну да, считает его дурачком.

На крыльце затопали. Значит, Витёк всё-таки решился зайти, не хочет отвязаться подобру-поздорову. Лёка взял привязанную лупу и стал рассматривать марки. Настроения уже не было. Хлопнула дверь. Тётя Нюся вытянула шею – посмотреть, кто там пришёл. Марка под лупой расплывалась бесформенным пятном. А этот Витёк с порога заголосил:

– Малахольный, тебя зовут вообще-то!

Тётя Нюся вопросительно взглянула почему-то на Лёку, и он ещё крепче вцепился в лупу.

– Знаю, – он старался, чтобы это прозвучало безразлично: мол, есть дела поважнее вашей банды, а получилось тихо и как-то жалко.

– А знаешь – чего стоишь? Пошли.

Всё произошло так быстро, что Лёка не успел сообразить. Толстый Витёк буквально вывернул лупу из его пальцев, цапнул Лёку под руку и бегом за три шага выволок на улицу. Тётя Нюся молчала. Наверное, тоже не успела ничего понять.

Лёка споткнулся на крыльце и только тогда попытался вывернуться из рук Витька. Витёк молча перехватил его поудобнее и поволок к откосу.

– Пусти, чего пристал?!

– Да не боись ты. – Витёк сказал это почти беззлобно. – Дело есть.

– Какие у меня с вами могут быть дела? – Лёка сказал это на цветочном.

Витёк только странно зыркнул и остановился у самого откоса. Внизу бежала река, эти двое стояли на берегу задрав головы, и деревья шептали своё: «Зло…»

– Я сказал: пусти! – неужели цветочный до них лучше доходит?

Витёк рассеянно заморгал, оглянулся по сторонам, как будто искал источник неголоса. Во дурак!

– Да что ты мне сделаешь, Малахольный?! – Он подтолкнул Лёку в спину.

Впереди разверзлась пропасть: река, до страшного далёкая, мелкие острые камешки там внизу, а песок, который секунду назад был под ногами, пропал. По затылку ударил школьный ранец, руки встретились с песком, Лёка охнул, и песок набился в рот. Подбородок царапнул какой-то камешек. Лёка лежал на откосе лицом вниз и продолжал сползать руками вперёд.

– Помочь? – сзади спускался Витёк. Лёка его не видел – только слышал пыхтение. Сверху покатились мелкие камешки. А внизу смеялись эти двое.

– Зря ты это делаешь! – на цветочном. Хотя Лёка был готов сказать и так, просто ещё отплёвывался от песка. – Зря меня злишь. – Лёка сполз ещё чуть-чуть и попытался сесть. Песок убегал из-под ладоней, мелкие камешки царапались. Кажется, уже полные штаны песка, но это не важно…

– Зло…

Согласен. Они – настоящее зло.

На четвереньках (так устойчивее) Лёка быстро спускался к реке. Какая-то его часть, маленькая и трусливая, а потому глупая, ещё надеялась, что у них и правда может быть какое-то дело, кроме как его, Лёку, побить: не просто же так они пошли к реке весной. Побить можно и в школе. Но нет, мудрая часть, побольше, была уверена, что эти не могут затеять ничего хорошего, даже если называют это «делом». Какие у них, в самом деле, могут быть дела?!

Лёка спускался. Из штанин уже сыпался песок, и это была лишь малая часть того, что успело набиться. Витёк сзади покрикивал и всё пытался дотянуться ногой, но Лёка был быстрее.

– Дождались! – Дурацкий Славик встал перед ним, скрестив руки на груди. Его куртка странно топорщилась. Юрик стоял у него за спиной. – Нехорошо, Луцев, заставлять людей ждать.

Лёка выпрямился. Из штанин тут же хлынули водопады песка. Эти опять засмеялись:

– Ты так весь пляж соберёшь, людям негде загорать будет!

Это они-то люди? Впрочем, да: люди. Глупые, глухие и злющие. Не весёлая кошка училки, не та собака с вокзала, даже не кот, напугавший до чёртиков своей крысой: он хотел как лучше. Это люди. Они всегда и всем желают зла и делают зло, только часто этого не понимают, а это ещё страшнее.

– Ну чего вам?! Посмеяться звали?! – Лёка рявкнул это на весь пляж, наверное, даже смешная тётя Нюся слышала.

Эти на секунду притихли. Хоть перестали гоготать.

– Смотри, какой смелый, – дурацкий Славик шагнул к Лёке. Он и стоял-то почти вплотную, а тут вообще чуть на ногу не наступил. – Я говорю, дело к тебе есть. – Он приподнял грязными пальцами Лёкин подбородок и попытался заглянуть в глаза.

– Не зли меня, – сказал Лёка на цветочном.

Славик вскинул брови, как будто почти не удивился, и продолжил своё:

– …А когда дело, от него не бегают, а делают – тебя не учили?

– Да как его научишь: он двоечник! – выдал Юрка, но никто не засмеялся.

Лёка понятия не имел, как там учатся эти трое, ему было неинтересно, но почему-то думал, что получше него. Учился он действительно хуже всех…

– Короче! – Нельзя показывать, что боишься. Особенно если не очень-то боишься.

Юрик некстати заржал. Дурацкий Славик, почти не оборачиваясь, отвесил ему оплеуху:

– Тихо. Видишь, у человека деловой подход, не хочет напрасно лясы точить с тобой убогим, правда?

Лёка кивнул.

– А раз правда – смотри! – дурацкий Славик расстегнул куртку.

Лёка разглядеть ничего не успел, как услышал на цветочном:

– Свет! Холодно! Что?! – Неголоса включились одновременно, как будто кнопку нажали. Оказывается, у дурацкого Славика под курткой всё это время кто-то спал. Лёка не слышал их, потому что они спали. А деревья говорили «Зло!»…

Витёк, который всё это время был за спиной, обошёл Лёку и встал рядом с дурацким Славиком. Щенки. У Славика под курткой были щенки. Лёке сперва показалось, что их там целый помёт – нет, только два. Крупные, обычного дворняжьего окраса, чем-то напоминающего воробьиный: немножко чёрного, много коричневого, у одного ещё белые лапки и белый кончик хвоста. Уши-лопухи смешно болтаются при каждом движении… Улыбка у Лёки расползлась сама собой: щенки! Ничего себе!

– Откуда? – В тот год в деревне ни у кого не было щенков, уж Лёка-то знает.

– Да так, попросили утопить. – Дурацкий Славик хитро глянул на Лёку, ожидая реакции, а по глазам было видно: врёт. Нормальный человек не потащится в соседнюю деревню, или где они их там раздобыли, только затем, чтобы взять собак и утопить, даже если попросят. Значит, спектакль специально для Лёки…

– Врёшь. – Лёка старался выглядеть спокойным.

Дурацкий Славик сделал возмущённое лицо:

– Когда я тебе врал?!

– Всегда. Вы прогуляли школу, чтобы сбегать с утра пораньше за десять километров в соседнюю деревню, взять там собак и притащить сюда – якобы топить. Вы скидывались на «камень, ножницы, бумага», выясняя, кто пойдёт за мной. Для меня спектакль, да? Для меня?! – В голову ударила собачья ярость, кулаки сжались сами собой. Ну и что, что их трое. Их со щенками тоже трое, пусть только попробуют…

– А ты проверь, – это Славик не сказал, а прошептал, как будто… Да ну, нет, он не станет, чтобы только досадить Лёке… – Проверь, Малахольный. Ты же любишь зверюшек, цветочки всякие…

– Врёшь! Ты не посмеешь!

– Играть, играть, играть! – щенки возились на руках дурацкого Славика, покусывая ему пальцы. Маленькие ещё, только с виду крупные, а сами балбесы…

– Проверь-проверь! – Славик поднял одного щенка за шкирку, буквально ткнул Лёке в лицо. Лёка протянул руку, и Славик ловко отвёл щенка: – Не хочешь проверять? – Держа щенка за шкирку, дурацкий Славик демонстративно шагнул к реке. Там сильное течение. И холодно. Не выплывет!

Лёка рванулся к Славику, но эти двое вцепились в него с двух сторон.

– Спокойно! – Славик поднял за шкирку второго щенка. У него заняты руки, он открыт, если врезать с ноги, то, пожалуй, у Лёки получится столкнуть его в реку… Только со щенками, вот в чём беда, иначе Лёка бы уже давно…

– Три рубля, – осклабился дурацкий Славик. – Любишь зверюшек – спасай. Всё по-честному: каждому по рублю. Нам ведь и правда пришлось побегать, а труд должен быть оплачен.

– Идиоты! – это вырвалось само, на цветочном. Славик странно взглянул на Лёку, но улыбку свою дурацкую не убрал. Идиоты и есть. Вот где он возьмёт им столько денег?!

– Не понял? – дурацкий Славик вытянул руки со щенками над рекой. Там-то мелко, где он стоит, но ведь он может и забросить…

– Понял, понял!

Славик взял щенков на руки и чуть отступил от реки. Зато Витёк с Юриком ещё сильнее вцепились в Лёку, повиснув на плечах.

– Что ты понял?

Три рубля – баснословная сумма для школьника, вряд ли эти трое рассчитывали, что у Лёки с собой окажется столько. Да у него всего несколько монет – на конверт и марку. Можно, конечно, и поторговаться, и, может, они даже уступят, да только потом всё равно не отвяжутся. С фантазией у них не очень, и если Лёка заплатит им сейчас, то назавтра они, пожалуй, притащат третью собаку, потом четвёртую, и просить будут всё больше, и больше наглеть, и однажды кого-нибудь убьют, потому что у Лёки действительно не окажется денег. Если сейчас уступить… Лёка зажмурился и отчеканил:

– У меня нет денег! – В последний момент он сообразил, что Славик может психануть и сразу кинуть щенков в реку, и Лёка ничего не успеет сделать, не вырвется, не добежит, не догонит это течение, да ещё вплавь в тёплой одежде и в холодной воде… А назавтра они притащат третьего щенка, и Лёка как миленький заплатит им сколько скажут…

– Врёт! – Витёк. – Врёт, я его с почты притащил, он марки рассматривал. На марку-то небось есть!

– А ты поищи.

Дурацкий Славик испытующе посмотрел на Лёку:

– Ну, если ты врёшь…

Витёк перехватил Лёкину руку и полез ему в карман. Толстая пятерня Витька заелозила по куртке, треснул вывернутый карман, и на песок высыпались монетки. Следом спланировал сложенный вдвое тетрадный листок: письмо понимающему человеку Галке. Лёка ведь так и не отправил…

– Ну вот, а говорил, нет. – Витёк небольно ткнул его в бок и присел за монетками. Свободной рукой он продолжал придерживать Лёку.

– Погоди ты, – дурацкий Славик подошёл и, неуклюже прижимая к себе щенков одной рукой, потянулся к листку. – Тут что-то интересное…

И тогда Лёка ударил. Ногой, как по мячу на физре. Сильно, хотя ненавидел футбол – но при чём здесь это вообще? Дурацкий Славик взвыл, прижав к лицу письмо для Галки. В ту же секунду листок пропитался красным. На песок побежали ржавые капельки. Щенки (не попал по щенкам, точно не попал, Лёка бы услышал) тут же вывернулись из его рук и запрыгали, прихватывая Славика за штаны, приговаривая своё: «Играть! Играть!»

– Бегите! – завопил им Лёка на цветочном. – Бегите – убьют!

Щенки притормозили и вопросительно посмотрели на Лёку, почти синхронно подняв уши-лопухи.

– Играть? – маленькие ещё, дурачки.

– Бегите! Брысь! Домой!

– Где «домой»?

– …Ты труп, Малахольный! – Теперь ударил Славик.

Небо почернело, бросилось в глаза, зазвенело в ушах. Сквозь этот звон Лёка ещё слышал щенячье «Играть!».

* * *

– «…Дурацкий Славик с компанией не явились в школу. По-моему, сегодня будет прекрасный день! Я прямо чувствую: должно случиться что-то хорошее!» Вот же неблагодарный, а? Вы посмотрите на него!

Все заржали.

Голова гудела, но рукам было легко и свободно, и небо было на месте. Лёка лежал на песке, уставившись в небо, уже нормальное, голубое. Он был свободен, его никто не держал.

– Грызть, грызть, грызть… – так и не убежали, балбесы!

Лёка чуть приподнял голову: щенки сидели у самой реки, привязанные к дереву, и грызли верёвку. Эти были рядом. Они расположились в трёх шагах от Лёки, сидели на песочке, подложив под себя школьные ранцы. Дурацкий Славик читал залитую кровью бумажку.

– «…Ты не представляешь, как без них спокойно».

Снова хохот. Лёка ещё несколько секунд соображал, пока не дошло: они читают его письмо! Читают вслух и ржут! Эти! Ржут специально, чтобы поиздеваться над ним. Чтобы рассердить, чтобы…

– Дай сюда! – Лёка сказал это на цветочном, прекрасно зная, что ничего ему Славик не отдаст. Да ещё, пожалуй, притащит завтра в школу, будет читать вслух, чтобы все смеялись. Вообще-то Лёке не важно, что они там о нём думают, тем более дураки. А всё равно было не по себе, как будто кто-то заглянул ему в голову.

– Проснулся? – дурацкий Славик заметил, что Лёка смотрит. – А мы тут читаем про жизнь замечательных людей…

Лёка молча встал. Голова ещё гудела, но стоять на ногах было можно. Эти, на песке, как будто напряглись, но никто не вскочил, все смотрели, что Лёка будет делать. Интересно им, дуракам…

Первым делом он подошёл и отвязал щенков. Витёк привстал, хотел ему помешать, но дурацкий Славик одёрнул его:

– Да всё нормально, остальное потом занесёт, я сегодня добрый! – в доказательство он побренчал мелочью в кармане. – Смотри, Малахольный, следующий дороже будет. А вот это, – он помахал окровавленным тетрадным листком, – завтра будет у твоей матери. Наверняка ей будет интересно, с кем ты переписываешься!

Они опять заржали. Им, значит, смешно.

– Им смешно! – Лёка завопил это на цветочном так, что, кажется, услышали все вокруг. От утреннего хорошего настроения не осталось и следа, он орал в неголос. Чуть не убили двоих, чтобы вытрясти из него пару монеток, – и смешно!

– Им смешно! – он вопил так, что сам чуть не оглох. – Смешно! – Зажмурился, как тогда, как давно, как в детском саду, когда ещё только тренировался говорить на цветочном. Он боялся, что его не услышат.

– Помоги!.. – Наверное, глупо бояться, ведь Волшебная девочка услышала его даже из-под земли. Уж сейчас-то должна…

– Помоги! Помоги! Помоги! – Лёка вопил, и ничего не слышал в ответ. Только щенки возились, приговаривая своё «Играть!», да деревья у реки шептали «Зло!». А лес… Огромный, неприступный, блестел верхушками деревьев, далеко, ужасно далеко, за почтой, за маленькими, будто мышиными деревенскими домиками. Лес молчал. Далёкий и глухой.

– Помоги же! – с досады Лёка пнул маленький камешек, нога с размаху ударилась о другой, побольше. Не такой огромный, чтобы не поднять, не такой маленький, чтобы нельзя было убить. В самый раз! Рука сама потянулась, пальцы сжали гладкое, холодное, тяжёлое…

– Ты чего, Малахольный?! – Витёк заметил, что Лёка берёт камень.

– Да ладно, ему слабо, кому ты веришь! – дурацкий Славик демонстративно уткнулся в письмо.

– Ну-ка быстро положил! – Витёк вскочил и бросился на Лёку.

* * *

Он сам виноват, этот Витёк. Не надо было дёргаться, сам виноват. Когда на тебя летит разъярённая туша, а в руках у тебя камень, тут нечего думать, всё происходит само собой… Нет, Лёка ничего не сделал, он бросил камень. По-настоящему бросил, на землю. Немножко пнул в сторону, будто играет в футбол. На цветочном он ещё кричал это «Помоги!», уже отчаявшись, уже злясь на глухоту леса и собственную беспомощность, но не мог замолчать:

– Помоги! Да помоги же!

Глянцевый камень, летящий в сторону, будто наткнулся на невидимую преграду. Он стукнулся, точно стукнулся, со звуком, о воздух, о пустое место – не о песок же! Стукнулся – и метнулся назад, в сторону Витька, прямо под ноги. Витёк споткнулся, полетел носом вперёд. Камень из-под его ноги прокатился по песку, замер, как будто специально выбрав нужную точку. А в следующую секунду Витёк упал на него коленом.

Он издал звериный вопль, кажется, на цветочном тоже, Лёка не разобрал, и ухнул мешком Лёке под ноги, разбрызгивая песок. Он катался по песку, держась за ногу, и выл, выл в голос. Те двое сидели на своих ранцах, уставившись на Витька шальными глазами, словно не понимали, что вообще произошло. А может, и правда не видели, всё случилось так быстро.

Лёка так и замер, уставившись не на Витька – чего он там не видел! Он смотрел на камень, на песок. Мысленный взор прокручивал ещё и ещё это оживление камня, это чудо, отпечатавшееся на сетчатке. Под кожей радостно защекоталось, Лёка даже хихикнул, как от обычной щекотки. Это в далёком лесу смеялась Волшебная девочка. Лёка шепнул ей: «Спасибо!» – и снова услышал этот оглушительный хор: деревья, травинки, звери, птицы – все и сразу, Волшебная девочка, – отвечали ему:

– Хороший. Хороший…

– Озверел?! – Дурацкий Славик очнулся первым. Вскочил и побежал – не к дружку своему, а к Лёке. Юрик за ним.

Чудо пропало. Вместо него в голове мелькнуло: «Убьют». Сразу расхотелось смеяться, сразу смолкли неголоса. Как тут смеяться, когда тебя сейчас убьют! А нет – так поколотят так, что уже не забудешь, не отмахнёшься и не откупишься. Пока они живы, этот Славик и банда, они будут бить Лёку, воровать собак, стучать матери и учителям, будут портить жизнь. Если Лёка не отобьётся сейчас, раз и навсегда, так и будет. Всегда так было…

Они подбежали – и земля ушла из-под ног. Потом сердце странно ухнуло, и стало холодно.

Глава IX

Играть!

Вода накрыла с головой, окутала ноги, сорвала сапоги. Куртка стала тяжеленной, но сильное течение несло её вместе с хозяином.

– Холодно! Холодно! – Лёка вопил это на цветочном, чувствуя, как сводит пальцы: на руках и ногах сжимались кулаки, неуправляемые, не разжать.

Ледяные иголки бегали под всей кожей, забивались в спину и ступни, мокрая одежда тянула ко дну. Дно. Перед глазами было красивое песчаное дно с камешками и солнечными бликами, такое жизнерадостное, будто ничего не происходит. В горле толкался спазм: воздух! Воздух!

Лёка с трудом дёрнул шеей и вдохнул. В уши тут же хлынул шум деревьев, обычный, не цветочный, крики Славика и банды, где-то далеко, немыслимо далеко, за тысячу километров. Лёка даже не разобрал, что они там развопились. В глаза било солнце, и оно не грело, Лёку колотил холод, а течение несло и несло.

– Зло…

– Играть! Играть!

И какой-то злющий окрик на человеческом.

Лёка не разобрал слов, только по ушам ударил вопль этого нелепого грубого языка, слишком сложного, чтобы на нём о чём-нибудь договориться, слишком злого.

Щенки бежали за уходящими ногами, ноги топали и отгоняли, вопя что-то непонятное. Славик и Юрка уходят, держа под руки Витька, скачущего на одной ноге. Лёка их давно не видел, но слышал щенков, которые так и талдычили на цветочном своё «Играть!» и пытались увязаться за теми немногими, кого знают. «Утопят, – мелькнуло в голове. – Меня утопили и щенков утопят, чего им…»

– Стойте! Не ходите с ними! Ждите…

– Играть?

– Ждите. Я сейчас, я…

Холодная вода хватала за горло, за руки и за ноги, Лёка держал голову над водой, и шея болела немилосердно: ещё чуть-чуть – и он не сможет её держать, клюнет носом ледяную реку, и тогда щенки… На секунду нога нащупала дно, Лёка вцепился пальцами в носке… Убежало, сорвалось, такая уж здесь глубина: разная, с ямками. Чужие ноги не хотели слушаться, деревянные ноги, уже промёрзшие до костей, Лёка пытался бултыхаться, снова нащупать дно: одно движение на нужной глубине – и он сумеет встать и спастись.

– Холодно! – он вопил это на цветочном, кажется, на всю длиннющую реку, чувствуя, как немеют руки и ноги. – Холодно!

– Ветка, – неголоса Волшебной девочки снова пришли на помощь.

Лёка дёрнул шеей, короткая боль кольнула затылок, перед глазами поплыло голубое небо, солнце впилось в глаз, и на этом слепящем фоне он увидел чёрное.

– Ветка, – как маленькому повторили неголоса.

На чёрном силуэте, расплывчатом от воды, мелькнуло что-то подвижное: белка или птичка. Мелькнуло и замерло.

Лёка дёрнулся изо всех сил, и чужая онемевшая рука взвилась перед глазами и вцепилась в ветку. В ладонь впилась колючая кора, от этого руке стало легче. Вообще стало легче: ноги сами зашарили в поисках опоры, поймали какой-то камень – раз! Лёка стоит на ногах, в раздутой от воды куртке, и с него шумно стекают в реку струйки воды. Холод как будто отступает, не совсем, чуть-чуть: ветра нет, зато греет солнышко. Оно бьёт в глаза, Лёка толком ничего не видит, только слышит журчание воды и различает силуэт раздувшейся куртки. Рука ещё сжимает спасительную ветку.

– Тише.

– Извини. – Лёка разжимает кулак: ветка больше не нужна, он уже может стоять на ногах. Ветка пружинит, и птичка на ней смешно подпрыгивает, но не улетает, а садится обратно, таращась на Лёку маленькими глазками.

– Хороший, – шепчут неголоса со всех сторон. Лёка смотрит на птичку: волшебную птичку, Волшебную девочку, ту, которая проснулась вчера, ту, с которой ему теперь будет легче. Наверное, надо сказать что-то важное, но Лёка стучит зубами от холода, и в голову совсем ничего не приходит:

– Спасибо. Спасла. – Он шагает на сухой берег, не отрывая глаз от птички. Ничего особенного, трясогузка, но Лёка-то знает. Вчера, вон, была сова. Хочется поболтать с Волшебной девочкой, но надо спешить, надо найти щенков, пока эти…

– Люди. – Лёка по-человечески кивает вверх по течению, будто извиняется. – Щенки. Надо идти.

– Люди, – соглашаются неголоса со всех сторон. Они вздыхают, насколько это возможно на цветочном, все и синхронно, и от этого кажется, что Лёку сейчас сдует обратно в реку. Он хватается за ветку совсем рядом с местом, где сидит птичка, и будто бы тоже вздыхает.

– Люди… Люди… – раздаётся со всех сторон, и, кажется, Лёка присоединяется к этому хору. Он ещё слышит человеческие мерзкие голоса где-то вдалеке, на фоне цветочного хора они отвратительны, как стук жестяного ведра, и его переполняет звериная ненависть. Его трясёт, наверное, всё-таки от холода, а голова продолжает вопить на цветочном это глупое и злое:

– Люди! Люди!

Деревья, трава, вода – уже всё молчит, и только трясущийся Лёка вопит:

– Люди! Люди… Не хочу!

Деревья зашумели вслух, на ноги шумно плеснулась вода, неголоса Волшебной девочки наперебой зашептали:

– Тише! Тише.

Птичка вспорхнула и, задев Лёку быстрым крылышком, пропала в небе. Лёка подумал, что Волшебная девочка его понимает, просто может не всё. И ещё – что она отвыкла разговаривать с людьми, пока лежала в земле.

* * *

Солнышко светило в глаза, но не могло быстро высушить тонну мокрой одежды. Лёка скинул куртку – огромный пузырь с водой, тяжеленный, хлюпающий – и потащил волоком по берегу, оставляя странный кривой след. Так было легче.

Щенки выскочили на него из-за огромного серого камня, каких хватает на берегу, затявкали и подбежали, как к давно знакомому:

– Играть, играть, играть!

С Лёки капала вода, дома ждал втык за потерянные сапоги, и всякая человеческая чушь лезла в голову: взял ли, например, дурацкий Славик письмо и покажет ли матери, как грозился. Эти не простят, что Лёка ударил Славика, что Витёк так удачно споткнулся, – значит взбесятся ещё больше, значит…

– Играть! – Один из щенков вцепился в мокрую штанину, дёрнул на себя. Второй наматывал круги вокруг Лёки. Вот кто никогда не унывает!

– Играть! – согласился Лёка. Он подобрал палочку, бросил щенкам – и помчался за ней сам со щенками наперегонки вверх по склону. Ноги ещё плохо слушались, но странно прибавилось сил, и он бежал, почти легко, волоча по земле тяжеленную мокрую куртку, еле поспевая за тонкими виляющими хвостиками.

…По деревне они шли не скрываясь: Лёка босой, в мокрой одежде, за ним щенки, которых Лёке нельзя из-за этой астмы – ну и что?! Это материно «Что люди подумают!» его никогда не волновало. Ничего хорошего люди не думают и не делают, это Лёка уже понял. Он немного волновался, как поведёт себя мать, узнав о щенках: если не дурацкий Славик, то кто-нибудь обязательно ей настучит – такая порода эти люди. Но Лёка что-нибудь придумает: не уговорит, так спрячет. Надо просто переложить дрова в сарае, и у щенков будет закуток, которого с порога не видать…

Соседи, кто уже пришёл с работы, поглядывали из-за своих заборов на Лёку со щенками. Кто-то отворачивался, кто-то, наоборот, вопил на всю улицу «Что случилось?». Лёка не отвечал: ещё чего! Не их это дело. Кто-то ругался, непонятно на что, грозил надрать уши и всё рассказать матери, Лёка не обращал внимания. Ему надо домой: переодеться в сухое и покормить щенков, ещё будки неплохо бы сделать. А эти… Они ничего не понимают.

* * *

Матери ещё не было. Лёка быстро переоделся, чтобы не стучать зубами, переложил в сараюхе дрова как собирался, чтобы щенкам было, где прятаться, отыскал на кухне старые миски, которых мать не хватится, раскидал по мискам свой обед. Он даже успел сколотить каркас будки до того, как мать вернулась и позвала в дом. Щенкам он велел сидеть тихо в дровяном сарае, и они старались. Матери он, конечно, ничего не сказал, только про потерянные сапоги пришлось признаться. Она так расстроилась из-за этих сапог, что щенков, наверное, и не заметила бы, даже если бы они бегали по дому. Ворчала весь вечер, а Лёка, как ни старался, не мог сделать виноватое лицо: улыбка всплывала сама собой, стоило подумать о щенках.

…Вечером он не забыл почистить зубы и лёг спать в отличном настроении. Славик, хоть и дурацкий, надо признать, сделал его счастливым, хотя, наверное, меньше всего в жизни желал этого.

* * *

Глубокой ночью Лёка проснулся сам, без будильника, и он точно знал, зачем он проснулся. Такого не случалось с ним уже очень-очень давно, а может быть, и вообще никогда не случалось. Лунный свет заливал его комнатушку, освещая одежду на маленькой печке, как будто Лёка и так не знал, что нужно одеться, да потеплее: ночи правда ещё прохладные. Он быстро натянул штаны, рубашку… Мать не проснётся. Она уже легла, её пушкой не разбудишь. Ей незачем просыпаться ночью. Вышел в коридор не скрываясь, хотя половицы скрипели как ненормальные, долго возился в прихожей, отыскивая старые сапоги и куртку. Пора.

На улице темнота. Ни у кого из соседей, ни у Лёки уже не горит фонарик над крыльцом: незачем, все уже дома, все спят. Лёке не нужен фонарик. Это его родной двор, он может пройти по нему на ощупь, но этого и не нужно: лунного света хватит. Он проходит через двор к сараю, отодвигает задвижку и зовёт на цветочном языке:

– Гулять!

Щенки ещё спят, но Лёку слышат. Стоя у двери тёмного сарая, заваленного дровами, Лёка всё равно видит, своим цветочным нутром видит, как в глубине сарая, в самом тёмном углу на старом ватнике зевают и потягиваются его щенки.

– Гулять! Гулять! Гулять! – они подхватывают это так радостно, будто ничего лучше в их жизни не случалось. За это Лёка и любит собак: они умеют радоваться.

Щенки выскакивают из сарая на лунный свет и скачками нарезают круги вокруг Лёки. Его щенки! Лёку переполняет настоящая, почти собачья радость, хочется вопить на цветочном и вслух: «Гулять!»

Втроём они добегают до калитки, и, кажется, Лёка быстрее всех. Он выпускает щенков и сам выбегает за ними на дорогу, не заботясь о том, что калитка хлопнула. Мать не проснётся: ей на работу. Никто не проснётся: у всех завтра дела. Никого нет, никого из людей, чистая прекрасная улица, залитая лунным светом. Нет здесь ни дурацкого Славика, ни его банды, ни этой из школы. Только деревья чуть шумят оставшимися листьями, только Лёка, птицы, звери и щенки. Маленькие коричневые молнии мечутся по серой в лунном свете дорожке от куста к кусту и обратно к Лёке, чтобы бросить это радостное «Гулять!».

Кажется, Лёка тоже бежал. Он не отдавал себе в этом отчёта: когда тебя переполняет радость, не видишь себя со стороны. Просто деревья мелькали быстрее обычного, просто в груди щекоталось собачье счастье, огромное, распирающее до слёз счастье. Они пробегали слепые чёрные дома, живые шепчущие деревья.

Лёка догнал одного из щенков и на ходу мазнул ладонью по жестковатому меху.

– Гулять! – они выкрикнули это хором и помчались ещё быстрее. Им было хорошо.

Глава X

Собаки

Жирный Витёк в школу не пришёл. Этого следовало ожидать, Лёка даже не обрадовался. Он уже был счастливым человеком, у него было целых две собаки, что ему до Витька!

Щенки остались дома, в заповедном сарае. Ночью, после прогулки, Лёка сам сварил им кашу с мясными обрезками, ухитрившись не разбудить мать, а придёт из школы – займётся будками… У счастливых людей простые заботы! Лёка даже не сразу заметил, когда дурацкий Славик достал его вчерашнее письмо, размокшее, с пятном крови, и читал вслух, чтобы всех рассмешить. Они смеялись, а Лёка сидел и думал о щенках и о Волшебной девочке – мало ли чего там смеются! Славик читал всё громче, чтобы Лёка наконец-то услышал и взбесился, а то зря он тут, что ли, старается…

Честно говоря, Лёка услышал поздно, только самый конец: «Училка опять орала, что я поливаю цветы. Как можно быть такой! Если бы она была цветком, она бы сидела и помалкивала в своём глиняном горшке, ледяном зимой, раскалённом от солнца летом. Как мне этого иногда хочется! Она поняла бы сразу! Не знаю, кого я ненавижу больше: дурацкого Славика с бандой или её. Славик, это чистое зло, у неё в любимчиках. Я боюсь, что однажды не смогу их больше терпеть, никого!..» Лёка не столько удивился, что Славик читает вслух его письмо, сколько тому, что в этот раз-то никто не смеётся! В классе наступила такая тишина, что сразу стало ясно: вошла училка, как всегда не вовремя.

Она подошла к ошалевшему Славику, молча цапнула у него письмо жуткими красными ногтями, нагло пробежала глазами по строчкам.

– Это не я! – завопил Славик, не соображая, что и так понятно. – Это Луцев писал, не я, правда!

Мог бы и не говорить, она бы сама догадалась. Дурацкий Славик никогда не поливал цветы.

* * *

…А вечером она явилась с этим письмом к матери. Лёка сидел в своём заповедном сарае и делал будку. Он почти забыл тот случай в классе, всё-таки щенки и работа по дереву заставляют забыть всё на свете. Конечно, дурацкий Славик с Юркой поймали его после уроков, конечно, шепнули своё обычное «Ты труп» – но вокруг было слишком много взрослых, чтобы они могли ему что-то сделать. От них Лёка узнал, что Витёк в городской больнице со сломанной ногой и вернётся не скоро. Даже от дурацкого Славика можно услышать хорошие новости.

Щенки возились на полу, грызя щепки, бормоча своё «Играть!», Лёка приколачивал последнюю дощечку к каркасу. Всё было отлично, пока в дверь не постучали.

– Леонид, выйди на секундочку.

– Да не на секундочку! Я уже говорила вам: надо что-то решать! – какой же противный у неё голос, у этой училки!

Лёка поёжился.

– Чужие письма не читают, ябеда. Или хотя бы потом не жалуются. – Лёка сказал это на цветочном. На человеческом всё-таки не решился. Он положил молоток, шепнул щенкам «Тихо» и вышел.

Во дворе было уже темно. Эта, в своём уродском учительском платье и наброшенном пальто, стояла у самой двери, потрясая Лёкиным письмом. Неужели матери покажет?! Вообще-то Лёка был почти спокоен: никаких особых тайн в том письме не было. Просто неприятно, когда тебе в голову лезут с ногами. Мать стояла за её спиной, и вид у неё был испуганный. Она боится этой, наверное, больше, чем весь класс. Всё время: «Какойточка Какойтовна, не сердитесь на него…» – противно слушать.

– Что ты там делал, Луцев?

Как будто это её дело! Лёка не стал отвечать, пошёл в дом, зная, что они пойдут за ним. Эта шла молча, а мать семенила, шумно загребая ногами, и бормоча: «Ну, Лёнечка, это невежливо, ну ответь учителю…» – фу.

На кухонном столе была чистая клеёнка и чай, накрытый на двоих в бабушкином сервизе для особых случаев.

– Ты ей ещё пирогов напеки! – Лёка сказал это матери на цветочном и с удовольствием отметил, как она вздрогнула. Вздрогнула и засуетилась, усаживая эту за стол, отодвигая табуретку…

– А меня-то не ждали. – Лёка кивнул на две чашки. – Можно я пойду?

Мать залилась краской и уставилась в пол. А эта как будто так и надо:

– Видите, он ни с кем не может найти общего языка. Не может нормально общаться ни со сверстниками, ни с учителем…

– Я?! – Лёка выкрикнул это вслух так, что, наверное, стёкла задребезжали.

– …К тому же нервный. – Эта невозмутимо отхлебнула чая. – Думаю, его всё-таки стоит изолировать. Мы с вами третий год бьёмся, а толку ноль. – Она вызывающе глянула на Лёку. Он уже изучил этот взгляд – взгляд училки и дурацкого Славика: «Ты мне ничего не сделаешь, а я тебе – что захочу».

Мать забормотала что-то совсем неразборчивое. Она боялась, Лёка не понимал, чего именно, только чувствовал. Да что эта училка себе позволяет?! Лучше бы и правда была цветком в горшке!

– Изолировать?! В подпол?! В тюрьму?! В ссылку?! – он сказал это на обычном, но, кажется, слишком громко.

Училка ошарашенно уставилась на него, как будто не сама только что распиналась, какой он, видите ли, нервный. Да с ней кто хочешь психанёт, она же… «Человек, – подсказал он сам себе. – Глухой, который не слышит даже цветов и оттого глух к чужим страданиям. Глупый, оттого что думает, будто всё знает, и злющий, если вечно выгораживает дурацкого Славика». Отчего-то эта мысль сразу улучшила настроение. Лёка подмигнул матери, а этой запел на цветочном:

– Танец! Танец! Танец глупых тапок! – уголки рта сами собой поползли к ушам.

Эта вздрогнула. Лёка не шантажист. Он просто напоминает, кто есть кто. Она забегала глазами: то на Лёку, то на мать, шумно выдохнула:

– Думаю, надомное обучение вполне подойдёт. У него же астма. Возможно, это достаточное основание. Я разузнаю, какие нужны документы, а пока…

Мать как будто вынырнула из своего испуга: закивала, взяла с холодильника блокнот и ручку, которой записывала рецепты, стала писать под диктовку этой.

Лёка молча взял со стола своё письмо (эта не возразила) и пошёл в сарай. Больше он никогда не писал писем.

* * *

…А назавтра началась райская жизнь. Лёка просыпался когда хотел, когда матери уже давно не было дома. Спокойно вставал, спокойно кормил щенков и выгуливал во дворе: все соседи на работе, никто их не видел, никто ничего не знал. Щенки бегали по двору где хотели до самого обеда. Еду Лёка готовил им сам: когда матери нет на кухне, готовить оказалось легко и просто. Он даже отыскал в ящике под плитой древнюю битую кастрюльку, которой мать уже давно не пользовалась и не хватилась бы. Варил сразу на весь день и уносил к щенкам в сарай.

После обеда он немного притворялся перед самим собой, что делает уроки. Толку от этого было чуть, но сразу после того, как заканчивались уроки в школе, приходила эта, и надо было хотя бы делать вид, что учишься.

Один на один она была не такой противной, как в школе: может, ей стены не помогали, а может, просто побаивалась этого странного Лёку, от которого неизвестно, чего ждать. Ей даже удавалось кое-что объяснять, чтобы до Лёки доходило. Он сам не заметил, как тройки в табеле «окрепли» – по выражению училки. Ну то есть она сама их ставила и считала заслуженными, а не выпрошенными Лёкиной матерью.

С матерью, кстати, она не пересекалась: уходила гораздо раньше, чем возвращалась мать, которая, кажется, вздохнула с облегчением. Лёке тоже было легче учиться дома: не доставал дурацкий Славик, и цветы всегда были политы, мать старалась. Ничто не отвлекало, и училка была довольна, что Лёка не вскакивает посреди урока.

…И всё равно она злая! То и дело выспрашивала, не скучает ли Лёка по ребятам. Даже смешно о таком спрашивать! Обычно Лёка пожимал плечами и бубнил ей на цветочном «Отзынь!». Училка бросала на него ошалевший взгляд, но тему меняла.

Цветочный она понимала не хуже матери. Иногда Лёка просто от лени отвечал ей на цветочном. Не обзывался, а по делу. Спросит она вслух: «Чему равна сумма того-то и сего-то?» – а Лёка ей на цветочном: «Тому-то и сему-то» – и пишет в тетради нужную цифру. Училка уставится ошалевшими глазами, скажет: «Я начинаю тебя понимать без слов, это хороший знак». Тут главное – не засмеяться.

Нет, ему было не лень, просто цветочный удобнее. На нём можно сказать то, о чём говорить вслух язык не повернётся. И если тебя понимают, то почему нет? Несколько раз Лёка даже читал вслух на цветочном. Эта была погружена в какие-то свои мысли и только рассеянно кивала, пока не заметила, что губы у Лёки не двигаются.

– Ты читал сейчас?

– Читал. – Лёка и это сказал на цветочном. Не похулиганить, а просто забыл.

Училка опять уставилась шальными глазами и стала ворчать что-то про дикцию.

В конце концов год он закончил неплохо, «укрепив» за месяц все свои тройки. А потом наступило лето.

* * *

Наверное, самое длинное и самое насыщенное в Лёкиной жизни. И дело не в свободе, и не в отъезде дурацкого Славика с бандой, и даже не в Волшебной девочке. Просто щенки подрастали. Они росли быстро, к августу были уже Лёке по пояс. Обросли пушистой шерстью и как-то повзрослели в самом человеческом смысле. Нет, они по-прежнему встречали Лёку этим щенячьим «Пришёл-пришёл!», по-прежнему требовали «Играть-играть!», но уже не только. С ними можно было болтать почти о чём хочешь, как со взрослыми животными. Они знали, кто из соседей что готовит, чувствовали, когда мать скоро придёт, далеко слышали её запах, когда она выходила из автобуса на остановке.

По ночам, когда втроём гуляли, Лёка уже спокойно брал их в лес и не боялся, что заблудятся или дадут заблудиться ему.

Собакам нравился лес. Они носились кругами, докладывая, где прячется ёжик, а где белка. Трогать их Лёка запрещал, но сказать-то можно! Собаки есть собаки, у них инстинкт охотников. Да, Лёка уже называл их про себя «собаками», пусть они не совсем взрослые даже по собачьим меркам, но почти. И уж точно взрослее Лёки, и ему это нравилось. Хорошо иметь взрослых друзей!

Волшебная девочка всегда встречала их разноголосьем деревьев, травы, животных. Она радовалась им, как будто весь день ждала, сама прикидываясь то птицей, то белкой. Собаки её отличали от прочих птиц и животных: не прыгали, не пытались достать, даже хвостом не виляли, а почтительно замирали на ходу, как будто здоровались – пока она не бросала им сухие веточки. Не сама – деревья бросали, но Лёка-то знал, он слышал. Собаки срывались и бежали играть: приличия соблюдены, поздоровались, теперь можно всё!

В лесу можно было всё – это правда. Бежать, играть, ничего не бояться. Лёка сбрасывал кеды, чтобы чувствовать землю босыми ногами (они всегда потом ждали его на тропинке к дому, как будто их специально туда кто-то ставил, и Лёка знал кто) и мчался за виляющими хвостами, не помня себя от собачьего восторга. Иногда из-за дерева выскакивала Волшебная девочка, в человеческом обличье она была одного роста с Лёкой, и на цветочном кричала «Бу!». Это было не страшно, а смешно, «Бу!» на цветочном такое смешное, потому что тебя хотят не напугать, а рассмешить. Даже странные девочкины зубы, похожие на молочные резцы щенка, не пугали. На живом человеке, век бы их не знать, был бы кошмар, а тут – обычно, даже смешно… И Лёка смеялся, и девочка вместе с ним, пока опять не превращалась в какую-нибудь птичку, не улетала, чтобы выскочить потом из-за другого дерева.

Она так же односложно и оглушительно говорила с ним на цветочном. Должно быть, и правда отвыкла от людей, а может, и была не болтливой. Она была как будто всегда рядом, не только в лесу, даже днём дома, она его слышала – что может быть важнее? Лёка, конечно, пытался расспросить её про людей, которые с ней разговаривали раньше, но ничего толком не добился. Понял, что их было много, а потом всё меньше и меньше. Вроде они верили в лесных духов, речных, чуть ли не в духов посуды на столе. И разговаривали с ними. А потом стали верить во что-то другое, и про неё, лесную, забыли. И забыли, как говорить.

– Обидно? – спросил тогда Лёка. Девочка почему-то засмеялась и занеголосила всем лесом своё «Хороший». Лёка так и не понял, «да» это или «нет».

…Только под утро, зашнуровывая кеды на тропинке, ведущей из леса, Лёка смотрел вдаль на чёрные дома соседей – и боялся. В тот день, весной, когда он возвращался с реки, весь мокрый и со щенками, его видели, наверное, все соседи. Но матери пока никто не сказал. Хотя, может, они сказали про то, что сочли важным: про мокрую одежду, а собаки им не важны. Да в любой момент, хоть сейчас, любой сосед может встать ночью попить водички, глянуть в окно – и увидеть Лёку, выходящего из леса с собаками. Тогда обязательно доложит матери: «Ваш сын шляется по ночам с двумя огромными псами, как можно, у него же астма!» Лёка всё время себе это представлял – и боялся.

Собаки его утешали, говорили, что уже взрослые и всё понимают, а идя по улице, старались держаться подальше от Лёки, поближе к заборам, чтобы в темноте было не так видно. Всё-таки ему здорово повезло!

На рассвете, укладывая собак спать в сарае, он сам растягивался на полу между тёплых пушистых боков и думал, как легко может лишиться своего счастья. Дурацкий Славик знает, Витёк знает, и этот Юрик. Да в любой момент любой дурак может нечаянно увидеть его собак, доложить матери, и тогда… А ведь это обязательно произойдёт, ничто нельзя скрывать вечно, Лёка это уже понимал, он сам вырос за это лето. Он плакал от ужаса, уткнувшись в тёплую шерсть, и знал, что собаки никому не расскажут.

Глава XI

Плохие

Уже накануне первого сентября явился дурацкий Славик. До прихода автобуса, который привозил мать и соседей с работы, ещё было немного времени, и Лёка выгуливал собак во дворе. Они носились от забора к забору, радуясь последним дням лета, отнимая друг у друга сухую веточку. Не лаяли: Лёка запретил, да и зачем, когда твой друг знает цветочный.

Лёка поливал свой берёзовый прутик во дворе (он по-прежнему называл его «прутиком», всё-таки деревья медленно растут), когда над калиткой возникла физиономия Витька:

– Привет, Малахольный!

Лёка чуть не выронил лейку. Он не видел этого Витька с весны, и сейчас не хотел видеть. Ничего не изменилось – такие же щёки на плечах, такая же наглая физиономия, тот же взгляд: «Ты мне ничего не сделаешь, а я тебе – что захочу».

– Плохие пришли! Плохие! – запоздало предупредили собаки и, виновато поджав хвосты, подбежали к Лёке. Всё-таки они ещё подростки, заигрались, не заметили…

– Вижу. Осторожнее. – Он поставил лейку и положил руки на мягкие мохнатые холки. Так спокойнее.

– Ты что, язык проглотил? С тобой поздоровались. – Из-за спины Витька ухмылялся дурацкий Славик.

Юрка стоял чуть в стороне и рассматривал собак:

– Здоровенные какие! Чем ты их кормишь?

– Чего надо? – Лёка спросил это на цветочном.

Славик на секунду замешкался, шагнул к забору и рявкнул:

– Чего молчишь, с тобой разговаривают!

– Чё нада? – Лёка сказал это вслух, и получилось как-то не так. Эти загоготали на всю улицу. Лёка растерялся. Он слишком много разговаривал на цветочном, а этих вообще сто лет не видел, наверное просто отвык… – Чё нада, чё наа… – изо рта выходили дурацкие звуки. Вроде можно понять, но… Это не его речь! Лёка схватился за лицо: неужели он спит, во сне бывает и не такое… – Чё наддо? – Последнее «надо» вышло получше.

Эти опять залились хохотом, а Лёка стоял, вцепившись себе в щёки с ногтями, чтобы больно, чтобы проснуться. Он не мог говорить. Горло опять сжала невидимая рука, воздух, которого так много, которого полно, воздух куда-то делся, и сердце застучало в висках. Воздух! Речь! Что случилось?! Случилось!

Белый день перед глазами стал облачным, эти торчащие над забором головы превратились в тёмные силуэты. Воздух!

– Да ты, я вижу, русский язык забыл! – Славик, кажется… Какая разница кто – воздух! Воздух!

– Убирайтесь! – на цветочном получилось убедительно. Они даже притихли, или Лёке показалось. Он ещё стоял, вцепившись ногтями себе в лицо, и пытался глотнуть воздуха. А эти…

– Ты чего, опять задыхаешься? Говорили: тебе нельзя собак…

– Вас мне нельзя! Вон! – цветочный.

– Может, пойдём, а? Окочурится – нас сделают виноватыми…

– Сначала взыщем с него должок. Я не для того столько времени в больнице провалялся…

Лёка слушал всё это как из-под воды, как во сне, только очень страшном, где над твоим забором торчат злые тени, а ты не можешь ни бежать, ни говорить, ни дышать толком… Виски сжала странная боль, знакомая боль. Кажется, Лёка теряет сознание…

– Плохие! Плохие! – с двух сторон Лёку мазнули меховые бока, он пошатнулся, но устоял. Что-то ударило в забор, глухо, со скрипом, и кто-то завопил, кажется, Славик.

– Бешеные! – чёрные головы-тени почти синхронно отшатнулись от забора и возникли дальше, посреди улицы, уже бледными серыми силуэтами. Две хлопотали вокруг третьей, громко ругаясь на человеческом, это выглядело как дурацкий клоунский танец, Лёка и не смотрел, ему надо было глотнуть воздуха!..

По ногам опять мазнули меховые бока: собаки вернулись и сели по обе стороны от Лёки. Собаки рядом, собаки здесь. В ту же секунду открылось дыхание: воздух потихоньку просачивался в лёгкие. Ещё немного, ещё не так, как надо, но уже лучше. Ему всегда лучше, когда собаки рядом.

Дурацкие тени ещё выплясывали за забором: одна выла, другие бормотали ругательства и угрозы:

– Ружьё у отца возьму! Не будет шавок, я тебе клянусь, Славик, не будет. Слышал, малахольный?!

Воздух потихоньку шёл, и Малахольный слышал, слышал слово: «ружьё».

– Я тебя сам пристрелю! – цветочный. – Ты сам напросился…

– Автобус! Автобус! – собаки засуетились у ног, и Лёка будто проснулся. Тени за забором снова стали людьми: грязными, уродливыми, один с гримасой боли держался за кисть, двое других толкались вокруг и наперебой обещали смерть. Не ему – собакам…

– Олько попроуй! – опять получилась белиберда. Лёка повторил на цветочном это жалкое «Только попробуй», но эти не обращали внимания. Они были заняты собой.

– Автобус, автобус! – собаки виляли хвостами, делали несколько прыжков в сторону сарая, показывая, что им пора прятаться, и тут же возвращались к Лёке. Это его собаки. А какой-то дурной Витёк…

– Хочешь, пойдём сейчас, расскажем всё его матери, – не унимался Витёк. – Не будет никаких псин, ничего у него не будет. Развёл бешеных – людей кусать…

Славик выл. Кажется, он играл на публику, да только публики никакой не было: все на работе. Точнее, только сошли с автобуса и скоро, уже скоро…

– Он отсуда! (Вон отсюда!). – Вроде лучше, но эти не слышат. Они вообще не слышат, ни так, ни этак, потому что не хотят. Рука ещё тянулась зажать себе рот: что за чушь выходит с человеческим языком, но в сердце толкалась другая тревога: сейчас придёт мать, увидит… Или этот наябедничает, а потом другой и правда может взять ружьё…

– Пора, пора! Домой, домой! – суетились собаки.

– Слышь, Малахольный. – Витёк снизошёл, повернул свою жирную физиономию, – Мы сейчас идём к остановке, встретим там твою мать и покажем ей это! – он ткнул пальцем в дурацкого Славика, тот ещё выл, зажимая между колен прокушенную руку. – Мы хотели по-хорошему…

– Не сметь! – цветочный. – Не сметь – или я… – Лёка подбежал к калитке, распахнул и напомнил собакам: – Плохие!

Собаки знают, кто плохой. Собаки помнят, кто кого хотел утопить и даже кто кого топил. Собаки понимают, потому что слышат и чувствуют, – не то что эти. Им даже команды не требовалось, это глупая штука для глупых людей.

Секунду эти трое стояли разинув рты, уставившись на распахнутую калитку. Должно быть, не верили, что Малахольный, которого они изводили всю жизнь, так поступит. Какая неожиданность! Как всё-таки люди бывают глупы.

Этой секунды собакам хватило, чтобы выскочить за калитку бурыми молниями, вцепиться в штаны Юрику и Витьку. Они не лаяли, они привыкли действовать тихо, привыкли прятаться, хотя сейчас были посреди улицы, на виду. Они знали, что это для них опасно, Лёка сам потратил не один вечер, объясняя им: «Увидят – выгонят». Они знали с раннего возраста, что такое «выгнать», потому что цветочный – язык боли. Но для Лёки они были готовы на всё.

– Ты труп, Малахольный! – Дурацкий Славик сам виноват. Он сам шагнул, сам набросился.

Лёка среагировал инстинктивно, у всякого животного есть инстинкт самосохранения. Лёка не бил – это люди бьют. Честно говоря, он сам плохо помнит, что делал. Точно вцепился руками и, кажется, зубами тоже, потому что челюсть потом болела.

Это было потрясающее чувство. Куда-то делся застарелый страх, даже обиды, эта человеческая ерунда. Он просто уничтожал врага – не за что-то там, а потому что так надо. Рядом, а всё равно как из-под земли вопили Витёк с Юркой, а Лёка понимал только то, что это враги… Его враги, те, кто не давал жить много лет, отбивались от его друзей. Настоящих друзей, которые ничего для Лёки не пожалеют. А этим было больно. Не так, как Лёке хотелось бы, но всё-таки. Кажется, впервые в жизни Лёка почувствовал себя сильным. Не человеком – ещё чего! По-настоящему сильным, зверем, третьим псом.

Из горла сами собой вырывались глухие рычащие звуки, эти вопили где-то совсем далеко, только дурацкий Славик почему-то хрипел в ухо. По-настоящему Лёка слышал только собак.

Им было весело, им было здорово, Лёка это слышал и чувствовал. Всё-таки они были подростками, им хотелось подраться вволю – и вот дорвались. Это было так здорово, что они ничего не замечали вокруг. И Лёка не замечал, пока Витёк уже совсем рядом не завопил «Его мать!» и не драпанул куда-то к соседскому забору, волоча собаку на штанине.

В нос прилетел удар, вскочил откуда-то с земли дурацкий Славик, завопил что-то и тоже побежал прочь. Лёка сидел на земле, не помня, как это получилось. Он по-собачьи встряхнул головой, и это помогло очнуться: мать! Мать идёт!

* * *

– Домой!

Вместо того чтобы бежать домой, собаки подскочили к Лёке и стали обнюхивать:

– Ты как? Ты как?

– Домой… – повторил Лёка, с ужасом глядя, как приближается мать, как округляются её глаза при виде открывшегося зрелища…

Она не стала долго думать. Раскрутила в руке холщовую сумку с продуктами, как ручку огромной мясорубки, и бросилась на собак. Лека вцепился пальцами в меховые холки.

– Стой! Не трогай! – Он рявкнул это на цветочном непонятно кому, скорее всего всем троим. Вскочил… Мать уже набрала скорость. Услышав цветочный язык, она рассеянно глянула на Лёку, продолжая бежать. Ещё шаг…

– Не трогай! Мои! – Лёка крепче вцепился в собак, ведь бросятся защищать его, глупые, и пригнулся, закрывая их же от удара. – Не трогай!..

Мать затормозила в последнюю секунду. Встала в миллиметре от собачьих морд, держа сумку на весу.

– Это что такое?! – Она завопила, кажется, на всю улицу, Лёке уши заложило. – А ну брысь отсюда! У него астма! Вы чьи?! Домой, домой! – Она махала рукой прямо перед носом у собак и ещё притопывала для наглядности. Другие бы псы точно набросились, а Лёкины слушались, терпели. Только тихонько боялись:

– Выгонит, выгонит!..

Где-то в стороне хихикнул дурацкий Славик. Эти трое сидели верхом на заборе дома напротив и с любопытством наблюдали за происходящим. Лёка с досадой отметил, что пострадали они так себе, даже крови не видать.

– Пойдём домой. – Цветочный. Лёка решил не пугать её пока своим человеческим. Чёрт его знает, что с ним такое случилось, может, разучился, может… Это было не важно сейчас. Случилось то, чего он боялся все эти месяцы: мать узнала. Что теперь? Он не отдаст своих собак. Не отдаст!

– Идём-идём, – мать ещё раз топнула: – Брысь!

Собаки не шелохнулись.

– Это мои. Они пойдут с нами.

Мать удивлённо подняла глаза:

– Что значит твои? У тебя астма! Откуда они?!

Юрик на заборе злорадно заржал. Наверное, со стороны и правда смотрелось нелепо: Лёка молчит, мать ругается будто сама с собой.

По дорожке мимо шли соседи с автобусной остановки, здоровались, окидывая компанию удивлённым взглядом, кто-то прятал глаза и старался поскорее пройти мимо, должно быть, догадываясь, что здесь происходит. Тётя Катя – соседка напротив – подходила к своему дому. Компания дурацкого Славика поспешно спрыгнула с забора во двор. Соседка даже не заметила. Встала столбом и уставилась на Лёку с собаками. Мать стояла спиной, не видела…

– Сказал, «мои». Идём домой, а то сейчас вся деревня соберётся посмотреть на скандал. – Лёка развернулся и пошёл первый во двор. Собаки конвоировали его с двух сторон, то и дело оборачиваясь на эту, которая выгоняет.

Он хорошо это придумал: напомнить про свидетелей. Мать слишком волнуется, что о ней там подумают, и при соседях скандалить не станет. Исподтишка Лёка посматривал, как она рассеянно бредёт следом, оборачиваясь на проходящих соседей, кивая, словно не ехала с ними только что в одном автобусе. Едва она вошла во двор и заперла калитку, как всё пошло так, как Лёка боялся все эти месяцы.

Мать аккуратно поставила сумку на дрова, взяла там же большую метлу и двинулась на него и собак. Собаки так и стояли с двух сторон от Лёки и тоже нервничали.

– Что происходит? – она говорила это громким шёпотом: боялась, как всегда, что услышат соседи. – Что значит «мои», где ты их подобрал?! У тебя астма!

– Выгонит! Выгонит! – собаки дружно оскалились и прислонились к Лёке с двух сторон, сильно сдавив ноги. Мать со своей метлой стояла в шаге от них, и лицо у неё было скорее растерянное, чем злое.

– Славик хотел топить. Давно, весной. Они давно со мной. А приступ был только сейчас, когда Славик пришёл. С ними не было. Они мои. От Славика астма. Не от них.

– Что ты болтаешь! Я не для того таскала тебя по врачам, они-то врать не будут! Тебе сказано: нельзя! Помереть хочешь?!

Собак мелко трясло. Они не понимали, что говорит эта с метлой, даже интонации не понимали: Лёка не говорил с ними на человеческом. Только знали, что она опасна…

– Не трогать! Ничего она вам не сделает.

– Выгони сейчас же!

– Нет. Друзей не выгоняют.

– А я тебе кто?! – она швырнула метлу в поленницу так, что от удара отлетел кусок черенка, и разрыдалась. Тихо, чтобы соседи не слышали. – Ты хочешь умереть?

– Я не умру. С ними приступов не было. Давно уже.

– Это ничего не значит! Это совпадение. Врач же ясно сказал…

– Чушь!

Собаки жались к Лёке и скалились. Им было страшно.

– Да они же бешеные! Злющие же. Я видела, как они ребят… Я схожу за ружьём к дяде Коле! – Она развернулась и не пошла – побежала к калитке. Лёка даже замер на секунду от такого поворота. Она была серьёзна как никогда, его мать, которая…

Он бросился наперерез, собаки за ним. Успел в последний момент – обогнал, закрыл спиной калитку.

– Ты не посмеешь. Я тебе этого не прощу. Они мои, как ты не понимаешь! – Он говорил с ней на цветочном языке уже очень давно. Так давно, что, кажется, стал подзабывать человеческий. И она понимала. Вроде понимала, без слов, отвечала на незаданные вопросы, приносила то, чего не просили вслух, всё понимала! А теперь хотела бежать за ружьём!

– Только попробуй… – Кажется, у него вздёрнулась верхняя губа, как в оскале. Собаки жались к ногам: она ничего им не сделает! А если попробует…

– Иногда я тебя боюсь. – Мать взяла с брёвен сумку и пошла в дом, сутулясь, как всегда, когда растерянна, когда не знает, что делать.

Лёка так и стоял, опершись спиной на калитку, вцепившись обеими руками в холки собак и всё ёще нелепо скалясь. Стоял смотрел, как мать поднимается на крыльцо, заходит в дом.

– Не выгонит. Не бойтесь.

Собаки не ответили. Их ещё трясло. Лёка завёл их в сарай, а сам пошёл к матери. Надо всё-таки объяснить ей, чтобы глупостей не наделала. Собаки и так напуганы.

Мать задумчиво мыла картошку в тазу, даже не вздрогнула, когда Лёка хлопнул дверью. Он сел за стол, взял свой ножик, выудил мокрую и ещё грязноватую картофелину и стал чистить, как всегда.

– Ничего не случилось. Они не сделают мне ничего плохого.

– А ребята? Я видела, как они их…

– А ребята пришли меня бить, как обычно. Собаки защитили и тоже ничего особенного не сделали. У Юрика только штаны порваны.

Мать улыбнулась:

– Видела. Ох выскажет мне его мать!

– Я с ними счастлив, понимаешь? Они мои друзья, не эти все. Они. Они знаешь как радуются, когда я прихожу! Как будто это лучшее, что с ними в жизни случалось. Ты же сама хотела собаку. Тогда, в поезде, помнишь?!

– Тебе шесть лет было! Я думала, ты забыл. – Мать слила грязную воду, взяла второй нож и уселась за стол напротив Лёки. Лицо уже было расслабленное, она сдалась. – Вьёшь из меня верёвки… Как ты их назвал-то хоть?

Не то чтобы Лёка удивился дурацкому вопросу. Даже не расстроился. Он привык, он знал: мать может понимать очень многое, может разговаривать будто сама с собой, слыша на цветочном каждое Лёкино слово, может промолчать, когда надо, – и при этом не понимать самых важных вещей. В цветочном языке нет и не может быть обращений. Тот, к кому ты обращаешься, тебя уже слышит. А если нет – то и клички дурацкие не помогут. Зачем они вообще?

Глава XII

Цветы

Первого сентября в дом явилась училка, да ещё с охапкой умирающих цветов.

– Хорошо отдохнул, Луцев? – она всегда называла его по фамилии, как будто рядом есть какой-то другой Леонид и их можно перепутать. И всегда фальшиво улыбалась. Цветы в её руках плакали оглушительно, их было много, по-настоящему много, они почти полностью закрывали её лицо. Лёка попытался выдавить из себя: «Здравствуйте», – и не сумел. А у этой было отличное настроение:

– Чего молчишь? Здороваться разучился? Хорошо отдохнул, значит, а?

Лёка плохо разбирал, что она там бормочет, в голову и живот лился цветочный плач. Он слышал их боль, видел её улыбку, её оскал и на человеческом только и смог выдавить:

– Цвеы…

– Ага! – обрадовалась эта. – В школе уже ставить некуда, приходится домой тащить. Муж опять будет ворчать, как будто я виновата.

Виновата! Ещё как виновата! За что она так ненавидит цветы?! Если бы она сама почувствовала, хоть на секунду, то, что они сейчас… Она прошла в дом с этим букетом, что-то ещё говорила – а Лёка слышал только плач. Уже неразборчивый, без неслов, он сливался в ровный гул, он оглушал и выворачивал живот наизнанку. А эта скалилась:

– У тебя найдётся пара больших банок поставить цветы в воду, пока занимаемся? Завянут же, жалко…

Жалко?! Она сама, сама прямо всучила ему свой жуткий букет, и Лёка на секунду оглох. Цветы умирали. Им было очень больно и очень страшно. Когда-то жёсткие, стебли болтались в руках мягкими тряпочками, пара лепестков спланировала на пол у печки. Их уже не спасти. Вода только продлит мучения. Эта стояла над душой, выжидательно смотрела и всё так же скалилась. Не как животное – как человек. Животные убивают, чтобы есть и жить, а люди – чтобы убивать.

Лёка дёрнул дверцу печки, где полыхали сухие дрова со вчерашними газетами. Руками (кочергой некогда, да и неудобно!) стал запихивать цветы:

– Сейчас будет легче. Сейчас будет не больно. Чуть потерпите…

Кто-то закричал. Цветок или эта, Лёка уже не мог различить в этом стоне, где цветочный, где человеческий. Кажется, он тоже кричал на цветочном – то ли от ожогов, то ли от жалости, то ли от ненависти. Букет, огромный, не хотел помещаться в печку, огонь хватал за руки, а эта скакала вокруг и, кажется, пыталась оттащить его за шиворот.

– Луцев, ты озверел! – она орала это прямо в ухо, а цветы плакали прямо в голове. Куда ей! Лёка не слушал. Он всё делал правильно.

С очередной попытки букет всё-таки поместился в топку, Лёка захлопнул дверцу, да так и сел у печки на пол. Плач потихоньку стихал, только эта орала:

– Что ты наделал, зачем, они бы ещё простояли!

…А вечером, когда мать пришла с работы, эта выгнала Лёку с кухни и долго ей что-то выговаривала. Мать пришла красная после того разговора, училке, видите ли, не понравилось Лёкино поведение и особенно речь.

Что ж, с речью, с глупой человеческой речью Лёке и правда становилось всё труднее. За лето с матерью и собаками он совсем отвык говорить, кажется, мать уже не замечала, что он разговаривает с ней только на цветочном. А больше он ни с кем из людей и не разговаривал. Отвык. Так отвык, что сам уже заметил. Значит, и эта?

* * *

– Она ведь добьётся своего: отправит тебя в специальную школу! – Мать с Лёкой сидели во дворе на нераспиленных дровах и смотрели, как уходит по дорожке эта в своём дурацком платье. – Не в первый раз этот разговор заводит!

Собаки бегали по двору, по-хозяйски обнюхивая клумбы. Где-то вовсю цвели гвоздики, где-то уже лежало сено – бывшие петуньи. Надо убрать. Мать уже давно не срезала живые цветы: то ли подействовала ещё та Лёкина первоклашечья истерика, то ли вовремя сказанное на цветочном: «Срезать живые цветы – это как людей хоронить живьём, только ещё и очень больно». Сейчас она смотрела на удаляющуюся училкину спину, и у неё было именно такое лицо: как будто хоронят живьём, только ещё и очень больно.

– Да ладно тебе…

– И ничего не «ладно»! – у неё тряслись руки, и нижняя губа тоже смешно тряслась. – Там… Ты не знаешь, каково это: жить под замком, гулять по часам и парами, ты… – она запнулась, переведя взгляд на одну из собак. – Хоть о них подумай! Их-то небось с собой взять не разрешат!

Тогда Лёка испугался. Если его и правда туда отправят, если эта добьётся своего… Как же собаки?! Как они без него?! И что делать-то?! Он уже не мог толком говорить, как люди, да и не хотел. Человеческие слова – гиря на языке: тяжёлые, бессмысленные, да просто глупые. Они ничего не значат, их никто не слушает. Даже люди!.. И как он будет один, без собак, без Волшебной девочки?

– Я что-нибудь придумаю, мам, – он сказал это на цветочном, как обычно. – Она меня с первого класса этой школой пугает, чего теперь-то!

– Но в этот раз…

– Справимся и в этот раз. Всегда справлялись. Ты не плачь, я придумаю как. Обязательно придумаю. Посоветуюсь кое с кем…

– У тебя появились друзья? – просияла мать.

Лёка кивнул. Встал и пошёл в сарай. Осень, пора делать кормушки для птиц.

* * *

Это была длиннющая, жуткая неделя. Училка отказывалась слышать цветочный, смотрела в рот, требовала говорить на человеческом. Пугала школой для дурачков, с каким-то особым садистским удовольствием рассказывая о тамошних порядках. Если ей верить, там получалась настоящая тюрьма. Лёка сам не помнит, как дотянул до воскресенья. Воскресенье было передышкой.

Этой не было, и никто не портил настроения ни ему, ни матери. Лёка весь день сидел в своём сарае с собаками и занимался птичьими кормушками. Зима подступала, надо готовиться. Мать заходила принести им обед и поворчать:

– Всё бы тебе кормушки! Другие ребята и кораблики делают, и фигурки всякие…

– Отстань! – цветочный язык заставил её замолчать.

Всё-таки она ничего не понимает! Противный толстый Витёк действительно вырезал из дерева всякую ерунду, чем умилял всех мамаш в деревне. То, что этот ненормальный кидал камни в собак и задирал малышню в школе, – это всё, по мнению мамаш, ерунда: тут же кораблики! Но чтобы мать ставила этого Витька Лёке в пример! Как такое стерпеть?!

– Отправь меня в школу для дурачков и усынови его.

Конечно, мать обиделась. А ему, Лёке, не обидно?! Он что, виноват, что осень и птицам нужны кормушки, а не кораблики? Это же так ясно, что тут сложного-то?

Мать поджала губы, поставила кастрюлю на пол, двинулась к выходу. Уже от самой двери, из-за поленницы, чтобы Лёка не видел её лица, спросила:

– Почему ты у меня такой?

– Хороший. Только не все это понимают.

Он провозился до ночи, не хотел идти в дом и опять выслушивать, какой он там не такой. Дождался, когда в доме погаснет свет, отложил инструмент, взял собак и побежал в лес.

Глава XIII

Бурелом

Лёка с собаками так полюбили ночные прогулки, что это осталось их общей тайной. Может быть, очень может, что мать смирилась бы и с этим, но Лёка помалкивал. По ночам, когда она уже давно спала и вся человеческая часть деревни будто вымирала, Лёка брал собак и шёл в лес.

Дома вдоль улицы поблёскивали чёрными окнами, на цепях завистливо лаяли чужие собаки, а Лёка со своими бежал. Лес и ночь принадлежали только им – Лёке, его собакам и Волшебной девочке: им больше никого было не надо там. Они гоняли наперегонки по самым непролазным местам: Лёка слышал, где из земли торчит корень, о который можно споткнуться, где можно напороться на ветку, деревья предупреждали обо всём – только слушай. Они перекрикивались между собой на цветочном, а Лёка ещё успевал поболтать со зверями и птицами – и, теперь он мог это сказать без страха, он был собой в такие моменты. Собой: животным.

* * *

В ту ночь лес был тёплым и каким-то взвинченным. Он обрадовался Лёке и собакам, зашумел: «Играть!» Деревья умеют играть, только попробуй. На собак тут же свалилась пара сухих веток, они вцепились каждая в свою и побежали вперёд, в чащу, где человеку не пролезть – только Лёке. Лёка бежал за ними, отставая, конечно, на двух-то ногах, но не сильно, он отлично бегал. Бежал за собаками, осаливая встречные деревья, пытаясь ухватить мелькающие впереди хвосты. Он смеялся, и лес смеялся, невидимая в темноте Волшебная девочка смеялась вместе с ним. Человеку этого не понять, а Лёка слышал. Слышал, как смеются сосны, когда собаки, пробегая, щекочут их шерстяными боками, как растут маленькие ёлочки на солнечной днём полянке, и Волшебная девочка неголосом целого леса сразу зовёт:

– Сюда! Сюда.

Лёка притормозил и прислушался. Деревья поблизости хотели играть и, едва он встал, осыпали его сухими ветками. Неголос тот, девочкин, доносился издалека, Лёка еле различал это «Сюда!». Собаки убежали вперёд. Лёка подозвал их, и они набросились на него со своими сухими ветками, наперебой требуя играть, щекоча виляющими хвостами.

– Тихо вы!

– Сюда… – далеко, надо бежать.

Лёка крикнул собакам «За мной!» и рванул в темноту – туда, откуда раздавался неголос. Собаки слышали только его, они ещё хотели играть и бежали, побросав палки, прихватывая Лёку за штаны и радостно тявкая, потому что они собаки и потому что в лесу можно.

Лёка бежал. Он напрягался изо всех сил, пытаясь расслышать что-то ещё: куда его зовут, что случилось? Овраг. Над оврагом, где толстые ели, – это там…

– Ты чего? Выходи!

Обычно Волшебная девочка встречает их сама, а тут… Неужели что-то случилось?!

– Сюда!

Толстые ели над оврагом росли тесно, сплетая ветки, искривляясь, чтобы можно было хоть как-то поместиться. На одной был старый скол – от ветра, должно быть… Не то! Рана старая, ветка давно высохла и валялась на земле безжизненным скелетом, дерево забыло давно, деревья не могут жаловаться долго.

– Сюда!..

Лёка бежал. Собаки наступали на пятки, талдычили, как маленькие, своё «Играть!», Лёка бежал за Волшебной девочкой. Далеко. Ужасно далеко. Они бежали, наверное, целый час, Лёка уже успел устать. Под ноги то и дело попадались огромные корни и маленькие пеньки, Лёка в последний момент перепрыгивал их и бежал, бежал…

– Сюда… – вот уже близко.

Впереди стена старых елей, Лёка ввинтился в неё, поймал на лицо паутину – «Вандал!» – и замер, прислушиваясь.

Собаки вились у ног, прихватывая за ладони, они только разогрелись, а Лёка уже устал бежать. Всё-таки когда играешь, не так устаёшь. Волшебная девочка голосом леса шептала:

– Сюда…

А Лёка по-прежнему ничего не видел. Наверное, надо пройти вперёд… Собаки ввинтились в заросли впереди него, только хвосты мелькнули в хвое. Лёка сделал всего пару шагов, а они уже звали:

– Нашли! Нашли!

Продравшись сквозь ветки, Лёка вышел на лунный свет. Луна стояла огромная, полная, она освещала даже прошлогоднюю хвою под ногами и огромный овраг, забитый буреломом.

– Сюда!

У бурелома на самом краю оврага приплясывали собаки, виляя хвостами.

– Тихо вы! Не свалитесь… – Лёка подошёл. Земля над оврагом была сухая, скатывалась из-под ног огромными комьями и убегала в темноту, в пропасть бурелома. Лёка поспешно сел: так надёжнее, не упадёшь. Собаки затанцевали вокруг:

– Смотри, смотри!

Лёка смотрел. Бурелом, освещённый лунным светом, торчал из оврага как мокрая шерсть. Казалось, овраг забит этими обломками сухих деревьев, доверху забит, под завязку, даже дна не видно… Везде, кроме одной точки. Впереди, почти у Лёки под ногами, только на хорошей глубине, освещалось луной какое-то светлое пятно. Лёка приглядывался и ничего толком не видел: как будто тряпки какие-то кто-то разбросал, грязные тряпки, и много, только ветер их колышет в разные стороны.

– Нашли, нашли! – суетились собаки и потихоньку на своих четырёх сползали туда, в овраг, иногда оборачиваясь и недоумевая, отчего Лёка не спускается следом. – Нашли!

Вглядываясь в странные тряпки, Лёка потихоньку ногами вперёд стал спускаться в овраг. Лунный свет странно преломлялся на этой куче тряпок, делая её огромной и словно живой. Сухие ветки цеплялись за штаны, мелкие попадались под ладони. Волшебная девочка хихикнула совсем рядом. Нога соскользнула, Лёка охнул – и поехал вниз на спине, неумолимо набирая скорость.

Он успел закрыть лицо руками, прежде чем шальная ветка шваркнула по ткани, распоров рукав. Услышал очередное «Нашли!» и влетел ногами в невидимую опору. Отнял руки от лица. Перед носом маячили бурые меховые бока собак, а в ногах, на земле, – то, обо что он затормозил: коричневый резиновый сапог.

…Лёка невольно вспомнил, как сегодня вечером к ним заглянул худющий и лысый училкин муж и долго расспрашивал мать, не заходила ли эта сегодня позаниматься с Лёкой. «За грибами с утра ушла, – подслушал Лёка из своего сарая, – думаю, может, зашла к кому на обратном пути. Темно уже, нет и нет».

Есть. Здесь. Жива. Точно ещё жива: в лунном свете было видно, как тихонько вздымаются грязные ржавые тряпки – то, что было одеждой.

– Смотри! – Волшебная девочка показалась из бурелома в человеческом обличье. Она улыбалась, и её щенячьи резцы блестели в темноте. – Смотри! За грибами пришла. Плохая?

Лёка не сразу ответил: всё таращился на эти окровавленные тряпки. Наверное, её ещё можно было вылечить, да только Лёка не врач. Не утащит он, пожалуй, эту переломанную тушу, да и охоты нет. Не за этим Волшебная девочка старалась, заманивая её в этот бурелом.

– Это ведь ты её сюда?..

Волшебная девочка опять хихикнула, щекоча под кожей так, что самому хотелось смеяться, и повторила вопрос:

– Плохая, да? Ты рассказывал. Цветы… – она молча по-цветочному всхлипнула, под кожей у Лёки встал ком, так похожий на человеческий ком в горле. Она, точно она. Лёка ей сам жаловался на днях, уж очень боялся за собак. Ну и про цветы наябедничал. И вот она здесь, в овраге. Лёка же не хотел, чтобы так, он просто…

Волшебная девочка напряглась: наверняка услышала его мысли. Наклонилась близко-близко к Лёке, вглядываясь в лицо:

– Что хочешь?

Тряпки вздымались рывками. Блеснула грязюка на резиновом сапоге. В голове ни с того ни с сего возник дурацкий Славик ещё в детсадовских шортах поверх колготок: «Хочешь с нами в войнушку, Малахольный? Но чур ты играешь за белых! Все малахольные играют за белых, ты не знал? Только скажи мне, что ты за красных, – вот это видал? – он показал кулак, детский, грязноватый, но тому, прежнему, Лёке он казался огромным. – Нам малахольных не надо, понял? Ты за белых!» Это был первый и последний раз, когда они играли вместе. Лёку здорово отлупили тогда. Никто не хотел играть за белых, он был один против всех.

Волшебная девочка подмигнула, и дурацкий Славик исчез.

– Что хочешь?

Чего же ты хочешь, Лёка? Ты за белых или за красных? Ты за собак, за цветы, за лес – за друзей? Или, может быть, за людей? Волшебная девочка, должно быть, и правда одичала за годы в земле, вот и задаёт глупые вопросы.

– Играть! – Лёка вскочил, махнул собакам и легко побежал дальше в лес.

Под ногами хрустели веточки, деревья шумели вокруг, собаки неслись впереди, смешно вскидывая задние лапы. Волшебная девочка тоже была рядом, она бежала и смеялась – смеялась, как никто, кроме неё, не может. Лёка видел её боковым зрением, весёлую, зеленоглазую, он даже не испугался, когда разглядел кое-что ещё. На бегу, играя, Волшебная девочка как-то хитро повернула голову, и в лунном свете мелькнула пустая глазница черепа. В глаза бросились желтоватые коренные зубы, не прикрытые ни губами, ни щеками. Не было щёк, не было мышц, кожи, только сероватые, будто от старости, кости черепа. Вторая половина лица была такой, как всегда, а та, которую Лёка видел всего секунду… Может, показалось? Лунный свет в ночном лесу – тот ещё хулиган.

…А с другой стороны, из самой чащи, где даже Лёке не пробраться, к оврагу спешило семейство кабанов, привлечённое запахом крови.

Часть II

(Наши дни)

Глава I

Дождь

Этот потоп будто вымыл у нас всё хорошее, что ещё оставалось. Не смыл – соскрёб словно краску с машины весь глянец, обнажив старые шрамы и вмятины, понаделав новых. Никто всерьёз не думал, что это произойдёт, даже баба Галя, которую мой отец называет не иначе как «мадам Паника», не предполагала, что будет так. Таких вещей не ждёшь, даже если думаешь о плохом. Они просто врываются, и ты с опозданием понимаешь, что всё может быть ещё хуже.

* * *

Дорога превратилась в широкий мутный ручей, она бежала под ноги, радостно омывая наши грязнющие сапоги. Мои когда-то были синими, а Катькины – оранжевыми, как гусиные лапки. Она старалась шагать шире, чтобы поспевать за мной, от этого в ручье-дороге поднимались маленькие волны. Одна плеснула особенно удачно, и мне залилось в сапог.

– Кать!

Катька молча глянула на меня из-под капюшона.

– Кать, я понимаю, что дождь и что я размечтался, но я хотел бы дойти до дому с сухими ногами.

Она вытерла кулачком мокрую физиономию и пожала плечами:

– Да, Рома, ты размечтался. Но я не нарочно, правда.

Дождь стучал по голове (вообще-то по капюшону дождевика, но шёл этот дождь уже не первый день и натурально капал на мозги). Канавки у домов переполнились мутной жижей, она выходила из берегов и впадала в ручей-дорогу. Ещё не поздно, а уже почти темно из-за тяжёлых туч в небе, которые и не думали расходиться. Вода просачивалась мне за шиворот через порванный утром дождевик. Мы с Катькой брели, разгоняя воду сапогами.

– Вас в садике хоть гулять выпускали?

Катька покачала головой:

– Линванна говорит, что вместо двора теперь бассейн, а у нас для бассейна справок нет… Весь день вырезали из бумаги глупых зайчиков. В школу хочу!

– Бойся своих желаний…

Этой осенью Катька должна пойти в первый класс, и мы с дедом Артёмом коротаем вечера, по сотому разу пересказывая Катьке свои школьные истории. Так, всякую ерунду: кто кому компот за шиворот вылил, кто опоздал на школьный автобус и приехал на попутном ассенизаторе… Катька слушает открыв рот и просит пересказывать снова и снова, потому что таких историй у нас немного даже на двоих. По-моему, она считает школу вечным праздником непослушания, где не гонят спать, не заставляют есть, да ещё и позволяют развлекаться.

– Там не так весело, как ты думаешь. Я вот совсем туда не хочу.

– Потому что ты нытик, Ромка!

Лёхе я бы врезал за такие слова, но его сестре можно всё. Быстро, чтобы не успеть подумать о грустном, я подхватил Катьку поперёк живота и закружил:

– Вот сейчас нытик кого-то плавать научит!

Катька завопила и расхохоталась, перекрикивая ливень:

– Молчу-молчу, пусти…

Я поставил её на дорогу-ручей, и Катька сразу посерьёзнела:

– Вообще-то мне и правда надо учиться плавать. Баба Галя говорит, что скоро нас совсем затопит.

– Ерунду говорит. Ты ж её знаешь: у неё каждый год – конец света.

Катька мотнула головой:

– И дед говорит, что таких ливней давно не было. А тот, что был, когда дед был ещё маленьким, устроил такой потоп… – она помолчала, наверное, представляя себе этот самый потоп. – Ром, а если мы спрячемся на чердаке, мы не утонем?

– Если дом не смоет, то нет…

Катька ошалело посмотрела на меня: похоже, такой жуткий сценарий в её головке не прокручивался. Спасибо, Рома, за новую фобию.

– Так! Никто не утонет, нет никакого потопа. Река не разлилась, я утром проверял.

– Правда?

Ещё какая правда!

* * *

Из-за этого дождя все будто сошли с ума: вчера по местному телевидению вместо кино крутили наводнение, которое было у нас лет пятьдесят назад. Разрушенные дома, вымытые огороды, тяжёлая машина болтается на воде, как поплавок… Это называлось у них «Документальный фильм», как будто от этого легче.

Баба Галя, не к ночи будь помянута, на днях поймала меня у магазина и попросила помочь. Я думал, только с сумками, – не-а. Когда я втащил её пакеты в дом, она прошагала на кухню, торжественно стянула вязаную салфетку с маленького телевизора и велела тащить его на чердак: «А то затопит нас, как я «Новости» смотреть буду!»…Я мог бы сказать ей многое, пока затаскивал этот сундук со сказками по древней откидной лестнице без перил; пока пропихивал в люк и пока держал, ожидая, когда баба Галя вскарабкается сама и решит, куда его там ставить. Конечно, промолчал, как всегда.

Даже мой отец, спокойный как танк, нервничает. Утром он ушёл на дежурство. Обычно он не будит меня, каникулы всё-таки, а тут растолкал, только чтобы сказать: «На рыбалку без меня не ходи». Как будто я собирался! Я что-то проворчал, не посыпаясь толком, а позже, когда встал, сперва решил, что приснилось. Но потом посмотрел в окно и побежал к реке.

Мне показалось тогда, что в деревне и не рассветало. Бесконечная серая туча словно накрывала дома старым прабабкиным платком. Когда я сам был как Катька и болел, прабабка заставляла меня дышать горячей картошкой, а сверху на голову накидывала свой серый платок. Пар был горячущий и обжигал, но я боялся не его, а платка. Тяжёлый, серый, перекрывающий нормальный воздух и свет… Мне каждый раз казалось, что это навсегда, что я уже не подниму головы, этот жуткий платок поглотит меня как вода. Вода.

На улице никого – оно и понятно: все на работе или прячутся по домам, а мне тогда казалось, что я остался один. В этой бесконечной воде, под этим серым платком, закрывающим солнце. Я, вода – и больше никого.

Я не заметил, как Юрич оказался рядом. Сперва услышал запах кислятины, знакомое шуршание куртки, а уж потом узнал этот наглый голос:

– Двенадцать часов, все порядочные люди на работе уже!

Я привык это слышать за последние месяцы, и ответ вышел сам собой:

– А что ж вы-то туда не идёте?

– Я серьёзно! Долги надо отрабатывать! – Юрич сцапал меня за шиворот дождевика и развернул к себе. Дождь заливал его красное худющее лицо, похожее на макет мышечной системы в кабинете биологии. Ко лбу прилипла прядь волос, и с неё стекло вниз, повиснув под самым кончиком носа противной каплей, будто у Юрича ещё и насморк. Фу!

Это безкожее существо достаёт меня с самой весны. Оно считает, что Лёха не доработал у него положенный срок и какой-то там аванс остался должен. Это чушь, мы оба это знаем. Просто ему нужен работник в магазине, а я меньше всего на свете хочу работать на Юрича.

– Ничего он вам не должен. А я тем более.

– Ты что такое несёшь?! – он притворился, что злится. – Да я, если хочешь знать…

– Не хочу. – Мне понравилось, как это прозвучало. Он даже на секунду опешил. Я дёрнулся вперёд и услышал, как хрустнули швы дождевика. Держит. Под плащ тут же полилась вода, омыв позвоночник длинной струйкой, это было последнее, что оставалось на мне сухого: спина! По коже тут же побежал холодок, аж до пальцев ног, и меня передёрнуло. Вот привязался! За что я, почему я?! «Потому что Лёхи больше нет», – мелькнуло в голове.

В нос толкнулась непрошеная слезина, и Юрич это как-то заметил. Отпустил мой порванный дождевик и даже отступил на шаг:

– Иди, нюня, никто тебя не трогает!

Я пошёл к реке. Слезина застряла на выходе, превращая и без того мутный пейзаж в кучу серых пятен. Юрич ещё орал мне в спину:

– Если ты к реке, то она не разлилась! Можешь идти домой, к папке!

Вот откуда он знает?!

К реке я, конечно, сходил, не верю я этому Юричу. Вода здорово поднялась, но отвесный берег пока удерживал реку. Я долго возился с прутиком, замеряя, сколько ещё берега осталось до воды, как будто что-то в этом понимаю. Когда пытаешься успокоиться, начинаешь измерять, рассматривать то, в чём ни черта не смыслишь. То, что тебя пугает. Хотя меня скорее пугал не потоп, а то, что все его боятся. Это как зараза.

…Я даже сделал ногтем насечку на своём прутике и припрятал его, как будто завтра собираюсь вернуться и сравнить, как поднялась вода. А может, и правда собираюсь. Нет уж, завтра – ну, может, послезавтра – этот дождь кончится. Ну должен же он кончиться когда-нибудь, так почему не завра?

* * *

– Правда. Я замерял уровень воды, Кать. Там ещё вот столько до берега. – Я развёл руки, будто показываю, какую рыбу поймал. Выходила не очень большая.

Катька недоверчиво посмотрела на мою воображаемую рыбу:

– А это много или мало? А если дождь не перестанет, то за сколько он зальёт это вот?.. Ой, ты же с утра ходил, может быть, сейчас уже!..

– Так! – Я не знал, много это или мало. – Давай знаешь что сделаем? Зайдём сейчас ко мне, отыщем у отца в гараже резиновую лодку… И надуем у вас на веранде!

Катька расхохоталась:

– Ты что такое говоришь!

– Это чтобы ты улыбалась. А если увидишь, что лодка уже дрейфует, бери деда и плывите в Новые дома. Они высоко, их небось не зальёт. Ну или к нам. У нас второй этаж есть.

…И дом у нас покрепче вашей развалюхи. Но этого я вслух уже не сказал. У нас с отцом двухэтажный кирпичный дом, наверное, самый высокий из старых домов в деревне, чтобы его снести, нужна не вода, а динамит. По совести, надо было уже тогда пригласить Катьку и деда Артёма к себе, а не выдумывать эту чушь с лодкой. Только дед Артём ни за что не пойдёт, пока их с Катькой домик не зальёт по колено.

Лёха мне говорил: «Не бросай моих». Я и не бросаю, но дед Артём яростно отстаивает свою независимость. Когда я захожу к ним по дороге в магазин узнать, не надо ли чего, он говорит: «Я сам сбегаю». Сбегает, конечно, потом, если не забудет. Он мне даже дрова колоть не даёт: «Я сам», «Я мужик», «Из меня ещё песок не сыплется». Дрова для них с Катькой я колю потихоньку, пока дед Артём спит (днём он часто засыпает в своём кресле перед теликом). Тут главное – вовремя остановиться, ведь он может проснуться в любой момент, выйти во двор, да и наорать на меня, не щадя Катькиных ушей.

Самое дурацкое в этой ситуации, что дед Артём всё это делает, чтобы Катьке не было страшно. Чтобы она думала, что дед у неё ещё о-го-го и в обиду не даст. Катька маленькая, она тяжелее всех переживает эту глупую смерть Лёхи. Пока Лёха был жив, старик позволял себе все стариковские слабости: косить от домашней работы, не знать компьютера и даже игровой приставки. Первое, что он сделал, когда Лёхи не стало, это попросил меня научить его играть в «Мортал комбат» («А то как я ребёнка-то укладывать буду?!»). Лёха с Катькой всегда по вечерам долбились в эту игрушку вместо сказки на ночь.

* * *

Наш двор тоже порядком залило. Стриженая трава ещё торчала из воды кое-где, но у гаража, где ямы поглубже, уже плавали отцовские шлёпанцы.

– И у вас бассейн! – рассмеялась Катька.

– Знаешь что? Давай ты пойдёшь в дом обсыхать, а я сбегаю к твоему деду и попробую привести его сюда. Наверное, вам сегодня лучше заночевать у нас, мне будет спокойнее.

Катька надула губы:

– Не хочу оставаться одна!

Пришлось быстро хватать лодку, насос и шлёпать обратно по лужам в сторону деда Артёма.

Он уже стоял на крыльце, когда мы подошли. В чёрном дождевике, почти невидимый в сумерках, он был похож на монаха из фильмов про Средневековье.

– И где мы гуляем?!

Катька подбежала к нему, поднимая по дороге фонтаны и маленькие волны:

– Рома нам резиновую лодку принёс, чтобы мы уплыли, если дом затопит! Сейчас как надуем!

– Надуем! – передразнил старик. – Марш переодеваться! – он подтолкнул её к двери, и Катька послушно забежала в дом.

Я поднялся на крыльцо и несколько секунд стоял под навесом, давая воде стечь. С дождевика, сапог и со штанов сбегали по ступенькам весёлые ручейки. Вошёл на веранду вперёд деда, на ходу сковыривая сапоги, полные воды, скинул дождевик – и как будто сразу стало суше. Дед Артём встал у двери, наблюдая, как я стаскиваю мокрую футболку и ею же вытираюсь. Молча сдёрнул с верёвки под потолком полотенце, протянул мне:

– Ты правда, что ли, лодку принёс?

Я не слышал насмешки в его голосе, а всё равно захотелось оправдаться:

– Это чтобы Катька не боялась. Сейчас надую, пусть будет у вас. Вон к той стене оттащим, она небольшая…

Старик молча кивал – значит он правда верит в потоп? Может, попробовать…

– Не хотите у нас заночевать? Отец на дежурстве, я один…

– И что, боишься, что ли?

Я промолчал. Говорил же: старика не переупрямить.

– Ну вот и всё. Я такой потоп видал, когда ещё сам был как Катька, не просплю небось. И её вытащу.

Что ж, он всегда жаловался на бессонницу.

Мы стали надувать лодку. Прибежала Катька, уже в сухом, и радостно путалась под ногами. Её верный Микки всё пытался попробовать лодку на зуб, но у него пасть так сильно не раскрывалась. Дождь за тонкими стёклами веранды стоял стеной, темнело, и ничего не было видно за окном – только пятна-фонарики во дворах, размытые водой.

Глава II

Суета

Домой я пришёл уже поздним вечером. Спать не лёг, да и не смог бы. Всё-таки мне передалась эта общая тревожность, и хотелось быть начеку. Валялся одетый на собранном диване и смотрел в окно. Ничего там не было видно, кроме поблёскивающей в свете фонарей водяной пелены. Только темнота и глухая плёнка воды. Только дождь стучит по жестяному подоконнику который день подряд. Последние ночи я уже слышу во сне этот долбящий по голове надоевший звук… А ведь ещё несколько дней назад я считал его уютным! Особенно осенью, когда после длинного дня и надоевшей школы падаешь на диван, прихватив на пузо ноутбук. По жестяному подоконнику барабанит дождь, а ты в тепле, и глаза сами закрываются, хоть ты и хотел поиграть ещё часик. Но когда все вокруг сходят с ума от дождя… Тогда уютный звук превращается в бой барабанов наступающей армии, а ты лежишь как дурак и думаешь: далеко ли она ещё?

Я включил телик и стал листать каналы: надо чем-то себя занять. На местном в это время обычно уже ничего не показывают, но сейчас было. Студия непривычно светлая: лампы едва не бьют в глаза, как в операционной. От этого света всё изображение казалось огромным белым пятном с одинокой тёмной фигурой посредине – ведущей. Светлая рубаха сливалась с белым светом, как будто в белизне парит одна голова, обрезанная линией ворота. Только лямки зелёного сарафана с какой-то этнической вышивкой обозначали границы плеч. Светлые волосы – и всё. Ведущая сидела странно: низко-низко опустив голову, словно плохо видит или сама засыпает. Лица не было видно. Низко опущенная голова и кусок сарафана, парящие в бездне, как если бы крупным планом показывали висельника.

Наверное, там внизу всё-таки был стол, за которым она сидела, и планшет на нём, по которому она читала текст. Но то ли стол был белым, то ли так играл свет – я видел только опущенную, как у висельника, голову без лица и лямки сарафана… И бубнила она что-то неразборчивое. Не говорила, как положено диктору, а бубнила, как беззубая старуха, которая к тому же ещё и устала.

Я сделал погромче, пытаясь расслышать это странное сочетание звуков.

– Смоет вас ко всем чертям! – чётко послышалось сквозь неразборчивый бубнёж. Ведущая так же, не поднимая головы, мелко закивала, словно подтверждая свои слова, или это и правда больная старуха. – Смоет в канализацию, где вам и место!..

Я, кажется, подпрыгнул на кровати и стал протирать очки. Голова в телевизоре поплыла пятнами, но я всё равно видел, как она мелко кивает, почти касаясь волосами невидимого стола. Её голос постепенно становился ниже и протяжнее, как на медленной перемотке:

– Собаку ранили. Плачет собака. По хозяину плачет. Сильный, сильный дождь…

Я нацепил очки и схватил телефон: позвоню деду Артёму! Надеюсь, сегодня его бессонница не подвела: пусть глянет, что идёт по местному каналу, пусть скажет, что я не один это вижу! Нажал на «вызов» и ждал гудка, не отрывая глаз от сумасшедшего телика. Ведущая так же бубнила своё неразборчивое заклинание – казалось, сейчас послышится заунывная музыка бурятских шаманов. Гудка не было, и я на секунду отвлёкся на телефон – посмотреть, идёт ли вызов или я с перепугу нажал не туда.

– Ты всё-таки бросил их! – ведущая подняла голову и улыбнулась, обнажив мелкие редкие зубы, каких не бывает у людей.

* * *

Я открыл глаза и уставился в немой выключенный телик. Приснилось? Телевизионный пульт чернел на подоконнике, с дивана я бы не дотянулся. Телефон валялся на полу, я схватил: 2:15. Первым делом я полез в журнал вызовов, хотя уже и так ясно, что никому я во сне не звонил… Чисто.

Дождь настойчиво стучал в окно, долбил как кулаками, и стекло странно поскрипывало. Я вскочил и прислонился к стеклу, заслоняясь от света ладонями. За дождевой плёнкой двора было не видать, как там всё залило. Наверное, я ещё толком не проснулся, потому что не думая распахнул окно, высунулся – и завопил. За шиворот хлынула ледяная вода, ухватила за шею и держала как живая. Холодно.

Дождь с силой долбил меня по затылку и шее, внизу во дворе фонари отражались в озере. Гордо проплыл отцовский шлёпанец, ткнулся в забор, крутанулся и завальсировал обратно. Не убранная ещё неделю назад садовая тачка наполовину скрылась под водой и сама была полна воды, которая стекала по краям радостным водопадом.

…Только дерево торчало на своём месте как ни в чём не бывало. Жирная берёза, больше чем в обхват толщиной, почти растерявшая белый цвет. Я мелким её побаивался: в книжках берёзка тонкая и в лесу, а эта прямо чудовище растительного мира.

Где-то рядом с чёрной берёзой, уже под водой, была клумба с Катькиными маргаритками. Они невысокие, и уже ни лепестка не видно.

Сверху и со всех сторон сразу взвыл, рявкнул в уши пронзительный визг. Я отпрянул от окна, с мокрых волос сразу закапало на пол («Смоет вас ко всем чертям!»). Звук снаружи не замолкал, он выл, выл… Где-то за окном кто-то крикнул, что-то шумно плеснулось, а звук выл и визжал, пронзительный, бросающий в дрожь, я успел закрыть окно, прежде чем понял, что это сирена. В Новых домах воет сирена. Надо бежать.

Я рванул в отцовскую комнату (где-то у него там были штаны для болот и рыбалки), а пока искал, набрал номер деда Артёма и слушал гудки. Надеюсь, он не оставил телефон в Катькиной комнате? Ещё гудок. Оставил. Сейчас вскочит Катька… Ещё и ещё. Ледяной женский голос сообщил, что абонент не отвечает. Попробуем ещё разок… «Абонент не отвечает. Вы можете оставить голосовое сообщение…» Ничего, вскочит сейчас дед Артём, сирена кого хочешь разбудит! Руки тряслись, пока я натягивал здоровенные отцовские штаны поверх своих, пока перекладывал туда-сюда телефон… Телефон обязательно надо взять. Я сунул его в карман джинсов, передумал, затолкал в карман рубашки – нет, и там намокнет… С телефоном в руке я сбежал на первый этаж. Сапоги, дождевик, всё-таки надо убрать телефон в карман рубашки… А сирена всё выла.

* * *

Вода поднялась. У крыльца осталось три ступеньки, остальные залило. Я спускался. Раз ступенька, два ступенька, три ступенька – оп! И воды уже по колено! Я чуть не поскользнулся на последней ступеньке, но удержался за перила. Стою. Если у меня во дворе по колено, то деда Артёма с Катькой уже затопило.

Шагать по колено в воде не очень-то удобно. Хорошо хоть течения толком не было. Я вцепился в дерево, шагнул раз, шагнул два – можно без него. Главное, не споткнуться о невидимую теперь клумбу, не нырнуть в затопленную канавку… Да тут идти-то всего ничего!

Я отпер калитку, и с улицы на меня бросилась вода. В первую секунду я подумал, что меня сейчас унесёт – так быстро и неожиданно это произошло. Но у страха глаза велики: низкий поток-плевок брызнул и отошёл назад. Теперь надо нашарить ногой порожек калитки, чтобы не споткнуться… Нащупал сапогом, перешагнул: раз-два – вот я и снаружи.

Никто не спал. В домах горел свет, где-то вдалеке перекрикивались люди. Грязная вода внизу отражала свет фонарей: светло как на праздник. Дождь с его шумом и блеском только добавлял праздничной атмосферы. Казалось, сейчас начнут взрывать петарды и поздравлять с Новым годом. И холодно очень, наверное, поэтому я так подумал. Ничего, сейчас быстро добегу до деда Артёма…

Навстречу мне плыла резиновая лодка с пассажирами. Неужели мои выбрались?! Я рванул к этой лодке, вздымая брызги, завопил: «Дед Артём!» Я ещё не видел, кто там, но очень хотел, чтобы это был он. Лодка шла быстро, а мне казалось, что это я бегу, хотя какой там! Ещё несколько метров я был спокоен, пока лодка не вошла в свет очередного фонаря.

Я разглядел шапку с заячьими ушками Ленки Петровой, Катькиной подружки по садику, фигуру дяди Коли, яркую куртку тёти Лизы и кого-то ещё… Глупо, но я готов был разреветься в этот момент.

Мы поравнялись. Дядя Коля заслонился от света фонаря, разглядывая меня (я стоял в тени).

– Ромка?! – он вопил, перекрикивая сирену. – Ты куда пешком?! Там по пояс!

Как будто сам не знает! Я махнул рукой дальше по улице, где домик деда Артёма.

– А лодка-то ваша где?

– Так у них…

– Погоди, подвезу. Сейчас своих в Новые дома закину, там сухо должно быть…

Я посмотрел назад. Там сиял разноцветными огнями небольшой холм, где торчали аккуратненькие, как с картинки, новые дома. Я не люблю там бывать: там полиция, поликлиника и ветеринарша, которую ненавидит Катькин Микки. Если человеку надо в Новые дома – значит случилось что-то плохое. Ледяная вода холодила сквозь отцовские болотники. В лодке я, наверное, смогу хоть капельку согреться. Но «Погоди…». Я быстрее добегу, чем они доедут до этих Новых домов, да сядут там на мель, да выберутся, да ещё…

– Добегу, спасибо!

– Смотри, вода ледяная!

Потому и бегу. Я пошёл быстрее. Дом, ещё дом, ещё…

В воздухе стоял странный запах: реки, канализации и мокрой шерсти. Сильный, как будто Микки только вылез из реки и дрожит от холода у меня на руках. «Собака плачет», – пронеслось в голове. И этот жуткий оскал ведущей…

Я подумал почему-то о Найде, собаке Галины Ивановны, воспиталки из Катькиного садика. Микки-то маленький, не на цепи, а в доме, а Найда… И живёт она ниже меня по улице. Не так низко, как дед Артём, но всё равно там небось уже по пояс. Вытащил телефон и, пряча под капюшоном, нашёл номер Галины Ивановны. Она сразу ответила:

– Вижу, Рома, вижу, не сплю. Никто не спит. Но всё равно спасибо. Завтра, похоже, выходной, справитесь? – это она про Катьку, которая завтра точно не пойдёт в детский сад. Странно люди себя ведут, когда их заливает.

– Собака! – Сирена выла, и дождь оглушительно колотил по моему капюшону. Я орал, не соображая, что меня-то нормально слышно, это мне… – Собака! – Но Галина Ивановна сразу поняла:

– В лодке, со мной. В больнице эвакуационный пункт, знаешь, да? Надеюсь, с ней не прогонят.

– Цела?! – я рявкнул это так, что сам вздрогнул. («Собаку ранили, собака плачет».)

– В полном порядке! – Я, кажется, расслышал, как она улыбнулась.

А мне было странно тревожно: «Собака плачет…» Я чуть не попросил позвать её к телефону, но вовремя прикусил язык:

– Извините. Мне надо бежать. – Надо. Ещё несколько домов.

Я вытер рубашкой уже забрызганный телефон и ещё раз набрал деда Артёма. Ну что там у вас, ну сколько можно спать, когда никто не спит?! «Абонент не отвечает…» – с досады я так впихнул телефон в карман, что нитки треснули. Не утопить бы.

Вода прибывала с каждым моим шагом, я знал, что это я спускаюсь вниз по улице, туда, где глубина, а всё равно казалось, что это дождь-великан наливает воду с такой скоростью, как в кастрюлю. Холод понимался выше по ногам, ступней я уже почти не чувствовал. И ещё странно мёрзли пальцы на руках, как будто сейчас и впрямь Новый год.

В свете фонаря впереди меня дрейфовали чьи-то дрова. Небольшие колотые полешки, вроде не зашибёт, а боязно. Дождь беспорядочно лупил по ним, будто пытаясь утопить, но они держались стайкой. Или плотом, собранным из «Лего», перекрывшим улицу-реку во всю ширину. Одно ткнулось мне в руку, другое попалось под ноги, за ними меня обступили все. Я споткнулся обо что-то невидимое, схватился за воздух – и полетел вперёд. Вода шибанула в нос, и я корнями волос почувствовал, как она смыкается над головой. «Вас всех смоет!» Вынырнул, больно получив по голове, смачно сморкнулся водой и закашлялся. Вода не хотела оставлять меня в покое, она толкалась в носу и щипалась. Я кашлял, чуть не стукаясь носом о дрова, где-то на задворках мысли отметил, как поднялась вода, что они так близко, кашель не давал открыть глаза, а когда я всё-таки прокашлялся и открыл их, стало темно.

Несколько секунд я не мог понять, что произошло и где я. Вроде тот же стук дождя по капюшону, тот же блеск капель на очках – только темень. Ни фонарей, ни окон, я даже не видел световой разницы между небом и землёй… И водой – где там эта земля! Электричество вырубили. Только далеко за моей чёрной улицей на холме горели огоньки Новых домов.

Из дров я выбирался в полной темноте: глаза не желали привыкать, я чувствовал себя как с повязкой на глазах и с барабанами в ушах из-за этого дождя. Впереди меня с шумным плеском тоже кто-то шёл. Я прибавил шагу и даже вытянул руки, чтобы не налететь на него в темноте. Он шёл, кажется, чуть правее, там, где заборы…

– Кто здесь?

– Ау! Ромка, ты? – Мишка-выскочка, мой одноклассник. Этот голос я узнаю в любой темноте. Мишка из тех людей, кого дед Артём зовёт «к каждой бочке затычка». Я даже не удивился, что его сюда принесло, хотя живёт он в Новых домах. Чтобы Мишка да отсиживался дома, да пропустил такое зрелище!

– Я… Чего тебе дома-то не сидится?

– Полегче! – Мишка фыркнул, сделал ещё несколько громких шагов и вцепился мне в плечо. – Я ночью в окно глянул: дай, думаю, спущусь, посмотрю, как внизу дела. У твоих всё затопило. Сейчас метнусь за лодкой…

– А сразу взять не мог? – Кажется, Мишка пожал плечами. – Погоди, есть у них лодка, я с вечера надул. Ты в дом стучался?

– Нет.

– И я дозвониться не могу.

– Так бежим!

Я не успел возразить, Мишка, шумно плескаясь, развернулся в воде и пошёл впереди меня. Он скользил рукой по заборам – наверное, чтобы не потеряться в этой темноте. А мои глаза уже начали привыкать. Я видел крышу нужного дома и старался не гадать, что увижу внутри, когда дойду.

– Ты не зевай, ты рыбу высматривай, – поучал Мишка. – Если река разлилась, а она разлилась, рыба будет в каждом огороде. Так пойдёшь за укропчиком – а принесёшь уху, – он засмеялся, и я ему чуть не врезал: не до смеха мне было. Мишка перекрикивал шум дождя, рассуждая о своей рыбалке, а когда подошли к дому, завопил «Дед Артём!» – как ни в чём не бывало.

Вместо ответа ему досталось распахнутой створкой ворот. За ней распахнулась другая, но я был уже начеку и поймал. Лодка с дедом Артёмом и Катькой важно выплывала на дорогу.

– Ромка, сработало! А я телефон утопила, дед сказал, что ты теперь сойдёшь с ума! – Я не видел Катьку – только тёмный силуэт, маленькую тень в маленьком остроконечном капюшоне. И тень побольше – дед Артём.

– Да он уже сошёл, погляди-ка! – Лодка остановилась, покачиваясь, и в воде блеснул свет фонарика. – Видала: прибежал по воде аки посуху! Да ещё другана с собой притащил. Я же говорил, не просплю – чего прискакали?

Глава III

Собака

Дед Артём грёб медленно, размеренно, как будто мы тут не спасаемся от потопа, а на рыбалку вышли. Светало. Не знал, что у нас такая длинная улица! Электричества по-прежнему не было, а глухое чёрное небо чуть посерело, посветлело, и я уже мог различить дома вокруг. И реку – бывшую дорогу. Стайка сбежавших дров, огромная куча мусора, не успевшая расползтись-расплыться по всей деревне: должно быть, где-то вода перевернула бачок…

Дед Артём грёб с молчаливой сосредоточенностью, я думал, как бы поделикатнее попроситься его сменить, а то до утра добираться будем, – как вдруг он изменился в лице. Глянул куда-то мне за спину, не глянул – мигнул, будто в глазах включили и тут же погасили маленький фонарик. Я невольно обернулся: что там? Катька. Вода. А дед Артём открыл рот и медленно, как будто ему трудно говорить, прошептал:

– Собаку спаси.

Микки сидел у него на коленях. За моей спиной Катька меланхолично шлёпала сапогом по мокрому дну лодки, слушая, как хлюпает вода.

– Микки здесь, дед Артём, – говорю. – Всё нормально?

Конечно, не нормально. Дед глянул на меня, как будто я чокнутый, медленно, как тяжёлую, поднял руку и показал куда-то мне за спину:

– Собаку спаси!

Я оглянулся – и наконец-то увидел. До сих пор думаю: как я её разглядел через эту дождевую пелену? А дед как? Она большая, да, но чёрно-рыжая, да ещё на фоне деревянного некрашеного дома. Ничего удивительного, что я увидел её не сразу. Она сидела на козырьке над крыльцом дома Петровых, расставив лапы, развесив длинные, как у спаниеля, уши, только гладкие, блестящие от дождевых капель. От собаки до воды было метра два, а до земли – не знаю. Как она туда залезла? И чья она? В деревне нет таких собак, она явно породистая: большая голова, длинная утолщённая морда с крупными складками вокруг глаз, широкие лапы. Она как будто сошла со старинной картины, изображающей охоту. Из всех породистых здесь только Катькин Микки. Может, чья-то из Новых домов?

Я привстал, соображая, откуда она и как её доставать. Из ступора меня вывел Миха:

– Ты чего, уснул?

– Собаку спаси! – повторил дед Артём тем же сдавленным шёпотом. И как загипнотизированный взял курс к дому Петровых. Мишка ещё ничего не соображал и, как я минуту назад, стал говорить деду про Микки, что он здесь… А дед грёб во двор. Ворота открыты, какая удача! Только вот как её оттуда снимать…

– Ромка, дед Артём, вы чего?! – на лице Мишки мелькнул испуг. Я попытался объяснить:

– Собака…

– Вот же она!

– Не та, вон, у Петровых! – Я показал, поймав рукой злющий острый дождь (а я-то думал, что уже перестал его замечать). «Собака плачет».

Мишка долго всматривался в дом, иногда поглядывая то на меня, то на деда Артёма: «А не сошли ли вы оба с ума?»

– На козырьке…

Думаю, он разглядел её, когда мы были уже во дворе.

– Ух ты, как же она туда залезла-то, а? – Мишка смотрел на собаку снизу вверх и откровенно чесал в затылке.

– Она, наверное, дрессированная. – Катька таращилась на собаку как на чудо, и я её понимал.

– А знаешь, кто это? – Мишка разглядывал псину, заслоняясь ладонью от дождя. – Кр-ровавая гончая! – «Кр-ровавая» он прорычал так, что Катька хихикнула. Я исподтишка показал ему кулак, но Миха, кажется, не заметил.

– Почему кровавая? – Катька смотрела на собаку с тем же любопытством, никакая «кровавая» её не испугала.

– Гончая по кровяному следу – бладхаунд. Она ищет раненого зверя, потому и кровавая.

Катька разочарованно замычала: она-то рассчитывала услышать страшилку, а не скучные охотничьи рассказы.

Зато Микки у старика на коленях залился бешеным лаем, зарычал, завертелся вокруг своей оси, даже подпрыгнул, будто и вправду надеялся достать эту кровавую гончую и разобраться.

– Цыц, – старик сказал негромко, но Микки хватило. Он смирно уселся, но не переставал порыкивать, косясь на гончую. Всё-таки маленькие собачки во многом похожи. Я не видел ни одной, которая бы не бросалась на больших, словно пытаясь доказать, что они не хуже, и вообще.

Собака на козырьке только удивлённо наклонила голову: мол, что это там за брехастое внизу? Мне показалось, она усмехнулась. У неё были странные тёмные глаза и длинное ухо порвано. Даже не порвано, а как будто вырвали кусок чем-то круглым или маленькая собачка отгрызла. Болячка только запеклась: видно, что свежая. «Собаку ранили…»

Я до сих пор думаю, что было бы, если на вёслах тогда сидел Мишка? Или я? Он бы её не увидел, проплыл бы мимо. А я? Я бы проплыл? Что было бы, если бы дед Артём её не заметил? Если бы мы не спасли её, что было бы? Я не могу отделаться от этой мысли даже сейчас, когда всё давно позади.

Мишка встал в лодке, протянул руки, как будто ловит кота с дерева, как будто это может сработать:

– Пёсик, как там тебя, – он посвистел. – Пёсик, иди сюда! Иди, поймаю…

Собака попятилась и оскалилась. Что-то мне показалось странным в её оскале, но я не понял тогда что. Миха с досады хлопнул себя по бокам: видно, и он иногда теряет терпение.

– По-моему, она не хочет, чтобы её спасали. Тебе там нормально, да?

Собака опять подошла к краю козырька, наклонила к Мишке удивлённую морду и зашевелила ноздрями, принюхиваясь. Мишка опять протянул руки. Собака вильнула хвостом, чуть подалась назад: неужели прыгнет?

– Точно дрессированная! – взвизгнула Катька – и всё испортила. Собака отошла от края и уселась с таким беспечным видом, будто на неё не льёт с неба и вообще она дома на диване.

– Ты чья ж такая нерешительная? Надо лезть. – Я шагнул на крыльцо, легко перебрался на перила, пригнулся, стоя под козырьком…

Собака зарычала. Она свесила морду так, что дышала мне в лицо, и обнажила клыки. Я отшатнулся и поскользнулся на мокрых перилах, Мишка успел схватить меня за руку. Собака тут же убрала морду.

– Поехали уже. Не хочет – как хочет, пусть слезает как залезла!

Катька протестующе заныла. А я стоял на своих перилах и соображал, куда деваться. Можно попробовать шагнуть на подоконник, держась за козырёк. Тогда собака, возможно, не побоится спрыгнуть по моей спине в воду…

– Ну!

Я шагнул. Подоконник был маленький и скользкий, но одной ногой я оставался на перилах. Ей только нужна ступенька – моя спина, – дальше она сама… В спину будто ударили сразу два черенка от лопаты, потом ещё два, потом собака смачно плюхнулась в воду, залив половину лодки. Я ещё стоял, раскорячась между крыльцом и подоконником, а она уже по-хозяйски скребла когтями резиновый борт. Мишка и дед Артём втащили её за холку, Микки опять залаял. Я спустился в лодку, наливая с одежды новой воды. Надо вычёрпывать…

Микки у деда на коленях заливался лаем, прерываясь только на то, чтобы оскалить зубы-иголочки. Дед Артём грёб с невозмутимым видом. Я взял ковшик и вычёрпывал воду, поглядывая на деда, а эта кровавая гончая, как её там правильно, глядела на меня. Мелкий Микки её не занимал, она сидела к нему спиной. А на меня пялилась. У неё были морщины на лбу, как будто она недовольно хмурится, вытянутая морда и какие-то не собачьи глаза. Тёмные, с красными прожилками сосудов, с оттянутым нижним веком и нависшим верхним, как бывает у людей в старости. Седины в чёрно-рыжей шерсти не было, но собака до ужаса напоминала мне угрюмого старика.

– Ромка, ты ей нравишься. Она на тебя смотрит. Можно её погладить? – Катька застала меня врасплох. Я был занят водой и странной собакой. Катька перекрикивала шум дождя и лай Микки, я аж вздрогнул.

– Разонравлюсь. Наверняка у неё есть хозяин где-нибудь в Новых домах. Сама видишь, дрессированная. Миха, не узнаёшь?

Мишка покачал головой:

– У нас такие не водятся. Не трогай, Кать, мне самому с ней неуютно.

Я мысленно согласился, а Катька не поняла:

– Конечно, неуютно, она же мокрая! Вот отмоешь, подсушишь – и можно будет на диване валяться с ней, Микки всегда со мной мультики смотрит.

Микки уже охрип, но не замолкал. Из горла его выходило странное сипение, как будто он повис на ошейнике, но продолжает рваться вперёд и сам себя душить. Только он был без ошейника. Дед Артём опять рявкнул «Цыц!» – и Микки ненадолго замолчал.

– Даже не думай, Катька. Мне отец не позволит. Да и хозяин наверняка есть.

– Тогда почему она без ошейника? – Я спиной почувствовал, как Катька показывает мне язык: «Я права, я права, что ты на это скажешь?»

– Вывернулась, – говорю. – Сидела на цепи и вывернулась.

Катька ещё что-то возражала, а я исподтишка рассматривал собаку. Это было нелегко: кровавая гончая по-прежнему пялилась прямо на меня, но я не смотрел ей в глаза – я смотрел на шею. У всех деревенских собак шерсть на шее примята, а у кого-то и вовсе стёрта ошейником. А здесь – ни следа. Мокрая короткая шерсть дыбом, но такие вещи, как полоса от ошейника, всегда заметны. Нету. Конечно, Катьке я об этом не сказал.

Отец ни за что не позволит мне взять собаку, а почему – долго рассказывать. У Катьки Микки, да и кровавая гончая (как её там Миха назвал?) – она же мне почти по пояс! Явно не та порода, с которой могут справиться дед и ребёнок.

– Приехали! – дед Артём сложил вёсла и стал выбираться из лодки.

Вокруг ещё была вода, но дед и Миха выбрались и стали привязывать лодку за канат к ближайшему забору. Им было по щиколотку. Мы стояли у самой окраины старой части деревни. Впереди, в сотне метров от нас, на маленькой возвышенности пестрели Новые дома.

Собака выпрыгнула из лодки, обрызгав меня на прощание, и потрусила по воде восвояси.

– Ушла… – расстроилась Катька.

– Я ж говорю, у неё есть хозяин! – В тот момент я правда надеялся, что хозяин всё-таки есть. Откуда-то она пришла, не по реке же приплыла, в самом деле!

В небе над нами застрекотал вертолёт.

– Её ищут! – охнула Катька.

– Не говори глупостей, – проворчал дед Артём. – Это не её – это смотрят, как мы тут купаемся. Проснулись!

Я выбрался из лодки, взвалил Катьку на закорки, чтобы вытащить, и зря: усевшись на мою мокрую спину, Катька протестующе завизжала и сама спрыгнула в воду:

– Ты макрель!

– Сейчас сама такая будешь. Бежим!

Мы, конечно, не побежали, а еле побрели, разгоняя воду и трясясь от холода.

Вертолёт шумел. Я увидел его серое брюхо, и мне показалось, что небо над головой проясняется, но, может, это я размечтался. Впереди на холме мигал огонёк сирены: дежурили машины «Скорой».

Глава IV

След

– …Я спал на трёх связанных стульях, меня на этих стульях во двор и вынесло. Проснулся от того, что о дверной косяк поцарапался. Ну и от воды, конечно. Так спал себе, и вдруг на! – водички в лицо и доской по руке…

Вскочил, ничего не понимаю, чувствую: падаю в воду. Вцепился в спинки стульев, лежу ору. Волна несёт, ночь, кругом ни зги не видно, холодрыга, как зимой, я уже мокрый весь. Слышу: мать меня из дома зовёт, а я во дворе плаваю. Ору ей в ответ, что я здесь, во дворе, а сам уже не вижу – где двор-то? Забора нет. То ли под водой, то ли смыло, не помню уже. Меня и вынесло на дорогу.

Дорога что река: вода кругом, течение такое, как водопад в кино. Сижу ору, отплёвываюсь, стулья развязались, один подо мной остался. Я на него пузом лёг, пытаюсь грести, а течение несёт. И запах такой, как в сортире. У всех же тогда дощатые были, во дворе, их первыми и смыло. И вот я в этом во всём бултыхаюсь, как муравьишка на щепке, и думаю: «Если меня унесёт в реку, Славка отдаст свой старый велик другому мальчику», – дед Артём хрюкнул и прихлебнул чай.

Он сидел на больничной койке с чашкой чая и потихоньку становился собой. О том потопе пятидесятилетней давности, что он рассказывал, я слышал только от Катьки с его слов, а от него самого или ещё от кого – ни разу. Никто не любит говорить о плохом.

Мы с Михой и Катькой тоже приходили в себя. Нам выдали смешные больничные пижамы в полоску, потому что, войдя, мы залили собой весь больничный холл. Наши мокрые шмотки висели на стульях, поставленных вокруг древнего обогревателя. Его принесла медсестра, увидев нас, трясущихся, и велела не прижиматься, а то обожжёмся.

На подоконниках в ряд лежали-сушились разобранные телефоны. Не знаю, выживут ли. Миха свой чудом сохранил, дал мне позвонить отцу. Тот уже возвращался со своего дежурства и, как и следовало ожидать, застрял у переправы на той стороне реки. Я слышал в трубке сигналы машин и ругань, как будто это могло помочь. Отец волновался, как мы там и не залило ли его прицеп в гараже. Про прицеп я, если честно, не знал, но доложил, что вся деревня в больнице. Надеюсь, он меня понял правильно, потому что связь была так себе.

В палате на шесть человек расселась куча народу. Сидели кто где, с чашками больничного чая, безвкусного, зато горячего, и отогревались. За моей спиной Петров-отец и Санёк смотрели по телефону какие-то ролики и хохотали. У двери дядя Лёша из хозяйственного магазина о чём-то спорил с медсестрой. Из женской палаты через коридор доносились хохот и болтовня. Вся деревня, или почти вся. «Эвакуационный пункт» – дурацкие словечки из новостей про катастрофы, это было оно. Нас даже с Микки пустили, и Найда Лины Павловны здесь тоже была. Из ординаторской, дальше по коридору, доносилось разноголосое мяуканье и звуки кошачьих драк: туда согнали всех привезённых котов. Эвакуация есть эвакуация. Все (кроме животных, конечно) по форме в полосатых пижамах, с больничными стаканами, без ручки, но в этом-то и прелесть: у меня хоть руки перестали трястись от холода.

Катька сидела рядом с дедом, поставив горячий стакан на подоконник, и возила пальцем по стеклу. Пижаму на ней пришлось подворачивать, хотя она всё равно расправлялась, и тогда Катька становилась похожа на Пьеро из мультфильма.

– Страшно было?

– Ещё бы! Самое страшное, что темно. Несёт тебя – а куда несёт, куда швыряет, не видно: электричество отрубили. Меня раза три обо что-то швырнуло, я так и не понял, забор там или дерево – не разглядишь. Единственное, что помню, – машину. У одного дяди Васи была машина. Так он не нашёл ничего лучше, чем попробовать выехать на ней. Я только фары видел, как на воде колышутся. Не приближаются, не удаляются, а туда-сюда, как поплавок. И в свете фар – вода и горы барахла непонятного: столы, кресла, чья-то кошка на дощечке плывёт… – Катька скуксилась (кошку жалко) и взглянула на своего верного Микки. Пёсик лежал кверху пузом почти у самого обогревателя, растопырив лапы. С наших сохнущих на стульях шмоток уже налилась приличная лужа и подбиралась к нему.

– Она спаслась, Кать, – быстро утешил дед Артём. – Много лет ещё прожила, я до старших классов её встречал. Ни одно животное тогда не погибло, даже рыб из реки во дворы не нанесло, мужики потом удивлялись…

– А этот, на машине?

Дед покачал головой:

– Я мелкий был, плохо помню. Вроде ему кричали «Топи, выплывай!» – а он не слушал. И то ли разбился, то ли утонул.

– А ты как спасся?

– Стулом же! Меня унесло почти к самой реке. Ну, мне так казалось. Не видно же ничего, темно, вода, машина с фарами давно позади. Я думаю: «Сейчас за что-нибудь ухвачусь, хоть за дерево, вылезу наверх…» А сам окоченел, как вцепился в свой стул, пальцев разжать не могу. Дерево на пути стояло, толстенное, кривое. А у меня у стула сидушку давно вымыло, осталась рама для портрета с ножками. И я этой рамой зацепился за дерево. В общем, кое-как вскарабкался и трясся там ещё полночи. Пневмонию заработал тогда. А утром, уже вода встала, пришли меня сняли.

– И дождь был такой же сильный, как теперь?

– Сильнее. И дольше. Как будто сверху из шланга лили. И несло меня к реке, а не от реки, понимаете?

Я не понял. Мишка с сомнением смотрел на старика: неужели заговаривается? Только Катька не постеснялась спросить вслух:

– Дед, ты точно не путаешь? Темно было.

– В том-то и дело, что так не бывает. Если на месте Новых домов не было огромного озера, которое перелилось через край и залило нас… По-другому быть не могло.

– А оно там было?

– Нет, конечно. Тут вообще ничего не было. Болтали, что это местный дурачок наколдовал, хотя я не верю.

– У вас и дурачок местный был? – Катька слушала открыв рот: надо же, как люди при динозаврах интересно жили!

– Я его не знал, Кать. В любой деревне кого-нибудь да недолюбливают, как и в любом классе. У вас же в группе тоже небось есть…

Катька закивала:

– Только я его знаю, он хулиган.

– Ну а я с хулиганами не дружил. А вот хулиганы его однажды побили, да так сильно, что говорили потом, будто он и наколдовал потоп в отместку всей деревне.

Я это слышал в первый раз и сам с подозрением взглянул на деда Артёма. Что он такое несёт: дурачок, да ещё и колдун…

– Правда? – спрашиваю. – Ну, что он такой был?

– Я его не знал, а болтали разное. Что есть такой, с животными разговаривает, с деревьями… За это, говорят, и побили. Что он, мол, с животными разговаривает, а с ними, хулиганами, не разговаривает.

– Они дураки?

– Думаю, да. Сами придумали, сами обиделись, сами побили. А потом и случился тот потоп. Только парень уже в городской больнице был к тому моменту, а потом и вовсе уехал. А так мы, пацаны, ещё верили, что если лягушку раздавить – дождь будет… Не забивайте голову ерундой, молодёжь. Вон, смотрите, уже проясняется. – Дед поставил на подоконник пустой стакан и кивнул на окно.

Катька тут же прилипла к стеклу, мы с Мишкой тоже привстали, и Петров-отец шагнул к нам посмотреть, что там на улице. Серое небо ещё было серым, но где-то впереди сквозь светлую прореху пробивался солнечный луч.

Вошла санитарка, хмыкнула, глядя на нашу компанию у окна, молча стала вытирать лужу, которая натекла с сохнущей на стульях одежды. Микки ловил зубами швабру. В палату постучались, заглянула Галина Ивановна, и я чуть не заржал в голос: на ней была такая же пижама, как у нас, только розовая.

– Медсестра не у вас? Там бабе Гале нехорошо.

* * *

Мы с Мишкой переглянулись (Кать, побудь с дедом!) и пошли на выход. В коридоре уже суетились. Две медсестры быстро процокали каблуками впереди нас и нырнули в женскую палату. Первое, что я увидел в открытую дверь, был Юрич. Он стоял, вцепившись в спинку дальней койки у окна, где уже толпился целый хоровод. Две медсестры в робах, санитарка, бесчисленные подружки бабы Гали в розовых пижамах… Юрич, кажется, один был в обычной человеческой одежде, не в этом сине-розовом, не в голубой робе медсестры. Сухой. Наверное, раньше всех убежал в Новые дома. Он стоял, открыв рот, уставившись на бабу Галю. Я такого раньше не видел, даже не сразу понял, что за выражение такое у него на лице. Обычная нагловатая ухмылочка сгладилась, стёрлась, будто не было. Даже морщинок у глаз не было, а их видно с пяти шагов: там белые полоски незагорелой кожи, если он не ухмыляется, как обычно. Он был весь бледный, вот в чём дело.

Сине-розовый хоровод толпился вокруг кровати. Я потихоньку подошёл ближе… Юрич вздрогнул, когда я приблизился, щека дёрнулась, пытаясь подняться в обычную ухмылочку, и опала.

Баба Галя стонала во сне. Надеюсь, во сне: она лежала с закрытыми глазами, без капельниц и прочих больничных штук: просто спит человек, шевелит губами…

– Его убили, – произнесла баба Галя и заметалась головой по подушке. – Убили! Его нельзя было убивать: всем плохо будет! Убили…

– Кого?! – Юрич это шепнул громко прямо мне в ухо, я даже отшатнулся, но он не обратил внимания. У него были совершенно шальные глаза.

– …И вот так уже минут пять, – шепнул кто-то из бабулек рядом.

– С этим потопом и не такие кошмары приснятся, – поддержал другой старушечий голос. – Мне вот вчера…

Медсестра строго посмотрела почему-то на меня, я отступил. Баба Галя распахнула глаза, резко, как в кино. Медсестра как будто вздрогнула, но быстро взяла себя в руки:

– Как вы себя чувствуете?

Баба Галя ошарашенно уставилась на всю толпу вокруг себя, всё ещё шевеля губами:

– А?! Нормально. Мне нужно посмотреть «Новости»! Мне приснилось…

– Скоро посмотрите, ещё… – медсестра взглянула на телефон. – Полчаса. Отдохните пока. – Она наклонилась и стала что-то негромко говорить, одновременно делая всем жест, чтобы расходились. Баба Галя рассеянно кивала.

* * *

Расходились все неторопливо, да и куда идти? Я глянул на Юрича: не видел его, как пришёл, неужели так и ошивался в женской палате? Он не спешил уходить. Стоял, вцепившись в спинку, только чуть хватку ослабил. Что за странность такая? С бабой Галей он никогда не дружил. Его напугал чужой кошмар? Мне самому было неуютно: одно дело слушать её рассказы про грядущий потоп и апокалипсис, другое – вот так…

Я вышел в коридор и стоял пялился в картинку на стене, не помню, что там было нарисовано. Идти к своим не хотелось. Казалось, с этим потопом произошло что-то необратимое, что-то страшное, что баба Галя – наш вестник апокалипсиса – вдруг оказалась права. «Убили». Неужели кто-то утонул в воде по пояс? Тогда при чём здесь «убили»? Нет, тогда будет «погиб», «утонул». «Это сон чокнутой бабульки», – шепталось в голове, но его заглушало это: «Всем будет плохо».

* * *

…Ночью ещё и Юрич добавил. Нас погнали спать в девять по больничному режиму. Я думал, никогда не усну, но отрубился, едва лёг.

Проснулся затемно. В окно проникал свет фонаря, а за ним, там, где должны быть наши затопленные домики, зияла чернота. Свет, наверное, не скоро дадут. Как там отец, застрявший на переправе? Спать уже не хотелось, я валялся и думал, пока не услышал странные звуки.

Сперва мне показалось, что кто-то идёт мимо палаты в насквозь мокрых хлюпающих сапогах. Я даже сел на кровати: кто это может быть? Неужели отец добрался? Но звук не удалялся, не приближался, он будто топтался на месте у самой двери. Я уставился на дверь: её хорошо освещал свет фонаря, её и две кровати по сторонам: на одной Санёк, на другой Юрич. Они оба спали. Я видел их лица. Юрич и во сне гримасничал и нервно дёргал носом. Звук исходил от него. Хлюпающий звук мокрых сапог.

Я нашарил очки, надел. Юрич шевельнул губами, дёрнул рукой, как будто от чего-то отмахивается, пробормотал что-то невнятное и повернул лицо в мою сторону. В луч фонаря попала вся его физиономия, блеснули на щеках водянистые дорожки. Он плакал во сне.

Я даже позлорадствовал пару секунд – ровно до момента, пока он не дёрнулся всем телом, не сел рывком на кровати и не взвыл.

Глаза оставались закрытыми. Из-под век текли два ручейка, Юрича мелко трясло, он быстро бормотал что-то под нос, будто уговаривая кого-то в своём сне или прося пощады. Я хотел растолкать кого-нибудь, чтобы не смотреть на это одному, но сам не мог пошевелиться. Так и таращился, пока Юрич не завопил громче и не распахнул глаза. Наверное, он проснулся от собственного крика.

– Вы так всю деревню перебудите. – Я сказал это, чтобы он перестал вопить, спустился на землю. Мне самому было жутко слушать его стоны, но, в конце концов, это же просто ночной кошмар, так я тогда думал.

– А? – он ошалело уставился на меня и смотрел. Свет уличных фонарей проникал сквозь тонкие белые занавески, я видел его лицо. Перепуганное, без этой обычной ухмылки, какое-то чужое, какое-то не его. Терпеть не могу Юрича, но в тот момент я его пожалел. – Ромка, ты? – Кажется, это был единственный раз, когда он назвал меня Ромкой. Не очкариком, не ботаником, не как обычно. Голос тоже был сдавленный, как будто его душили.

– Я. С этим потопом всем снятся кошмары. Наверное, это нормально, если всем… – Я просто хотел его успокоить, чтоб не орал мне тут. А он отмахнулся, пробубнил что-то невнятное, а потом спустил с кровати ноги и взвизгнул.

Вопль был такой, что я подпрыгнул и в одну секунду оказался у его койки. Во сне заворочался Санёк, дед Артём пробормотал что-то, а Юрич шарил рукой по тумбочке, уставившись себе под ноги.

– Кому не спится?! – Петров-отец.

В другое время Юрич бы обязательно нагрубил, а тут только промычал что-то, нашёл наконец на тумбочке телефон, клацая ногтями о корпус, врубил фонарик и уставился себе под ноги.

Сперва я ничего не увидел, кроме мокрого блеска, но через секунду глаза уцепились за что-то блестящее. Следы! На сухом полу блестели мокрые следы, наверное, от сапог и точно что с каблуками…

– Старик же… – сдавленно выдал Юрич. – Но во сне же… Снился! Только я в кроссовках же. С бахилами же, понимаешь?

За спиной зашаркали шлёпанцы, к нам подошёл Петров-отец, светя под ноги телефоном.

– Что вам неймётся! – Он осветил этот странный след, шаркнул по нему ногой, размазывая. – Вопрос закрыт? Можно спать?

Юрич сразу ссутулился, заизвинялся, бормоча под нос, стал поправлять постель, исподтишка затаптывая босыми ногами странный след. Я лёг и приказал себе забыть то, что видел.

Глава V

ТРЯПКИ

Грузовик застрял на подъезде к магазину: метрах в десяти от задней двери. Воду откачали, да только не всю. Задний двор магазина тонул в тени, и солнышко не спешило высушивать эту жидкую грязь. Потоп, уже ушедший, продолжал пакостить. Я сам здесь оказался из-за него: в воде погиб мой старый велик, и как-то само собой пришло решение поработать остаток лета на Юрича. Он, конечно, не самый приятный из людей, и я долго от него бегал, но пора взрослеть. Или хоть велосипед купить новый.

Юрич с двумя досками суетился у колёс, подсовывая так и этак, покрикивая на водителя, как будто это могло помочь. Грузовик буксовал и плевался грязью в разные стороны. Гена и Санёк сидели в сторонке на перевёрнутых ящиках, что-то обсуждали между собой, время от времени взрываясь оглушительным хохотом. Тогда Юрич переключался на них и орал, что сейчас их самих положит под колёса вместо досок, чтобы грузовик смог выехать.

Собака тоже была здесь. Кровавая гончая с порванным ухом сидела чуть в стороне от задней двери, прижимаясь к стене магазина. В грязи она была по суставы, оно и понятно: туда, под самый магазин, потоп намыл мусор, наверное, со всей деревни. Магазин Юрича стоит на сваях, достаточно высоких, чтобы под ним можно было спрятаться, пригнувшись или на корточках. Когда идёшь в магазин, в зазор между постройкой и землёй можно пересчитать все ноги на заднем дворе, но не сегодня. Сегодня вообще не было видно свай: из-за потопа магазин теперь стоял на грязюке, чужих дровах, пластиковых бутылках, каких-то странных тряпках… У тряпок и сидела собака. Порванное ухо давно подсохло. Она жалась к стене магазина и безучастно наблюдала возню Юрича у грузовика.

Я торчал в дверях, как велел Юрич, глупо поджидая, когда наконец подъедет грузовик и даст себя разгрузить. Он зарылся до середины колёс, и ни доски, ни вопли Юрича ситуацию не спасали.

– Ромка, помоги! – окликнула меня из магазина тётя Таня. Её было еле видно из-за пирамиды пластиковых поддонов с замороженным мясом. Я только повернулся, и она навьючила их на меня. – Давай это в зал.

Поддоны были тяжеленные, я еле донёс. Сбросил у холодильника, не спеша разложил, поглядывая в открытую дверь, как там дела у грузовика. Такими темпами я, пожалуй, не надорвусь на этой работе. Может быть, к вечеру…

– А хлеб-то сегодня будет, Ром? – подошла со спины Галина Ивановна.

– Здрасьте. В грязи буксует хлеб, – я кивнул ей на открытую дверь.

Пару секунд Галина Ивановна, близоруко щурясь, вглядывалась в унылый грязный пейзаж заднего двора, потом прошла сквозь зал, выглянула:

– Собачка! Что за собачка, Ром?

Я пожал плечами. Откуда я знаю, что за собачка! Я её только и видел, что в потоп, она была странная. И до сих пор смотреть на неё как-то неуютно. Было в ней что-то, чего нет в собаках, что-то пугающе человеческое, только я не понимал тогда что.

– Наверное, заблудилась после этого потопа. Вы её хоть покормите чем-нибудь…

– Покормим! – пообещала тётя Таня и потащила меня в подсобку.

Подсобка в магазине Юрича махонькая, у нас с отцом кухня больше. Здесь странно соседствуют форменные фартуки продавщиц, робы грузчиков, искусственные серебристые ёлки, которые выставляют в зал на Новый год, пустые поддоны, столик для чаепития и стеллаж с просрочкой. Места людям остаётся только двоим, если будут стоять, да ещё парочке, если сядут за стол.

Тётя Таня суетилась у стеллажа, пока не выудила вакуумную упаковку с чем-то несъедобно-бурым.

– Печень. Думаю, сойдёт. – Она вскрыла эту гадость, и подсобка наполнилась тяжёлым печёночным запахом. Я зарылся носом в воротник. Не знаю, какое животное в природе может это есть, я нюхал несвежий воротник робы грузчика и даже сквозь него слышал этот удушающий запах. А тётя Таня дала это мне: – Иди покорми. Всё равно тебе пока делать нечего.

Я задержал дыхание и, вытянув руку с этой дрянью перед собой, выскочил на задний двор.

Собака так и сидела, почти по брюхо в грязи, подпирая магазин грязным боком. Я присел на корточки, подтолкнул ей лоток и уже хотел отойти подальше и от этого запаха, и от странной псины. На еду она не среагировала вообще никак. Даже не взглянула. Сидела как чучело, уставившись куда-то вдаль стеклянными глазами. Склад мусора под магазином за спиной собаки пестрел пластиковыми бутылками, тряпками и одинокой кроссовкой. Она-то и зацепила мой взгляд.

Кроссовка стояла подошвой на куске дерева, боком ко мне. Из неё торчали какие-то тряпки, которые тянулись в глубину этой кучи мусора. Их было много, они были грязные и словно чем-то набиты…

Я подобрался ближе, разглядеть, и увидел перед лицом огромную оскалившуюся морду. Усы щекотали мне нос. Собака глухо зарычала. Я отпрянул. Собака тут же успокоилась и села как сидела, подперев боком магазин, уставившись в одну точку. Я попятился, не выпуская из поля зрения ту кучу тряпок, торчащую из кроссовки. С этого ракурса это была уже не куча тряпок. Я мог поклясться, что видел ногу в грязной штанине.

…Где-то среди живых загоготали Гена с Саньком, и они-то меня и отрезвили. Не зная, что говорить, я повернулся и махнул им: «Сюда».

– Что, свои дрова нашёл? – осклабился Санёк.

– Нет, свою школьную форму! – Генка захохотал следом. Я не мог выдавить из себя что-то членораздельное, махнул им ещё раз и кивнул на эту кучу.

– Да что ты там увидел-то, в мусоре? Подойти сказать не?

Я почувствовал себя глупо. А вдруг я ошибся и нет там ничего, кроме горы тряпок? Они будут смеяться… Я глянул ещё раз, и это сразу бросилось в глаза. Раз увиденное не развидишь. Из горы мусора торчала нога в грязных джинсах и бок когда-то чёрной, а теперь серо-бурой куртки. Собака, увидев моё внимание, привстала и вздёрнула губу в оскале.

– Ты что там её, дразнишь, что ли? – Генка уже стоял у меня за спиной. – Брось, сама уйдёт. А нет, так нет, пусть магазин охраняет.

– Там… – Я пальцем показал ему.

– Что?

В этой куче мусора с илом, наверное, и правда с первого раза не разглядишь. А у меня это, кажется, отпечаталось на сетчатке: даже зажмурившись, я продолжал видеть эту ногу и эту куртку.

– Кроссовка…

– И? – Генка присел рядом со мной и старательно вглядывался в эту помойку.

– И штанина. – Я старался говорить, чтобы голос не дрожал, но, кажется, вышло не очень. Боковым зрением я видел, что к нам подбегает Санёк, присаживается на корточки рядом…

Собаке это не понравилось. Кажется, она подпрыгнула на всех четырёх лапах. Я сам подпрыгнул от оглушительного «Гав!», отскочил.

Генка и Санёк уже не смеялись.

– Видели?

Санёк кивнул:

– Надо Юричу сказать… Ты иди в зал, у нас теперь много времени.

Собака зыркнула на меня из-под нависших век и уселась на своё прежнее место. Там, где она сидела, уже образовалась ямка, в которую налилось грязной воды. Собака не обратила на это внимания: села как была и замерла, уставившись вдаль, будто показывая, что с места не сойдёт. Она охраняла это!

Я уже уходил, когда мальчишки наперебой рассказывали Юричу, что мы там увидели под магазином. Он не хотел верить, орал, что нам просто работать лень, а ему некогда разгребать это вот всё… А собака сидела. Охраняла.

…В тесном коридорчике, отделяющем наше закулисье от торгового зала, я налетел на какого-то мужика. От него пахло лесом и немытыми волосами. В волосах – огромная болячка, только она и бросилась мне в глаза. Я не подумал тогда, что он здесь делает, мысли были не тем заняты. Извинился, пошёл в зал. Зачем-то обернулся, а его уже не было. Я не услышал ни шагов, ни скрипа двери. Так вот: был – и пропал.

* * *

Юрич пререкался с кем-то по телефону и одновременно с тётей Таней: ему не хотелось закрываться и лишаться выручки, и он орал на весь магазин, чтобы все уж точно разбежались. Кто-то приставал к нему с расспросами, кто-то молча делал свои покупки, кто-то обсуждал произошедшее: как быстро разбегаются плохие новости, я ведь никому не говорил, только Саньку с Генкой. Тётя Таня отмахивалась от всех и пищала сканером с какой-то нечеловеческой скоростью. Этот звук бил по мозгам, как морзянка.

– Течением принесло, а вы чего ждали?

– Уберут и откроемся, чего нервничать?

– Ромка, встань на входе, говори, что мы закрыты…

Я вышел на улицу, встал у входа. Желающих попасть в магазин пока не было. Все выходили, болтали и говорили мне «Пока!». Я не впустил только Петрову, пообещав, что скоро откроемся. К моему счастью, она даже не спросила, что случилось, – я не смог бы ей внятно объяснить.

За последним покупателем высунулась тётя Таня, велела мне заходить и запереть дверь изнутри.

– Приехали, – она кивнула себе за спину. – Зрителей собрали полдеревни. Юрич бегает, пытается всех разогнать – куда там. Говорила ему: закрывайся сразу по-тихому. Теперь надолго…

Я слушал это, сражаясь с тяжёлым засовом, и думал: вот делать-то людям нечего! Наверное, они слишком хорошо спят…

– Собаку отогнать не могут, – продолжала тётя Таня. – Сторожит его. Должно быть, хозяин.

* * *

Не знаю, как там удалось отогнать собаку, чтобы убрать это, да только вечером она вернулась. Такая же грязная, такая же потерянная и странная. Мы Генкой протирали полы в зале: этот потоп принёс нам, похоже, всю грязь мира. Стоило пройтись шваброй, как на вымытый пол тут же кто-нибудь наступал, и всё приходилось начинать сначала.

Собака вошла прямо в зал – должно быть, пустил кто-то из покупателей. Прошлась по мытому, своротила Генкино ведро. Пересекла зал, нюхнула душистый чай на полках, лизнула стойку с пирожками (Юрич увидит – убьёт), вышла через чёрный ход на задний двор и заголосила.

На кассе пискнул сканер, кто-то что-то сказал, и все смолкли, перебитые этим звуком. Вой был трубный, низкий, не звериный и какой-то неживой, как гудок теплохода («Плачет собака. По хозяину плачет»). Вой сверлил уши и глаза, почему-то хотелось зажмуриться.

Собака выла на заднем дворе, а два десятка человек стояли в торговом зале, не смея пошевелиться. Минуту назад Петрова выкладывала на ленту продукты, а теперь её рука с идиотским конфетным дозатором в виде лягушачьей головы зависла в воздухе. Тётя Таня замерла, занеся сканер над батоном, Дядя Лёша тянул карточку из нагрудного кармана, да так и застыл на полпути.

Я стоял со своей шваброй, наблюдая, как расползается лужа из опрокинутого собакой ведра. Руки не поднимались. Хотелось плакать и орать в голос от разрывающего, непонятно откуда навалившегося горя. Огромного, неподъёмного. Не такого, как было, когда Лёхи не стало, а такого, будто стёрли всю мою жизнь. Всё и сразу: дом, отца, Катьку, ноутбук, реку и солнце, даже школу – всё, что у меня было, хорошего и не очень, всё-всё-всё! Всё уничтожено одним движением, одним пальцем… Одним пальцем: откуда-то я это знал. Её хозяина уничтожили одним пальцем. Да, наверное, так собаки и плачут по хозяевам. Ведь он был для неё всем.

Слёзы оглушали, но заплакать я не мог. Даже пошевелиться не мог. И ещё от него было холодно, от этого звука. Где-то между лопатками зародились мурашки и побежали, холодя до трясучки, ниже, к ногам («Плачет собака»).

…Кто-то из очереди дотянулся и прикрыл дверь чёрного хода. Звук только чуть притих, и стало чуточку легче. Собака, это просто собака. Жалко её, конечно…

Генка странно посмотрел на меня и спросил:

– Там же всё убрали? – Как будто это я, а не он бегал полдня по заднему двору, пытаясь отогнать собаку.

А я не видел, не смотрел, сидел в пустом зале, стараясь не слушать, как за картонными стенами во дворе переругиваются незнакомые люди, пытаясь отбить у собаки тело её хозяина.

Страшный паралич потихоньку отпускал. На нос всё-таки выкатилась замершая слезина, я быстро смахнул её, заморгал. Дядя Лёша в очереди исподтишка промокнул глаза пальцем, автоматически вынул из кармана сигарету… Вовремя спохватился, что мы в магазине, убрал, виновато оглядываясь. Петрова положила на ленту свой дурацкий дозатор, полезла в сумку за салфетками. Тётя Таня шмыгнула носом и тут же, в неловкой попытке скрыть это, пискнула сканером:

– Она не уйдёт теперь. Она думает, что здесь его могила.

…Собака выла долго, до закрытия, до ночи. И никто не решался её прогнать. Даже наш бесцеремонный бесстыжий Юрич быстренько сбежал из магазина не в силах это слушать. Закрывались мы без него.

Вой меня преследовал всю дорогу до дома. И мне казалось, что и во сне я слышу этот трубный неживой голос и плачу от чужого, но неподъёмного горя.

Глава VI

КРЫСА

Утром я застал Юрича и мальчишек в подсобке. Юрич вертел в руках какое-то древнее ружьё, больше подходящее для музея, чем для охоты. Мальчишки с любопытством рассматривали.

– «Сайга», отцовская, между прочим, – вещал Юрич, шлёпая Санька по протянутой руке. – Отец из неё вот таких кабанов валил, – он кивнул на меня, и эти заржали. – Что, очкарик, хочешь сам отомстить за бессонную ночь?

Я сразу не понял, о чём это он. В то утро я чуть опоздал и торопливо переодевался: стоял на одной ноге в одной штанине между бутылок с водой и чайным столиком. На вопрос Юрича я просто глупо вытаращился, и всё. Юрич, конечно, понял по-своему:

– Да ты не боись, научу! Дурная псина – это не кабан, справишься. Хотя нет, у тебя кишка тонка…

Только тогда я понял, что он задумал. Собаку! Юрич!

– Зачем?! – нормальный человек набросился бы на Юрича с кулаками. Лёха бы точно набросился, не посмотрел бы на ружьё. А я мог только выдавить это глупое «Зачем?!», да ещё стоя в одной штанине.

* * *

Собака. Спасти собаку. Я запрещал себе это вспоминать несколько длинных месяцев, невыносимо длинных без Лёхи, зато с кошмарами, которые и так навещали меня слишком часто, чтобы о них ещё и думать.

Была весна. Ранняя, солнечная, оглушающая птицами и утренней капелью по жестяному подоконнику. Лёха, которому никогда не сиделось на месте, потащил меня к реке посмотреть, вскрылся ли лёд. У него всегда были простые, даже наивные затеи: подозреваю, что из-за Катьки. То мы втроём уходили зимой в лес, чтобы испробовать стопятьсот способов укладки костра с Ютуба, то бежали поздно вечером к реке слушать лягушек, то ловили рыбу без удочки на нитку и скрепку – не потому, что удочки сломали в очередной раз, а потому, что так же интереснее. Катька приходила в восторг от всех этих Лёхиных глупостей, но тогда она с нами не пошла. Она болела, и мы долго пытались убедить её, что идём ко мне делать уроки, хоть и было воскресенье и уроки мы всегда делали у Лёхи с Катькой. Она бы расстроилась, что мы на речку без неё.

Мы шли по размытому дождём снегу, он хорошо лепился, и конечно, Лёха пульнул в меня снежком, едва нас перестало быть видно из его окон. Конечно, я не остался в долгу, и к реке мы не шли – бежали, пуляя друг в друга последними мартовскими снежками. Конечно, Лёха смеялся, что я мазила, за что получал снег за шиворот так, без всяких киданий, и всё равно смеялся:

– У тебя посуда дома есть?

– Ну?

– Вот и тренируйся: сперва кладёшь в большо-ой широкий тазик большо-ой широкий кругляш колбасы. Берёшь ма-аленькую вилку, прицеливаешься, прицеливаешься – раз: попал! Ну или не попал. Потом берёшь тарелку поменьше, потом блюдечко, потом розетку для варенья, а уж потом будешь учиться попадать ложкой в рот…

Я опять пытался натолкать снега ему за шиворот, он уворачивался и вопил, что я мазила.

К реке мы сбегали по откосу наперегонки. Снег был мокрый и не хотел скользить. Я спотыкался, цеплялся за низкие кустики, здорово тогда порвал штаны. Какая чушь иногда вспоминается, когда речь идёт о чём-то важном. В дыру тут же набился ледяной весенний холод, я завопил, что мои штаны ранены…

Лёд ещё не вскрылся. Река стояла той же белой простынёй, что и всю зиму, с маленьким островком песка, тоже припорошённого снегом, далеко, ближе к тому берегу. У самого островка, где летом бывает так мелко, что можно и щиколотки не замочить, торчали голые кустики. Они отбрасывали тени, странно длинные, как будто уже глубокий вечер, разлапистые и какие-то слишком чёрные. В этих-то тенях Лёха и углядел…

– Смотри! – он показывал куда-то на лёд, сероватый от дождя, присыпанный сухими ветками. – Смотри, очкарик, в четыре глаза!

Обычно он смеётся, когда так говорит, но не в этот раз. Я посмотрел:

– Не вскрылся. Зря я потратил на тебя час короткой человеческой жизни, пустобрёх.

В другое время он дал бы мне по шее или ответил бы что-нибудь подходящее, но не в тот раз. Он взял меня за голову двумя руками и повернул в нужную ему сторону:

– Смотри же!

Серый лёд, присыпанный кое-где сухими веточками. На самом кончике длинной тени от куста была то ли прорубь, то ли полынья…

– Вскрылся! А я уж хотел тебя поколотить…

Лёха посмотрел на меня серьёзно, как будто я дурак, а он только что это понял. И объяснил таким же голосом:

– Собака!.. Да что с тебя взять, палку ищи!

– Сам собака… – Я не успел ничего сообразить. Снял очки, стал протирать шарфом: что он там такое увидел, чего не видел я? А Лёха цапнул с берега длинный тонкий ствол поваленного деревца, плюхнулся на пузо и пополз, толкая палку перед собой:

– Не поминай лихом, очкарик! Скажи моей семье, что я их люблю, хоть они и лохозавры. Особенно Катька. – Он дурачился – точнее, показывал, что дурачится, теперь я это понимаю. Я даже присел, чтобы ползти за ним, но Лёха словно имел глаза на затылке:

– Не ходи за мной, лёд проломишь, жирдяй! – и полз всё дальше от берега, толкая вперёд глупую свою палку. Я смотрел во все глаза, куда он там, вглядывался в эту прорубь или полынью и вроде бы всё-таки разглядел там какое-то шевеление. Наверное, это мне теперь так кажется. Когда я вижу это в кошмарах, я без труда различаю тёмно-коричневые бока собаки, белые лапы и даже глаза. В моих снах она барахтается, поднимая столбы брызг, поскуливает и пытается выбраться, расширяя полынью, ломая тонкий весенний лёд.

Но тогда я её очень плохо видел, я точно помню. Может быть, угадал какое-то шевеление… Только Лёха видел, и я решил, что это я слепота куриная, не вижу ничего, а у Лёхи нормальное зрение, ему виднее…

Он полз и полз, толкая ствол перед собой, и выкрикивал дурацкое «Держись, Титаник, я иду!». На льду за ним оставалась широкая колея из примятого мокрого снега.

А потом лёд ушёл из-под него.

Как будто проклятые льдины специально ждали его, чтобы сломаться. За несколько метров до той дальней полыньи ухнула льдом, разверзлась новая. Лёха ушёл по пояс, забарахтался, подтаскивая дерево, завопил: «Очкарик!»

Я не помню, как оказался брюхом на льду. Снег лип к ладоням, но это было хорошо: удобно ползти, я вообразил себя гекконом на стене, отгоняя плохие мысли. Снег залеплял очки, я думал притормозить протереть и всё боялся, что не успею, что опоздаю. А потом я схватил рукой ледышку в воде – и обжёгся. Отдёрнул руку, сорвал очки, заляпанные снегом, и в глаза ударила чернота.

Неумолимая чёрная вода шевелилась впереди длинной полосой, и деревце, чёртово деревце болталось в полынье, щетинясь тонкими ветками. Чуть дальше, в той дальней полынье, уже видимая мне собака скользнула коготками по льду, выбралась, отряхнулась и удрала на тот берег. Сама! Она выбралась сама! Хотелось орать, но я боялся провалиться.

…Так и лежал там, потому что силы как будто выкачали. Мне казалось, что я вмёрз в эту льдину и останусь тут, с Лёхой, до самого лета, пока мы вместе не растаем, не убежим с течением, не впадём в море, где тепло и никакого льда. Кажется, я всё-таки пытался орать, просто выходило не очень. Казалось, что не Лёхи, а меня больше нет, так вот быстро: раз – и всё. Моргнул, очки залепило снегом, а как снял – и не стало тебя, только полоска чёрной воды, проклятое деревце и собака.

Вытаскивал меня Петров: на почту шёл и увидел, что там, на реке, кто-то валяется. Рваный край штанов успел примёрзнуть, и я отрывался от льдины с треском.

* * *

– Заче-ем? За «Дошираком»! – огрызнулся Юрич. – Не допущу, чтобы мне блохастые клиентов распугивали. Если она опять начнёт выть…

– Юрич, ты это… – вот и до Генки дошло. – Может, в воздух пальнёшь, она и сама сбежит.

– Правда! – поддержал Санёк. – Она, конечно, дурная, но…

– Дурная! – передразнил Юрич. – Хлюпики, всё приходится самому!.. – Он шагнул к двери, оттолкнув меня между делом. Если бы было куда, я бы упал. А так плюхнулся на стул за чайным столиком. Юрич вышел, мальчишки за ним, на ходу уговаривая, ругаясь…

У самой двери Генка обернулся на меня… А я ещё не влез в свою штанину.

Захлопнулась дверь, до меня ещё доносились разговоры через картонную перегородку:

– Юрич, не дури! Она живая, не кабан и не конкурент.

– Поговорите мне ещё…

Надо было что-то делать. Руки тряслись, куда-то делась кроссовка, я одевался, наверное, целый час. Думаю, я специально тянул время, потому что трусил. И не знал, что делать. А когда всё-таки оделся и выскочил на задний двор, они были там. Стояли кучкой с ружьём. Я не слышал выстрела, но в тот момент просто не подумал об этом. Лихорадочно осматривал грязный двор – она такого цвета, что не сразу различишь, неужели я опоздал… Не было собаки. Не сообразив ничего, я бросился к Юричу и завопил:

– Где собака?!

Он странно на меня посмотрел: «Чего орёт?», но всё-таки ответил:

– Я-то откуда знаю? Не придёт – её счастье. Глянь на главном входе.

Я рванул на главный вход. Собаку надо было выгнать, пока этот не застрелил. Но собаки не было. На траве ещё блестела роса. За магазином зашумел мотор грузовика. Надо идти разгружать.

* * *

Собака не появлялась долго. Мы успели разгрузиться, расставить товар, открыться, даже кое-как пообедать успели, я точно помню, что собака появилась во второй половине дня. Юрич уже отчаялся её встретить, бросил своё ружьё где-то в подсобке, не будет же он таскать его за собой весь день. Он сидел в дверях служебного входа и наблюдал, как мы с Генкой и Саньком пытаемся разгрести мусор на заднем дворе. Грязюка ещё не высохла, мы выгребали мусор из-под магазина лопатами для снега и кидали в бачок вместе с грязью. Эта штука была тяжелее строительного раствора, с меня семь потов сошло, а мальчишки ничего, даже смеялись.

– Не боишься ещё одного найти?

– Да ладно, не гнездо же у них там!

Юрич ухмылялся, потягивал газировку из мятой банки, покрикивая на нас, когда за спиной у него возникла собака.

Чёрт его знает, почему он не слышал, как она подошла, – наверное, из-за собственных воплей. Хотя я думаю, она специально подкралась. Я бы точно подкрался: сидит такой к тебе спиной, лицом к болоту грязи. Она возникла у него за спиной, держа в зубах какую-то тряпку, и мне показалось, она подмигнула мне. Как люди подкрадываются со спины, приложив палец к губам, типа «Не выдавай, сейчас мы его…». Я тут же уткнулся под ноги, загрёб лопатой побольше и сделал вид, что ничего не вижу. Наверное, глупо, но мне это показалось совершенно обычным делом: ну, хочет животное напугать Юрича своей тряпкой, так и нечего мешать.

Генка и Санёк её не видели, они затеяли бой на грязных лопатах и были заняты друг другом. Дрались, вопили, кто как от кого сейчас получит, и мелкие ошмётки грязи с лопат летели во все стороны. Я выгребал мусор, исподтишка поглядывая на собаку. Она стояла близко-близко, чуть ли не положив голову Юричу на плечо: удивляюсь, как он не слышал её дыхания. А в зубах у неё была… Я чуть не выронил лопату, чуть не выдал собаку раньше времени. В зубах у неё была крыса.

Убитая, с вытаращенными глазами и навечно оскаленной пастью. Тонкий голый хвост свисал Юричу на плечо. Грязный: на белой футболочке Юрича уже ржавели бисеринки крови. Я думал, гончие, да ещё кровавые, не ловят крыс, это удел терьеров, как Микки. Но тогда не успел ни удивиться, ни даже испугаться. Всё произошло за пару секунд.

Юрич рявкнул на этих, чтобы прекратили бой и начали наконец работать, тряхнул головой, боковым зрением углядел крысиную пасть. Взвизгнул, как Катька визжит, подался вперёд, споткнулся о порожек и плюхнулся лицом в грязь.

Мальчишки даже не засмеялись. Замерли со своими лопатами и вытаращились испуганно то ли на тушу Юрича в грязи, то ли на собаку с крысой в зубах. Юрич сел, вытирая пальцами грязь из глаз. Руки у него тряслись, заметно так – наверное, поэтому мальчишки боялись смеяться: он был в бешенстве.

– Воды дай!

Генка с готовностью бросил лопату, пробежался три шага до дверей, чтобы принести воды из подсобки, и замер на пороге. Собака. Чтобы попасть внутрь, её надо было обойти, а она заняла собой весь проём.

– Ну что там?! – Юрич обернулся – и наконец увидел. Собака так и стояла в дверях с крысой в пасти. Дав Юричу несколько секунд полюбоваться, она культурно села, накрыв хвостом передние лапы. И могу поклясться, морда у неё была в этот момент почти человеческая и очень довольная.

– Опа! – Юрич наконец очнулся. – Какие люди – и без охраны!

Генка стоял в шаге от двери, не решаясь войти:

– Воды принесу. Ружьё – фиг.

– Я те дам ружьё! – Юрич для наглядности поднял грязный кулак и потряс у Генкиной физиономии. – Смотри, что она тебе принесла, «ружьё»! Да за такую собаку я сам бы убил!

– Точно, – Серёга радостно закивал. – Смотри, какая жирная! Я в подсобке её на днях видел.

– А если бы в зал выскочила – представляешь, что было бы! – поддакнул Генка.

Я воткнул лопату и выдохнул с облегчением. Собака спаслась. И я до сих пор думаю – нет, я уверен, что собака тогда почувствовала Юрича и угрозу, исходящую от него. Почувствовала и поняла, что нужно делать, чтобы его проняло.

Глава VII

Капканы

Так собака утвердилась у магазина. Похоже, она и правда ловила крыс, потому что от нормальной еды отказывалась. Не хотела ничего брать ни у Юрича, ни у нас, мальчишек, ни у покупателей, которые жалели её наперебой. Сентиментальная тётя Таня утверждала, что собачка голодает от тоски по хозяину, пока однажды вечером Генка не вбежал в зал через дверь для покупателей.

Народу было по-вечернему много. Кто-то в зале разбил бутылку, и мы с тётей Таней лихорадочно выгребали осколки и вытирали лужу, пока Света отдувалась за одной кассой. Генка влетел радостный и вцепился в мой рукав:

– Бежим, очкарик, шоу пропустишь! Тёть Тань, конец вашим иллюзиям! – Он потащил нас к выходу, я только и успел, что отпустить швабру. Тётя Таня, наверное, хотела возразить, но махнула рукой и тоже вышла.

Над крыльцом уже горела дежурная лампочка, хотя было не поздно и не темно, я порадовался: скоро в сад за Катькой, и это всё наконец прекратится.

Генка шипел:

– Бабу Люду видите? Смотрите шоу!

Баба Люда бродила шагах в пяти от магазина, собирая что-то рассыпанное на земле в свою холщовую сумку. Что-то крупное, я не понимал что, пока в траве не блеснула плёнка вакуумной упаковки.

– Она что, рассыпала покупки?

– Да погоди ты! Смотри! – зашикал Генка.

Я смотрел. Баба Люда подняла лоток с мясом – и тут же в шаге от неё взметнулась собака, которую я принимал просто за кусок земли. Она удачно распласталась на пожухлой траве и грязи, я сам испугался, когда она вскочила с оглушительным «Гав!» прямо на бабу Люду. Старушка выронила свёрток, вскрикнула. Собака деловито подхватила мясо и отбежала на несколько шагов. Там улеглась и стала не спеша расправляться с добычей, осторожно, одними резцами снимая упаковочную плёнку… Баба Люда высказывала ей что-то назидательное, но собака не реагировала.

– Видал? – зашипел Генка. – Уже вторая бабка за вечер. Сперва она гавкает в ухо, чтобы уронили сумку, а потом выбирает что нравится. Кто-то же её научил так добывать еду! Скажи, прикол?

Я никакого прикола в этом не видел. Баба Люда не самая вредная из деревенских старух, и так трепать ей нервы…

– Она так всех покупателей распугает, – говорю. – И так уже куча народу ходит в Новые дома, потому что успели привыкнуть после потопа. И мы же с тобой огребём за то, что недосмотрели.

– Душнила! Я его развеселить хотел, а он…

– Ну знаете!.. – тётя Таня посмотрела на нас так, будто это мы всё подстроили, и побежала к бабульке помогать собрать оставшиеся покупки. Что ж, иллюзиям и правда конец. Собака, похоже, вообще не ела того, что ей дают просто так, – ей важно было отобрать. Или украсть.

* * *

Такие налёты собака совершала регулярно: утром и вечером. Покупатели злились, а Юрич таял от этих спектаклей и даже безропотно заменял особо скандальным отобранные продукты. Будучи сам, по слухам, нечистым на руку, он ценил в собаке родственную душу. Он объявил себя хозяином пса, даже придумал кличку – Тайсон. Собаке было плевать, она демонстративно отворачивалась всякий раз, когда Юрич её зовёт, парадоксально привязывая его к себе ещё больше. Думаю, Юрич её за то и полюбил: за эту несобачью независимость и шкодливость.

Полюбил, теперь я точно могу это сказать. Не знал, что он умеет, сам в шоке. Чем больше собака его игнорировала, тем больше Юрич пытался ей угодить. И точно, что из-за неё, из-за её охотничьей породы, он внезапно заделался охотником.

Я не сразу заметил, только радовался поначалу, что Юрич с собакой всё чаще являются в магазин после обеда (ночевала собака у магазина, но волшебным образом исчезала до нашего прихода). Нам было спокойнее без этой парочки, да и дела делались быстрее, когда над душой никто не орал.

…А Юрич приходил всё позже, всё более злой, задумчивый. В грязном комуфляже, как будто ползал по лесу на пузе, и со своей отцовской «Сайгой». Я видел, как он листает в телефоне статьи про охоту. Нет, не подглядывал: просто когда тебе суют под нос телефон с фотографией убитого животного на весь экран и орут «Вот, что я с тобой сделаю!» – трудно не заметить.

Похоже, на охоте ему не везло: если бы Юрич хоть что-то подстрелил, хоть воробышка, он тут же притащил бы это в магазин и выложил на витрину с пирожками, чтобы все любовались. Но приносил он только свою раздражительность и капканы. Правда: однажды отошёл посреди дня забрать посылку с капканами и распаковал при нас.

Большие, больше головы, с жуткими зубцами («Очкарик, пальчик сунь!»). Даже Генка с Саньком отворачивались, а Юрич нарадоваться не мог. Вертел в руках, чуть ли не нюхал, клал на стулья в подсобке, не устанавливая, конечно, но, думаю, ему очень хотелось. Потом поставил в лесу и, наверное, проверял каждое утро, не забыв захватить ружьё и собаку… В общем, я не удивился, когда однажды он совсем не пришёл.

Это было уже в августе, когда со всех сторон в магазин съезжались яблоки, груши, сливы и товары для школы в таких количествах, будто у нас тут университет вегетарианцев, а не маленькая деревня с десятью школьниками. Утро было безумным: мы с Генкой и Саньком метали из грузовика вот это вот всё, не задаваясь вопросом, где Юрич, потому что привыкли, да и было не до того.

…Потом мы всё это раскладывали, потому что тётя Таня со Светкой уже сидели на кассах; потом был обед и опять эта магазинная возня, во время которой тётя Таня успела позвонить Юричу и сказать нам, что он не берёт трубку («Совсем спятил со своей охотой!»). Как будто мы спрашивали! Юрич не самый трудолюбивый из нас, мы, мальчишки, тогда не то что не волновались, а даже не удивились, что его нет.

Глава VIII

ПУСТЫРЬ

Эту горелую заброшку мы с Лёхой любили особенно. Я сам не помню, но дед Артём говорит, что когда-то здесь был круглосуточный детский сад: огромная территория с несколькими корпусами, детскими площадками, кустами-деревьями… Если честно, мне до сих пор с трудом в это верится. Этот выжженный пустырь без единого деревца, даже без травинки, зато со странным сараем, собранным из барахла, да чудом уцелевшей здоровенной печкой – такой, наверное, целый стадион протопить хватит. Ещё есть кострище, чтобы печь картошку и болтать, когда уроки в школе уже закончились, а в сад за Катькой ещё рано. Мы с Лёхой любили здесь бывать. Я гордился, что это место открыл я, хотя поначалу вышло не радостно.

* * *

Лёха в тот день задержался в школе и попросил меня выгулять Микки. Мне было делать особо нечего, я взял собачку и бродил по деревне, расшвыривая осенние листья. Микки гонялся за ними, оглушительно лая, шумно втягивая носом воздух и смешно чихая. На улице ещё никого не было: все на работе или в школе, казалось, я один свободен. Болтался с собакой, ни о чём не думая, сам не заметил, как отошёл почти к самому холму с Новыми домами. Микки увидел птичку на земле и погнался за ней так, что я моргнуть не успел, как потерял его из виду. На осенней улице этот пёс выглядит сам как огромный лист: он сливается с землёй, и если не тявкает и не прыгает на полметра, то и не различишь.

Я стал звать, но он не подбегал. Вот так моргнёшь – и нет собаки. Я пошёл наугад. В той части деревни и домов давно нет, я не опасался, что он забежал в чей-нибудь двор, и шёл почти спокойно: рано или поздно ему надоест играть в догонялки и он прибежит. В голову, конечно, лезло всякое неприятное: «Катька расстроится», – но я не думал об этом всерьёз, откуда-то знал, что ничего с ним не случится, что найдётся собака скоро, возможно, прямо сейчас…

Сам не заметил, как вышел на этот пустырь. Он выглядел как прореха на ткани: пёстрая желтовато-оранжевая земля, усыпанная осенними листьями, и посредине – чёрная дыра. Кусок земли без единого листика, без единого кустика. По краям угадывались остатки давно рухнувшего горелого забора, и, о чудо: мне показалось, что за этим забором мелькнуло рыжее пятно.

– Микки! – я бросился туда и в несколько прыжков настиг этого рыжего обормота. Он сосредоточенно что-то вынюхивал в старых головешках – бывших штакетинах – и не думал от меня прятаться.

– И как ты объяснишь своё дурацкое поведение? – Я подхватил его на руки, он стал изворачиваться и тявкать, всячески показывая, что не донюхал. – Дед Артём нам задаст. Мы уже достаточно погуляли, надо бы домой…

На слове «домой» Микки вывернулся, шмякнулся на лапы и помчался, поджав хвост, дальше по этому пустырю. Рыжее пятно на чёрной-чёрной земле, его было отлично видно. Я побежал за ним. Впереди торчало какое-то нелепое строение, как будто сколоченное из всего подряд: вагонка, щит, оторванный кусок ковра – там, где положено быть двери. Венчала это всё толстенная печная труба, слишком огромная для этой сараюхи. Я бы ни за что не подумал, что здесь кто-то живёт.

Микки между тем поднырнул под ковёр и скрылся в этой замысловатой постройке. Я тогда подумал, что он учуял мышь, и, конечно, полез за ним… Честно говоря, не сразу. Ковёр был такой засаленный, как если бы на него вылили остатки всех школьных обедов сразу, да ещё добавили масла, чтобы наверняка. Он блестел на солнышке так, что хотелось поджечь и посмотреть, как здорово вспыхнет. А вот трогать это руками, да ещё и лезть туда…

Под ногами валялась пустая консервная банка, давно заржавевшая по краям. Я пнул, чтобы отлетела со звоном, и позвал Микки. В глубине постройки что-то зашуршало и стихло – прячется.

– Иди сюда, паршивец!

Конечно, он мне не ответил.

Поборов брезгливость, я откинул край рваного ковра и полез внутрь.

Шаркнул ладонями о земляной пол, наткнулся на какой-то мелкий мусор. Изнутри хибара оказалась достаточно просторной и даже светлой: солнце проникало сквозь щели в стенах и крыше, освещая то тут, то там земляной пол, грязную, когда-то белую, печку и кучу мусора в углу. Куча тихонько пошевелилась. Вот он где прячется!

Микки копошился в старых тряпках, что-то напряжённо вынюхивая, и даже не взглянул, когда я подошёл. Точно, мышь! Я подхватил его на руки, сунул под куртку под протестующее тявканье, застегнул молнию – и увидел старика.

* * *

Из кучи тряпок торчала всклокоченная седая башка. У неё были совершенно стеклянные круглые глаза и безумный взгляд, как у зомби в кино. Из приоткрытого рта торчал одинокий нижний резец, длиннющий, почти до носа. Башка дышала, часто и с присвистом, из-под тряпок высунулась рука с палкой:

– Ты?! – От этого короткого слова захотелось провалиться сквозь землю и бежать, бежать подальше отсюда, от этого… А я стоял как дурак: ноги перестали слушаться, на каждую будто надели чугунный ботинок. – Ты-ы здесь?! Ты достал меня?! Ты нашёл меня! Не трогай меня, Малахольный!

У старика мелко затряслась губа, и глаза чуть сузились, заблестев в полутьме. На грязную щёку капнула слезинка.

– Не трогай! Не трогай… – он странно икнул, и это отрезвило меня. Я развернулся и побежал прочь.

Я бежал до самого Лёхиного дома. Влетел за калитку, чуть не сбив деда Артёма с ног. Произошедшее показалось мне настолько диким, что уже в ту секунду я подумал: «Приснилось!» Только одышка и Микки, трясущийся под курткой, говорили об обратном.

– Ты что, привидение увидел? – Лёха с рюкзаком – наверное, только вернулся из школы.

Я еле дышал после этой пробежки и просто глупо кивнул.

Мне казалось тогда, что бродяги, да ещё и сумасшедшие, – это что-то из городской жизни, где дорогое жильё и нет огорода. Я видел их только в кино и тиктоках, и тот на пустыре казался мне нереальным.

* * *

К чести Лёхи, смеяться он не стал. Когда я смог говорить не задыхаясь и рассказал ему это всё, он предложил тут же вернуться и посмотреть, кто там такой страшный.

Катьку и Микки мы, конечно, не взяли. Зато Лёха взял немного картошки и какой-то колбасы. А когда пришли, страшный чокнутый бомж оказался совсем не страшным и почти не чокнутым.

Он уже сидел у костра посреди пустыря, и я удивился, почему не видел его раньше: если подниматься в Новые дома, этот пустырь и всё происходящее видно за много метров, потому что деревьев нет. Наверное, я просто не обращал внимания, вот и всё.

Увидев меня, старикан странно вздрогнул, но Лёха сказал волшебное слово «Здравствуйте», вывалил в золу свою картошку и завёл рассказ о том, как один мальчик пошёл гулять с собакой, заблудился и напугал до чёртиков одного почтённого старика и сам испугался. Лёха умел располагать людей.

С дедом Витей мы быстро подружились. Мы вместе пекли картошку, болтали о всяком. Дед Витя отличный собеседник, если не затрагивать некоторые темы. И вовсе он не псих – просто человек, которому не повезло, а это накладывает свои отпечатки. Когда-то очень давно один психопат убил его друга. С тех пор дед Витя утверждает, что видит призраков.

– Здесь же садик был, круглосуточный, со всех окрестных деревень сюда свозили, одно время человек пятьдесят было, не меньше. Я сам сюда ходил, почти всех помню: и детей, и воспитателей. Вот они и взлягивают здесь по ночам. Вот здесь был наш корпус, я у этой печки грелся, когда был меньше, чем вы сейчас. А там, – он показывал на совершенно пустое место, – игровая площадка, там-то они и есть.

– Дети?

– Взрослые. Немного, правда, всего человек семь…

– А где же остальные? Вы говорили про пятьдесят.

Дед Витя вздыхал и смотрел на меня как на дурачка:

– Остальные живы. Призраки – это те, кто умер. Понимать надо. Потому и взрослые, что взрослыми умерли.

– А чего сюда-то пришли?

– Так… – Он загадочно вертел пальцами. – Здесь безопасно им. Здесь он бы их не достал, да только вырос, и вот…

– Кто не достал-то?

– Малахольный.

Этого Малахольного дед Витя боялся больше всего. Наверное, кличка какого-то маньяка или плод деда-Витиной фантазии, мы не гуглили, ни я, ни Лёха. Было почему-то неудобно гуглить чужие странности. А Лёха ему верил, хоть мне и не признавался, но верил, это было заметно. Сам просил рассказывать про призраков и слушал с серьёзным лицом. Взрослый парень! Но я помалкивал. Лёхин дед, родной, не дед Артём, пропал в лесу, когда Лёхи ещё и не было. Наверное, он слушал рассказы деда Вити о призраках и представлял, как мог бы развлекать его родной дед, если бы был жив.

Иногда дед Витя называл Малахольным меня, не знаю почему. В такие минуты он менялся и действительно походил на сумасшедшего. Глаза словно меняли цвет, губы тряслись, торчащий зуб тыкался в губу при бормотании этого «Малахольный», и руки тоже тряслись. Это длилось не дольше нескольких секунд, а потом его как будто выключали, и дед Витя становился сам собой. Только жаловался потом на боль в колене и нехорошо посматривал на меня.

Наверное, это некрасиво, но дед Витя забавлял нас, как забавляют мальчишек заспиртованные уродцы в кабинете биологии. Мы чувствовали, что прикасаемся к чему-то запретному, жутковатому, но интересному до дрожи: даже если разок испугаешься, всё равно вернёшься посмотреть ещё, потому что оторваться действительно трудно.

Глава IX

ДЕД ВИТЯ

Под вечер, когда стало ясно, что сегодня Юрич уже не явится, тётя Таня без всяких просьб отпустила нас по домам. Я набрал Катьке всякой красивой канцелярщины, и у самого прибавилось настроения: блокнотики с «Мортал Комбат», пенал с «Пикачу» странно радовали меня, как первоклашку. Хотя себе я даже тетрадки не взял – до того не хотелось в школу. Зато набрал картошки и какой-то колбасы и только на улице сообразил, зачем я это сделал. Всё вышло автоматически, само собой, и, должно быть, это было верное решение.

С тех пор как не стало Лёхи, я совсем не ходил на пустырь. Боялся, что дед Витя спросит «Где второй?», а я не отвечу. Это очень трудно: делать одному то, что всегда делали вместе. Одно время я даже ненавидел этого деда Витю: Лёхи нет, а он небось на месте, сидит себе у костерка, печёт картошечку, призраков видит по ночам. Глупо, конечно, но уже прошло. Тогда, сбегая из магазина раньше времени с пакетом картошки, я знал, что уже готов.

На улице было тихо, все на работе, а пенсионерки уже сбегали по всем делам и засели дома у телевизоров. Солнце жарило и отражалось от крыш вымытых потопом домов. Юрича нет, за Катькой в сад ещё не скоро. Я даже насвистывал потихоньку и гадал, не смыло ли лачугу деда Вити. Не должно, она на возвышенности, разве только ливень повредил убогую крышу.

* * *

Пустырь был всё тем же чёрным пустырём с торчащим прыщом-хижиной, как будто вода обошла его. О потопе напоминала только чистота: дед Витя не особо любил порядок, и раньше вокруг дома громоздились мешки, пакеты, пакетики с разного рода мусором. Стеклянные бутылки и жестяные банки он иногда ездил сдавать в город, бумагу сжигал, а всё остальное копилось вокруг дома. Но в этот раз у ковра-двери торчал лишь маленький пластиковый пакетик, остальное подмёл потоп.

Я подошёл к хижине и позвал:

– Дед Вить! Спишь? – Тишина. Не люблю бывать у него в гостях, в смысле в постройке, там грязно и как-то жутковато. Все эти тряпки, непонятный хлам, служащий посудой и мебелью… – Дед Вить!

В глубине постройки завозились, на земляной пол глухо шмякнулось что-то стеклянное, хрустнула пластиковая бутылка.

– Кто там? – голос был сонный, кажется, я его разбудил.

– А вот не скажу, гадайте сами. – Как будто к нему заходит кто-то, кроме нас. Заходил.

Ковёр откинулся, обдав меня кислым воздухом, в дверном проёме показался заспанный дед. Наверное, мне не следовало так шутить. Не проснувшийся толком старик стал хватать ртом воздух, что-то неслышно шипеть и нашаривать рукой что-то невидимое в доме, должно быть, палку или камень. Не разбирая слов, состоящих почти из одного воздуха, я мог сказать, что дед шипит это своё «Малахольный».

– Ну прекрати, дед Вить. Я это, Ромка, ну сколько можно?!

Дед уже нашарил палку, решительно выставил вперёд руку с этой палкой. Я отступил. Обычно он не дерётся, даже в моменты таких затемнений, когда зовёт меня Малахольным. Но я его не видел с весны, мало ли что… Дед сверкнул глазами, и лицо тут же прояснилось: на меня смотрел уже вполне привычный дед Витя, весёлый и чудной, как всегда.

– Здорово, Ромыч! А я тут вздремнул маленько, – он откинул ковёр и наконец-то выбрался из хижины. Новые джинсы, где-то подстригся, но давно: волосы уже отрастали, обрамляя плешь весёлым белым пушком. Он по-хозяйски цапнул у меня пакет с картошкой и пошёл к кострищу.

Лавочки на кострище мы сколачивали втроём: с Лёхой и дедом Витей. Раньше тут были просто гнилые брёвна, а теперь красота. Лёха сам рисовал эскизы, заставил меня обрабатывать доску для спинки, а потом дед Витя на моей прекрасной доске вырезал придурковатую птицу: нечто среднее между павлином и петухом. У птицы были скошены глаза и перья на голове дыбом (или это гребешок?). Мы с Лёхой постеснялись смеяться вслух, но тогда я улыбнулся. И подумал: почему дед Витя не спрашивает про Лёху? Не проснулся ещё?

Дрова лежали в кострище, как будто ждали нас. Дед Витя рвал в руках отрывной календарь за неведомо какой год и разжигал костёр.

– Какие новости? Давно тебя что-то не было, занят небось?

Меня царапнуло, что он говорит «тебя», а не «вас». Хотя, наверное, откуда-то уже знает про Лёху и не хочет мне напоминать.

– Потоп… – глупо сказал я, как будто он мог не заметить. Но дед Витя радостно подхватил:

– Это да! Я все дни под зонтиком сидел: и ел, и спал. Что есть крыша, что нет – всё лилось за шиворот.

Костёр занялся, но уютнее не стало. Дед Витя достал перочинный нож, отрезал кругляш колбасы от батона, насадил на прутик и стал поджаривать. Мы часто так делали втроём, и теперь не хватало Лёхи. А этот, стриженый, как будто прочёл мои мысли и выдал:

– От Лёхи тебе привет.

Я чуть не клюнул носом костёр. Знаю же, привык уже, что у деда бывают эти затемнения, мы ведь за этим сюда и бегали – нервы пощекотать, страшилки послушать. Но тогда… На секунду даже мелькнула надежда, что Лёха чудесным образом выжил, нашёлся, просто в бегах и не спешит показываться. Он всегда хотел путешествовать…

– Он давно сюда приходит, с весны. Ко мне на костёр, колбаску жарить. – Дед Витя попробовал двумя пальцами горячий кругляш и, обжигаясь, стал снимать с прутика. У него было такое обыденное лицо, такое спокойное, как у человека, который сам верит в то, что несёт.

– Ты что такое говоришь?!

– Я даже не сразу понял тогда. Ну, пришёл и пришёл, как обычно. Спросил его: «Чего так поздно и где второй?» – а он молчит. Думаю, может, не в настроении. А они всегда молчат, Ромка. Ну, если сами не захотят о чём-то предупредить. Так по молчанию я и понял, что он теперь как эти, – он кивнул куда-то в сторону на ему одному видимые качели и отправил колбасу в рот.

Смотреть на это было мерзко, а слушать… Я правда думал, что готов сообщить деду Вите о Лёхиной смерти и болтать с ним о странном, как обычно. Да только сумасшедший старик всё переиграл.

– Что ты болтаешь?!

Старик удивлённо вскинул брови, прожевал и спросил уж совсем жуткое:

– Это же весной случилось, да? Он утонул? Мне показалось, у него волосы мокрые. Это Малахольный сделал. Это он…

Я вскочил, задев полешко в костре и подняв сноп искр. Этого не могло быть, что он там болтает! Это чушь, бред сумасшедшего. Да ещё Малахольного приплёл. Нет тут призраков, не бывает их! Когда Лёха был жив, мы сюда прибегали однажды, посмотреть: вдруг старик прав?

* * *

Идея была, конечно, Лёхина. По непонятной мне причине он верил старику, хотя, может, дело было не в этом, а просто ему показалось забавным поболтаться ночью по деревне в поисках приключений. Мы договорились смыться из домов в ночь на субботу, только забыли условиться о месте и, наверное, полчаса бегали по пустынным улицам с телефонами, разыскивая друг друга.

– Только ты деду не говори, что мы ничего не видели. Не расстраивай, пусть живёт в своём мире. А если всё-таки увидим…

– …ты будешь так орать, что вся деревня узнает!.. Сам туда иди!

– Не понял?

– Я читаю твои мысли: ты хотел меня послать!

Я расхохотался тогда, наверное, на всю уснувшую деревню. Фонари горели, освещая опавшие осенние листья, поблёскивали парники в огородах, собаки голосили во дворах. Если Лёха хотел пощекотать нервы, то это был явно провальный план. Ближе к Новым домам стало темнее, мы даже включили подсветки на телефонах, ведь на пустыре деда Вити никаких фонариков нет. Горелый забор чернел в лунном свете.

– Погаси телефон. Не хочу, чтобы он нас видел. Обидится ещё, скажет «Не доверяете».

Я погасил. Несколько минут в глазах было ещё темно, а потом привык. Лунного света хватало, чтобы разглядеть весь пустырь: и остатки забора, и кострище, и хижину деда Вити.

Сам дед Витя сидел уже у погасшего кострища угрюмым силуэтом. Вроде спиной к нам… Едва мы перешагнули бывший забор, Лёха нажал мне на загривок, я без разговоров пригнулся, а потом и вовсе растянулся пузом на земле. Лёха сделал то же самое. Мы залегли и смотрели на пустырь во все глаза.

…И ничего там не было! Дед, кострище, луна, хижина. Это было ясно с самого начала, но я тогда странно разочаровался. Готов был вскочить, махнуть рукой, сказать «Ерунда всё это» – и бежать домой за компьютер, сна ни в одном глазу. Но мы договорились не расстраивать деда Витю. Он торчал огромным чёрным грибом, кряхтел и вздыхал, думая о чём-то своём, близко, ужасно близко, шагах, наверное, в пяти от нас. Я даже дышать громко боялся, не то что шепнуть Лёхе какую-нибудь гадость. Наверное, я тогда всё-таки задремал, потому что не видел, как появились собаки.

Их словно телепортировали, сбросили с небес на землю, включили изображение на сером экране: секунду назад не было – и опа! Две. Здоровенные, тёмно-бурые, одна с белым галстуком, так и сверкающем в темноте, они двигались бесшумно из глубины пустыря, пригнув головы, прижав уши – подкрадывались к деду Вите. Я не видел выражения их морд, только силуэты и позы, но по тому и другому было заметно: они подкрадываются не с добром. А дед сидел неподвижно. Похоже, задремал… Я чуть не вскрикнул тогда, но дед Витя вовремя проснулся. Он взвыл, как от боли, крикнул почему-то «Сгинь!» – и, кажется, перекрестился. Вскочил, запустил в собак чем-то из костра и бросился к дому.

Собаки были быстрее. В несколько прыжков они настигли деда Витю и вцепились в сапоги. Дед свалился лицом в землю в шаге от дома. Да разве мог его защитить этот дом с дверью из ковра?!

Лёха двинул мне по затылку, и я наконец очнулся. Вскочил, побежал за ним туда, на пустырь, глядя под ноги, в надежде подобрать камешек или палку, ничего не видел в этой темноте. Споткнулся о скамейку у костра, цапнул какое-то полешко. Горелое, оно рассыпалось в руках – жалкое оружие жалкого школьника, не способного даже отбить старика от собак.

Они рвали молча. Дед Витя вопил, и я не разбирал слов, только краем слуха чётко различал слово «Малахольный». Лёха успел. Он с размаху пнул одну из собак, она отскочила. Тут я своим полешком огрел другую и получил в челюсть от деда Вити, который вскочил так резво, что ненароком долбанул меня головой.

– Жив? – это он меня спрашивает. Я стоял и не знал, что говорить, что делать и что с ним самим. Включил подсветку на телефоне и стал бесцеремонно светить на деда: сильно порвали?

Его засаленные джинсы были не более рваными, чем обычно, и крови нигде не было. Лёха что-то говорил про «напугал ты нас, дед» и «откуда эти твари вообще взялись»; дед что-то ему отвечал, а я глупо думал, как оправдываться, что мы тут делаем в это время…

Дед тогда не спросил. И вроде не пострадал. Собаки исчезли так же, как появились, будто картинку выключили. Всего лишь дикие злые собаки, и никаких призраков. Мы с Лёхой шли обратно и смеялись на всю деревню, что кто ищет приключений, тот обязательно находит.

* * *

– Что ты болтаешь, дед?! Лёха умер, он утонул, ещё весной. Какой Малахольный, какие приветы… – хотелось сказать «Сам ты с приветом!» – и я уже был готов. Дед меня рассердил. Нельзя так цинично, даже если мальчишки приходят к тебе за страшными историями: есть вещи, с которыми шутить нельзя!

Старик непонимающе хлопал глазами. Я знаю, что он живёт в своём мире, но так-то…

– Да не волнуйся ты так! – Он раскрыл нож и стал вытирать его о штанину с таким остервенением, как будто хочет отполировать до блеска. – Место здесь хорошее, здесь ему безопасно. Здесь им всем безопасно, – он повёл рукой по невидимому детскому саду.

– Ну что ты болтаешь?! – я хотел орать, но голос получился сдавленный.

– Я тебе отвечаю. Я сам сделал это место безопасным – для себя, для них. Видишь? – он кивнул в сторону голого пустыря. – Ни травиночки, ни деревца. Я всё сжёг, когда понял, что они шпионят. Только ты не говори никому, дело давнее, но всё же. Всё вот это вот я сжёг, чтобы он меня не нашёл. Я даже мышей ловлю и жгу палки от комаров, чтобы ни одна тварь не показалась, чтобы нас не выдала…

Он болтал какую-то несуразицу. Слушать это было не так интересно, как раньше с Лёхой, да просто невыносимо. Я, конечно, спросил «Кто?» – автоматически, из вежливости, само спросилось, как бывает в скучных и неприятных разговорах.

– Как кто? Малахольный же! Я тебе только про него и талдычу, ты слышишь вообще? Они на него работают: деревья, трава, звери, птицы. Они всё ему расскажут, где я, если я их подпущу…

Кажется, у старика опять затмение. Где-то я слышал про парня, который разговаривал с деревьями, но тогда мне не хотелось об этом думать. И вообще там находиться не хотелось.

– Знаешь, мне ещё Катьку из сада забирать…

– Беги, конечно. – Он опять стал нормальным, с человеческими не безумными глазами, даже нож свой полировать перестал. – Ты это… не бросай её, слышишь?

Я кивнул и правда пошёл за Катькой. Она будет рада, если её пораньше заберут.

Глава X

ДОМ

Старик стоял в тёмном коридорчике, отделяющем торговый зал от подсобки и служебного входа. Дверь в зал была заперта снаружи, дверь на улицу – перекрыта подъехавшим грузовиком. В его тёмном нутре громоздились какие-то свёртки. Не коробки, не полиэтиленовые упаковки с пластиковыми бутылками – свёртки. Огромные, наверное, в человеческий рост, небрежно замотанные где грязными простынями, где – чёрными мусорными пакетами, а где и вовсе травой, сеном и, непонятно как, – старой пожелтевшей хвоей. Они валялись кое-как, эти свёртки, без стеллажей, на полу, один на другом. Мне надо было их разгрузить, вытащить в зал…

– Не вздумай, – старик неслышно подошёл со спины и тронул меня за плечо.

Я обернулся. Короткие седые волосы, на лбу запёкшаяся болячка с грязной коркой по краям, морщины. Такие глубокие, что глаза не сразу разглядишь, да ещё во мраке в коридорчике. Я не видел толком его глаз и не мог понять, что с ними не так, но что-то не так там было, я это знал.

– Не вздумай мне мешать! – Старик шептал это прямо мне в ухо. От него пахло лесом, и хвоей, и чем-то ещё, жутким, противным, как в испорченном холодильнике.

– Я разве мешаю? – Я шагнул в нутро грузовика, взялся за свёрток. Он был тяжеленный, одному не утащить – и где, интересно, ходят Санёк с Генкой?!

– Их тут нет, – старик кивнул на свёртки. Я опять потянул тот, за который держался. Жёлтые хвоинки рассыпались в моих руках, пальцы скользнули по какой-то дерюге, и я увидел сапог. Два сапога. Ноги!

– …Тут другие, которые мне мешали, – шептал старик. – Не вздумай!

Рядом, дальше и впереди – повсюду валялись эти жуткие свёртки. Все они были человеческими телами, замотанными кто во что. Старик странно изогнулся – так, что я видел и его лицо, и ноги, которые ещё держал, и это нутро грузовика:

– Здесь… – его болячка едва не касалась моего лица… И никакая это не болячка! То, что я за неё принимал, оказалось запёкшейся кровью в круглом отверстии, как от пули… От пули: мне показалось, что в глубине раны блеснул металл. Его что, убили?! Застрелили, да?!

– Мне это не помешает. – Старик осклабился редкими зубами, и в нос мне опять ударил запах хвои и сломанного холодильника. Его губы не шевелились, когда он говорил. – А ты поможешь. Подранка мне приведи…

– Какого подранка?.. Кого?.. Куда?..

– Подранка. Ты сам поймёшь. Сам захочешь. Подранка. Приведи мне подранка, – он гипнотизировал невидимыми глазами, а я так и стоял – согнувшись, держа эти ноги в сапогах, торчащие из огромного свёртка. Невольно проследил взглядом до того места, где должна быть голова у этих ног, и что-то блеснуло в полутьме.

Я шагнул туда, в глубь грузовика, отчего-то боясь протянуть руку. Цепь какая-то, новенькая, ещё не ржавая, и две металлические дуги, сжимающие, как пасть, этот свёрток… Капкан! Новенький. Блестящий, он сжимал… Не самый конец свёртка, не где голова, а чуть пониже, там, где должна быть шея или уже грудь… Да ну, это свёрток, просто свёрток из старых листьев!..

Я распахнул глаза и таращился на потолок, боясь увидеть там эти свёртки, этого старика, этот капкан. Сердце выстукивало в ушах, я даже не сразу сообразил, что проснулся. Какое счастье – иногда проснуться!

* * *

Отец то ли ещё спал, то ли уже ушёл. На кухне я включил чайник, и он зашумел – оглушительно в этой утренней тишине. Есть совсем не хотелось, даже кофе. Я сидел слушал шумящий чайник и потихоньку возвращался к реальности: что за сны пошли! Это всё из-за деда Вити, нельзя было туда идти, нельзя ковырять незажившие раны, а я попёрся, и вот… Чайник щёлкнул, я налил кипятка в пустую кружку и смотрел на дно, ничего не насыпая. Ну его, пойду в магазин.

Магазин был закрыт. На заднем дворе сидели Санёк с Генкой, болтали о чём-то своём. Я им кивнул, дёрнул заднюю дверь: заперто.

– А тёть-Тани ещё нет! – радостно сообщил Санёк. – Позвонить, может?

С этим увлечением Юрича охотой мы привыкли, что он не приходит вовремя. Только вот запасные ключи от магазина были у одной тёти Тани.

Я не успел ответить, как зазвонил телефон: тётя Таня. Легка на помине.

– Рома, ты где?

– У магазина…

– Иди домой. И остальным скажи, – голос был странный. – Юрича нашли в лесу. Я спасателям позвонила, его искали-искали ночью, вот нашли. Он больше не придёт. Иди домой, Рома.

Я тогда глупо спросил:

– Что случилось?

А тётя Таня ответила ещё глупее:

– В капкан попал.

(«Подранка мне приведи…»)

– Он в больнице? В больнице, да?

– Да. В морге. Я пока не знаю, кто будет заниматься похоронами, у него никого нет. Ты иди домой. Остальным скажи.

До меня всё ещё не дошло. Наверное, от плохих новостей тупеешь.

– В капкан? Разве от этого умирают?

– Неудачно попал. Не понимаю как… Упал, может… Не знаю! Иди домой! И остальным скажи.

Я сунул онемевший телефон в карман и стал соображать, как теперь всё это объяснить Генке и Саньку. Я сам тогда ещё ничего не понял.

* * *

Не буду врать, что смерть Юрича меня жутко расстроила, но всё равно было страшновато и неуютно. Я уже успел привыкнуть, что у меня есть работа, и в тот день ошалел от нахлынувшей свободы. Нехорошо так говорить, но – кому смерть, а кому вольная. Хотя Юрич мне даже что-то платил. Значит, точно врал насчёт Лёхиного долга.

Я пошёл побродить и сделал хороший круг до реки и обратно, через магазин к Новым домам. В голове роилось всякое: мой сегодняшний сон, старик из сна, смерть Юрича и что в конце концов стало с собакой: как ни крути, а её жаль.

Уже заходя на второй круг по деревне, я наткнулся на бабу Галю. Давненько её не было видно: после потопа она не спустилась в деревню со всеми, а задержалась в больнице, что-то там у неё нашли и оставили подлечить. Она шла со своей ручной тележкой, явно в магазин, и я заранее внутренне съёжился: как я ей скажу? Всё-таки неуютно это: сообщать такие новости. Вряд ли во всей деревне найдётся хоть кто-нибудь, кто будет скучать по Юричу, а всё равно.

– Гуляешь? Проводи-ка меня до магазина. В Новые дома теперь таскаться – как я буду… – она сунула мне свою тележку. Она что, знает?! – Мне Татьяна позвонила, – ответила на незаданный вопрос баба Галя. – Вот как теперь без магазина, а? Юрич хоть и гнилой был, а без него… Догнала его папашина судьба. Его отец тоже не сам умер. Знаешь небось эту историю.

Я молча шёл за ней с пустой тележкой и не хотел ни о чём переспрашивать, да это было и не надо.

– Разное болтают. Только я вот как скажу: его папаша жил как бандит и умер как бандит. Нечего на Лёку наговаривать.

– На кого?

– Был такой… Мы дружили. Людей он не любил, это правда, – ну так и они сами к нему… Не понимали его и за это недолюбливали. Считали особенным. Ну как это сейчас говорят: «Особые дети», только ложь это всё. Он знал побольше многих и говорил хорошо, пока до ручки не довели.

– В смысле «говорил хорошо»?

– Не мычал. Потом-то, конечно… Скажи человеку, что он свинья, – он и захрюкает. Издевались над ним все, вот он и озверел.

Я помалкивал. Из всей этой тирады я понял только то, что ничего толком не понял.

– Этот Юрка… Юрича отец. Он же больше всех над ним издевался: то побьёт, то ещё какую гадость подстроит. И ещё у него друзья были… Не помню. В общем, они всей бандой над Лёкой измывались ещё со школы. А потом он вырос и…

– Что?

– Да ерунду болтают, говорю же, не верю я. Да и в деревне Лёка уже не жил.

– Как можно обвинять того, кто в деревне уже не живёт?

– Дураки, говорю же. Просто не любили его в деревне. Удобно обвинять того, кого не любишь. Не удивлюсь, если сейчас его припомнят. Не посмотрят, что Лёки больше нет. Убили его, ещё до потопа. У нас же тело нашли, водой принесло – видел небось в «Новостях»?

Видел. Только не в «Новостях». Я вспомнил ту кроссовку под магазином. Значит, её хозяин…

– …Никто его не любил, все издевались, Малахольным дразнили, потом боялись…

– Малахольным?! – Я сразу вспомнил про деда Витю. Точно! Надо ему сказать, что его ночной кошмар убит. Ведь из-за этого же Малахольного дед сбежал из собственного дома на пустырь. Говорит, он к нему в дом по ночам приходил, а на пустырь не суётся, потому что там выжжено всё. Может, если я ему расскажу, он прекратит ловить призраков по ночам и спустится в свой заброшенный дом?

* * *

Он стоит ещё, целёхонький. Зимой мы с Лёхой бегали его протапливать, чтобы не сгнил, Катька пару раз там прибирала – да что там прибирать, только пыль вытереть! Нормальный дом. Соседи тоже за ним посматривают, следят, чтобы не растащили…

Мне тогда жутко понравилась эта мысль: я представил, как дед Витя спускается на свою улицу, здоровается с офигевшими соседями, которые уже и забыли небось, как он выглядит, топит баню, может быть, даже бреется, и я вижу человеческое лицо, нормальное, без желтоватой щетины и вечного ужаса в глазах.

…И у меня больше не будет того пустыря со странным жителем, который мы делили с Лёхой. Это невыносимо – быть одному там, где любили бывать вдвоём. Пусть его не будет, мне станет легче. Да, я делал это для себя, а не для чокнутого деда.

* * *

– А вы уверены, что это он? Ну, столько лет прошло…

– Не говори! Больно это. Если б не Петровы – не поверила бы. Они ж мне «Новости» записывали, пока в больнице была.

– Записывали?

– Старый кассетный видеомагнитофон полезная вещь, Рома. В больнице-то небось не всегда успеваешь «Новости» посмотреть: то процедуры, то ещё что. Петровы мне и записывали. Я как увидела…

Наверное, я сошёл с ума в тот момент, но я тут же стал напрашиваться к бабе Гале посмотреть ту самую кассету. Пересниму потихоньку на телефон, покажу деду Вите. Старики верят телевизору, это я давно понял. Качество будет, конечно, аховое, но оцифровывать это мне просто лень. Я сделал вид, что заинтересовался этим самым Лёкой, и дальше всё вышло легко.

* * *

Через час мы уже пили чай у бабы Гали в уютной старушечьей кухне. На холодильнике громоздился её телевизор, притащенный Петровым-отцом, пока она была в больнице, под теликом, жутко треща, работал кассетный видеомагнитофон, а с экрана на меня смотрел Малахольный.

«На днях было опознано тело с пулевым отверстием в голове, обнаруженное ранее на территории деревни местными жителями. Им оказался криминальный авторитет Леонид Луцев по кличке Малахольный… – Дикторша вещала, а этот Лёка смотрел со старой, кажется, ещё полароидной, фотографии. Кто-то сделал его портрет на фоне обоев в дурацкий цветочек, у нас при прабабке были такие, потом отец заклеил. Лёка – лысеющий мужик с безумным взглядом, чем-то похожий на того, кого я видел во сне. Моложе, да, но дело не только в этом. Этот на экране был почти не страшный, только взгляд безумный, но его можно списать на качество снимка. А так – ничего особенного: увидишь на улице – не обратишь внимания. А баба Галя смотрела на него с обожанием:

– Врут они всё. Никакой он не криминальный авторитет, лишь бы наговорить на человека. Он был хорошим мальчиком, не то что эти. Видел бы ты, какие он мне письма писал…

– Вы переписывались? Я думал, вы рядом жили…

Баба Галя отчего-то рассмеялась:

– Молодой ты ещё. И переписывались, и рядом жили. В то время же как: если мальчик с девочкой дружит, да ещё и в деревне, на улицу не выйдешь – задразнят. Его и так гнобили, а если ещё и я… Вот я и придумала письма друг другу писать. Специально в город ездила с отцом, чтобы отправить оттуда, чтобы никто ничего, ни о чём…

Было жутко неудобно сидеть там и слушать чужие сердечные тайны шестидесятилетней давности, да ещё и снимать телевизор на телефон. Телефон я поставил вертикально, оперев на солонку и перечницу в форме такс, они будто специально здесь для этого были поставлены. Я думал, провалюсь сквозь протёртый пол, слушая про переписку с этим Лёкой, старался пропускать мимо ушей и мечтал про себя, как покажу видео деду Вите, как он успокоится наконец… Я еле высидел чаепитие.

* * *

До деда Вити я добрался уже почти ночью. Сто раз проиграв Катьке в «Мортал комбат», по сто первому разу пересказав все смешные школьные истории, которые случались со мной и о которых я читал, убедившись, что Катька наконец уснула, и повздорив, уже не помню о чём, с дедом Артёмом, я побежал на пустырь.

Конечно, не успел прихватить ничего съестного, но у меня было кое-что получше. Дед Витя сидел у костра. Его фигуру, подсвеченную пламенем, было видно издалека, я даже притормозил, рассматривая этот памятник одиночеству. Я помахал ему телефоном с включённым фонариком, но старик не увидел. Сидел себе, ворошил палочкой костёр, поднимая в воздух мелкие искры. Когда я подбежал, он даже головы не поднял, занятый какими-то своими мыслями:

– Я думал, ты уже не придёшь.

– Это ещё почему? – Я плюхнулся на лавочку напротив старика и погасил фонарик на телефоне.

– Страшно тебе со мной. Опасно. Малахольный…

– Нет больше твоего Малахольного, дед Вить! Убили давно, ещё до потопа!

На секунду во взгляде старика мелькнула надежда не надежда, скорее удивление, но тут же погасло, и он затряс головой, будто прогоняя остатки:

– Ты его не знаешь, он хитрый. Ты думаешь, он здесь – а он уже там, думаешь, его рядом нет – а он перед тобой. С ножом или с чем покрепче. Ко мне раза три приходил.

– Сюда?

– Нет, ещё ко мне домой. Я уже тогда один жил, а его так и вовсе в деревне не было, якобы съехал куда-то. Поговаривали, что он в городе на рынке работает, тогда все в коммерцию ударились. Только брехня. Как он торговать-то мог с его мычанием? Одно слово – Малахольный. Рядом он был, всегда рядом. В лесу, может, или у реки. Он и пацаном оттуда не выходил, очень любил природу. Зверь как есть! Подслушивал всё, что мы тут в деревне делаем, подсматривал, поджидал… Я уж боялся и в лес ходить, и к реке.

…И вот однажды просыпаюсь я среди ночи, а от чего – сам не пойму. Такое бывает, у людей тоже чуйка есть на всякие опасности. Лежу, а у самого сердце выпрыгивает, непонятно от чего, я даже снов не видел. Вдруг слышу: подходит кто-то к дому. Зима, сугробы скрипят так, что не захочешь – расслышишь, особенно ночью. Тихо же вокруг, а тут снег под чьими-то ногами. Я встал потихонечку: дай, думаю, проверю, запер ли дверь. Да и кто там, гляну. А самому жутко, как в могиле, трясёт аж. Иду. И слышу, входная дверь стукнула. Моя! Не запер, значит. Нашариваю брёвнышко у печки, выхожу в коридор – стоит. В обносках весь, небритый, взгляд безумный, с ножом. «Я, – говорит, – предупреждал, что ты труп?»

– Но ты же выжил!

– Сам не помню как…

– Ерунда всё, дед Вить! Убит твой Малахольный, давно убит, смотри! – Я сунул ему под нос телефон с видюхой, включил.

Дед Витя смотрел молча, не спрашивая, не перебивая, только сильно наклоняясь, чтобы приблизить глаза к изображению на экране. Я помалкивал, исподтишка наблюдая за ним. Он замер, скрючившись над телефоном, отставив в сторону больную ногу и палку, поза была та ещё, я еле сдерживался, чтобы не рассмеяться в неподходящий момент.

Сюжет был коротенький, дед Витя его быстро посмотрел, а когда он закончился, ещё несколько секунд таращился на замершую на экране картинку. Так же: с открытым ртом, только небритые щёки мелко дрожали. На носу появилась смешная складка, как у собаки в оскале, дед зажмурился, и его мелко затрясло.

– Это с телевизора? – голос был сдавленный, как будто его держали за горло. Я кивнул. Дед шумно вдохнул ртом, его по-прежнему трясло, лицо и даже, кажется, руки… Честно, я не сразу сообразил, что он плачет.

Зрелище было настолько нелепым и неожиданным, что я, наверное, минуту молча таращился, пытаясь осознать, и главное – сказать-то что?

– Дед Вить, ты это… Ты ж его не любил!

Старик кивнул, шумно всхлипнул, смачно высморкался на землю.

– Это не оттого… Надо же… Не надеялся я его пережить. Пережил! – последнее он выкрикнул так, что ему ответило эхо, или мне показалось тогда. А деду Вите было мало, он вскочил, уронив палку, похоже, даже забыв про больную ногу, вскинул к небу руки с растопыренными пятернями и завопил так, что, наверное, у реки слышно было:

– Пережил! Ромка, я его пережил! – Он захохотал, как психи в кино, цапнул палку с земли, поднял выше головы и затряс, будто угрожая ночному небу: – Пережил! Выкуси, Малахольный, я ещё повоюю, я ещё… – он опять засмеялся. Но это был уже хороший смех. Нормальный, человеческий, так смеются, когда радуются.

Тут же поднялся ветер, и я забыл, что не верю в потустороннее. От дед-Витиной хижины, хлипкой на вид, но вообще-то прочной, отвалилась одна стена. Глухо шмякнулась о выжженную землю, подняв невидимую пыль, и старика это раззадорило. Смеясь, он подхромал к своей развалюхе и палкой стал тыкать в остальные стены, будто помогая ветру, будто хочет сломать… Я не знаю, что тогда произошло: страшноватое чудо или просто совпадение – в конце концов, хижина и правда была сколочена из чего попало. Она рухнула как карточный домик, дед Витя едва успел отскочить. Даже от несокрушимой печки отвалилась пара крупных кусков и шумно покатилась вниз по склону. Зрелище было эпичное, старик хохотал им вслед, что-то выкрикивал, и мне не скоро удалось его унять.

В дом он перебрался в ту же ночь. Я лично проводил его, даже затопил в доме печь, наковыряв по двору и сараю чудом не сгнивших мелких дровишек. Электричество, правда, давно отключили, но это мы поправим: оплатим счета, подключим…

Я стоял в тёмной кухне, освещённой только открытой створкой печи, наблюдал, как дед Витя стелет себе древний матрас на эту самую печь, ночи уже были прохладные. И в тот момент мне казалось, что всё с ним будет хорошо и ничего плохого больше не случится.

Глава XI

ТОР

Школа Катьку не разочаровала – ну да какие её годы. Всю дорогу домой она мне рассказывала, какая классная у неё учительница, какие новые друзья и как они отжигали на перемене.

– Ну как это можно, не бегать, Ром? Мы и бегали как нормальные люди. Один случайно забежал в кабинет – оказалась учительская. Он такой вылетает оттуда: «А-а-а-а, спасайся кто может!» – Катька изображала это в лицах, вопя на весь школьный автобус, и я немного стеснялся.

Ехали мы поздно (у меня-то было семь уроков, даже первого сентября не пощадили), и с нами в автобусе были в основном старшаки. Кто-то болтал, как Катька, кто-то сидел, уткнувшись в телефон, и все одинаково бросали то на меня, то на Катьку насмешливые взгляды. «Припахали няньку», – читалось в их глазах.

Мишку-выскочку я, конечно, знал. Кроме него, было ещё человек пять, из других деревень, я их только и вижу что в автобусе, за десять лет не удосужился познакомиться. Они тоже не рвутся со мной болтать, ну и ладно.

– И что, за ним кто-нибудь погнался? – спрашиваю. – Ну, из учительской?

– Не знаю, мы все убежали в класс на всякий случай и закрылись на швабру.

– А потом прозвенел звонок, пришла учительница, а вы не смогли открыть.

– Откуда ты знаешь? – Катька удивлённо распахнула глаза. Лицо у неё стало: «Ты что, подглядывал?! Нечестно!»

– У нас тоже такое было. – Мишка ответил за меня. – Ух и орали на нас! А сделать ничего не могли: дверь-то закрыта…

– Ага, мы так испугались… – подхватила Катька.

Попутчики рядом с Мишкой заулыбались своим телефонам, видно было, что они подслушивают.

* * *

Автобус затормозил, и девчонка из попутчиков пошла к выходу: её остановка. Мы сидели напротив задних дверей, и когда они открылись, я чуть не вскрикнул: собака!

В первые секунды я думал, что мне кажется: ну, похожая просто. Она сидела на остановке, без ошейника, даже шерсть не примята, наклонив голову, как будто внимательно слушает или чего-то ждёт. Глубокие складки на морде, длинные уши, одно рваное… Нет, это точно она! Это рваное ухо с дыркой как от пули (Почему «как?» Ведь её хозяин был застрелен!) я ни с чем не спутаю.

– Кать, смотри!

Все повернули головы, должно быть, у меня был очень странный голос. Но Катька меня поняла:

– Она.

Девочка вышла, собака вошла. Похоже, водитель её не заметил, потому что двери тут же закрылись, и автобус тронулся как ни в чём не бывало. Моих попутчиков это развеселило:

– Ты куда, бобик?

– К тебе в гости, кошек строить, – смеются.

Катька тоже обрадовалась:

– Нашлась, Рома, она нашлась! Я так переживала, что она потеряется. А куда она собралась, как ты думаешь?

Я тоже не мог перестать о ней думать всё это время. Говорил себе, что в лесу она не пропадёт, гончая, да ещё и кровавая, но всё равно переживал, как она там. Я слышал, что собаки находят дом за много километров – но где теперь её дом, когда оба хозяина убиты? И что, в конце концов, она делает здесь? Вон как далеко убежала.

– Не знаю, Кать, увидим…

Собака села почти у самой двери, ловко спрятавшись за пластиковой перегородкой, отделяющей дверь от сидений. Водитель её точно не видел, а то бы выгнал давно.

– Так это ж Юрича бладхаунд! – проснулся Мишка. – И куда он теперь?

Катька смотрела на собаку со странной смесью тревоги и обожания – наверное, так выглядит любовь семилетней девочки. Собака сидела с застывшим взглядом, как грязная игрушка, даже как будто не дышала. А Катька… Я не успел ничего сделать, даже выкрикнуть что-то членораздельное, как она спрыгнула с сиденья, подскочила и обняла собаку, прижавшись волосами к жуткой коростине на ухе.

– Э!.. – Я всё-таки ей не доверял, этой собаке. – Катя, нет!..

Собака покосилась на меня и замерла опять грязной игрушкой.

– Она наверняка кусается, – поддержал меня Миха.

Катька стояла отвернувшись от нас, не выпуская эту странную собаку и не двигаясь. Попутчики перешёптывались, обсуждая, укусит, не укусит. Катька с собакой не реагировали: неподвижная статуя «Девочка и пёс», казалось, они молча о чём-то договариваются: морда у псины была очень сосредоточенная. Наверное, я поседел за эту минуту: слишком близко Катькино лицо к этой жуткой пасти.

– Кать, осторожнее. Отпусти её, Кать…

– Серьёзно, – поддакнул Миха. – Я слышал, как одну девочку насмерть загрызли собаки. Лучше не стой так близко…

Катька оторвалась от грязнющей шерсти и этой жуткой коростины и наконец повернулась к нам. У неё было совершенно отрешённое лицо, как если бы её разбудили, только не сонное.

– У него нет имени. Надо придумать имя. Тайсон плохое имя, ему не нравится. Нельзя без имени среди людей…

– Вот только не говори, что хочешь взять его себе! – мы с Михой переглянулись. Именно так она в тот момент говорила. Как будто вопрос уже решён и что там думают какой-то Ромка и ворчливый дед, это не важно.

Некстати засмеялись попутчики:

– Попали родители! Теперь небось за двойки не отругают с таким защитником!

Я зашикал на них: они не знают, а Катьке нельзя о родителях напоминать, она и так помнит слишком много для семилетней девочки.

* * *

Я сам не видел, и хорошо, что не видел, мне было лет тринадцать, а Катька только говорить начала. Но вся деревня стояла на ушах от того случая. Участковый целыми днями бродил по домам, допрашивая всех. Подробности всплывали, обрастали домыслами, и на улице, и в магазинах и, конечно, в школе только об этом и говорили.

Катькину с Лёхой мать убили дикие звери. Она не охотилась, даже не ходила за грибами, оставляя это деду Артёму, не любила это занятие. А в тот день… Дед Артём говорил, они даже поругались по этому поводу. Он накануне ходил в лес, принёс много белых, она даже почистить всё не успела, оставила на завтра. А назавтра как калачом заманивали: «Пойду за грибами, нет, со мной не ходи, одна пойду…» Что на неё нашло, непонятно, как будто звал кто. А леса она вообще не знала, не любила, но в тот день как подменили её. Дед Артём не хотел пускать, но она всё равно ушла.

…Потом рядом с ней нашли здоровенную корзину, полную белых. Она увлеклась и зашла очень далеко в лес, наши туда не ходят: опасно. И нашли-то случайно: наткнулись какие-то туристы из города. И ещё грибной ножичек в крови. Она до последнего отмахивалась несерьёзным грибным ножичком.

Я потом долго не мог перестать об этом думать. Катьке, конечно, сказали, что мать заблудилась в лесу и обязательно найдётся, но Катька росла, а история не забывалась и каким-то образом до неё всё-таки дошла. Иногда я ненавижу свою деревню: она не может сохранить никаких тайн. Все знают всё.

* * *

Я зашикал на попутчиков, Миха повернулся и многозначительно поднёс палец к губам, а Катька будто и не услышала:

– Как же мне его назвать?.. Ром, ты как думаешь?

– Спасибо, что спросила. – Попутчики опять захихикали. Что ж, хоть ушли от опасной темы. К ещё более опасной. – Кать, я думаю, что Микки это не понравится (не говоря про деда Артёма).

– У тебя же есть собачка, – подхватил Миха. – Маленькая, симпатичная, зачем тебе ещё такая… – он покосился на эту кровавую гончую и не сказал, какая именно.

Катька непонимающе уставилась на нас. Звучит странновато, но в тот момент я мог поклясться: она забыла про Микки – забыла не подумать, как-то он отреагирует на новую псину, которой он на один зуб, а вообще. Как будто стёрли из памяти. Словно его не было. «Какой Микки?» – читалось в её взгляде.

– И что? У моей одноклассницы две собаки. А у учительницы вообще три, она сама говорила…

– Катя, мы не можем её взять, ни ты, ни я. Меня убьёт либо отец, либо дед Артём на пару с Микки. Кто тебя будет в школу провожать?

– Глупости. – Катька надулась. – Ничего не убьёт, вот увидишь. Он хороший, только имени почему-то нет… – Она погладила эту зверюгу прямо по рваному уху. У меня внутри всё сжалось: псу же, должно быть, больно, вот сейчас… Пронесло. – Я скажу деду, что ты меня отговаривал. Не убьёт, не бойся.

…Остаток маршрута она вслух пыталась придумать кличку собаке. Выкрикивала на весь салон какое-нибудь чудное имя какого-нибудь мультяшного героя, я даже не знал, что их столько существует на свете, у Катьки был огромный запас. Она выкрикивала – и смотрела на собаку, ожидая реакции. Как будто собака должна была сказать «Мне нравится» или что-то вроде. Собака, конечно, не реагировала. Вообще никак: сидела, уставившись вдаль, не шевелясь и не слушая, как будто не ей предлагают, мне даже стало немного обидно за Катьку. Катька расстраивалась:

– Почему тебе не нравится? Ты подумай, Тони хороший, он сам сделал свой костюм…

– Собаки не любят костюмы, – покачал головой Миха. – Может, что-то более собачье?

– Ты не понимаешь! – Катька сердилась. – Он хочет, чтобы его звали как супергероя.

Попутчики давно вышли, наша остановка последняя. Я наблюдал этот балаган – и не верил своим глазам и ушам. Тогда я ещё не понял, а теперь точно могу сказать: уже тогда это была не Катька. Не сестрёнка моего погибшего друга, обожающая своего Микки и своего дедушку. Что-то изменила в ней собака в первые же секунды и продолжала менять. Ну, не в первые же секунды, а когда ей вздумалось. Да, это была любовь со сто первого взгляда. Пока пёс жил у Юрича, точнее, у магазина, Катька его сторонилась, как все. Но что-то такое произошло, и вот: Катьке уже нужна именно эта собака, да так, что это не обсуждается, важно, видите ли, имя придумать… Конечно, я ещё надеялся, что дед Артём наведёт порядок и пристроит псину в крепкие руки. Но глядя, как Катька на неё смотрит и настойчиво подбирает подходящую кличку, я верил в это всё меньше. Она может быть очень упёртой, эта девочка, и вить из нас верёвки. Собака ей, видите ли, нужна.

Нет, гончую мне было жаль, как людям жаль бездомных животных. Но будем честны: собака странная, похоронила двух хозяев – в переносном смысле, конечно…

– Халк. Назови его Халк и покрась зелёнкой. – Да, они меня разозлили тогда.

Собака и Катька синхронно повернулись ко мне и посмотрели так, что стало ясно: Халком собаке не быть. Жаль. И правда подходит.

– Тор! – завопила Катька на весь автобус. – Конечно, как я раньше не подумала, Тор! Он знаешь какой классный, он… Смотри, ему нравится! – она показала на собаку, сидящую в той же статичной позе грязной игрушки с грустными стеклянными глазами.

Собака не виляла хвостом и вообще не реагировала. Непонятно, почему Катька решила, что ей нравится. Но на тот момент это уже была не самая большая её странность, так что я ничего такого не подумал. Тор так Тор. Позвонить, что ли, деду Артёму? Нет уж, пусть будет сюрприз. На орехи получим все, но, может, так Катька оставит эту опасную затею с собакой.

Автобус наконец остановился, собака выскочила первой, пробежала несколько шагов и оглянулась на нас: «Ну вы идёте?» В этот момент она выглядела обыкновенной собакой, которая идёт домой со своей хозяйкой. Катька радостно выскочила за ней, попутно скинув мне свой рюкзак. Собака дождалась, и они пошли рядом. Катька что-то болтала, а собака как будто слушала, не кивала только. Я нацепил второй рюкзак на второе плечо и побрёл следом. Миха со мной: ему дальше всех, в Новые дома.

Всю дорогу эти двое шли впереди, как будто обсуждая между собой что-то важное. Пёс шёл совсем рядом, как по команде.

Миха уже перестал интересоваться собакой и Катькиным странным капризом, весь путь он болтал о школе и почему-то о рыбалке. Я не слушал, что Миха там бубнит: был слишком занят мыслями о Катьке и собаке. Старательно поддакивал, чтобы не быть невежей, и сам не заметил, как согласился в воскресенье пойти с Михой на лодке рыбачить. Деньки стояли ещё тёплые, нам могло повезти. Последний раз я ездил рыбачить с Лёхой.

– Хочешь, с вами зайду, чтобы дед не так орал из-за собаки?

Предложение было неожиданное и какое-то подлое. А может, я хочу, чтобы дед орал из-за собаки, очень даже хочу, чтобы он её выгнал, ну не к чёртовой матери, а к кому-нибудь из соседей, кто действительно может справиться с этой псиной. Я не хочу трястись за Катьку каждую минуту, я вообще не хочу трястись!

– Его это не остановит.

У Михи стало такое разочарованное лицо, что я почувствовал себя виноватым:

– Но если хочешь посмотреть это шоу, пойдём, конечно. – И мы пошли смотреть шоу.

* * *

У самой калитки Катька притормозила и стала дожидаться нас, неуверенно поглядывая то на двор, то на меня. Это она вдали от деда такая смелая, а теперь, значит, очнулась, будет просить, чтобы я вступился за собаку.

– Ром… – Катька громко шептала, то ли от волнения, то ли оттого, что дед Артём был во дворе. – Ром, ну ты где? Я боюсь заходить одна… Вдруг он не в настроении сейчас…

– Защищать не буду, – шепнул я ей и толкнул калитку.

Дед Артём сидел на крыльце и чистил грибы. Здоровенные, белые, наверное, всё утро по лесу бродил. Мы с Михой вошли первыми, Катька с собакой пыталась прятаться за нашими спинами.

– Ну как учёба, молодёжь?

– Здрасьте, – невпопад ляпнул Миха. – Идёт учёба, никуда не девается.

– А Катерина чего прячется, двойку получила?

Лучше бы она и правда получила двойку! Чувствуя себя предателем, я шагнул в сторону. Краем глаза я видел, как Катька пытается ускользнуть опять за мою спину, а собака – нет. Собака осталась стоять где стояла, замерев и вперив в никуда этот несобачий холодный взгляд. У деда Артёма глаза округлились. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, передумал, закрыл, заморгал, как будто отгоняя видение. Он узнал пса, конечно, узнал, тот уже успел стать знаменитостью и перепугать кучу народу. Должно быть, об этом дед Артём и подумал в первую очередь. Я сам только об этом и думал: опасно!

Я надеялся, что он сейчас рявкнет, и все разбегутся: собака восвояси, мы с Михой по домам, а Катька делать уроки и не расстраивать дедушку опасными затеями. Дед Артём может, он такой. Но что-то опять пошло не так.

– И ты надеялась так запросто провести этого красавца в дом, потихоньку спрятать под кроватью, чтобы дедушка не нашёл, выгуливать в свой старый горшок и кормить остатками обеда? – дед Артём улыбнулся. Он улыбнулся, чёрт бы его побрал, улыбнулся, и голос у него был совершенно не рассерженный!

Катька виновато смотрела в землю. А дед отложил нож и сложил руки, готовясь к воспитательной лекции:

– А почему же тогда ты его прятала, объясни? Правда надеялась, что я не замечу?

– Я боялась, ты не разрешишь, – Катька прошептала это земле у себя под ногами. Но дед расслышал:

– Правильно боялась…

Катька протестующе взвыла и бросилась обнимать деда со всех сторон и тараторить:

– Ну-дедушка-ну-пожалуйста-я-больше-ничего-не-попрошу-она-хорошая…

Я зажмурился, чтобы этого не видеть. Хотелось рявкнуть на неё, чтобы прекратила: так только малыши делают, и у тех редко получается… Она трещала неестественно высоко. Ушам было больно от этих звуков, но на то и был расчёт. Нет, Катька изменилась уже тогда, никогда прежде она себе такого не позволяла. Фу!

– Цыц! – рявкнули мне в самое ухо, и тут же стало тихо. Я открыл глаза. Миха, мой спаситель, смущённо смотрел в землю. – Давай уговаривать аргументированно, а то уши болят. Он крыс ловит…

Очень захотелось дать ему пинка, но я постеснялся при деде Артёме. Тот сидел с совершенно ошарашенным лицом – должно быть, как и я, не ожидал от своей покладистой Катьки таких фокусов. Он рассматривал собаку, собака невозмутимо таращилась вдаль. Катька так и замерла, повиснув у деда на шее, выжидательно глядя ему в лицо.

– Ты бы его помыла хоть, – неожиданно выдал дед Артём. – Грязнющий-то какой.

Я был готов упасть на землю и зареветь в голос. Если Катька позволяет себе такие фокусы, то я тоже имею право на запрещённые приёмы. Он согласился! Может, ещё передумает?

Дед Артём взял тазик с грибными очистками, прошёл к компостной куче, вытряхнул, вернулся, протягивая Катьке чистый большущий таз:

– На-ка вот. Такую грязищу в дом не пущу.

Я вздрогнул: дед точно сошёл с ума. Не даст эта псина Катьке себя помыть, странно, что вообще трогать даёт… Но Катька приняла вызов спокойно:

– Он не хочет в тазу купаться, он в речке хочет. Сейчас пообедаем и сходим, можно?

– Сначала уроки.

Миха ушёл разочарованный: шоу не получилось. Провожая до калитки, я всё-таки потихоньку отвесил ему пинка и шёпотом передразнил:

– «Крыс ловит»! Сожрёт ребёнка тварь – неужели не знаешь её?! Дед тоже в маразм впал…

– Да ладно тебе! – Миха даже не обиделся. – По-моему, они отлично поладили. То, что он не слушался Юрича, не значит, что и с Катькой так будет. Собаки чувствуют людей.

Я тогда ему не поверил: слишком боялся за Катьку. Остался у них обедать. Дед Артём разливал суп. Катька отыскала подходящую миску, накидала каши с мясом, туда же плеснула щей для букета, да ещё и хлеба накрошила, как птичке.

– Годится? – она показала нам свой кулинарный шедевр, явно довольная собой.

– Спасибо, что хоть без песка, – хихикнул дед Артём. – Давай не задерживайся, ждём тебя!

Катька с миской уже открывала входную дверь. Я выскочил за ней: эта псина ни у кого еду не берёт, только отбирает, нельзя позволять Катьке…

– Погоди… Дай лучше я.

Катька удивлённо глянула на меня, как будто я не понимаю элементарных вещей:

– Он хочет, чтобы это сделала я. У собаки должен быть один хозяин. Тор! – Она бегом спустилась с крыльца: пёс сидел тут же, ждал. Катька поставила перед ним миску, да ещё и наклонилась…

– Кать!.. – голос получился сдавленный и визгливый. Кажется, крыльцо подо мной вздрогнуло. Катька тоже дёрнулась и ошарашенно уставилась на меня.

Она сидела на корточках в миллиметре от собаки. Собака в миллиметре от неё сунула морду в миску и оглушительно зачавкала – так, что мне самому захотелось поскорее вернуться в дом и сесть за стол. Дед Артём здорово готовит, не то что мы с отцом…

Да, в этот раз пронесло, только я не успокоился. За время нашей службы в магазине собака успела научить меня, что с ней нельзя расслабляться. Собаки тоже бывают разные. И у этой подлый характер.

…Потом мы делали уроки, я и Катька. Я решал уравнения, одним глазом поглядывая, как она там выводит палочки в прописи. Пёс остался во дворе – хоть на этом дед Артём настоял: грязного в дом не пустили. Я поглядывал на него в окно: он сидел перед входной дверью и смотрел перед собой, будто поджидая, кто там выйдет. И ещё я думал, куда запропастился Микки.

Обычно он выбегает встречать всех, громко, с лаем, прыгает вокруг, пытаясь запрыгнуть на руки, и частенько ему это удаётся. А тут…

– Не видела Микки?

Катька подняла голову от своих прописей и удивлённо уставилась на меня. Опять это выражение: «Какой ещё Микки?» Она секунду подумала, кивнула сама себе и буркнула:

– Гуляет где-то.

Это было совсем на неё не похоже. Я не успокоился и пристал с тем же вопросом к деду Артёму. Тот хотя бы не делал такого лица, будто не знает свою собаку:

– Да спрятался где-нибудь. Вы вишь какую лошадь привели – испугался и спрятался. Ничего, привыкнет, подружатся.

…На реку мы тоже пошли без Микки, хотя он обожает плавать. Я побродил по дому, заглянул во все его обычные нычки: в тумбу для обуви, под креслом, в корзину со щепками у печки… Микки нигде не было. И самое странное, что ни деда Артёма, ни Катьку, так обожающую свою собачку, это будто не волновало. Я обежал дом раза три, пока они там собирались. Выскочил на улицу, заглянул в сарай, в парники, в огород…

Чёртов пёс ходил везде за мной, как конвоировал. Сунул нос в каждый угол в сарае, заглянул в парник, в огороде ходил очень аккуратно, ничего не задев, не затоптав, будто знал, что нельзя. Может, и правда знал. Он ходил за мной по пятам, обнюхивая всё, до чего дотягивался, и периодически бросал на меня подозрительный взгляд: «Что это ты задумал?» Да, у него был подозрительный взгляд и мимика, похожая на человеческую. А чего-то неуловимого на морде, что делает собаку собакой, а не маской из меха и пластика, – вот этого-то и не было.

На реку он шёл впереди нас рядом с Катькой, не отступая ни на шаг, как приклеенный. Нормальная псина обнюхала бы все кусты по дороге, перегавкалась бы со всеми встречными собаками во всех дворах – а этот нет. Он шёл у Катькиной ноги с таким видом, будто всегда так было. Дед Артём только удивлённо прищёлкивал языком:

– Вот и не верь после этого, что они разумны. Понимает, что дитё, сторожит.

«От кого?» – хотел я спросить, но промолчал. Всё это было слишком странно, слишком непривычно, слишком неправильно. Да, пропавшие собаки иногда возвращаются домой издалека, я слышал о таких случаях. Но почему эта вернулась не к магазину, а к Катьке? Почему к ней? Пёс терпеть не мог людей, кроме, должно быть, своего погибшего хозяина, чьё тело он стерёг там, у магазина. Юрича он ни во что не ставил, как впрочем, и остальных, как и Катьку всего месяц назад.

Купался пёс долго и со вкусом. Мы, понятно, не полезли в воду: всё-таки она уже была прохладной. Сидели на берегу, играли в захваченную Катькой настолку. Игра была новая, я так и не понял правил и всё время проигрывал. И ещё я не мог отвести глаз от собаки. Она плавала как механическая игрушка: туда-сюда, не лаяла, не скакала по воде, не приносила палку (Катька бросила разок, собака удивлённо проследила за траекторией полёта – и проигнорировала. Мне показалось, что она пожала плечами). И не заплывала далеко. Она держалась максимально близко к берегу, точнее, к Катьке, насколько это было возможно. В прозрачной воде за собакой оставался мутный грязевой шлейф, я даже подумал: вдруг она в итоге окажется белой. Нет, конечно. Она вылезла, когда я продул раза три, отряхнулась, деликатно отойдя в сторонку, а потом подошла к Катьке и уселась рядом. Катька тут же вскочила, полезла в сумку за полотенцем, стала псину вытирать. Я по-прежнему боялся за неё – но не тогда, не в этом случае: вытереть-то себя собака даст…

* * *

Домой я пошёл только вечером. После того как проводил Катьку и деда Артёма, поучаствовал в короткой перепалке, пускать ли пса в дом (пришлось, хотя я был против), после того как отыскал на чердаке фен и с удовольствием понаблюдал, как Катька гоняется с ним за собакой. Провод был длинный, комната маленькая, а Катька упёртая, и у неё всё получилось. Я даже немного успокоился тогда: непонятно почему, но собака явно позволяет Катьке больше, чем кому бы то ни было. Значит, не так уж она и опасна.

В домах уже зажигались окна с мелькающими силуэтами людей и котов, только наш с отцом стоял угрюмой чёрной горой. Опять дежурство. Ну и хорошо, ну и ладно, хватит с меня на сегодня общения, надо иногда побыть одному…

У самой нашей калитки в канавке копошилось что-то мелкое. Я полез за телефоном подсветить, но Микки сам выбрался и подбежал ко мне. Ну слава богу! Я уже успел подумать, что он убежал с концами, почуяв эту псину. Микки уселся мне на ноги и коротко тявкнул. Я взял его на руки: грязнющий!

– Ты где валялся? Партизанил огородами и пришёл ко мне?

Пёсик скрёб меня лапами, словно что-то просит, и вылизывал руку. Нет, обратно я его не понесу, а то опять убежит. Может, это и глупо, но я был уверен, что у моей калитки он оказался не случайно. Он боялся идти домой.

– Ты пришёл просить политического убежища?

Микки тявкнул и опять заскрёб меня передними лапами, будто хочет залезть под куртку. Что ж, отца дома нет, собачка маленькая, и я, пожалуй, смогу некоторое время прятать её под кроватью, пока отец не заметит и мы оба не получим по шее. За свою астму я совсем не боялся тогда. С Микки я давно знаком и на него не реагирую, только отцу этого не объяснишь… Что-нибудь придумаем, но сейчас Микки совсем нельзя домой, почему-то я в этом был уверен. Я толкнул калитку, прошёл по двору, натыкаясь на клумбы, отпер дом и зажёг свет над крыльцом. Так-то лучше.

Глава XII

МИККИ

Я накормил Микки остатками обеда, а потом долго отмывал в тазу и гонялся за ним с феном. Странно: только что я наблюдал это всё у Катьки с её новой собакой – и вот теперь сам кормлю, отмываю и сушу её старую собаку. Злости на Катьку совершенно не было, что она так легко забыла Микки и так легко вцепилась в этого странного пса. Мне отчего-то казалось, что это не она. Не Катька, будто кто-то другой ей диктует, что делать, она бы сама ни за что так не поступила, она обожает своего Микки. Он её лекарство, теперь я могу это сказать.

* * *

После того случая с их матерью, когда вся деревня, кроме Катьки, уже знала, что случилось, но ещё помалкивала, Катька целыми днями торчала во дворе и ждала. Ещё верила, что мать вернётся. В сад она тогда не ходила, была дома с дедом Артёмом, и он сходил с ума, не зная, как её отвлечь. В ход шли новые игрушки, мультики, которые мы с Лёхой качали днём и ночью, но всё это не имело никакой силы.

…А Лёха держался молодцом. Понимал, что уже большой, что деду Артёму не до него, что надо заниматься сестрой, а не собой. Он очень старался, выдумывал всякие истории по дороге из школы, чтобы дома рассказать сестре, или просто откладывал в детскую папочку смешные картинки и мемы, чтобы Катьке показать. И всё-таки иногда он терял лицо.

Уже зимой, мы шли из школы, лежал снежок, было тепло. Я тогда решил, что неплохо бы вытащить Лёху в лес покататься на лыжах. Сам, дурак, не подумал. Мы разошлись по домам, я быстро сделал уроки, схватил лыжи и побежал за Лёхой, хотел сделать сюрприз. Я боялся, что он откажется, если предложить заранее. Другое дело, когда к тебе впирается дурак на лыжах и тащит в лес, уже не так просто отказаться. Я вошёл к ним без стука, как обычно, поставил лыжи в коридоре:

– Собирайся, тюфяк, дополнительный урок физры в зимнем лесу. Упражнение «Разбуди медведя»… – Я казался себе чертовски остроумным, пока в коридор не вышел Лёха. У него было жуткое лицо. Ужас, ужас и какая-то ненависть, от которой пятишься к дверям, не спрашивая, за что…

Он ничего не сказал: вытолкнул меня на улицу, лыжи полетели следом. Захлопнул за мной дверь, да ещё вжикнул засовом – вообще не припомню, чтобы они запирались, разве что на ночь.

Я тогда так обалдел, что даже не возразил. Молча пошёл домой. И уже в дорогу мне прилетело сообщение от Лёхи: «Извини, я не хочу идти в лес». Оно было настолько дурацким после произошедшего, что я расхохотался посреди улицы. Злость, если она и была, улетучилась одним махом. Я прислонил лыжи к чьему-то забору и застрочил ответ: «Прости, я сразу не понял. Хотел вернуться уточнить». Думал, он хоть смайлик в ответ пришлёт, но Лёха настрочил: «Не смешно. Ненавижу лес».

* * *

Катька подолгу торчала у окна, потому что похолодало и во двор её выпускали ненадолго. Дед Артём уже начал раздражаться, но вести её к психологу почему-то не хотел. И мы не могли сказать ей, не знали как. Тогда Лёха и пошёл работать к Юричу. Он хотел сделать Катьке какой-нибудь потрясающий новогодний подарок, чтобы она забыла всё на свете. Всё-таки мы были очень малы, мы думали, что это возможно.

Юрич поворчал, что Лёха слишком мал, что это незаконно, Лёха, дурак, ещё и уговаривал его тогда. Но Юрич есть Юрич, и я бы удивился, если бы он отказал Лёхе.

Теперь после уроков он мчался в магазин: таскать, сортировать, перекладывать. Мне было велено молчать как рыба: дед Артём не одобрил бы, не говоря уж об участковом и остальных. В зал Лёхе выходить было тоже запрещено, и мне не полагалось забегать к нему на работу, чтобы не привлекать лишних глаз. Да, честно говоря, мне было и не до того. Очень трудно сохранить тайну, живя в деревне, особенно когда тебе мало лет и каждый взрослый тебя знает и норовит повоспитывать и доложить родителям, если что не так…

Я прикрывал Лёху по всем углам. Я делал уроки за нас обоих, старательно подделывая Лёхин круглый почерк. Научился не с первого раза, но, к счастью, именно в тот момент у нас сменилась русичка. Та новая, не помню уже, как её звали, Лёхин почерк ещё не изучила как облупленный, а когда изучила, я уже неплохо его подделывал.

Деду Артёму я врал, что Лёха пропадает у меня, отцу, в те дни, когда он интересовался, почему Лёша не заходит, – что тот занят дома, им обоим, когда они могли обсудить эту тему вместе, – что мы поехали в школу на какой-то там факультатив. В эти дни я действительно уезжал в школу. Торчал внизу – уткнувшись в телефон и наврав охраннику, что жду папу, – чтобы, когда придёт время, незаметно улизнуть. Странно, но я не чувствовал себя одиноким. У меня было дело, у Лёхи было дело, мы были вместе, хотя и не рядом. Мы были заняты и не думали о плохом.

Перед Новым годом Юрич Лёхе заплатил. Наверное, и здесь обманул, но Лёха был доволен: у Катьки будет самый крутой новогодний подарок, который заставит её забыть обо всём. Оставалось только придумать какой. Мы совсем не думали об этом все эти длинные месяцы: глупо, но было не до того.

– Спроси её, чего она сама хочет, – неосторожно советовал я и нарывался:

– Ромка, ты дурак, но я ценю тебя не только за это.

Я пристыженно умолкал, и мозговой штурм на этом заканчивался. А время шло. Новый год приближался – но только не к дому моего друга. Дед Артём собрался за ёлкой, но Катька и Лёха вцепились в него с двух сторон и не хотели пускать. Да, они боялись за деда, боялись леса. Время прошло, а страх никуда не делся. Дед Артём потом наедине мне долго ворчал, что дети сбрендили, хотя, конечно, он не со зла, ему самому было нелегко. В тот день он никуда не пошёл, а назавтра мы с отцом пошли за ёлкой и принесли две: себе и Лёхе.

Наряжал её дед Артём один. Так и не смог оторвать Катьку от окна, а мы с Лёхой сидели в телефонах и рассматривали по магазинам всяких кукол, приставки – всё было ерундой.

– Катерина, помоги мне, я старенький, – дед Артём ещё пытался её уговорить. Наверное, думал, что, если она нарядит ёлку, у неё улучшится настроение или что-то вроде того… Ерунда. Катька только глянула на него – и вновь уставилась в своё окно. – Но там же никого нет, – уговаривал дед Артём. – Что ты там увидела?

– Собаку, – тихо сказала Катька, и мы все, включая деда Артёма, зачем-то подбежали к окну, как будто собак не видели. Это было так странно и одновременно так важно, не знаю, как это объяснить. Мне казалось, что от того, что я увижу эту собаку, что-то зависит, что-то важное.

Мы столпились у окна кучкой идиотов и смотрели, как по улице бежит рыжая дворняга Петровых, сто раз её видели, но тогда… Кажется, эта мысль пришла нам с Лёхой одновременно. Лёха уткнулся в телефон только затем, чтобы послать мне смайлик с собачьей мордой и знак вопроса. Я уткнулся в телефон, чтобы посмотреть сообщение и ответить: я послал ему ту же самую собачью морду с восклицательным знаком. Была суббота, и было ещё утро, мы переглянулись и наперегонки рванули в прихожую.

…Лёха весь путь вслух рассуждал о породах. Ему хотелось Бетховена и Крипто в одном флаконе, чего-то волшебного, чуть ли не говорящего. Я стал опасаться, что рынок его разочарует.

Так и вышло. Сперва мы долго не могли найти животных и блуждали среди штанов и помидоров, украшенных новогодними гирляндами и мишурой. Потом нам кто-то подсказал, и я увидел, что такое разочарование.

У самого выхода с рынка, уже снаружи, стояли в ряд ровно пять тёток, причём три – с котятами. У двух оставшихся в ногах стояло по клетке, где скакали разномастные щенки непонятных пород. Они не были похожи ни на Бетховена, ни на собак вообще, если честно: маленькие, с ладонь – разве это собака?

Лёха присел на корточки у клеток, достал телефон и послал мне плачущий смайлик. Я был согласен с ним, но не хотел оставлять Катьку без волшебного подарка. Может, ей бы понравился кто-нибудь, в конце концов, она сама маленькая… Я послал ему смайлик с девочкой и второй – с жутким анатомически подробным сердцем, другое было лень искать. Лёха пожал плечами.

Тётка, продающая собак, по-своему истолковала нашу пантомиму и стала тараторить, какие замечательные породистые щенки, вот такая порода, вот сякая… Лёха молча гипнотизировал клетки, и физиономия у него была совершенно несчастная. Он сидел на корточках и если бы сел в сугроб – не заметил бы. Я и посадил его в сугроб: чуть потянул за шиворот – и готово. Лёха моргнул – и правда ожил, чтобы спросить у продавщицы глупость:

– А они вышивать умеют? И на машинке…

Она даже не удивилась, наверное, замёрзла очень тут стоять, а может, её и правда нередко спрашивали что-нибудь в этом роде.

– Нет. Только радовать.

Это нам и было нужно. Лёха долго выбирал, каждого вертел в руках, расспрашивал что-то, пытался советоваться со мной, а я только боялся, чтобы он не передумал: видно было, что никто ему не нравился. Но ведь он и выбирал не для себя. В конце концов он остановился на страшненькой щётке для обуви, вертлявой и кусачей – но надо было что-то выбрать. Потом ещё долго торговался, потому что стоила щётка каких-то совсем не щенячьих денег.

…Мы вернулись уже в темноте, измотанные, заснеженные, с красными физиономиями, как будто Деда Мороза разделили на двух маленьких, лично я именно так себя и чувствовал. Лёха не разуваясь прошёл в комнату и, пока дед Артём открывал рот, чтобы поворчать, достал из-под куртки драгоценную обувную щётку и положил Катьке на колени. Я наблюдал, стоя в дверном проёме. Я ещё не видел её лица, она сидела ко мне спиной. Зато видел, как она хватает щенка, подносит к глазам и, наверное, рассматривает, не веря, что это правда.

– С Новым годом, Кать. Знаю, что рано, но тридцать первого мне бы никто его не продал… – Лёха болтал каким-то виноватым голосом, Катька, наверное, и не слушала, она рассматривала щенка.

Дед Артём бросил убийственный взгляд почему-то на меня, а я показал глазами на Катьку. Она повернулась, и мне захотелось смеяться и валяться по полу. На её мордахе была такая гамма чувств, какая бывает у ребёнка, которому подарили щенка. Она вскочила, не сказав «спасибо» – но кто об этом думал тогда! – потащила щенка деду показывать, затараторила всякое: «А как его зовут, а можно он будет спать у меня, а ты купил профессиональный корм?..» Дед Артём старался держать лицо, но видно было, что он с облегчением выдохнул.

* * *

Я валялся на диване, переключая каналы в телике, чтобы уснуть. Это помогает: мелькающие картинки, дурацкие клипы не дают думать ни о чём, и мозг вырубается. Микки, накормленный, отмытый, высушенный, дрых в ногах и, кажется, тихонько похрапывал. Нет, Катька его ни за что не забудет. Просто новая игрушка всегда интереснее. Она одумается, она вспомнит, они ещё подружатся… Я крутил это в голове и вроде как сам себя уговаривал.

* * *

Луна освещала лес, как на цветном рисунке. Я видел зеленоватый мох на стволах, жёлтые листья под ногами, даже различал зелень хвои высоко на кронах сосен под чёрным осенним небом. Луна огромная, полная, от неё в лесу было почти светло.

– Беги, – голос прозвучал ниоткуда: казалось, он сам зародился у меня в голове. Сердце заколотилось, что-то ударило в спину, и сосны перед глазами поплыли пятнами: очки! Я зашарил руками по старой листве, натыкаясь ладонями на острые корни, – очков нигде не было.

– Беги же! – голос вопил прямо под черепной коробкой, он оглушал, но я почему-то не торопился. Я не мог бежать или не хотел, я перебирал руками грязные листья, пытаясь нашарить очки, схватил целую горсть, сжал – и взвыл от боли. В руках расплывались перед глазами силуэты дужек и блестела раздавленная линза.

– Нашёл, и что теперь? – тот же голос. Если бы он доносился откуда-то, я бы обернулся. Но он был внутри меня – и повсюду одновременно. Раненая рука болела, кровь закапала на осенние листья.

– Подранок. Спасибо за подранка. Подранок следующий. Поймаю подранка. По кровяному следу…

Тогда я наконец обернулся. Я был без очков, но отлично разглядел: за спиной, едва не дыша мне в ухо, стояла кровавая гончая. У пса было такое же не собачье выражение морды, глаза, блестевшие в лунном свете, делали его вообще неживым, каким-то игрушечным.

– Беги же, дурак! – челюсть не двигалась.

Зашумели деревья на ветру, и даже сквозь этот шум я слышал, как на листья капает из моей порезанной руки. Я поднёс ладонь к глазам. Луна осветила глубокий порез, кровь стекала тонкой струйкой и шумно падала на землю. Она лилась, как вода, я глазам своим не поверил, а гончая пялилась на меня стеклянными зенками и орала в мозги:

– Беги!!!

Где-то в стороне затрещали ветки, зашуршали листья под чьими-то ногами. Гончая прыгнула в ту сторону и побежала за кем-то невидимым, оглушительно ломая ветки.

– Беги и не суйся в лес! Никогда! – Я уже не видел её, только слышал. Она кого-то преследовала, не меня, кого-то другого, но я всё равно побежал. Испугался. Или потому, что она так сказала?

Под ноги лезли подлые корни деревьев, норовя уронить, помешать, остановить. Рука болела и, кажется, кровила ещё больше, оставляя за мной тонкую красную дорожку («Подранок, поймаю подранка!»), ветки хлестали по лицу, я зажмуривался и не видел, куда я там бегу. За спиной хаотично шуршали листья: кажется, кто-то всё-таки гнался за мной! Под ноги бросился шальной корешок, я ткнулся подбородком в землю: нельзя падать – догонят!.. Поздно. Дыхание пережало ледяной рукой, я зашарил по карманам в поисках ингалятора, но его не было: не было карманов – нет карманов в трусах!

Я цапнул ингалятор с тумбочки, пшикнул, вдохнул. Ледяная рука потихоньку отпускала, воздух шёл. Давненько у меня не было приступов! Я ингалятор-то с собой не ношу уже много недель. Как забыл на тумбочке однажды, так он и пылится. Хорошо, что сработал рефлекс. Я старательно дышал, но не спешил открывать глаза. Всё нормально, я на своём диванчике со своим ингалятором… Ладонь только болит, здорово я порезался в лесу. Порезался?!

Я распахнул глаза. На ладони, там же, где и во сне, ещё кровил небольшой порез. Не такой, как в лесу, – так, кожица… На одеяле валялись очки со сломанной дужкой. Значит, я сжал их во сне и поцарапался пластиком. Чудесно, чудесно, засыпаю в очках, скоро буду в баню ходить с удочкой…

По лицу загулял собачий язык, маленькие когтишки заскребли плечо, стаскивая футболку через рукав.

– Микки, чего тебе? Вот ты какой, мой ночной кошмар…

Микки соскочил на пол и требовательно затявкал. За окном ещё стояла полная луна, огромная, ясная, освещала дерево и тёмные силуэты спящих домов. Микки подскочил к двери и опять тявкнул.

– Я ж тебя водил вечером! Ну что ты за человек! Приспичило ночью – значит надо меня будить, да ещё показывать мне кошмары?! – Ну да, я болтал глупости, и что с того? Мне приснился кошмар, меня тащат ночью на улицу: хорошо, отца дома нет, он бы мне устроил…

Я нашаривал джинсы и ворчал, Микки поторапливал, суетясь у двери. Ещё и очки сломаны! Где-то были старые, я их не люблю, но на безрыбье сойдут… Микки царапнул дверь и требовательно тявкнул: некогда искать. Ладно, сперва выгуляю, всё равно ночь, много не разглядишь.

Мы спустились во двор, по дороге я зажигал свет на всём своём пути, говоря себе, что и так без очков ничего не вижу. Врал. Боялся. Очень было неуютно выходить ночью на улицу, проснувшись от такого сна. Нет, мне не казалось, что по пятам бежит кровавая гончая, – просто не по себе было, вот и всё.

Во дворе включил лампочку над крыльцом, стало почти совсем светло: я мог разглядеть цветы на клумбе, блестящие окна сарая и какой-то мусор под ногами. Улица за нашим забором тонула в черноте, только тропинка освещалась луной.

Поводок Микки, конечно, не захватил, когда убегал из дома ко мне, и я думал выгулять его во дворе: дальше забора не убежит, но у пёсика были свои планы. Пометив клумбу и чёрную берёзу, он устремился к калитке и заскрёб коготками, оглушительно грохая металлом.

– Всех соседей перебудишь! Ты без поводка…

Микки требовательно тявкнул и опять загромыхал железом.

– Убежишь – больше не приходи. – Я отодвинул засов, и Микки выскочил в темноту. Я потихоньку вышел за ним, оставив открытой калитку. Свет от нашего крыльца сюда немножко доходил. Соседские дома стояли спящими горами, у одного в лунном свете блестела крыша. Вдалеке чернел лес. Микки деловито побежал вперёд, обнюхивая каждый забор, я его окликал, он возвращался на секунду, только чтобы пробежаться вокруг меня: «Я здесь, чего тебе ещё?» – и дальше устремиться по своим собачьим делам. А мне вообще-то спать хотелось. Непонятно, который час, но явно глубокая ночь, может, очень раннее утро…

Поднялся ветер, шумный, сильный, всё-таки осень подкрадывается. Микки застыл у соседского забора маленькой статуэткой, навострил уши и вглядывался куда-то в темноту.

– Идём уже!

Пёсик и ухом не повёл. Он смотрел куда-то вдаль, потом нерешительно тявкнул и с визгом драпанул ко мне. Визжал он оглушительно, я думал, всех перебудит. С разгону он запрыгнул мне на руки, не переставая визжать, заскрёб коготками куртку, требуя, чтобы пустили за пазуху…

– Да чего ты испугался-то? – я попытался всмотреться в тёмную улицу. Без очков мне ничего не было видно. Микки визжал, я затолкал его под куртку, но он и там визжал, сейчас всю деревню перебудим. Я развернулся и побежал домой. Кто его знает, чего он там испугался, я не хочу слушать этот визг. Уже у своей калитки я боковым зрением разглядел, как по дорожке мимо нас пробегает маленькая человеческая фигура с большой собакой.

Я обернулся, но они бежали на хорошей скорости, я разглядел только мелькнувший в темноте рыжеватый хвост.

Глава XIII

ДЕРЕВЬЯ

Утром я чуть не проспал: не услышал будильника, а Микки, нагулявшийся ночью, дрых без задних ног. Пришлось ускоряться: быстро отыскал старые очки в жуткой зеленоватой оправе, как будто с бабушки снял, но других нет, быстро вывел Микки во двор (отец скоро вернётся), быстро покормил, запер у себя и велел не отсвечивать. Вряд ли он меня понял. Услышав, что в дом кто-то пришёл, этот общительный обязательно поднимает лай, и тогда… Я не хотел об этом думать. До школьного автобуса оставалось минут двадцать: успею, если потороплюсь. Быстро схватил рюкзак и побежал за Катькой.

Я думал, они уже идут мне навстречу, ворча, что Ромка опять проспал, но я никого не встретил по дороге. Тихо было и во дворе, грязнющее крыльцо, уделанное растоптанными осенними листьями и хвоей, добавляло картине уныния. Дом не заперт даже на веник – значит они ещё дома? Я вошёл.

– А мы думали, ты уже уехал! – в прихожей меня встретил почему-то Миха, обутый, со школьным рюкзаком. – Вот решил за вами зайти, а… – он кивнул на Катькину комнатушку.

Я разулся, прошёл: Катька была ещё в постели. На половичке рядом валялся пёс, ещё грязнее, чем был вчера. Не знаю, как я это вообще заметил, потому что Катька выглядела паршиво.

– Заболела на второй же школьный день. – Дед Артём сидел в ногах, помешивая ложечкой в чашке что-то горячее. – Талант! Поезжайте одни, мальчики, мы справимся.

Я не ответил. Катька была красная и таращилась на меня совершенно больными глазами:

– Ром, а ты знал, что деревья умеют играть?

Дед Артём помрачнел:

– Пей уже чай со своими деревьями! Скоро врач придёт… – он глянул на меня такими же красными глазами. – С ночи бредит. Разбудила меня – и давай про деревья рассказывать. Я лоб потрогал – она вся горит! Когда простудиться успела…

Я сел у Катьки в ногах. Пёс бросил на меня суровый взгляд, но промолчал.

– Как же они играют, Кать, у них же корни?

– Они шумят на ветру, они подставляют эти корни под ноги бегущим, как подножки, они смеются, когда кто-нибудь спотыкается…

Дед Артём под шумок сунул ей чашку, и Катька прервалась, чтобы отхлебнуть.

– А когда им не с кем играть, они зовут…

Хлопнула дверь, застучали каблуки, и в дверном проёме возникла докторша с огромным чемоданом. Я сам не понял, как опять оказался в прихожей рядом с Михой. Докторша осматривала Катьку, дед Артём вполголоса ей что-то бормотал…

– В школу-то идём? – Миха так и стоял в куртке, перекладывая из руки в руку свой рюкзак.

– Иди, – говорю. – Мне ещё в аптеку бежать.

– Я сбегаю! – подхватил Миха и подмигнул. – Ты с ними побудь. Дед, похоже, не выспался, подмени его.

Ну кто, скажите, пропустит такой уважительный предлог прогулять школу! Дед Артём был занят и не мог нам помешать, Миха удачно примазался, и, хотя поводов было мало, мы захихикали, как первоклашки.

* * *

Докторша дала Михе внушительный список, и он быстро ретировался. Школьный автобус к тому моменту уже, наверное, проехал полдороги, так что дед Артём не смог бы меня выгнать, даже если бы захотел. Выглядел он не многим лучше Катьки, наверное, ночь не спал. Проводив докторшу и Миху, посмотрел на меня краснющими глазами:

– Добился своего, прогульщик? Всё отцу скажу! Не стыдно?

Мне было не стыдно. Я отпустил его подремать, а сам проскользнул к Катьке.

Она не спала – так, лежала, прикрыв глаза. Гончая опять бросила на меня недовольный взгляд, но сесть позволила. Как же Катька так заболеть-то ухитрилась…

– А ещё они могут помогать… – она это бубнила вроде мне, но всё равно себе под нос.

– Спи, Кать. Потом расскажешь. Я никуда не уйду.

– Это важно. Тор сказал, что деревья – это важно…

Я даже не сразу понял, о ком она, что за Тор: сперва деревья, потом Тор… Но по ноге меня мазнула грязная шерсть, и я сразу вспомнил: собака! Катька назвала так собаку!

– Он с тобой разговаривает?

– Да. Он очень добрый и любит лес и реку. И ещё Лесную девочку. Только они поссорились из-за меня.

– Какую ещё девочку?!

– Лесную. Она не мёрзнет. – Катька подняла на меня красные больные глаза. – Представляешь, Ром, на дворе осень – а она в одном сарафане. Я спрашиваю: «Тебя куртку надевать не заставляют?», – а она смеётся. Почему её не заставляют надевать куртку, она же маленькая, как я, она простудится…

Пёс у меня в ногах глухо зарычал, и я подскочил как ошпаренный. Он не вскочил следом, даже не оскалился, лежал как лежал, но откуда-то из глубины раздавался утробный рык. Ну чего ему? Потихоньку пятясь, я отошёл от кровати. Под ноги попался стул, я плюхнулся на него, и пёс тут же смолк и положил голову на лапы, уставившись впереди себя своим обычным стеклянным взглядом.

– Он не хочет, чтобы я тебе говорила, – шептала Катька. – Он не хочет, чтобы я вообще кому-то говорила. – Было жутковато это слушать: одно дело, когда ерунду несёт сбрендивший дед Витя, и совсем другое – когда моя Катька. Никто не хочет видеть близких людей в цирке уродов.

– Вот и не надо говорить. Спи.

Катька покачала головой:

– Не могу не говорить. Мне страшно. Тор говорит, что мне нужно помалкивать, только я боюсь… Они поссорились из-за меня с Лесной девочкой. Она чего-то делать не хотела, а Тор настаивал. А она не хотела.

– Чего же он от неё хотел?

– Я не поняла. Они говорили на птичьем языке. Но что-то страшное. Тор хотел, чтобы она сделала что-то страшное, а она отказывалась. Тогда мы её оставили и пошли гулять. Только она всё равно была рядом. Она превращалась в сову, в белочку, в птичку… Она говорила, что с ней я в безопасности. Но я всё равно боюсь.

Я тоже забоялся в тот момент. Не знаю, что ей там бредится, только она осознаёт, что я здесь, что псина здесь, она всё понимает, где она и кто рядом. Разве так бредят?

– Не бойся, я здесь… – кажется, у меня затряслась коленка. – Знаешь, мне тоже снился лес. Только без девочки.

Я вспомнил свой сон. Лес, этого пса. Разве могут людям сниться похожие сны? Или у Катьки всё-таки не сон? Ночью, когда я выгуливал Микки, – чего он испугался тогда? Отчего визжал на всю округу?…А через пару секунд мимо меня пробежали эти две фигуры… Одна – собака с рыжеватым хвостом. Другая – человек, но маленького роста…

Между спиной и спинкой стула мешалась какая-то скомканная тряпка. Я достал: Катькины джинсики, грязные, должно быть, дед Артём сослепу не разглядел, не убрал, да и до того ли ему было… Грязные! С налипшими осенними листьями, хвоей, как будто она ползала на коленях в лесу… В лесу!

Пёс таращился на меня стеклянными глазами. И я мог поклясться, что у него было совершенно человеческое выражение морды: «Лучше молчи». Я как будто услышал это у себя в голове. Нет, эта тварь и правда ненормальная.

* * *

Джинсы я закинул в стирку, покопался в прихожей на вешалке, нашёл Катькину курточку, такую же грязнющую, тоже закинул. Оттёр от глины Катькины сапоги, подмёл крыльцо. Дед и Катька спали в своих комнатах, Миха ещё не вернулся из аптеки, никто мне не мешал. Только этот Тор. Он бродил за мной по пятам, суя нос под руку, будто проверял, что я такое делаю. Под конец вышел во двор и уселся рядом с садовым шлангом. Я не сомневался, чего он от меня хочет, иначе не решился бы ни за что: эта тварь умела запугивать. А тогда молча и даже с удовольствием открыл кран и прополоскал псину ледяной водицей с хорошим напором. Солнышко было уже высоко, в доме все спали, и я с сожалением думал, что сегодня, пожалуй, придётся обойтись без фена. Пёс стоял с обречённой мордой, кажется, ещё больше нахмурив складки на лбу, но помалкивал. А в голове у меня так и стучало это его «Лучше молчи!».

…Потом пришёл Миха с лекарствами, мы сидели на кухне и разбирали докторский почерк в назначении: что когда давать, резали таблетки надвое, кипятили чай… Я даже почти успокоился.

Ну, собака, ну, странная, ну, снится мне. Ну, допустим, ночью Катьке вздумалось погулять в лесу с этим Тором. Одна бы она не решилась, а когда у тебя такой конвоир… Она, конечно, не права: выздоровеет – буду долго читать лекции о вреде ночных прогулок. Но что сделано, то сделано: нагулявшись по холодному ночному лесу, Катька заболела и бредит. Отсюда Лесная девочка и вот это вот всё… Жутковато, но можно пережить, сейчас мы дадим ей лекарства…

В мою складную версию не укладывался ни мой собственный сон, ни это собачье «Лучше молчи», ни странная история её хозяина, ни смерть Юрича в лесу. Если честно, я всё понял уже тогда. Просто я трус, а это всегда наказуемо.

* * *

Михе я, конечно, ничего не сказал и сам пытался трусливо забыть. Это оказалось на удивление просто, когда рядом больной ребёнок и клоун с подносиком, который пытается этого ребёнка растолкать: «Больной, проснитесь, пора принимать снотворное». Миха оказался кладезем глупых шуток и старых анекдотов, Катька веселилась, несмотря на температуру, и как будто забыла про свои деревья. К обеду ей даже стало получше, и нам удалось её кое-как покормить и впихнуть очередную порцию таблеток. А потом позвонил отец:

– Роман, что у тебя в комнате?

У меня внутри всё сжалось, хотя это глупо. Знал же, знал, что отец обязательно заметит! Микки так себе партизан, он обязательно выдаст себя. Странно, что только сейчас, а не с самого утра. Должно быть, отец, придя с дежурства, завалился спать, а сейчас вот проснулся и услышал.

– Микки. Катька заболела… – я почему-то не захотел говорить ему про гончую. Опять глупо, как будто сам не узнает.

– И ты решил взять его себе, чтобы не заразился? Где твой ингалятор?

Ингалятор лежал на тумбочке в моей комнате. Давно, просто отец только заметил:

– У тебя в руках?

– Да. У меня тут полный комплект астматика: ингалятор и собака…

Он долго меня распекал. Одновременно брякал посудой, на кухне, должно быть, включив «Громкую связь», потом и вовсе вышел во двор и спросил, где Миккин поводок.

В итоге он зашёл за поводком, принёс мне ингалятор и зубную щётку. Кровавая гончая обсыхала в огороде на солнышке, отец её не увидел, а то бы скандал пошёл на второй круг. А так – даже за прогул не стал ругать, а увидев Катьку, отпустил к ним на ночёвку без вопросов, пообещав присмотреть за Микки. Всё-таки он у меня отходчивый.

Глава XIV

ЛЕС

Спать я улёгся на топчане в прихожей: там никому не мешаешь, а видишь весь дом – и кухню, и комнаты деда с Катькой. В открытую дверь я видел белый бугор Катькиного одеяла и пса, примостившегося на коврике. С хвостом он был едва ли не длиннее Катькиной кровати, почему-то стало грустно и страшновато от этого зрелища. И неуютно, это точно. Спать не хотелось совсем, да и не стоило.

Пёс дрых: я видел, как размеренно поднимаются и опускаются бока, блестя в темноте чистой шерстью. Я не мог и не хотел засыпать в его компании. Я не доверял ему. Я уже не ждал, что он среди ночи набросится на Катьку: у него уже была тысяча и одна такая возможность, и если он ею не воспользовался, то и не должен… И всё равно я чувствовал, что собака может Катьке навредить.

Дед Артём оглушительно храпел в своей комнате, и это тоже помогало мне не уснуть. Я потихоньку игрался в телефоне, поглядывая то на Катьку, то на пса. Тогда мне показалось, что я всё-таки задремал, потому что то, что я увидел, странно было видеть не во сне.

* * *

Пёс блеснул в темноте глазом, потянулся и прошёл в прихожую. Отчего-то мне захотелось притвориться спящим – казалось, что я подглядываю, да так оно и было… Я бы не успел: меня бы выдали очки и включённый телефон. И всё равно я зажмурился.

– Лежи, – прозвучало в моей голове. Голос был какой-то странный, на голос не похож, как будто мои собственные мысли перестали быть моими и обрели собственный голос.

Я распахнул глаза. Пёс сидел у входной двери и выжидательно смотрел на Катьку. Он не пытался её будить, по крайней мере так, как это делают собаки: не скрёб лапами, не скулил, не стаскивал одеяло… И всё равно Катька проснулась. От одного собачьего взгляда – но я ещё хотел верить, что это совпадение. Проснулась, села на кровати, начала нашаривать что-то вокруг, должно быть, одежду…

– Кать, ты что?! – Я в два прыжка подскочил к ней и попытался уложить обратно. Она была горячая как утюг, наверное, оттого и вскочила… Да, я ещё так думал. Люди иногда до упора не хотят верить в странное.

– Ложись. Иди к себе, – тот же голос.

Катька извивалась у меня в руках, сонно пытаясь нашарить одежду в кровати. Гончая сидела у входной двери и ждала.

– Кать, не вздумай! У тебя температура, куда ты собралась?!

– Тор зовёт… – у неё был слабый охрипший голос.

– Перебьётся… Я сам его выведу, Кать. Ты лежать должна.

– Я должна. Ты не понимаешь, он хочет, чтобы я…

– Да мало ли, чего он там хочет! – я рявкнул, уже не боясь разбудить деда Артёма. С этой псиной Катька стала реально упрямая, как с ней справляться теперь? – Послушай, ты больна, на улице холодно, тебе нельзя выходить…

– Не зли меня! – Катька взвизгнула совершенно чужим голосом, но удивиться я не успел. Она засветила мне кулаком в нос с какой-то недетской силой, как мне показалось тогда. В глазах мигнула луна за окном, нос переполнился этим железным запахом, какой бывает, когда его разобьёшь как следует. Я автоматически схватился за лицо, Катька вывернулась и бросилась к шкафу.

Кажется, рука тут же наполнилась кровью, я не видел – только чувствовал мокрое. Катька копалась в шкафу, доставая одежду. Движения у неё были совсем не сонные.

– Не зли меня! – прозвучало в моей голове. – Не надо меня злить. Не надо мне мешать. – Я узнал: не голос, нет – интонацию. Интонацию того мужика из сна.

Хлопнула дверь. Я оглянулся на прихожую: собаки не было. Следом хлопнула вторая дверь, уже на веранде.

– Катя, ты никуда не пойдёшь! – Я закрыл дверь комнаты и встал, заслонив её спиной. Моя трусливая часть всё ещё надеялась, что Катька просто бредит, что её можно уговорить…

Катька, уже одетая, подошла ко мне и встала напротив:

– Он ждёт меня. Он велел выходить, сказал, что подождёт на улице. Пусти! – …И голос был чужой. Совсем чужой, не Катькин. («Он разговаривает со мной…» «Он хочет…» «Тор хочет…») Эта тварь диктовала ей, что делать. Понимание пришло неумолимо. («Собака так хочет…» «Он не хочет купаться в тазу, хочет в реке…» «Ему нужно имя, без имени среди людей нельзя…» «Ему нравится «Тор…»)

Голова гудела и кружилась, и я не думал, что виной тому разбитый нос. Я сполз по двери и уселся на пол, подперев собой эту дверь. За окном в лунном свете качались деревья, их перекрывал силуэт Катьки, стоящей надо мной. Маленький, по-прежнему маленький, но по-взрослому страшный.

– Пусти. Не зли меня. – Она стояла вплотную ко мне, я чувствовал её жар, там температура, небось градусник лопнет, нельзя, нельзя, чёртов пёс…

Если бы у деда Артёма нашлось хоть какое-нибудь плохонькое ружьё, я бы в тот же миг выскочил на улицу пристрелить тварь. Чёрт её знает, что она делает с Катькой, что вообще происходит, но мне отчаянно хотелось, чтобы её больше не было. Когда реальность летит к чёртовой бабушке, а ты не можешь понять, снится тебе это или нет, потому что так не бывает, хочется выключить это всё, нажать на кнопку, проснуться, вернуть свою нормальную обычную жизнь.

– Заткнись! – я рявкнул так, что стёкла задребезжали. – Заткнись и марш в постель, а то получишь ремня! – Я резко встал – и перед глазами тут же забегали цветные пятна. Катькин силуэт отшатнулся, кажется, я и правда её напугал, а в горло мне вцепилась эта каменная рука.

Воздух вокруг из нормального стал сухим, я лёгкими почувствовал каждую пылинку в Катькиной комнате. Пылинки водили хороводы в горле, не давая вдохнуть, и шептали: «Собака, собака…»

Что-то больно толкнуло меня в спину, я шагнул, споткнулся о Катьку, о кресло – и полетел через него носом вперёд.

– Что за шум? – это вошёл дед Артём. В лунном свете поблёскивали ворсинки жуткого ковра, я клюнул его лицом, и уже не пылинки, а целый ком пыли врезался мне в горло. Сквозь приступ я слышал, как затопали в коридоре маленькие ноги, хлопнули двери – одна, другая… Почему дед стоит столбом?!

Я встал, опираясь на кресло, прошёл мимо деда Артёма в коридор: где этот ингалятор?! Дед выскочил за мной, он что-то быстро говорил, я не слушал – мне нужен был воздух. Дед суетился: взял сапог, отложил сапог, взял мой рюкзак (я там уже смотрел!), взял куртку, бросил куртку… Ингалятор он принёс мне с кухни, сунул в руки и побежал на улицу.

Несколько бесконечных секунд я восстанавливал дыхание. С улицы голосил дед Артём: «Катерина!» – наверное, все соседи слышали. И пусть. Пусть: может, кто выйдет… Продышавшись, я выскочил за ним.

* * *

Прохладно. Светло от луны и маленькой лампочки над крыльцом. За калиткой посреди пустой улицы дед Артём без куртки и в тапочках вертелся на месте как сломанная игрушка и вопил своё «Катерина!».

– Ты мне можешь объяснить, что произошло?!

Я себе-то ещё плохо объяснил. На деда Артёма хотелось вывалить всё: про голоса, собаку, про свои сны… Я тогда сказал просто:

– Бредит. В лес собралась. Я пойду, а вы оденьтесь и догоняйте. Позвоните моему отцу и ещё позовите кого-нибудь с ружьём…

Он кивнул и побежал к дому. А я побежал к лесу.

(«Ты знаешь, что деревья умеют играть?») Я-то думал – нет, я надеялся, что Катька бредила, а тогда всё сложилось в моей голове, только было непонятно, что с этим делать. У Катьки температура… Может, спасателей вызвать? Я отчего-то был уверен, что Катька с собакой в лесу не заблудится, этот будто знал, куда её ведёт, только непонятно, зачем это ему… Да, я малодушно боялся заблудиться сам, но всё-таки бежал в лес, на ходу набирая «112».

* * *

В лес я ворвался с разбегу, светя телефоном под ноги, нырнул, как в холодную воду, и затормозил лицом в паутину. Луч телефонного фонарика, такой маленький в этой темнотище, освещал старые листья под ногами и торчащий корень дерева, о который я чудом не споткнулся («…деревья умеют играть»). Нет ничего глупее, чем искать в лесу следы, особенно в таком, осеннем, где голой земли-то нет, всё усыпано листьями и старой хвоей. Деревья словно сомкнулись за моей спиной, скрыв последний лунный свет. Я посветил перед собой: рыжие стволы сосен, тёмные – лиственные, а за ними – непролазная темнота.

– Кать! – голос получился жалкий и тихий. Ещё я подумал, что она и не откликнется сейчас: она же хотела сюда, с собакой, с температурой… Да не она этого хотела! Чёртов пёс!

– Тор!.. – хорошая попытка, глупая. Потренируюсь ещё – и можно будет подумать о цирковом училище. А не возьмут – стану стендапером… Пёс не будет отзываться мне, скорее наоборот: услышит и попытается завести Катьку ещё дальше…

Я молча пошёл наугад, прислушиваясь к каждому шороху. Наверху, где-то невыносимо высоко, шумели листья на ветру, под ногами шуршала старая хвоя. Я изо всех сил напрягал слух: Катька в своих резиновых сапогах топает как конь, они ей чуть велики, отсюда звук получается такой смешной, такой узнаваемый… Ну хоть веточка пусть хрустнет, мне казалось тогда, что я обязательно расслышу среди всех этих шумов, найду нужный, побегу к нему… Только ветер, только иголочки под ногами, мне они казались жуткой замогильной тишиной, и я всё равно завопил:

– Кать!

Тихо. Безобразно, чертовски тихо. Надо было идти, и я шёл, сам не понимая куда, надеясь на удачу и на Катькины шумные сапоги. Шёл, слушал, мне казалось, что я в вакууме, в стеклянном шаре, какие дарят на Новый год: потрясёшь – взметнутся крошки пенопласта, изображающие снег… Там, наверное, очень тихо – внутри такого вот шара. Я как будто был один в лесу. Уже с трудом верилось, что где-то, может, совсем рядом, бродит Катька, ведомая жутким псом.

* * *

Я брёл, стараясь ступать тише, чтобы не мешать себе шумом собственных шагов, и прислушивался. Ветер, только ветер, загробная, ненормальная тишина…

– Катя!

– Катя!

– Катя! Ромка! – голоса раздавались из-за спины: отец, дед Артём и кто-то третий. Вряд ли спасатели уже доехали до нашей глуши, значит, это кто-то из наших.

– Я за него! – откликнулся я и встал: догонят. Чего петлять по лесу туда-сюда, искать друг друга, когда надо Катьку искать? Я прислонился спиной к какому-то стволу, даже присел на корточки и стал светить телефоном туда, откуда раздавались голоса. Ещё длинную вечность я их ждал, а время шло, а Катька носилась по лесу с температурой в компании опасной собаки. Надеюсь, этот третий захватил ружьё… Я светил фонариком, чтобы они легче меня нашли, луч тонул в чёрном мраке, я подумал, что Катька может быть совсем рядом, не на расстоянии вытянутой руки, но близко. Лунный свет сюда не проникал, можно было запросто разминуться, особенно если не хочешь, чтобы тебя нашли.

– Один? – В глаза долбанул луч фонарика, из-за стволов вышли три фигуры, и сразу стало шумно. Я кивнул: они меня видят. Отец подошёл, оглядел что-то вокруг меня, как будто я мог соврать.

– Живой? Не замёрз? Ингалятор? – Я молча показал ему ингалятор. Вечно ему подавай, чтобы всё было быстро и по команде.

Третий наконец-то опустил фонарь, перед глазами ещё бегали цветные пятнышки.

– Видел?

– Слышал что-нибудь?

– Чего её туда понесло? – Взрослые долдонили наперебой, беспорядочно, оглушительно, даже если бы Катька была в шаге от меня, я бы не смог расслышать. Ещё я рассеянно вслушивался в третий голос: знакомый, очень хорошо знакомый, а всё равно чужой, и главное – непонятно чей. Они перекрикивали даже шум деревьев, а ветер-то какой! В пальцы вцепился первый маленький холодок, и только это заставляло меня верить, что я не сплю, всё это правда происходит. Лес, ночь и этот пёс…

– Тихо!.. Она убежала. Надо слушать, она не придёт на зов, она убежала… – я бормотал, как истеричка в сериалах, рявкнуть бы, но я боялся, что Катька услышит и побежит в другую сторону.

– Что ты такое говоришь? Нельзя не звать, а то как же она поймёт, что мы её ищем?

Цветные пятна перед глазами наконец-то отстали, в косом свете фонаря я разглядел лицо третьего:

– Дед Витя!

Он был выбрит и в чистой одежде, я даже не сразу его узнал. Дед Витя выглядел каким-то чужим, хотя это и глупо звучит.

– Всегда к вашим услугам, – он дурашливо поклонился, крутанув в воздухе свою палку. Неуместно, хотя на эту секунду мне стало чуточку легче. – Значит, куда идти, непонятно? Тогда разделимся?

* * *

Я пошёл с дедом Витей. Отец не хотел отпускать, но деды были на моей стороне. Они ещё минут десять дискутировали, насколько я большой и могу ли без папочки, только с дедом Витей, а время шло. А жуткий пёс уводил Катьку всё дальше в лес. Пока ещё спасатели доберутся! Наверное, утро успеет наступить.

– Высокая температура? – дед Витя хромал рядом со мной и нервно дёргал лучом фонарика, гоняя им по стволам туда-сюда, как будто у него руки трясутся. От этого рябило в глазах, и лично я ничего не видел. Ружья у него, кстати, не было. Молодец дед Артём, взял вооружённую подмогу! Чем он думал…

– Огонь. Боюсь, как бы сознание не потеряла. Замёрзнет же.

– С собакой не замёрзнет. – Дед Витя наконец прекратил дёргать фонарём. – Собака и согреет, и выведет. Не смотри, что мала, – они знаешь какие смелые бывают!

– Мала? – до меня дошло, что дед Витя ещё не знает о кровавой гончей. Или хотя бы о том, что она теперь Катькина. С Микки-то он знаком и, должно быть, решил, что она с ним… – Не всё так просто, дед Вить… – я запнулся.

Хотелось, жутко хотелось вывалить на него всё про пса, про его странные способности и про мои кошмары, но я помнил, чей это пёс. Того, кого дед Витя боялся больше всего. Боялся так, что оставил дом и жил в самопальном убежище, что сбрендил и стал ловить призраков по ночам, сам устроив себе собственный ад. Мы, мальчишки, смеялись, но в тот момент, в лесу, ночью, разыскивая Катьку, ведомую жуткой собакой, – в тот момент я его понял и даже готов был поверить в его призраков. Если бы тогда мы с Лёхой не заглянули, не убедились бы, что их нет… Нет, не было же – только те псы, возникшие непонятно откуда и пропавшие непонятно куда, не оставившие следов от укусов…

– Так что с собакой-то?

Всё равно он узнает. Глупо молчать.

– Другая собака, не Микки. Ты только не пугайся. Помнишь, я про гончую рассказывал, которая прибилась к магазину? Как-то Миха эту породу называл… – Я светил под ноги, дед Витя – вперёд, на бесконечные стволы с угрюмыми колючими ветками. Его лицо было плохо освещено, но я видел, как оно изменилось.

Старик мелко зашевелил губой, словно бормоча про себя, ссутулился. Он за секунду будто вернул свой бродячий облик, стал тем, каким я его знал: больным, напуганным и даже вроде небритым. Он прошептал одними губами:

– Это его пёс?

Я кивнул и затараторил, боясь, что он психанёт и убежит, пожалуй, или опять обзовёт меня малахольным и пристукнет здесь, в лесу:

– Но Катьку он, похоже, любит, охраняет…

У деда Вити по-прежнему тряслась губа, он не слушал меня, шелестел себе под нос:

– Его собака. Плохо дело… Надо искать… Надо… – Луч дедова фонаря, освещавший стволы впереди, мелко затрясся. В этой светомузыке мне в глаза бросилось оранжевое пятно, я даже подумал, что показалось на секунду. Вздёрнул свой телефон, осветил дерево («Ты знал, что деревья умеют играть?»). На сломанной ветке, чуть ниже уровня глаз, торчал подвешенный Катькин сапожок.

* * *

Дед Витя вскрикнул. Сапог торчал, нанизанный на ветку, подошвой ко мне, маленький, яркий, нелепый в этом огромном лесу.

– Катька! – Я бросился к нему, спотыкаясь о корни, схватил, завертел в руке, светя фонарём в упор: грязь, листик, налипшая хвоинка, внутри всё чисто, только мелкие чёрные катышки на стельке. Я светил на них и вглядывался в каждую, я знал, что я ищу и что боюсь найти больше всего. Если бы я увидел тогда хоть что-то похожее на кровь, я бы сошёл с ума.

– Чистый, чистый, – дед Витя стоял за моей спиной. – Думаю, она специально его повесила, чтобы знали, где её искать. Правильно идём, значит…

– Она не хотела, чтобы её искали! – я взвизгнул это на весь лес: если передумала, если повесила, если ей в бреду расхотелось играть с деревьями и своей чёртовой собакой, – значит псина…

– Катька! – я побежал, не глядя под ноги, получая по лицу веками и паутиной. Было не больно, я просто не мог об этом думать тогда. Надо было бежать, я это чувствовал и бежал как мог, спотыкаясь о корни.

Проклятый сапог я держал в свободной руке, больше всего хотелось его отшвырнуть, он пугал меня – но как же Катька без сапога, теперь точно замёрзнет, разболеется… Кому я вру: не этого я уже боялся, ох не этого. Дед Витя еле поспевал за мной. Я слышал, как он топает за спиной, спотыкается со своей палкой, как он вопит и вопит почему-то «Стой», хотя надо бежать…

Он всё-таки догнал меня. Вцепился в куртку, я не устоял и плюхнулся назад, на его сапоги:

– Ты чего, дед?! Бежать надо! – я был готов ему врезать, этому трусу, этому непонятливому: Катька может быть уже в двух шагах, а он…

– Катька!

Дед Витя приложил палец к губам:

– Слушай. В другой стороне, куда тебя понесло-то… Слушай, она зовёт.

Я прислушался. Собственное дыхание мешало, я ещё не отдышался, и казалось, только его дыхание и слышу. Его, ничего кроме.

– О! – дед Витя поднял палец и отвёл куда-то в сторону, совсем не туда, как мне казалось, куда надо бежать… – Слышишь? Теперь слышишь? Она зовёт.

Я не слышал. В ушах шумело моё дыхание. Ветер, ветки деревьев, хруст иголок на земле… Дед Витя бесцеремонно поднял меня за шкирку:

– Идём же! Скорее, пока слышим! – и пошёл совсем не в ту сторону.

Я не слышал ничего – ничего похожего на человеческий голос, а старик шёл напролом, даже почти не убирая от лица ветки, шёл, как будто знал, куда идти.

– Дед Вить…

– Тихо!

Мне всё ещё хотелось бежать, и бежать совсем не в том направлении, а туда, чуть правее… Не знаю, почему я пошёл за ним. Наверное, просто не смог остановить. Он шёл быстро, не спотыкаясь, не притормаживая, уверенно, и я, видимо, ему поверил, хоть и не слышал ничего. Шёл, сжимая в руке проклятый сапог, другой рукой светя себе под ноги телефоном, изо всех сил напрягая слух. По лицу хлестнула ветка, я не обратил внимания: сколько их ещё… Лишь бы дед знал, куда идёт, а то, может, опять ловит своих призраков…

– Я ничего не слышу!

– Я слышу. Недалеко, сейчас… – голос был спокойный, уверенный, я верил изо всех сил, но трусливая моя часть вопила: «Останови его!»

Мы вышли как будто на поляну: на какое-то светлое место, я не помню, чтобы раньше здесь бывал. Деревья здесь стояли не так плотно, и проникал лунный свет. Я даже видел небо. Мы стояли на склоне, и луна освещала серую землю в поблёскивающих палых листьях. Ниже перед нами чернел овраг, забитый буреломом так, что деревья торчали в разные стороны, как иголки огромного ежа. Казалось, он залёг в этом овраге и ощетинился.

Дед Витя встал на склоне, растерянно вертя головой:

– Здесь… Вот-вот, где-то здесь… – Он пошёл по склону от дерева к дереву, лихорадочно бегая лучом фонаря.

Я побежал за ним:

– Катька!

Тишина. Неужели дед всё-таки ошибся, неужели ловит своих привидений?

– Ты точно слышал?

– Я слышу. Здесь. Вот-вот… – он притормозил у засохшего дерева, в рассеянности оглядываясь вокруг.

Я встал рядом и забегал фонарём по земле. На секунду мне показалось, что я вижу какое-то движение чуть выше по склону. Я посветил: земля. Опавшие листья, торчащий из земли корень дерева: огромный выкорчеванный, его кончик покачивался, как если бы его задели…

– Кать! – я рванул туда, и за моей спиной раздался оглушительный треск.

Если бы я не обернулся тогда… Я стараюсь об этом не думать. Я устал об этом думать, я больше не могу. За спиной в пяти шагах от меня стоял дед Витя, растерянно вертя головой. Может, он и слышал тогда призрачный голос, но вот дерева, оглушительного скрипа падающего дерева, могу поклясться, он не услышал. Не знаю, почему так получилось… Вру. Знаю.

Я крикнул: «Сзади!», – а дед Витя так и стоял, вглядываясь в темноту, он не реагировал на меня – он стоял там как будто специально. Как будто его заставили там стоять, как будто специально привели только за этим… («Подранка мне приведи».)

Не помню, как мы оба оказались на земле, как покатились по склону, как чудом не провалились в овраг, не напоролись на бурелом. Дерево рухнуло, наверное, в паре метров от нас, больно хлестнув ветками. Меня царапнуло по щеке, и лицу стало странно тепло: кровь («Поймаю подранка»). Помню, что не выпустил из руки сапог, а телефон выпустил: он валялся выше по склону, светя своим жалким фонариком… А дед Витя не выпустил свою палку. Помню, как совсем рядом, прямо перед лицом, вспорхнула огромная птица. Сова, должно быть…

Дед Витя лежал рядом со мной на земле и тяжело дышал:

– Ты это… То… Оно… – он показал одними глазами на дерево, сжал кулак, прихватив с земли горсть гнилых листьев, проталкивая их сквозь пальцы, сморщил нос, как в оскале, и разревелся в голос, хрипя и сипя, как больной: – Это он! Опять он! Это его!..

– Его больше нет! – Я был зол на него в эту минуту. Вместо того чтобы искать Катьку, я нянчусь с безумным стариком, пусть даже его чуть не убило только что поваленным деревом.

– Значит, собака его! – взвыл дед.

Я был слишком рассержен, чтобы ему поверить и чтобы спорить, и ещё здорово замёрз – только тогда почувствовал, как же холодно, а я тут валяюсь на сырой земле… Страха тогда не осталось – только злость. Я встал, стал отряхиваться под вопли деда Вити (пусть проревётся, если ему хочется). Выше по склону зазвонил мой телефон, я пошёл доставать.

Звонили спасатели. Странный голос, я так и не понял (или не запомнил?), мужской или женский, спрашивал, как у нас дела, и тараторил, что они на месте, что Катьку и пса будет искать кинолог с собакой… А дед Витя всё выл.

Успокоился он, только когда я рявкнул на него как следует, напомнил, зачем мы в лесу и что в этом месте оставаться нельзя, вон ещё сколько сухих деревьев. Он меня послушал, и мы быстренько сбежали с жуткой поляны, как мне казалось, в нужном направлении.

* * *

Дед Витя виновато смотрел под ноги, сам как побитая большая собака, старательно светил вперёд, время от времени вскрикивая:

– Катя!

И я повторял:

– Катя! – всё-таки надеясь, что она откликнется.

Мы шумели, наверное, на весь лес, от этого почему-то было жутковато. Да, я тоже боялся проклятого пса, боялся, что он услышит и будет мстить, что мы испортили ему ночную прогулку («Не мешай мне!»). Эта нелепая тварь пугала своей непредсказуемостью. Ещё я думал почему-то о Юриче. Ведь он умер в лесу, куда его завела собака («Не зли меня»)… Если она сумела внушить Катьке удрать ночью в лес (Зачем, господи, зачем?! – вот что меня терзало), что и кому она ещё может внушить? Например, заставить Юрича полюбить охоту, поставить капканы…

Может, я и сошёл с ума, но тогда ночью в холодном лесу, разыскивая Катьку, я был уверен, что пёс будет мстить. И голос, голос, который слышал только дед Витя. Как собака это делает?!

Я уже думал об этом псе как о человеке. Паршивом, гнилом, мстительном. Ненавидящем всех за то, что отказываются выполнять его капризы.

Дед Витя шёл спотыкаясь, наверное, здорово устал и точно что ушибся там, у бурелома. У меня у самого побаливала нога, не говоря уж о разодранной щеке, но до того ли мне было. Казалось, чем дальше мы заходим, тем бесполезнее наши поиски, но думать об этом я себе запрещал. Раз или два звонил отец – только для того, чтобы сказать «Не нашли. А вы?», – и это выжимало остатки сил. Ещё мне казалось, что незаметно светает. Ладно, это я убеждал себя, что мне кажется, отчего-то я думал, что если не найдём до утра, то не найдём вообще.

…А ночь бледнела по сторонам, даже за пределами лучей наших телефонов стволы уже не были такими непролазно-чёрными, и света потихоньку прибавлялось… И я был в очках, и то, что я увидел, я сумел разглядеть во всех деталях.

* * *

Мы брели как роботы с включёнными фарами, вопя это глупое «Катя!». Я уже еле шёл, я смотрел только под ноги. Я чуть не наступил на неё.

На беловатых старых хвоинках, на торчащем корешке дерева, повиснув поперёк, будто переломившись пополам, лежала собака. Не та, не та, другая, нормальная, человеческая собака – та, которая искала Катьку. Я сразу это понял: по ошейнику с форменной бляхой, по светоотражающему жилету, точнее, по тому, что от него осталось. Собака, бывшая собака таращилась перед собой навечно выпученными глазами. Её пасть была удивлённо распахнута, как будто она не успела осознать, что произошло. Да, в этой глухомани водятся кабаны. Но я отчего-то подумал, что они здесь ни при чём.

Справа от меня раздались быстрые шаги. Я дёрнул фонарём:

– Катька?

– Нет… – девчачий голос, но чужой – это ещё кто?! В полумраке блеснула светоотражающая жилетка. Её хозяйка бежала к нам, светя фонарём под ноги. На секунду собака попала в луч, и девчонка на ходу заладила:

– Нашёл, моя умница, хороший ма… – Она подбежала и захлебнулась последним словом. Встала в шаге от меня, хватая ртом воздух, уставившись на то, что осталось от собаки.

Мне почему-то хотелось сказать «Это не я» или ещё подобную глупость, но я промолчал.

Девчонка-кинолог. Если и старше меня, то на год-два, не больше. В руке у неё была бормочущая рация, она подняла её, попыталась сказать что-то членораздельное, но только несколько раз коротко вздохнула, как будто заикаясь. Сунула рацию за пояс и шагнула к собаке.

Девчонкин фонарь, в сто раз мощнее наших, освещал эту жалкую тушку так детально, что я старался не смотреть.

– Это ваша? – глупо спросил дед Витя. Наверное, потому, что надо было что-то сказать.

Девчонка быстро закивала, всё ещё заикаясь. Она не плакала в нормальном смысле, только прерывисто дышала, словно только собирается заплакать. Села на корточки, протянула руку, потрогала слипшуюся от крови шерсть:

– Что же это, Жулик, а?.. А говорили: зверя в лесу нет…

– Кабаны, – зачем-то соврал я. Я очень хотел в это поверить.

И тут её прорвало. Она рыдала почти бесшумно, мелко вздрагивая, сжавшись в комок над тем, что осталось от собаки. Дед Витя пытался бормотать что-то утешительное, но даже я не слышал.

* * *

В лесу неумолимо светало, а я стоял как дурак над рыдающим кинологом и странно злился на это чужое горе. Дурацкая ситуация, когда ты должен кому-то сочувствовать, а тут самому невесело. Катька. Я стоял над ними, не смея ни сказать ничего, ни отойти, стоял как отравленный этим горем, как парализованный: не слушая, не глядя, не в силах оторваться.

Я не заметил, как рассвело. И не запомнил, кто в конце концов вызвал по рации подмогу, не разглядел, кто там пришёл и убрал собачью тушку в яркий пакет какого-то фирменного магазина, потому что другого не нашлось. Дед Витя ещё что-то бухтел мне в ухо про Малахольного, я не слушал, меня словно не стало вместе с этой несчастной собачкой, маленькой настолько, чтобы поместиться в этот нелепый пакет. Джек-рассел вроде.

…Не знаю, сколько времени прошло к тому моменту, как дед Витя рявкнул мне в ухо:

– Нашлась!

Я будто проснулся тогда. Оторвал глаза от земли, от того места, где лежала собака, и увидел, что уже по светлому лесу к нам бежит Катька.

В глаза бросился её оранжевый сапожок, в ушах зашумел ветер и листья, мир будто вместе со мной очнулся от горя, заговорил, ожил. Я сразу почувствовал холодрыгу, и дрожь в пальцах, и усталость. После этой ночи в лесу я действительно еле стоял на ногах.

…А Катька бежала. Легко перепрыгивая все хитрые корешки, пеньки, даже не загребая осенний мусор ногами: мне показалось, даже не сильно топая. Она была похожа не на больного ребёнка, который провёл ночь в лесу, а на движущуюся картинку в мультике, только грязную с головы до ног. Пёс держался на расстоянии, в паре шагов от неё и, мне показалось, еле поспевал.

Я выдохнул, наверное, на весь лес. Прислонился спиной к дереву, сполз по стволу на корточки и стал набирать отцу.

– О, нашлась… – девчонка-кинолог попыталась улыбнуться, но схватилась за лицо, отвернулась и отбежала на несколько шагов. Катька, похоже, её вообще не заметила.

– Наконец-то! – дед Витя отобрал у меня оранжевый сапог и стал напяливать на Катьку под суровым взглядом гончей. Я быстро доложил отцу, что Катька нашлась, что спасатели с нами, не уточняя, конечно, что случилось с собакой. Убирая телефон, я удивился, что ладони вспотели, холодно же. Ах да: я впервые за ночь выпустил из руки телефон. Ну, если не считать того случая на склоне.

– Ты как себя чувствуешь? – я притянул к себе Катьку и потрогал лоб.

Она тут же отшатнулась:

– Ты холодный! – но я опять вцепился в неё, не веря своим рукам. Жара не было. Катька вывернулась, да ещё показала мне язык: – Нормально всё. Меня Лесная девочка вылечила! Только они с Тором опять поссорились…

Дед Витя обалдело уставился почему-то на меня. А я только устало махнул рукой. Это очень походило на бред, но температуры-то у Катьки точно не было! Ну, выдумала Катька какую-то Лесную девочку – ну и на здоровье. Катька здесь и в порядке, чего мне ещё! Я устал и замёрз, я видел несчастную разорванную собаку, чёрт меня знает, какая каша у меня тогда была в голове. Я даже не подумал тогда, что просто подействовало жаропонижающее, выпитое на ночь, Девочка так девочка, какая разница! Наверное, мне просто слишком сильно хотелось, чтобы произошло хоть что-то хорошее. Потому что в самом деле, сколько можно уже этого плохого?!

Глава XV

РЕКА

– А ты везунчик, Ромка, я вон и половины твоего не взял.

– Это у тебя наживка неправильная. Я всегда беру бутерброд с червями, выдолбленными из асфальта на перекрёстке в полнолуние, а сверху – листик гренландской руколы…

– И комарик вишенкой?

– Вот же твоя ошибка: не комарик, а комариха… – мы хохотали, распугивая рыбу, но рыба нас не боялась и действительно шла на удочку как крыса за дудочкой: у нас уже было по полному пластиковому ведёрку.

Я и забыл уже, что обещал Мишке поехать с ним на рыбалку, и очень удивился, когда он с утра пришёл с удочками. Первой реакцией было послать, но я не стал. Мне отчаянно хотелось отвлечься от всего происходящего: половить рыбки, посмеяться – только не думать о проклятом псе, о том, что вообще происходит… И я старался.

Микки я тоже взял с собой, про себя показав язык Катькиной гончей. Он нам не мешал, хотя периодически выпрыгивал из лодки, чтобы поплавать туда-сюда, рыбу это не волновало. Миха прав: в рыбалке я действительно везунчик. Просто я успел об этом забыть.

– А ещё нужно петь специальную рыбью песенку: слушай… – Я бесшумно зашевелил губами, и Миха заржал так, что Микки, дремавший на дне лодки, вскочил и затявкал.

Катька о нём совершенно не вспоминала, и это начало меня напрягать. Вчера, после нашей невольной прогулки по лесу, я заходил к ним вечером – после того, как отоспался. Катька ещё неважно выглядела, но уже делала уроки и вслух советовалась с этим Тором. Как раньше разговаривала с Микки, да только он-то ей не отвечал… Я тогда передал привет от Микки, и она уставилась на меня так, словно никакого Микки никогда и не было. Даже переспросила: «От кого?»

Самое обидное, что дед Артём тоже плясал под её дудку. Обычно справедливый и авторитарный, чего уж там, он сделал вид (или не сделал?), что про Микки не помнит. Не переспросил, но так на меня посмотрел, будто я говорю о несуществующем животном или передаю привет от зайчика из леса. А тем же вечером он позволил псу попрошайничать за столом, что меня вообще добило. Мне показалось тогда, что это и не они. Не дед, не Катька. Я знал, почему так, но понятия не имел, что с этим делать.

…И ещё я опять видел странный сон. Как будто я встаю ночью, одеваюсь, не знаю зачем, знаю, что надо, и не задаю лишних вопросов. Вроде сначала думаю, что Микки опять приспичило, но нет, его вообще нет рядом, и меня это не беспокоит.

Одеваюсь, выхожу, тихо, чтобы не разбудить отца. На улице прохладно, я чувствую холод, надеваю капюшон, чтобы закрыться от ветра, – разве во снах так бывает? Я иду по улице, везде темно, ни одно окошечко не горит, и луны нет – спряталась за облаками.

Подхожу к дому деда Вити. У него ещё нет электричества, в прихожей совсем темно. Я спешу пройти дальше в дом, где есть хоть какой-то свет из окон, спотыкаюсь обо что-то на полу и с грохотом падаю, растянувшись среди сапог и половичков. На спину мне тут же прыгает что-то тяжёлое, не сверху, а как будто прибежало из комнаты. Оно пробегает по мне когтями, потом хлопает входная дверь, и я опять слышу этот странный голос в мозгах: «Ты мне помешал!» А в глубине дома воет дед Витя.

Он не кричит – именно воет, как огромное раненое животное. Я встаю, иду к нему, ощупывая стену. В комнату попадает кое-какой свет из окна, но я не вижу самого деда – только сидящий на печке силуэт.

– Это ты! Опять ты, с того света добрался!

Я молчу, потому что не знаю, что ему говорить. Кажется, у него опять начинается это затмение, и он принимает меня за своего давнишнего врага. За своего мёртвого врага.

– И ладно, слышишь! И пусть! Я устал, я устал бояться. Ну давай, что там у тебя?! Нож? Ружьё? Или дерево?

Я покрутил пальцем у виска и пошёл домой. На душе было паршиво даже во сне, даже утром, когда Микки меня разбудил, я не мог поверить, что это был сон, и долго рассматривал свои шмотки: нет ли там новой грязи от дед-Витиного коридора и собачьих лап, которые прошлись по спине. Да только кто её разберёт, новая там грязь или старая. Вроде всё было не грязнее, чем обычно.

Деду Вите я тоже звонил, но он был вне зоны действия. Хотелось зайти к нему, но тут как раз пришёл Миха… Ладно, вру: я боялся к нему заходить. Боялся, что это могло оказаться не сном, и что тогда? («Ты мне помешал!»)

* * *

– Чего посерьёзнел? – Миха толкнул меня в плечо. – Наживка кончилась?

– Нет, полно… – я рассеянно протянул ему пластиковый контейнер и застыл с ним в руке как дурак. При чём здесь вообще наживка?

В воде отражалось солнце и так слепило, что смотреть не хотелось. Миха заржал, будто происходит что-то смешное:

– Да ты уснул, что ли? Не спи, рыбак, смотри, что покажу! – он полез в рюкзак и вытащил на свет армейский бинокль.

И что? Я такую игрушку оставил ещё в младших классах. Нет, поначалу-то, конечно, было интересно подглядывать за соседями, пока отец не поймал и не всыпал.

– Отец подарил. За птицами наблюдать. – Миха подмигнул.

Бинокль хотелось затолкать ему в глотку, настроение испортилось, словно выключили. Если бы я знал тогда – наверное, так бы и поступил.

– Ну, давай глянем, что без нас в деревне делается.

Мы бросили якорь сильно выше по течению, с нашей точки деревня была видна как на ладони, только маленькая и какая-то жалкая. Новые дома – огромный район – белели теперь пёстрыми штрихами на возвышенности.

Миха уставился в свои окуляры и с умным видом повернулся ко мне:

– Слушай, тут такое дело… Только не пугайся…

– Нашествие инопланетян?

– Хуже! Нашествие огромных блинов с ушами. Они рядом, уже совсем близко, они…

Я даже не врезал ему тогда. Шутка была старой и дурацкой, но Миха отчаянно пытался меня развеселить.

– Может, они у тебя ещё и очки носят?

– Они носят огромные линзы, которыми испепеляют всё на своём пути… Жарят и превращают в блины, такие же, как они сами! Хочешь посмотреть?

Я не хотел, но было неудобно. Первым делом я, конечно, глянул на Миху и сообщил ему, что это не блины, а картофелины. Картофелина – Михин нос – была грязненькая, зияла крупными порами, так себе зрелище, и я стал смотреть на деревню.

Дома, такие крошечные отсюда, уже можно было разглядеть до кирпичика, до движения в окнах. Видавший виды домик почты на самом берегу здорово накренился в сторону, смыло его тем потопом. Вид у него был убитый, только одинокий цветок на подоконнике намекал на присутствие какой-то жизни.

– Что видно?

– Почту смыло, а я только заметил. – Я передал бинокль Михе и стал сматывать удочку. Эта почта окончательно испортила мне настроение. – Кажется, рыба в реке кончилась. Ох и натворили мы делов…

Миха рассеянно оторвался от своего бинокля и посмотрел на поплавок, дрожащий от ветра, а не от поклёвки:

– Ну и ладно, всё равно плохая была, сама не жарилась… – И он опять уткнулся в свой бинокль: – Катькин бладхаунд погулять вышел. Один.

– Катька ещё болеет… – но я всё-таки взял у него бинокль. В глаза бросилась смытая постройка почты, я зашарил окулярами по берегу, чувствуя, как руки начинают трястись. И вроде ничего особенного: ну, вышел и вышел. А меня будто в бок толкали: «Жди какой-нибудь гадости!»

Пёс трусил по дорожке к реке с такой же невозмутимой мордой и не собачьим неживым взглядом. Один. Непонятно, что я хотел разглядеть, он же мне не скажет…

– Ты чего? – Миха удивлённо уставился на меня. – Привидение увидел?

Я молча отдал ему бинокль, и он тут же в него уставился:

– О, к речке бежит, купаться или нет…

Сколько можно меня третировать этим псом! Я отобрал у Михи бинокль. Гончая сидела на берегу в своей обычной позе грязной игрушки. Не валялась, не купалась, просто сидела, будто чего-то ждала… Или кого-то?

Она моргнула и уставилась на меня своим стеклянным взглядом. Я знаю, что такого не бывает, но в тот момент я был уверен: она видит меня! Точно видит!

– Не мешай мне! – я услышал это как будто со всех сторон и ниоткуда, руки сами отняли бинокль, я отшатнулся…

– Да на что ты там всё смотришь на такое страшное? Я тоже хочу. – Миха взял у меня бинокль и стал смотреть сам.

– На собаку… – Голос у меня предательски дрожал. И ещё, кажется, руки. – Миха, ты веришь в оборотней?

Я сначала сказал это, а уж потом подумал. Догадка озвучилась раньше, чем я её осознал. Это дед-Витино «Какая собака, такой и хозяин», это из сна «С того света добрался» и это не собачье поведение пса, это Катькино «Он разговаривает со мной» – да со мной тоже, чего уж там! Оборотень. Тогда мне это уже не казалось глупым… Но только не Михе.

– Ага, вон как раз один идёт! – он не отрывался от бинокля, но голос был такой беззаботный, что ясно: ни черта он не верит. Я бы тоже не хотел… – С рюкзачком, ты посмотри-ка, бежит на трёх ногах, торопится… Тоже к реке. У них там собрание, Ромка. Будут обсуждать, как заставить луну быть вечно полной и никогда не худеть… – Он задрал голову и завыл как дурак. Получилось, наверное, смешно, но мне-то было не до смеха.

– Кто там ещё? – Я взял у него бинокль. К реке, опираясь на свою палку, действительно быстро, насколько это возможно, спускался дед Витя. Собака сидела на берегу под самым откосом и наблюдала. Дед Витя не видел её, он спешил, странно спешил – не убегал, а наоборот. В бинокль я мог разглядеть его лицо: сосредоточенное и какое-то озабоченное – так торопятся по важному делу.

Ближе к концу спуска он не выдержал, сел и съехал к берегу на пятой точке. Собака была у него за спиной, но не шевелилась. Сидела и смотрела. А дед Витя оглянулся по сторонам (могу поклясться, что он не увидел собаку или не обратил внимания. Скользнул взглядом, как по пустому месту, и всё) – и замер в шаге от воды.

Он смотрел как бы на меня, но насквозь, вдаль и немножко на воду. Озабоченное выражение сменилось отрешённым, он будто уснул стоя с открытыми глазами. Теперь на берегу было две неподвижные статуи.

– Что там?

– Дед Витя мечтает… – нехорошее чувство опять толкнуло меня в рёбра. Вроде ничего не происходило… – Сматывай удочки, Мих. Поехали домой. Места уже в вёдрах нет… – Я сунул ему бинокль и, бормоча всё это, вытравливал якорь. Не получится, никогда у меня уже не получится порыбачить спокойно, посмеяться с другом, пожить как человек, без страха. Я не знал ещё, чего ждать. Только знал, что ничего хорошего.

Отвязанная лодка тут же поплыла вниз по течению, в сторону дома, в сторону деревни и деда Вити на берегу. Я смотал Михину удочку и налёг на вёсла, помогая реке.

– Он плачет. – Миха удивлённо отнял окуляры от лица. – Не знаешь, что у него случилось?

Я не знал. Я грёб. Надо было, вот надо, нехорошее чувство толкало в рёбра и сжимало горло, но дышал я пока нормально, мне надо было грести.

– Вот и выясним. Бери третье весло, рули! – Я это выкрикнул так, что, наверное, в деревне было слышно.

– Ты что, сырой рыбы налопался? – Миха уставился на меня как на чокнутого, но весло взял.

Я не стал отвечать. Грёб, молча грёб, ещё не понимая зачем. Ох, далеко же мы отошли! Нет, сильное течение делало своё дело, мы шли с хорошей скоростью, а в голову всё равно стучалось: «Не успею!»

– Не мешай мне! – голос врезался в уши со всех сторон. Я знал, кому он принадлежит, я торопился изо всех сил…

У Михи оставалась свободная рука, и он поглядывал в свой бинокль, опасливо косясь на мою физиономию:

– Знаешь, он собирает камни в рюкзак… И плачет. – Наверное, он всё понял в этот момент.

А я вообще не слушал, я грёб как заводной, и то, что сказал Миха, дошло до меня не сразу.

– Подранок. Подранок. Поймаю подранка… – Голос бубнил у меня в голове, а потом рявкнул: – Не мешай! – это и помогло мне понять.

Мы были уже близко. Я уже без всякого бинокля видел маленькую фигурку на берегу. Сгорбившись под тяжёлым уже рюкзаком, она ковыляла, опираясь на свою палку, ковыляла к речке, к самой воде…

– Дед Витя! – я крикнул – и сам испугался своего голоса. Фигурка вздрогнула, глянула в мою сторону («Не мешай!»), перекрестилась тонкой рукой и шагнула.

Я завопил от ужаса, а этот глупый пёс ещё лил мне в уши своё «Не мешай!». Адский шум накрыл меня как волной, кажется, я оглох на некоторое время. Руки сами нажимали на вёсла, сильнее и сильнее, будто я вспарываю брюхо реке, да этого мне и хотелось. Миха ошарашенно посмотрел на меня (он же спиной, он же не видит!), потом обернулся – и замер с повёрнутой головой. Где-то на том берегу сразу несколько маленьких фигурок повернулись в нашу сторону и приставили ладони козырьком.

…Мы ведь почти успели тогда. Вниз по сильному течению, да с вёслами, могли бы успеть! Я видел, как сносит течением палку и дурацкую шапочку, над которой мы с Лёхой вечно подтрунивали. И я грёб за этой палкой, зная, что уже всё, что поздно, но остановиться не мог. Мы неслись ниже и ниже по течению, как огромная щепка по маленькой речке. Её переплюнуть можно, на первый взгляд трудно поверить, что она способна убить. Я грёб бы, наверное, до сих пор, если бы Миха не дал мне по рукам.

Маленькая боль вышибла первую слезину. Я сполз на дно лодки, где валялись уже опрокинутые вёдра, скакали выжившие рыбины. Скрючился на дне, рядом с Микки и разбросанной рыбой, и заревел, не стесняясь Михи.

Слёзы страха самые ядовитые. Они выкручивают руки и пережимают горло, и нельзя сказать «Завтра всё пройдёт» – потому что не знаешь, наступит ли твоё «завтра». Я лежал, уткнувшись лицом в уже неживую рыбину, и выл. Миха вроде пытался утешать меня, но в ответ я мог процедить только одно слово:

– Собака! Собака…

Глава XVI

РЕБЯТА

Потом мы долго тащили лодку со всем барахлом, и, кажется, ничего тяжелее я в жизни не поднимал. Руки камнем тянуло к земле и ниже, мокрый резиновый борт шаркал по штанине, джинсы намокли, и ветер тут же радостно набросился с холодком. Солнце светило в глаза, а ногам и рукам было холодно.

Миха помалкивал, понимал, что лучше помолчать, а мне хотелось бежать по деревне и орать это глупое «Собака!» – чтобы все слышали, чтобы все поняли, чтобы никто больше не пострадал. Это сделал он, чёртов пёс! Я видел: он был рядом, он заставил его, как заставляет Катьку и деда Артёма забыть про Микки, как в тот раз заставил деда Витю идти к бурелому: я же не слышал ничего – он один слышал. И я думаю, что Юрича он тоже заставил.

Мой дом был заперт на висячий замок: отец опять на дежурстве. Мы бросили лодку во дворе и плюхнулись на крыльцо без сил: всё-таки это очень тяжело – вот это вот всё. Я не мог не то что смириться – я поверить не мог, хотя видел всё и даже слишком много. Казалось, стоит выйти за забор, пройти по улице, заглянуть в старый, но ещё крепкий домик с так и не подключённым электричеством – как вскочит на печке тёмный силуэт и завопит своё «Малахольный!». Всю жизнь он от него бегал, а умер от его собаки – или всё-таки… Да, в тот момент я поверил в оборотней.

– Хочешь, я останусь с тобой? – Миха сидел в пол-оборота, уставившись на висячий замок. Я покачал головой и соврал:

– Один хочу побыть. Ты иди.

– Точно? Давай хоть лодку сдуем.

У меня ни руки, ни ноги не поднимались, хотелось сидеть истуканом и чтобы никто не трогал. Но спорить не хотелось совсем. Если это поможет выгнать Миху… Мы убрали удочки, выгрузили рыбу, потом долго запихивали её в холодильник и наконец-то сдули лодку. Она не хотела сдуваться: тот тут, то там выскакивал упрямый пузырь, и я тихо злился.

Миха ушёл, наверное, через год, потому что погода успела смениться. Солнце скрылось за тучами, закапал маленький дождик. Глупо, но я думал, что небо плачет вместе со мной, хотя уже давно не ревел. Миха десять раз переспросил, уверен ли я, что хочу побыть один, велел звонить, если что, и наконец-то, наконец-то ушёл.

Я ещё постоял у калитки, торча над забором, как бабка, провожающая внуков в школу, посмотрел, как он уходит, заваливаясь на бок под весом глупого пластикового ведёрка с рыбой, помахивая удочкой в свободной руке: возвращается парень с рыбалки, будто ничего не произошло. Это несправедливо и как-то жестоко.

Я дождался, пока он повернёт к своим Новым домам, накормил Микки, запер его дома, велев ничего не бояться, и огородами, чтобы ненароком никого не встретить, не рассказывать, не слушать «Ой, какой кошмар!» и прочие дежурные ничего не значащие фразочки, пошёл к деду Артёму с Катькой. Я понятия не имел, что им говорить, я даже боялся, что пёс набросится на меня с порога и вообще ничего не даст сказать, но молчать уже было нельзя. Уже давно было нельзя: я чуть усомнился, чуть помолчал – и вот…

* * *

В окнах маленького домика уже горел свет. В кухонном окне торчал силуэт деда Артёма у плиты. В детской за голубыми занавесками тоже горел свет, и моё воображение само дорисовало Катьку за игровой приставкой и этого жуткого пса, растянувшегося у неё в ногах. Всё было буднично, всё как обычно, да только нет…

Я поднялся на скрипучее крыльцо как на эшафот. Толкнул дверь. Казалось, гончая сейчас выпрыгнет, сверкнут перед глазами клыки… Я же пытался помешать. И сейчас попытаюсь. Быстрыми шагами я миновал веранду, вошёл в прихожую, скинул сапоги. Из-за приоткрытой двери детской доносилась музычка какой-то новой игрушки, я её у Катьки ещё не видел.

– Привет, Ромка! Сейчас я тут задание выполню… – Катька сидела по-турецки на убранной кровати, гоняла по экрану какую-то розовую феечку, размахивая джойстиком во все стороны. Гончая сидела у кровати и только покосилась в мою сторону. Я пошёл на кухню, где дед Артём что-то кашеварил под бормотание телевизора. Я только потянул дверь, как за спиной зацокали когти. Обернулся. Собака стояла в прихожей, в шаге от меня, со своим вечным хладнокровным выражением морды. Знает, зачем я пришёл. Я приоткрыл дверь на щёлочку, чтобы только промылиться самому, не пуская пса, втиснулся и захлопнул. Дед Артём у плиты вопросительно вскинул брови:

– Ты что это?

А на двери не было щеколды. Я схватил полотенце, закрыл на него дверь, прекрасно понимая, что пса это не остановит. Взял веник у печки, просунул в дверную ручку. Дед Артём убавил огонь и наблюдал:

– Двойку получил, от отца убегаешь? Так воскресенье…

За дверью цокнули когти: не уходит, садится поудобнее, подслушать. Стены-то картонные. Я подошёл к деду вплотную. В лицо пыхнуло жаром. Всего лишь от плиты – а мне тогда показалось… Не помню. Дед шутовски прислонил руку к уху: мол, хочешь на ушко сказать – говори.

– Дед Витя утонул. – На удивление у меня получилось сказать это почти спокойно.

– Да ты что?! – дед Артём отшатнулся от плохой новости. – Когда? Чего он в воду-то полез, холодно уже! У него есть баня, хорошая…

Я ждал, пока он выскажет всё это ничего не значащее и сможет наконец послушать. Правда, я так и не придумал, что говорить.

– Вы дружили, да? Точно. Ну, Ромка, это только время может вылечить. Вот же невезуха тебе с друзьями, а?

Я проглотил и это. Не зная, с чего начать, наклонился к нему и прошептал в самое ухо:

– Собака.

– Что?

– Собака. – Я слышал, как она тяжело дышит за дверью, наверное, изо всех сил напрягая свой собачий слух. Он у них хороший… – Она его заставила.

Когти шумно шаркнули по двери, качнулся веник в дверной ручке, но устоял. Пёс коротко гавкнул в коридоре, показывая, что всё слышит. «Не вздумай!» – донеслось до меня сразу со всех сторон. Дед Артём удивлённо глянул на меня, и я не мог не спросить:

– Вы ведь тоже её слышите? Этот странный голос? Катьке он говорит, когда хочет гулять, а вам…

Дед Артём смотрел встревоженно, взъерошил мне волосы:

– Ты уже большой, Ромка. – Он выключил плиту, сел, кивнул мне на пустую табуретку. – Я ведь был как ты нынешний, когда Славка пропал. Он тогда работал охранником в старой школе. И на ночь оставался иногда. А по утрам ворчал, что всю ночь ребята в окна стучали, говорил: «Поймаю – уши надеру». Только не было никаких ребят, Ромка.

Я с друзьями пару раз выходил ночью школьный двор патрулировать. Потихоньку, тайком от Славки. И вот сидим мы в очередной раз в засаде, за дырявым забором напротив школьных окон (они все на одну сторону выходили), и слышим топот, как сто коней по школе носятся. Постройка-то деревянная была, древняя: внутри топают – снаружи слышно. Распахивается окно, высовывается Славка и орёт на всю улицу: «Я вам сейчас уши надеру!» Мы сидим как мыши, а он орёт-распинается… Только смотрит в другую сторону, не на нас, в пустоту. Там, куда он смотрел, ни кустика, ни деревца не росло – только фонарный столб сугроб под собой освещает. И вот он смотрит на этот фонарный столб и орёт, чтобы прекратили стучать в окно, а то он выйдет и надерёт уши…

Мы сидим ни живые ни мёртвые: страшно, когда взрослый мужик чертей ловит. А он орёт-разоряется. А там просто птичка была.

– Какая птичка? – я не понял, к чему это он.

– Да кто ж её в темноте разберёт какая. Птичка в окно стучала, а этот взрослый дурак решил, что ребята. Мы смеялись над ним потом… Только он утверждал, что видел ребят. Спрашиваю: «Каких? Ты же всех наших знаешь!» – а он мне: «Всех не разглядел, только девчонка какая-то в сарафанчике от окна убегала». А на улице зима, Ромка. Сугробы – во! И вокруг школы – ни следочка. И ведь не пил же, не пил. Просто в голове что-то сдвинулось.

– А пропал-то как?

– Да той же зимой. Так его эта воображаемая девчонка замучила, что он ночью школу поджёг и сбежал в лес. Только весной нашли. И то случайно: кто-то решил распилить бурелом на дрова – и наткнулся.

– Его придавило деревом?

– Вроде того. И знаешь, что болтают? Будто бы корни сквозь тело проросли. Это старого-то сухого дерева! Эх, люди! – дед Артём смешно покрутил у виска. – Просто некоторые так хотят чудес, что сами их выдумывают. Даже страшные. Ты только Катьке не говори, что её дед дурак был. И за собой следи. Всегда хочется найти виноватого в своём горе – но собака, Ром! Это Катьке простительно с собачкой разговаривать. Чёрт её знает, что она в ней нашла, но я-то вижу, как они подружились. Ты уж не напоминай ей про Микки, не расстраивай…

Я ещё осознавал услышанное, когда вздрогнул от жуткого звука: будто ветер взревел в тысяче дымоходов, взял одну ноту и тянет, сверля мозги. Собака. Собака за дверью выла: тяжело, как по покойнику – хотя почему «как»?

Затопали маленькие ноги, Катька подскочила к закрытой двери и стала успокаивать пса, обещая печенье и прогулку в лес, только не плачь. Я сидел, примёрзший к табуретке, и не знал, как быть дальше.

– Вот видишь: животное, а всё понимает. По покойнику воет. – Дед Артём, не вставая, выдернул мой веник, открыл дверь, и пёс тут же умолк. Он уставился на меня своими стеклянными глазами, и я внутренне вздрогнул: сейчас набросится! Я мешаю ему. Мешаю убивать.

– Вы почему закрылись-то? – Катька подскочила к буфету, подтащила табуреточку и полезла за печеньем для своего обожаемого пёсика.

– Секретничаем, – дед Артём подмигнул мне. – У Ромки отец на дежурстве, думаю, он опять у нас заночует, а то скучно ему…

Пёс таращился на меня, а я так и врос в табурет, что не мог шевельнуться. Катька подскочила к нему уже с печенюхой, этот взял и ушёл с ней в комнату, чтобы как следует накрошить на ковре.

* * *

Я даже не возражал, когда дед Артём велел мне застелить топчан в прихожей. Я не хотел ночевать здесь, с этим жутким псом, но я не хотел и оставлять его с Катькой и дедом Артёмом. У меня как будто выкачали все силы и волю, я устал, очень устал бояться. Лежал в темноте, таращась в открытую дверь на спящую Катьку и рыжий бок собаки на половичке и отрешённо гадал: сожрёт она меня ночью или придумает что-то поинтереснее, как с дедом Витей. У меня совсем не осталось сил.

Глава XVII

БЫЛО

Дед храпел в своей комнате, это был такой успокаивающий звук, что я сам потихоньку смыкал глаза, но тут же распахивал их, вспоминая, что собака рядом. А она не спала. Она лежала у Катькиной кровати и смотрела неподвижными блестящими бусинами – не собачьими и как будто неживыми. Ужасно хотелось спать, но под её взглядом я просто не мог.

Собака встала, потянулась, как обычное животное, тихонько цокая когтями, подошла к моему топчану. Наверное, я бы завопил тогда, если бы не эта чудовищная усталость. Усталость от страха. Пёс улёгся на полу, положив тяжёлую башку мне на ноги.

– Ты не должен мне мешать. Я покажу тебе всё.

* * *

Мы бежали по пустой ночной улице, тихой, тёплой, и не было у меня ни страха, ни усталости. Я легко поспевал за маячащим в темноте рыжеватым хвостом, и лунного света мне хватало, чтобы разглядеть все дома, заборы, деревья… Место было как будто знакомое, но я совсем не мог его узнать. Деревня вроде нашей: широкая улица, только песок вместо гравия, домики, дощатые и бревенчатые, новенькие, но какие-то допотопные. Я не видел ни одного блочного или кирпичного, как у нас, эти словно пришли из старого кино. Очень старого. Я даже увидел колодец – такой с крышей «домиком», с ведром на цепи, без шланга и насоса. Притормозил у того забора, чтобы разглядеть получше, но собака поторопила:

– Скорее!

Я бросился за хвостом. Бежалось легко, словно и нет земли под ногами. Впереди на горизонте показалась полоска рассвета, а через несколько секунд и само солнце взошло. Я не думал, что это странно, я бежал за собакой, потому что было нужно бежать, не спрашивая зачем. На бегу я прочёл название улицы – Чеховская, как у нас, – и не удивился: мало ли улиц с таким названием?

Мы подбежали к допотопному дощатому дому, длиннющему, как спортзал, с огромным двором. Солнце уже стояло высоко, хотя мне показалось, что бежали мы всего несколько минут. Собака нырнула за калитку, я вошёл за ней и встал.

Двор, который секунду назад был пустым, кишел ребятнёй. Тут и там носились мальчишки разного возраста в синей школьной форме из старых фильмов, девчонки в чёрных форменных фартуках: две стояли, растянув длиннющую резинку, связанную кольцом, третья прыгала…

– Идём! – Собачий хвост мелькнул в этой разномастной толпе, я пошёл за ним.

Школьники не обращали на меня внимания, как будто не видели, но чудесным образом как-то сами расступались передо мной: я никого не толкнул, не задел, даже не налетел, хотя бежал так же легко и быстро.

Мы обежали домину, выскочили на задний двор, и собака села: пришли. С этой стороны у строения не было окон, ни единого. На вытоптанной земле валялось поваленное дерево, давно сухое, и какой-то мусор. В глубине двора, шагах в десяти от нас, трое мальчишек, Катькиных ровесников, лупили четвёртого.

* * *

Они что-то кричали, но я не разбирал слов, будто звук пропустили через специальный фильтр, который делает его далёким и неразборчивым, как сквозь подушку. Мальчишка валялся на земле, закрывая голову, эти трое лупили от души…

– Эй! – Я рванул туда, но тут же встал как вкопанный, повинуясь неслышному приказу гончей. Просто ноги перестали слушаться меня и послушались её. Я знал откуда-то, что она со мной делает, но не успел ни удивиться, ни испугаться: надо было срочно разнять…

– Поздно, – объяснила собака. – Давно.

Я наконец начал понимать: старая школьная форма, название нашей улицы на допотопных незнакомых домах…

– Это наша деревня? Сгоревшая школа, да? – я сказал это не вслух, не как крикнул «Эй!» мальчишкам, – я сказал это вроде как про себя, но не словами. Как собака разговаривает со мной, не открывая рта. Испугался, что она не поймёт.

– Да. Бежим. – Гончая легко перепрыгнула завалившийся забор, и я не думая рванул за ней.

Земля легко ушла из-под ног, как будто я всю жизнь этим занимался, и так же легко вернулась опора – без всякого удара, даже, кажется, без звука…

– Куда?

– Увидишь.

Она бежала вниз по улице, смешно обгоняя себя задними лапами, а я всё не мог перестать рассматривать эти старые дома. Я даже пытался гадать на бегу, где был чей, но просто не успевал разглядеть, да и вряд ли это что-то дало бы. Нашего не было. На его месте стояла какая-то убогая избушка, и чёрная берёза во дворе была ещё тонким прутиком. Гончая вела меня вниз, к реке, на всём пути я узнал только голубое строение почты: оно было новёхоньким – по-моему, даже ещё пахло краской.

Мы ловко сбежали вниз по склону и опять наткнулись на тех четверых. Они были уже старше, в классе, наверное, третьем. С ними были два щенка, привязанных к поваленному дереву. Гончая села, приглашая меня посмотреть.

Трое окружили четвёртого, раздавая мелкие тычки и что-то громко выкрикивая, а я по-прежнему не разбирал слов, хоть и стоял совсем рядом. Явно назревала драка. Очередная нечестная, трое на одного…

Я видел лица, и они даже показались мне знакомыми, все четверо, но этого же не могло быть, это же случилось очень давно…

– Какой год? – я опять спросил это на собакином языке, и она поняла:

– Не знаю, давно.

– Почему не слышно?

– Не я помню. Не было меня.

– Что значит «Не я помню»?

Парня опять били. Хоть я и не разбирал слов, а звуки ударов слышал отлично, потому что зажмурился, чтобы этого не видеть. Я словно чувствовал на себе каждый их удар и, кажется, вздрагивал.

– Мальчик, который слышал. Он вспомнил. Он мне рассказал.

– Он один из них?

– Его бьют.

– За что?

– Плохие, – как маленькому объяснила мне гончая.

Раздался всплеск, я открыл глаза и увидел, что парень уже в реке. В школьной форме, в расстёгнутой куртке. Рванул к нему, но споткнулся обо что-то невидимое, неощутимое, шмякнулся на мелкие камешки лицом вниз, но больно не было. Я даже не почувствовал этих камешков и песка.

– Стой. Выплывет. Сильный, – прокомментировала гончая.

– Тебе совсем плевать, что ли?!

– Давно. Уже было. Прошлое.

Я вроде верил, а всё равно ничего с собой поделать не мог: как-то это неуютно, когда у тебя на глазах кого-то кидают в реку, а ты стоишь…

И эти трое: они были в шаге от меня, но даже не обращали на меня внимания. Ну да: они воспоминания, они… мираж? Сон?

Я встал, подошёл к одному вплотную и уставился в лицо. Он раздражённо что-то говорил своим дружкам, я слышал звук, а слов не разбирал, он смотрел сквозь меня, будто это меня тут нет. А лицо было знакомое: парень чем-то напоминал Юрича, как если бы тот был мальчишкой…

– Твой хозяин? Маленький?

– Плохой. Отец плохого. Плохого, который думал, что он хозяин.

Значит, отец…

– А эти? – других я тоже, кажется, знал. Даже получше, чем этого отца Юрича. Я рассматривал их как в зоопарке – и не мог понять. Это вроде нетрудно: узнать на детских фотографиях того, кого знаешь взрослым, но при условии, что тебе скажут «Ищи папу», например, когда знаешь, кого искать…

– Плохие, – повторила гончая.

– К чёрту, как их зовут?!

– Да… У людей нельзя без имени.

– И?!

– Не знаю. Плохие.

С досады хотелось плюнуть на песок, но почему-то не получалось. Я пытался, но даже губами пошевелить не мог. Один из парней выл, держась за разбитую коленку, и меня как стукнуло: дед Витя! Лет на шестьдесят моложе или сколько там ему было. Значит, это он…

В голове замелькали, забегали его фразочки про Малахольного, его страхи, его «Пережил!». Правильно, этот Малахольный был хозяином псины. Выходит, дед Витя с друзьями…

– В реке твой хозяин?

– Да.

– Дед Витя его в детстве обижал?

– Подранок. Плохой. Больше нет.

* * *

Я моргнул, и лица исчезли. Перед глазами была вроде та же река, только секунду назад я стоял к ней спиной, а тут… Вода бежала, переливаясь, отражая солнце и чистейшее голубое небо без единого облачка, какое бывает только летним днём. Редкие деревья на берегу шумели уже зелёными листьями, камешки поблёскивали от воды так заманчиво, что захотелось взять горсть и попускать «блинчики». Ветер был тёплый, я чувствовал его на лице, и этот запах, который он доносил: солнца, травы и обгоревшей кожи – запах счастливого лета.

Мимо меня на полном ходу пронёсся парень, мой ровесник, в смешных синих трусах чуть ли не до колена, шумно ворвался в воду, подняв фонтаны брызг. За ним радостно неслись две здоровенные, почти одинаковые дворняги со смешными ушами-лопухами. Они показались мне знакомыми. Компания ворвалась в речку и поплыла. Я этого не слышал, но чувствовал, что они смеялись. Все трое.

Сам не понял, как я скинул куртку, джинсы и побежал к воде, не помня себя от странно нахлынувшего счастья, на ходу разбрасывая шмотки, предвкушая, как сейчас нырну в эту тёплую июльскую водицу. Пёс промчался вперёд меня, и первые тёплые капли ударили по носу. Я бежал за ним уже по щиколотку в тёплой воде, и с каждым шагом с моей души будто отваливалось по маленькому камешку.

Мне было легко, непередаваемо легко, словно я долгое время был в отъезде, а теперь вернулся домой. Хотелось хохотать в голос, и я, кажется, хохотал, не помню. Я даже попытался схватить пса за хвост, маячивший впереди меня, а он ничего не сказал, только увернулся и, плюхнувшись на глубину, поплыл. Я сложил руки лодочкой, оттолкнулся от неосязаемого дна, и вода окружила меня тёплой оболочкой, внутри которой становится так легко, что даже страшновато от этого непривычного счастья. Я чувствовал себя частью этой реки, этого неба, этих деревьев на берегу, животным, четвёртым псом.

Мальчишку с собаками мы догнали за несколько гребков, я вынырнул в паре сантиметров от его лица – и вздрогнул от неожиданности.

Лодка возникла за спиной будто из ниоткуда. Не резиновая, как у нас с отцом, а древняя деревянная, как на картинах художников, только крашеная. Облупленный голубой борт качался на воде, в сантиметре от моего плеча, чудом не задевая. Эти трое были в лодке, только уже подросшие, уже как я, как мы. Они громко что-то говорили на своём булькающем бессловесном языке и нехорошо, злобно хохотали. Дворняги с мальчишкой поспешили к берегу, но лодка была быстрее. Один взмах тяжёлого железного весла – и она врезается носом в одну из дворняг. Собака визжит, коротко, испуганно, и в ту же секунду её голова оказывается под водой. Она выныривает и гребёт, спасаясь, дальше отсюда, парень в воде что-то кричит, а эти в лодке смеются. Тот, которого я не мог узнать, замахивается веслом и опускает на голову второй собаке эту металлическую пластину, тяжёлую, смертельную.

– Хватит! – я попробовал вцепиться в борт лодки, но руки не слушались. Так бывает в страшных снах, когда происходит что-то ужасное, а ты не можешь ни сопротивляться, ни бежать: тебя как парализует.

Тот, который отец Юрича, вынимает из уключины второе весло и смеясь – он смеялся, этот Юрич-старший, – замахивается…

– Хватит!

Я хотел зажмуриться, но почему-то не мог. Я не мог их остановить, я ничего не мог, я болтался там бесполезным поплавком, вопя своё «Хватит!». Мальчишка с собаками быстро грёб к берегу, эти в лодке – за ними. Они смеялись, раз за разом хлопая своими вёслами. Они не трогали парня – они топили собак.

– Зачем?!

– Плохие, – повторила собака.

Вёсла шлёпали по воде так, что разрывало уши. Больше всего я хотел тогда зажмуриться и проснуться, но упрямая гончая заставила меня досмотреть всё до конца.

…Он вытащил их на берег – всё-таки вытащил то, что от них осталось. Эти отстали от них метра на два, там, где начинается мелководье, и парень смог выволочь на берег эти мокрые меховые тушки. Кровь смешивалась с водой, и её, казалось, река, целая быстрая река, где-то впадающая в море. Мальчишка в дурацких трусах сидел на берегу, вцепившись в тех, кого когда-то любил больше всего на свете, и плакал – тихо, будто боясь, что его услышат.

Я глупо завис в реке между воздухом и дном и, кажется, ещё вопил это глупое «Зачем?!» на собачьем языке и точно что ревел, как тот мальчишка. Я был тем мальчишкой. Меня разрывало от ужаса потери и того отчаянного свежего одиночества, как если бы с тебя содрали шкуру. Он потерял не собак – он потерял всё, всё, что у него было. Я как он был готов бросаться один на толпу негодяев, с голыми руками на вооружённых, потому что больше у меня ничего не осталось – ничего, кроме горя и ярости. Они сами всё отобрали. Они сами виноваты…

– Плохие, – откуда-то издалека подтвердила гончая.

* * *

Я проснулся на мокрой подушке и ревел, потому что не мог остановиться. В коридорчике было ещё темно, в своей комнате похрапывал дед Артём. Пёс дрых около моего топчана и, кажется, тоже похрапывал. Глаза разъедали эти чужие слёзы, подушка была мокрющая, я перевернул её, но это не помогло. Мокрым было одеяло, не насквозь, а так, будто я вылез из реки и вытерся им. И простыня, и футболка с трусами. Думая, что ещё сплю, я откинул одеяло, стянул футболку и стал выжимать на пол. В темноте блеснула тонкая струйка воды.

– Было? – я попытался сказать это на собачьем языке. Кажется, не получилось, потому что собака не среагировала. Спала.

Ну и что, что спала, я и так уже понял: было. Опустил ноги на пол – и тут же в ступни вцепился маленький холодок, какой бывает, когда выходишь из воды на воздух. Этот холодок щекотал плечи и коленки, я пощупал волосы, уже зная ответ. Было. Сырое одеяло сползло на пол, укрыв гончую, я сидел таращился в дверной проём Катькиной комнаты, откуда ещё проникал хоть какой-то лунный свет, и всё не мог прийти в себя. Было. Как будто со мной, как будто… «Я покажу тебе». Показала. Этому парню, её хозяину, здорово не повезло. Эти трое… Я не хотел верить, что среди них был дед Витя, но я видел. Видел – и сейчас сижу мокрый, как из реки… Коленки затряслись. Всё-таки дед Артём топил ранним вечером, печка уже остыла. И под утро уже прохладно.

Я надел очки, стянул со стула джинсы и рубаху – сухие, стащил с себя и с топчана всё мокрое, пошёл сунул в стиралку и поставил на сушку. К утру всё будет сухим. Ничего, не так уж она шумит, эта стиралка, никто не проснётся. Надо высушить, пока все спят, а то дед Артём окончательно запишет меня в сумасшедшие. В ванной при электрическом свете я наконец-то разглядел свою одежду. Грязная, с налипшими песчинками с реки, но ничего, отряхнём, можно жить. Было.

Я уселся на стиральную машину и таращился в стену, на полку с мылом-порошком, и отчего-то мне становилось спокойнее. Собака, кем бы она ни была, меня не тронет. Не тронет Катьку, и деда Артёма, и Миху. Те трое сами виноваты. А нас не тронет. («Не мешай мне!») Машинка мерно шумела, мягкий электрический свет успокаивал, на мне была сухая одежда, и всё произошедшее уже казалось просто сном, но сном важным. Сном, от которого спокойнее. «Плохие» наказаны, теперь всё будет хорошо. Просто собака отомстила – даже не за хозяина, а за других его собак. Просто отомстила плохим. Они сами виноваты. Нас не тронут. Всё будет хорошо.

Глава XVIII

ШКОЛА

Физра была последним уроком. Наши носились по волейбольной площадке, неуклюже перебрасывая мяч: никому не хотелось играть, всем охота домой. Мы с Михой торчали на лавочке для освобождённых. Хотели сбежать, уже почти сбежали, но ухитрились попасться на глаза физруку, а он как обычно: «Я за вас отвечаю… Формально вы на моём уроке… А если что случится…» В общем, не отпустил. Даже моя новенькая чудесная отмазка про Катьку, которая ждёт, чтобы её забрали, не прокатила: «Посидит на продлёнке, а ты тут посиди». По-моему, он просто вредничал.

Погода была солнечная, физрук нас не доставал, только время от времени бросал на нашу лавочку убийственный взгляд: «Не сбежали ещё? То-то!», и, в общем, я не сильно расстроился.

– Почему ты подумал, что это оборотень? Ты же видел тело.

Ничего я не видел! Я сидел как дурак в пустом торговом зале за закрытыми дверями, слушая только ругань с улицы… Да, я разболтал Михе всё. Мне надо было это кому-то рассказать, чтобы не сойти с ума. Смешно, но именно сейчас, когда я более или менее успокоился, я ощутил настоятельную потребность почувствовать, что я не один. Дед Артём, наверное, никогда не поймёт и не поверит, даже если у него в огороде приземлятся инопланетяне. С Михой мне было проще… И ещё в голове скрёбся вопрос: что псина показывала Катьке, когда они носились вдвоём по лесу?

– Не видел. Может, это и глупо, но… Ну да, куча народу видела, опознали, в «Новостях» показали… Не знаю. Она слишком не собачья, собака эта. Не играет, не приносит палку и… – Я показал Михе кулак, и он демонстративно отшатнулся, закрыв голову руками:

– Не бей меня, могучий шаман, своими бубнами по башке, я больше не буду смеяться над тем, что ты разговариваешь с животными… – Всё-таки он не верил мне, хотя и очень старался.

Что ж, я бы тоже не поверил.

Я дождался, пока он отнимет руки, и дёрнул его за нос, чтобы не ржал:

– Да, тело видела куча народу. Да, она сама говорила, кто из этих мальчишек её хозяин. Но она не животное, понимаешь? Ну, в зверином смысле.

Миха потёр нос:

– Да, видок у неё и правда странный. Уставится перед собой и сидит как чучело. Может, она вообще не живая?

– Я думал об этом, но жрёт она хорошо. И ещё простреленное ухо с запёкшейся болячкой…

– Точно! Шрам этот и дыра, как будто «тоннель» надеть забыла… – Миха хихикнул. – Но знаешь, собаки ведь разные, как их хозяева. Если, например, этот твой Малахольный её научил…

– Чему? Гипнотизировать людей? Разговаривать на каком-то собачьем непонятном языке?

– А что? Если он сам говорил с животными и растениями, мог и её научить говорить с людьми.

– Как этому вообще можно научить?

Миха пожал плечами:

– Не знаю, но если ты кем-то можешь управлять… Вот как он заставил ту стаю псин загрызть деда Юрку?

Про деда Юрку, отца Юрича, я, конечно, слышал. Только слышал другое.

– Погоди, его же вроде люди убили? Дружки-бандиты?

– Это потом, в больнице уже. У меня мать там работает, рассказывала. Он днём и ночью бредил: «Малахольный придёт, Малахольного псы, это его, из-за него, закройте двери, собаки здесь, они идут…» Ходить еле мог, а на ночь весь корпус пытался обойти, проверить засовы. Его медсёстры гоняли, так он всех, кого видел, просил проверить, заперты ли двери. И просил, чтобы с первого этажа перевели его повыше, потому что они заглядывают в окна.

– Звучит как бред сумасшедшего.

– Ага. Только собаки во дворе больницы и правда появились. Не местные, пришлые. В один день, как из-под земли возникли, и уходить не хотели. Их гоняли, кто-то даже отлов вызывал…

– И что? Отловили?

– Не успели. Кто-то добренький деда придушил. Или сам повесился, разное болтают. Но собаки пропали в ту же ночь. Вот так: хоп! – он щёлкнул пальцами у меня перед носом.

Я даже подумал, что он меня разыгрывает, я не слышал эту историю. Про деда Юрку ходили разные слухи: кто говорил, что сам, кто-то – что друзья-бандиты помогли… Но все сплетни были только об этом: никто не упоминал собак. Как можно в нашей деревне чего-то не слышать, особенно если это что-то плохое…

– Первый раз слышу.

– Так твой отец в городе работает, и живёте вы в старых домах. Это уже легенда нашего райончика… Я к тому, что если он и правда так мог управлять животными, почему бы ему свою драгоценную собачку кое-чему не научить? И не попросить кое о чём перед смертью…

– Подранок. Она так говорила про деда Витю. Всё равно не могу понять как.

– Думаешь, я могу? Я жил себе, никого не трогал, пока Ромочка на меня не вывалил это вот всё – с мистикой и с человеческими жертвоприношениями… Кровь! – он выпалил это так, что на нас обернулись сразу несколько человек с волейбольной площадки. Мяч перелетел через сетку, никем не пойманный, команда, получившая гол, протестующе взвыла. Физрук дунул в свой свисток и показал нам кулак:

– Тише там, прогульщики!

Миха изобразил ему китайский поклон и уже зашептал:

– Этак мы с тобой сами прославимся как малахольные. Я говорю, всякое мистическое часто передаётся через кровь. Ну типа укусит тебя оборотень – сам таким станешь…

Мне отчего-то стало жутко смешно:

– Хочешь сказать, этот Малахольный специально кусал своих собак, чтобы такими, как он, стали?

Мы расхохотались, и физрук опять засвистел:

– Я вас сейчас выгоню!

Миха согнулся от уже беззвучного хохота и закивал: мол, пожалуйста, выгоните нас уже, не мучайте людей. В ответ физрук неоригинально потряс кулаком и завопил что-то уже играющим.

– Вот так всегда. Сперва обещает, потом… – Миха махнул рукой. – Его же застрелили, Малахольного этого. И у собаки шрам явно пулевой. Думаю, она его защищала, пыталась прикрыть, понимаешь? Потом, ты сам говорил, не отходила от тела… Может быть, как-то вот так оно и случилось. Ну, если ты не допускаешь, что он её именно научил. Ещё говорят, ведьмы перед смертью должны кому-то передать свою силу…

Ещё пару месяцев назад я и представить не мог такой разговор. А тут мы болтали так буднично, даже смеялись над тем, что видели, что слышали, хотя совсем недавно ещё сами боялись признаться себе, что видели, что слышали, что с нами было. Какие времена, такие и разговоры. Я даже удивился, когда физрук опять свистнул и показал на часы:

– Домой, прогульщики. Ваши страдания окончены.

Встал, нацепил рюкзак, и мы пошли в малышачий корпус за Катькой.

* * *

На посту охраны, уткнувшись в телефон, сидел Санёк. Причёсанный, в чистой одежде. Я так привык видеть его в естественной среде – на заднем дворе магазина, – что даже растерялся:

– Ты чего здесь? – хотя на нём была форма охранника, мог бы догадаться.

Санёк оторвался от телефона и несколько секунд смотрел на меня, не узнавая: наверное, тоже слишком привык видеть меня в робе грузчика.

– А, Очкарик! – дошло наконец. – Здорово! – Он кивнул и Михе, прошелестев губами неслышное «Здрасьте». – Да мы с Генкой после того случая… – Он опять взглянул на Миху, словно гадая, можно ли при нём, как будто кто-то в деревне ещё не знает. – В общем, здесь мы теперь. Добираться, конечно, далеко – ну хоть тяжёлое таскать не заставляют. А то я уже грыжу нажил с этим магазином. А ты чего? А, ты за Катькой! Ща… – Он набрал внутренний номер на древнем кнопочном телефоне и тихонько что-то заговорил в трубку, прикрывая рот рукой. Я стоял в шаге от него и ничего разобрать не мог.

…А потом училка продлёнки спустилась одна:

– Катя давно ушла. Её папа забрал.

Я схватился за ингалятор. Нашарил в кармане этот глупый кусок пластмассы, будто он может меня спасти. Нет, у меня не было приступа, но внутри всё сжалось. Кошмар не кончился. Он не закончится никогда, просто мистический кошмар сменился обычным, будничным, таким банальным и таким чудовищным. «Папа забрал».

– Хоба! – взвыл Санёк, схватился за рацию и стал что-то там крутить-нажимать, одновременно вопя маленькой дверце у себя за спиной: – Генка, выходи, люлей получать будешь!

Училка непонимающе глядела то на меня, то на охрану, не к месту спросила:

– А вы ей кто, братья?..

– Нет. – Это Миха. – У неё нет отца. Кто и когда её увёл? Кто-нибудь видел, в каком направлении? – Друг был так чудовищно спокоен, что врезать хотелось. Вроде и говорил по делу, а всё равно…

Из комнатушки охраны выскочил Генка, в своей обычной засаленной куртке, кивнул мне, подскочил к Саньку, но тот уже болтал с рацией и только отмахнулся.

– Я плохо его запомнила… – бормотала училка. – Я была уверена, что это её отец.

– Катька пропала! – Я перегнулся через прилавок поста и схватил Генку за воротник. – Кто увёл?!

– Дядька. – На Генкином лице наконец-то появились признаки мыслей. – Молодой, не из нашей деревни. Я ещё удивился: думаю, может, родственник, кто вас разберёт…

– Ты дурак?! – взревел Санёк и сам вцепился в Генку. – Когда?! Давно?!

– После пятого урока. Минут пятьдесят прошло…

– Я только сменился, Ром. Этот на посту был. – Санёк мельком глянул на меня и кивнул на рацию. – В школьный автобус не садилась. Я звоню в полицию.

– Спасателей не забудь, – подключился Миха. – И деда Артёма. А мы сами пробежимся – может, недалеко ушли.

Генка в распятой между мной и Саньком куртке оживился:

– Чего бежать, я на машине! Поехали прокатимся.

* * *

Генка вёл быстро и нервно, не притормаживая ни на поворотах, ни на колдобинах. Я уселся впереди, чтобы всё видеть, и отчаянно протирал очки каждые несколько секунд. Кто это и куда он Катьку повёл? Конечно, баба Галя пересказывала мне страшные истории о маньяках, увиденные по телику, но мне казалось, что это какие-то фантастические твари из города, что у нас-то, в деревнях, где все друг друга знают, такого не может быть. Куда он мог её увести? Точно, что не на дорогу – в лес, в дом…

Домики стояли аккуратными шеренгами, новёхонькие, похожие, хотелось врываться в каждый и вопить «Катька!». Вместо этого я тупо вглядывался во дворы в надежде увидеть хоть какой-то след…

– Бесполезняк. – Генка нервно вертел головой. – Надо по домам пробежаться. Элитный посёлок, что они себе возомнили – всё можно, что ли?! Вон какую школу отгрохали, на несколько корпусов, так что ж теперь – детей воровать?! Богатенькие всегда думают, что им всё можно… – Он притормозил у ближайшего дома, как будто и правда был готов ворваться во двор с воплем «Катька!», как мне хотелось.

– Позволь мне. – Миха, сидящий у меня за спиной, вышел, чуть прикрыл дверь и завозился у калитки: у них тут что, звонки?

Я выскочил следом, не в силах сидеть как приклеенный, когда надо бежать, искать…

Миха нажал на кнопку (я только в школе такие домофоны видел). Внутри что-то щёлкнуло, и металлический бесполый голос спросил:

– Что случилось, мальчики?

– Да у них тут ещё и камеры! – рявкнул Генка со своего водительского сиденья. Кажется, Миха потихоньку показал ему кулак.

– Извините, мы ищем девочку. Из школы незнакомый мужчина увёл девочку, первоклашку. Вы не видели никого подозрительного? – Миха был хладнокровен, как опер из сериала. Найдём Катьку – я его поколочу.

– Секунду. – Домофон коротко щёлкнул и притих.

Мы стояли как дураки в этой оглушающей тишине, а время шло. Я чувствовал каждую прошедшую секунду, чувствовал, что она может стать последней для Катьки, а мы тут… Я не мог сказать себе, как в тот раз, когда она пропала из сада, что она заигралась где-то, к кому-то зашла и мне скоро позвонят – а не мне, так деду Артёму, – что она заблудилась или собралась в кругосветку на трёхколесном велосипедике… Её увели. Слишком однозначно, чтобы осталось место для спокойствия.

Калитка запищала, и к нам вышла женщина в домашних тапочках и куртке, наброшенной поверх халата. В ногах у неё суетилась маленькая собачка, из-за спины выглядывал пацан чуть младше Катьки.

– Что за девочка?

Я полез в телефон. Давненько я её не фотографировал: Катька не очень-то любит сниматься, да и я не фотограф. Разве что уж очень весёлую картинку увижу, которую прямо хочется запечатлеть… Я листал фотки, показывая тётке Катьку, перепачканную черникой, высунувшую синий язык на полкадра, Катьку, висящую на дереве вниз головой, Катьку, затолкавшую себе в ноздри по надкусанной молодой морковке, чтобы ботва торчала… «Папа забрал»! Руки тряслись.

– Нет, я не видела. Перешлите мне, скину в соседский чат, где вся деревня, может, видел кто. Надо же, а… – Она потрепала меня по плечу, и я отшатнулся, чтобы не разреветься.

Ещё несколько долгих секунд я вбивал её телефон и скидывал фотки. Миха горячо благодарил тётку, мысль и правда была удачная, Генка за рулём старательно не отсвечивал. Я тоже буркнул какое-то «Спасибо» и плюхнулся на переднее сиденье совершенно вымотанный.

– А дальше что? – Генка.

У меня был тот же вопрос. Сидеть и тупо ждать, когда времени нет, совсем нет…

– А дальше стукнемся в другой дом. – Миха. – Соседский чат хорошо, только не все часто проверяют сообщения.

* * *

В соседнем доме нам не ответили. От отчаяния я саданул ногой по металлической калитке, эхо от её звона разнеслось, наверное, по всему посёлку, даже Генка из машины высунулся:

– Ну что ты, Ром, на работе же все!

Может, и на работе. А может, сидят, затаившись за тонированными стёклами новенького особняка, скрывая Катьку в звуконепроницаемой комнате.

В следующем доме – тоже тишина, я думал, я его разнесу, Миха меня вовремя увёл. Потом позвонил отец и сказал, что они с дедом Артёмом едут к нам, потом тётка из соседского чата – только чтобы сказать, что нет никаких новостей, я чуть её не послал, но Миха вовремя показал мне кулак.

От четвёртого дома я уже ничего не ждал. Стоял и потихоньку пинал ногой ворота (уж очень шумные, противный металлический звук), пока Миха терпеливо слушал треньканье домофона. Старушечий голос ответил почти сразу:

– Ворота не ломать!

Я послушно замер с занесённой ногой, пока Миха повторял свою тираду о похищенной девочке.

– Колька из шестого дома, – категорично заявил домофон, и я аж подпрыгнул: что за Колька, где?! – Он-он! Алкаш, бандит! – Пауза. Я подскочил к самому микрофону, оттолкнул Миху и завопил:

– Где?!

– Так это… – голос замешкался. – Главное что: идёт такой с чужим ребёнком мимо моей калитки. Я хоть и слепая, а на мониторе всё видно.

Миха глянул на меня, и мы уже хором завопили:

– Где?!

– Я его по громкой связи и спрашиваю: «Куда это ты чужого ребёнка тащишь?!» Он как вздрогнет, как шуганётся, как драпанёт, бандит!

– А девочка?!

– Тоже, – уверенно заявила бабка. – К остановке небось побежала, школьный автобус-то там ходит…

Генка слушал, наполовину высунувшись из окна. Услышав про автобус, громко ругнулся и сплюнул под ноги:

– Рацию не взял! Может, она позже на автобус села со старшаками. Может, дома давно!

– Дед Артём бы позвонил…

– Так он с твоим отцом сюда едет.

– Спасибо, вы нам очень помогли. – Невозмутимый Миха одним прыжком запрыгнул на своё заднее сиденье: – А теперь гони к остановке. Вдруг не врёт.

Меньше всего мне понравилось это «вдруг». То, что рассказала невидимая старуха, звучало и впрямь странно, хотя вполне правдоподобно. Другой вопрос: смогла ли Катька действительно убежать, или этот её догнал? «Колька из шестого» – ясно как на ладони. Каково оно вообще – похищать детей в посёлке, где все тебя знают, да ещё и видят на уличных камерах? Может, бабка что-то напутала? Может, дядька – того, с головой не дружит? («Алкаш, бандит!»)

Генка гнал машину по длиннющей безлюдной улице. Ну да: все на работе-учёбе. Если про камеры не знать… Но этот-то знал! Должен был знать, если здесь живёт…

Машину тряхануло на въезде на шоссе, Генка крутанул руль и встал у совершенно пустой остановки школьного автобуса:

– Ну и?

Тишина. Я слышал его нервное дыхание и птичек за приоткрытым окном. Впереди серым полотном стелилась пустая дорога…

– Вон же! – Миха выглянул из-за моего подголовника и завопил мне прямо в ухо: – Вон, вы что, оба слепые?!

– Точно! Прям посреди дороги – собьют же! Её дед ПДД вообще не учит?.. – ворча, Генка газанул вперёд, и уже через несколько секунд я увидел.

По пустой дороге, почти по разделительной полосе шла знакомая собака рядом со знакомой девочкой, которая сейчас получит.

* * *

Мы догнали их за несколько секунд. Я выскочил, вцепился в Катьку под тяжёлым взглядом пса. Из меня рвались вопросы и проклятья сразу, кажется, я даже замычал от этой толкотни слов в горле. Из-за спины подошёл хладнокровный Миха и спросил:

– Как ты?

– Устала. Тор хотел прогуляться, а я уже устала. Хорошо, что вы на машине. – Она кивнула на Генку за рулём, и тот проснулся:

– Ну слава богу! Тебя уже обыскались!

– Подожди… – я наконец-то смог выдавить из себя что-то членораздельное: – Кто увёл тебя из школы? Почему ты с ним пошла?

– Это секрет. Сюрприз. Тор не велел говорить…

– Подожди… Он был рядом?

Генка покачал головой: мол, не видел.

– Он потом подошёл. И этот сразу убежал, а Тор подошёл ко мне… Это секрет. Я не могу говорить. Поехали домой, я устала.

* * *

Генка нас всех отвёз. Катька с чёртовым псом потеснили Миху на заднем сиденье. Пёс был опять грязный, но Миха помалкивал. Я всю дорогу отзванивался: деду Артёму с отцом, тётке из соседского чата, Саньку, чтобы сказать, что нашлась и чтобы в полиции проверили этого странного Кольку из шестого дома. Я не знаком с поведением маньяков, но как-то это всё было слишком странно. Хорошо, что пёс оказался рядом и смог ему помешать.

Меня скребли кое-какие сомнения, например: откуда пёс там вообще, вряд ли пробегал случайно; чего на самом деле испугался этот Колька: собаки или голоса из домофона. Его ли это была идея, или кое-кто его попросил, как деда Витю на реке… Ерунда, псина ничего Катьке не сделает, она не эти, из моего сна!.. «Плохие»…И мне не понравилось, что собака вела Катьку по середине дороги, а не по обочине.

* * *

В руке завибрировал телефон: сообщение от Михи. Дурак, он сидит сзади меня, мог бы и так сказать. Перепиской и смайликами мы общались только с Лёхой. Меня это резануло, но, конечно, я глянул. Текста не было. Только иконка с собачьей головой и знак вопроса.

Я оглянулся на Миху: в ту глупую секунду мне показалось, что я увижу там не его. Ерунда, конечно. А этот дурной хладнокровный уткнулся в телефон и послал мне вторую собачью башку с целой строчкой вопросиков. Вопросики у меня и у самого были. Знать бы ещё, кому их задать. В голове блуждал ветер облегчения: с Катькой всё в порядке. Он уносил каждую мою мыслишку, стоило той зародиться. Генка включил какую-то попсовую музычку, и я вообще перестал думать. Послал Михе мозг, ложечку и запрещающий знак.

Глава XIX

ТРЕТИЙ МАЛЬЧИК

– Что-то ты недоброе затеваешь, ромашка полевая, – Миха шептал, хотя мы были одни на огромной улице, которую и улицей-то не назовёшь, потому что домов нет. До ближайших, хоть старых, хоть новых, наверное, полкилометра, а он шептал. Наверное, это ночь так действует.

– Я знал, что ты струсишь. – Да, я его дразнил, но мне было нужно. Вечером, когда мы всё-таки пришли в себя, получили нагоняй от деда Артёма и даже сделали уроки, я всё-таки смог подумать о чём-то, кроме своих страхов. Кое-какие догадки насчёт собаки вертелись у меня в голове, но чтобы их проверить, надо было прогуляться ночью к пустырю деда Вити. Честно говоря, я и сам трусил.

– Ну скажи правду: в кострище батарейки или петарды. И ты хочешь, чтобы я такой пришёл, развёл костёрчик, а тут ба-бах! – вся деревня на ушах, а кто виноват? Миха.

– Не угадал. Просто в руинах постройки – засада из учителей алгебры с пейнтбольными ружьями. Ты такой сядешь к костёрчику, напечёшь картошечки, а они как выскочат – и зелёной краской по тебе: тра-та-та-та-та! А за ними – редактор школьной газеты с фотоаппаратом: «Зелёный человечек обнаружен в деревне»…

– Да ну тебя, Ромка, ни ума, ни фантазии. Я и то лучше придумал.

– Ну, значит, бояться тебе нечего.

– Да кто сказал, что я боюсь?! – Миха воинственно подтянул штаны. – Но если отец меня ночью хватится, вот это будет страшно.

– Мой тоже.

Мой в кои-то веки был не на дежурстве, что здорово осложнило задачу. Наши комнаты рядом, пол скрипучий, да ещё отец, волнуясь о моей астме, берёт к себе на ночь Микки. А уж этот паршивец, если услышит, что кто-то идёт ночью мимо его комнаты, разбудит не то что отца – всю улицу. Потому что как это: гулять – и без него!

В общем, уходил я через окно, по козырьку крыши, рискуя быть замеченным, потому что отцовские окна выходят на ту же сторону. На всякий случай я выключил телефон: если отец ночью обнаружит моё исчезновение и бросится звонить… Нельзя мне выдавать себя телефоном, да и показываться на пустыре нельзя: для чего и нужен был Миха. Больше всего он переживал не из-за того, что ночью на пустырь идём каких-то призраков ловить, а из-за того, что он один должен, а я в сторонке побуду, в засаде. Ну кто, скажите, поверит и не подумает, что ему готовят подставу: батарейки в кострище или ещё что… Вот он и не унимался:

– А может, там банально засада?

– Ну да, я ж говорю: математички с пейнтбольными ружьями. И эта ещё… повариха со столовской кашей.

– Не-ет, это не в твоём духе. Ты скорее устроишь танцы с человеческими жертвоприношениями, с пентаграммой…

Смеяться сразу расхотелось. Я всё-таки ещё надеялся, что человеческие жертвоприношения закончились, но что-то подсказывало, что нет.

Месть такая штука – ею увлекаешься. Месть за паршивое детство и юность – этим можно страдать вечно и даже после смерти… Да, я поверил деду Вите. Честно говоря, я уже очень давно ему поверил, просто как все нормальные люди не хотел признавать, что в жизни бывают вещи, которые не по правилам, которые не объяснить и к которым не привыкнуть, потому что они выбивают из колеи. Мы привыкли, что бутерброд падает маслом вниз, а человек после смерти не разгуливает по деревне – ну разве что снится иногда. И когда ты видишь, что это не так, – нормальная реакция: не поверить. А в последнее время я слишком много видел этого «не так». Меня заставили поверить. Юрич, дед Витя, пёс.

– Ты хотя бы обещаешь не удирать, отважный охотник за привидениями? – Миха плёлся позади меня, навьюченный пакетом с картошкой и колбасой. Иногда он им размахивал, делая «солнышко», и я невольно отклонялся в сторону, боясь, что прилетит.

– Обещаю. Буду дежурить рядом с попкорном, – я в десятый раз показал ему рулон со спальником и пенкой. – И выйду всех распугаю, если что пойдёт не так.

– Но почему ты решил, что они тебя испугаются?

Потому. Потому же, что и дед Витя пугался. Очень глупо, но мне до сих пор стоит большого труда произнести это вслух, хотя себе я уже давно признался и смирился даже…

– Потому что я страшный! – Я бросился на Миху, угрожая спальником, получил по ногам пакетом с картошкой, взвыл, как пародия на чудовищ в кино, и погнался за ним вверх по склону. Луна хорошо освещала пустырь, выжженный, как дыра в одеяле. До горелого забора оставалось несколько шагов. Мы пробежали их так, играя в чудовищ, чтобы не думать, хоть эти секунды не думать, зачем мы здесь. – Всё. – Я бросил спальник у горелых штакетин бывшего забора, за которыми начинался пустырь. – Вампиру пора в его гроб. Иди жги костёр. – Миха шарахнул меня под коленки своим пакетом и перешагнул бывший забор.

Я старался не смотреть на него первые секунды. Не спеша развернул пенку и спальник, улёгся на пузо, чтобы меня не было видно по ту сторону забора, но чтобы самому видеть всё. Перед носом торчала горелая доска, от неё ещё пахло гарью, хотя прошло, наверное, много лет. Я думаю, это навсегда. Запах забивал ноздри, и от этого казалось, что всё вокруг меня сгорело, хотя я лежал за границей горелого пустыря. Сквозь пенку кололись сухие травинки, а травинки, не примятые спальником, щекотали уши. А впереди была только гарь. Её тяжёлый запах, её чернота. Пустырь выглядел бездонной ямой, хоть и был на возвышенности.

Миха возился у кострища, сбросив пакет, белый-белый в этой черноте. Мы захватили немного сухих дров, но я всё равно боялся, что с огнём возникнут проблемы. Осень наступала неумолимо, что ни день, то мелкий дождик, и с тех пор, как дед Витя перебрался в дом, костёр никто не разжигал. Я отчего-то боялся, что у нас и не получится ничего, что все, кто ходил сюда при деде Вите, уже и забыли дорогу, потому что не видели костра.

Чёрт меня знает, почему мне это казалось важным: костёр этот и картошка с колбасой. Так гадают девчонки в старых книжках: обязательно сервировать стол на двоих, обязательно принести еду, да получше, а то не явится никто… «Ряженый суженый приди ко мне ужинать…» – я даже хихикнул: чего только не выкинет человеческий мозг, чтобы перестать бояться.

Но мне правда казался важным этот костёр, хотя Миха крутил пальцем у виска, когда я велел захватить дров: «Если они живут в этом месте, то и так туда явятся, без всяких приманок». Да, это была моя приманка. Конечно, я не собирался никого ловить – мне хотелось только на них посмотреть, чтобы понять кое-что. И я боялся, что огонь меня подведёт, из-за этих дождей в кострище вместо золы небось жидкая грязюка.

Миха торчал над этой грязюкой сам как призрак, в куртке со светоотражающими полосками, выгребал палкой и ногой сырую золу, раскладывал дровишки. Потом, оглушительно шурша старыми газетами, оторвал пару клочков, поджёг, сунул в дрова…

Я дышал на замерзающие пальцы и смотрел: получится, не получится. Даже загадал: если костёр займётся с первой газеты – всё будет хорошо.

Один клочок прогорел и погас, не задев дрова. Второй вроде поджёг тоненький прутик хвороста, но прутик наверняка был сырым: вспыхнул зеленоватым пламенем и тоже погас. Чертыхаясь, Миха рассовал газеты под дрова уже целиком, не разрывая, поджёг и отошёл, кашляя от чёрного бумажного дыма. Глянул в мою сторону, покрутил пальцем у виска, показал ладонями «большие уши», подобрал упавший прутик рядом с кострищем и показал «обезьяний хвост». Наверняка тоже чтобы не бояться.

Газеты сгорали быстро, чадя чёрным дымом, наверное, на всю деревню. Я не боялся, что нас здесь застукают: во-первых, все спят, во-вторых, мы на отшибе. Из окон Новых домов, может, и было видно небольшой кусочек пустыря… Да чего там: дед Витя здесь сто лет жил – вроде рядом, а никто к нему не заходил, кроме нас.

Толстое полешко в самом низу наконец-то занялось ровным жёлтым пламенем. Газеты уже догорали. Мелкие обрывки догорающей бумаги взлетали в воздух, поднятые ветром, и кружились над костром. Миха опасливо поглядывал – за шиворот бы не прилетело, – но своё дело делал. Уселся на скамеечку с вырезанными дедом Витей дурацкими птичками, высыпал из пакета картошку – под ноги, конечно, не в костёр. В костёр ещё рано, он прогореть должен. Вряд ли Михе хотелось торчать здесь целый час, пока он там прогорит до нужного состояния: думаю, он высыпал картошку, чтобы они видели. «Приманка». Достал варёной колбасы, ножик, отрезал кругляш, насадил на прутик. На другой прутик – кусочек хлеба, и уселся как дурак рыбак: в каждой руке по прутику. Лицом ко мне, спиной к пустырю, показывая, что не боится. Он даже пытался изображать этими прутиками барабанные палочки, но я шикнул на него из укрытия: надо, чтобы серьёзно.

Земля холодила сквозь спальник. Я завидовал Михе, что он у костра, а он, наверное, мне – что я не на виду. Я потихоньку потирал замёрзшие руки, а Миха исподтишка грозил мне прутиком: мол, я тебя слышу, потише там, конспирация, понимаешь. Холодно. Меня уже мелко трясло, когда я увидел.

Миха сидел и лопал бутерброд с жареной колбаской, подчёркнуто чавкая, чтобы меня подразнить, а за его спиной полукругом стояли трое. Я не заметил, как они возникли – даже, кажется, моргнуть не успел. Они просто появились, и всё. Старик, чуть помоложе и дед Витя как живой: я чуть не вскрикнул из своего укрытия. Выбритый, стриженый, в стираной осенней куртке и с этим жутким рюкзаком, только без палки. Палка всплыла тогда. Кажется, даже одежда на нём была мокрая. Точно мокрая: я видел, как на спинку скамейки падают блестящие в свете костра капельки.

Где-то далеко, очень далеко за спинами этих троих мелькали тени: кто-то невидимый с моей точки бродил туда-сюда, вроде бы даже бегал. Я не слышал никаких звуков, кроме Михиного чавканья («Молчат. Они всегда молчат»), и эти трое стояли почти неподвижно. Один, который старик, был в дурацкой больничной пижаме, и я старательно разглядывал эту пижаму, чтобы не смотреть на его намокшие бинты. Другой ничего, вроде целый, если смотреть выше пояса. Большую часть ног закрывала спинка скамейки, но в дыру между спинкой и сиденьем были видны неумолимые толстенные корни сухого дерева.

Я зашикал Михе, чтобы он не испугался, не вскочил сразу, не завопил. Этот балбес не понял и полез за новой колбасой, повернувшись к старикам боком… Из темноты вышла женщина в дурацком платье с кошёлкой грибов в почти отсутствующей руке. Были суставы, пальцы и какие-то белые лохмотья, каких не должно быть видно на живом человеке. Она повернула ко мне лицо – и я чуть не вскрикнул.

Хотелось вскочить, бежать…

Только тогда Миха завопил. Он сидел на лавочке, сжимая в руке колбасу, вопил и крестился свободной рукой. Он вопил:

– Ромка!

– Я зде… – кашель не дал договорить, и сразу стало как-то спокойнее. Если я кашляю, значит, ещё жив. Наверное, Миха тоже почувствовал что-то похожее, хоть и сидел в шаге от этих. Он запустил колбасой в эту жуткую женщину (не попал) и уставился на тех троих.

– Привет, дед Вить. – Он продолжал креститься, похоже, автоматически, рука двигалась кое-как, рывками, уже выходил не крест, а какой-то круг.

Призрак не ответил («Они всегда молчат»), Миха вскочил, повернувшись ко мне спиной, наверное, чтобы быть с этими на одном уровне, лицом к лицу. Его локоть ещё дёргался, он продолжал креститься, я видел в свете костра, как его трясёт.

Я чуть приподнялся на руках: давно сгоревший забор не позволял даже сесть. Миха так и стоял спиной ко мне со своим ходившим ходуном локтем, а эти молча смотрели на него. Кажется, дед Витя улыбался. Далеко впереди маячили другие, я не видел, как они выглядят, как одеты, но только понял, что их много. Очень много, слишком много для личного кладбища одного-единственного человека. Из темноты вышел Юрич, и я зажмурился от этого зрелища. Понимал, что нельзя, я ведь так ничего не увижу, и всё равно долго не мог открыть глаза.

Когда открыл – у костра уже была Катькина и Лёхина мать: я её и узнал-то только по грибному ножичку. А Миха ещё мелко крестился. Хотелось выскочить туда, к нему, но было нельзя. Я лежал, старательно не глядя на Юрича, на женщин, от которых мало что осталось. Лежал и уговаривал себя, что надо увидеть всё, что хотел, чтобы уже уйти, убежать отсюда навсегда. Они испугаются меня. Они не покажутся мне. Как в тот раз, когда мы видели только псов.

Псов не было. Я бегал глазами по пустырю, насколько позволяло моё укрытие, я видел людей, но не собак. Миха отшатнулся от призраков, ступил в костёр, взвыл, выдернул ногу, захлопал руками по штанине, прихлопывая искры.

– Только скажи мне, что ты смотался, больная аптечная ромашка!

Если ругается – значит отходит. Креститься он точно перестал, был занят штанами, но я всё-таки тихо буркнул:

– Я здесь.

Убитые стояли молча, за спинкой скамейки, будто чего-то ждали или позировали для фотографии. Они стояли ко мне лицом, и мелькнула мысль, что они видят меня, знают, что я здесь, смотрят… Я тоже смотрел. Смотрел и не видел, не понимал. Я думал: взгляну только – и сразу-сразу всё пойму… И тут в свет костра вышел Лёха.

Он прошёл вдоль огня, сел на скамейку, которую мы с ним делали, на которой сидел до этого тысячу раз, и туда, где только что сидел Миха, лицом ко мне, спиной к своему деду и остальным. Взял прутик, поворошил в костре. Он поднял на меня глаза – и тогда я взвыл.

Всё, чего я боялся, всё, о чём догадывался, но боялся об этом подумать, весь мой стыд и весь мой ужас – всё оказалось правдой. Дед Витя не врал. Ни в чём.

Миха удивлённо замер на одной ноге, глядя то на меня, то на Лёху, а я, уже не скрываясь, вскочил, споткнулся о спальник, зацепил носом горелую деревяшку забора, завопил «Бежим!» и стал нашаривать в кармане телефон: вот дурак, выключил, может быть, сейчас уже поздно, а я выключил…

Миха через секунду был рядом со мной, костёр не потушил, плевать, тут нечему гореть, кроме наших скамеек, и пусть их, туда им и дорога…

– Ты чего, Ромашка? – голос его был нарочито бодрым, как будто не крестился как пропеллер пять минут назад. – Эти вроде ничего ребята, не болтливые. Говорил: «Сам испугаешься!», – так нет, не послушал дядю Мишу, пошёл куда не надо…

– Заткнись! – Я понимал, что он это всё болтает, чтобы успокоиться, и всё равно… Телефон не хотел включаться. Заряжен же вроде, заряжен, давай…

– Кому ты собрался звонить, ночь на дворе.

– Мне, не я… – Наконец этот несчастный кирпич осветился весёлой заставкой. – Мне… Катька. Катька в опасности, бежим!

Вряд ли Миха тогда понял: я был слишком зол и встревожен, чтобы внятно объяснить. Но побежал со мной без вопросов к дому деда Артёма. А я понял всё, как только увидел Лёху. Как только он сел на скамейку, за которой стоял его вечно молодой дед. Я узнал третьего мальчика.

Глава XX

БЕРЁЗА

Дорога плясала в свете фонаря, больно била ступни – так, что в ушах отдавалось. Катька. В это трудно было поверить, но в тот момент я не верил, а знал, иначе отмахнулся бы, ведь это так легко. Катька. Миха бежал за мной, оглушительно топая, даже эхо разносилось от его шагов. Мне казалось тогда, что мы перебудим всю деревню, и хорошо, и правильно, пусть знают, пусть видят, мало ли кто ещё может нарваться, мало ли кто там у псины следующий… Но дома стояли такие же слепые и чёрные, никто не спешил к нам на помощь.

К деду Артёму мы ворвались не притормаживая, Миха ещё пытался придерживать двери, чтобы не хлопали, но в спящем доме звук всё равно получился оглушительный.

– Катька! – я влетел в Катькину комнату, хлопнул по выключателю – и тут же зажмурился: то ли от света, то ли от того, что увидел.

Скомканное одеяло, сбитый половичок у кровати, разбросанные тапочки, одежда на стуле. Катьки не было. Псины тоже. Из соседней комнаты раздавался размеренный храп деда Артёма. Я подумал, что его здоровый сон в последние дни – тоже заслуга псины. Дед Артём давно жаловался на бессонницу: днём мог вырубиться, едва присев, хоть за столом, хоть у телевизора, а ночью – нет. Бродил по дому молчаливой тенью, разгадывал кроссворды, перечитывал древние детективчики в мягкой обложке, у него их целая библиотека…

– Нету… – Миха заглянул в комнату из-за моего плеча. – И где искать?

Я оттолкнул его, протопал как конь по коридору, распахнул дверь в дедову комнату, уже зная, что зря, нечего Катьке там делать. Врубил свет… Дед Артём мирно храпел в своей кровати, уронив на одеяло раскрытую книжку. Нету. Нету Катьки, надо бежать, может быть уже поздно… Чувствуя, что теряю время, я всё-таки сунулся на кухню, мне хотелось убедиться, чтобы не сомневаться потом, когда побежим в лес – или что там псу в голову пришло? Я знал только, что ничего хорошего…

– Где?! – это сказалось на собачьем языке, легко, само собой, как в том сне. – Где?! Убью!

– Не мешай мне… – ответ был неуверенный и какой-то тихий, робкий. В голове мелькнуло изображение моей улицы, козырёк над дверью, лес за домом, далеко-далеко…

– Ромка! – Миха тряс меня за плечо. – Ромка, не спи, надо бежать. Куда, правда, не знаю…

– Знаю! – Я проскочил мимо него в коридор, вырвался первый на улицу. В лицо ударил ветер, холодный, колючий, злее и сильней, чем несколько минут назад.

– Не мешай мне… – это звучало уже не как угроза. В собачьем языке нет интонаций, но настроение ты слышишь. Я мог поклясться, что псина не угрожает, а… боится?

– Я те щас так помешаю!.. – я вложил в это всю злость и отчаяние – и как будто почувствовал, как далеко, наверное, в паре сотен метров от меня, псина вздрогнула. Физически, как человек, дёрнула мышцами и, кажется, вильнула хвостом…

Я вырвался за калитку и рванул к своему дому. Миха как будто приотстал, но оглядываться было некогда.

– Не мешай. Нельзя. Нельзя мешать… – Он скулил! Наверное, всё-таки не вслух, так, внутренне, на этом странном собачьем языке из моего сна. Я не удивлялся тогда, вот ни капельки, слишком боялся за Катьку, слишком был зол на пса, и эти две эмоции вытеснили всё, что там ещё могло быть.

– Что ты с ней делаешь?! Прекрати! – Я бежал. Дома проплывали перед глазами ужасно медленно, как в страшном сне, где хочется лететь со скоростью пули, а ты ползёшь как черепаха, осознавая, что не успеешь, что вот-вот случится непоправимое…

– Ну?!

– Нельзя мешать…

Миха всё-таки был рядом, он бежал в шаге от меня и дышал как паровоз, просто я перестал его замечать, погрязший в своих ужасах и этом дурацком разговоре.

– Прекрати! Убью!

– Нельзя! Не надо! Плохая…

– Я те дам плохая! – С разгону я налетел на свою калитку, долбанулся рукой, огласив улицу тяжёлым металлическим звоном. Миха влетел мне в спину. Калитка была заперта изнутри, я запрыгнул на забор верхом, наклонился отщёлкнуть шпингалет, впуская Миху, свалился с забора во двор… Я ещё не видел тогда. Только травинки перед лицом, Михины ноги, цветочки на Катькиной клумбе. Вскочил на ноги…

– Где?!

– Не… Нельзя! Плохая, плохая, нельзя мешать! – Боль пронзила щиколотку, я взвыл, больше от неожиданности, запрокинул голову – и увидел.

На чёрной берёзе, на самой-самой верхушке, где-то под облаками, серыми, ночными, еле пропускающими лунный свет, белело. Я не мог разглядеть пони на пижаме и спящую, безмятежно спящую Катькину мордашку, но я их видел. Видел, как увидел несколько минут назад козырёк над своей дверью и лес, далеко впереди. Видел, как она вцепилась пальцами и коленками в тонкую верхушку толстенной гигантской берёзы. Видел, как верхушка чуть-чуть кренится за соседский забор. Там уже много месяцев торчат из земли бетонные блоки – фундамент будущего нового дома.

А боль не отпускала, с чего бы: кровавая гончая так и замерла на земле, вцепившись в мою щиколотку, зажмурившись, как человек в ожидании удара. Что ж…

Я поискал глазами что-нибудь подходящее. Пожухлая трава на земле, клумба – всё расплывалось пятнами, то ли от боли, то ли от ужаса. Я замахнулся, и собакин голос затараторил в моей голове:

– Нельзя, нельзя, плохая… Разбужу!

Я замер с поднятой рукой. Там наверху, на тонюсенькой макушке берёзы, в нескольких длинных метрах над бетонными блоками спала Катька. Она спала, я точно это знал, тем собакиным чутьём, которым разговаривал с псом. Я слышал про лунатиков, про их манеру залезать повыше, про то, что их нельзя будить, а то сорвутся. Я думал, это сказки, но в тот момент это было ясно как день: проснётся, расслабит руки, попробует потянуться… Или успеет испугаться, ослабит хватку…

– Ты! – кажется, я рявкнул это вслух. Вцепился собаке в ухо, выкрутил назад. Гончая взвизгнула, тоже вслух, но челюсти разжала. Боль отпустила, я разглядел собачью разинутую пасть, огромную и беспомощную в моих руках: ухо-то я всё ещё держал…

– Прости, прости, нельзя мешать… Разбужу!

– Разбудишь – усыплю. – Да, я рисковал в этот момент, да, я был дурак, к тому же дурак здорово напуганный. Гончая смотрела на меня вытаращенными глазами, из приоткрытой пасти мне на рукав свисала ниточка слюны.

– Пускай… Прости. Не могу, не могу не будить, плохая!

От неожиданности я выпустил ухо. Псина шмякнулась на передние лапы и стала осоловело отряхиваться. Она так легко сказала «Пускай», что я сразу поверил. Она не боится наказания. Она готова умереть – лишь бы убить Катьку. Меня бросило в пот, хотя руки тряслись от холода. Как воевать с тем, кто не боится за свою жизнь? Как уговорить его? Как заставить?

– Почему так? Почему «пускай»?

– Должна… Плохая… Не заставляй… – Псина поджала хвост, совершенно по-собачьи, и попятилась от меня в куст шиповника.

На эти несколько секунд она показалась мне обычной собакой, не опаснее тех, что брешут во дворах. Она боялась меня, всё-таки боялась. Я давно догадывался, что имею над ней какую-то власть:

– Заставь её потихоньку слезть!

– Нельзя. Плохая!

– Можно. Я сказал.

– Нет, не могу, ты должен понять: плохая! – Она почти целиком скрылась в кусте шиповника. Листья давно облетели, торчали только колючки, но пёс упорно пятился, забиваясь всё дальше. Один нос торчал и глаза, виноватые, как у настоящей собаки, когда она что-нибудь нашкодит. Хвост шуршал по колючкам, я не видел, только слышал и чувствовал…

…А Катька спала. Пока ещё спала, не сдвинувшись ни на миллиметр ни вверх – потому что было некуда, ни вниз – потому что собака всё-таки меня не слушалась.

* * *

Я совсем забыл про Миху, да до него ли мне было тогда! Просто шагнул к собаке и краем глаза увидел: на крыше мелькнула какая-то тень. Я охнул про себя: высоко всё-таки, но тут же уставился на пса и приказал себе забыть. Не думать, не смотреть, чтобы он не заметил… Буду забалтывать, пока Миха карабкается по крыше. Если бы он ещё тише мог…

Я слышал кожей, как постукивает под его кроссовками жесть, боялся, что он разбудит отца в доме, тот выскочит или выглянет из окна, и тогда псина точно посмотрит в ту сторону. Не думать! Не думать – забалтывать! Отвлекать, злить, пугать, задавать дурацкие вопросы:

– Чем плохая-то? Объясни.

– Ты знаешь.

– Н… – я пытался выдавить слово «нет» на собачьем, но оно не шло. Замерло, застряло, не шло.

– Нельзя врать, – объяснила собака.

– Из-за деда Славика, да? Её деда? Третьего мальчика?

– Да.

– А она при чём?

– Плохая.

– Ну не она же сама – дед!

– Плохая, плохая! – Собака перевернулась кверху пузом в своём кусте и уставилась на меня виноватыми глазищами, как настоящая. – Прости…

Как будто это могло что-то решить. Четвёртый мальчик, над которым издевались, чьих собак утопили, ничего плохого до поры не делал – просто любил зверюшек, деревья, умел разговаривать с собаками. Его за это били – за то, что не такой, как все. Тогда он вырос и стал такой, как все: озверел. Он мстил тем, кто бил его в детстве, легко договаривался с деревьями и животными, поэтому всегда уходил безнаказанным. Он мстил их детям, их внукам… Да, Лёха тоже дело его рук.

…А потом его кто-то убил. Гончая, наверное, пыталась его прикрыть, но её только ранило, каким-то волшебным образом передав этот странный дар. Он мог разговаривать с животными, а она – с людьми. И как-то он ей нашептал, что ещё остались недобитки – так он их называл, я-то знаю. Она не в силах его ослушаться, но не может причинить вреда мне – так, куснуть только, это любая собака может.

– Если что-то случится с Катькой, я очень расстроюсь. Мне будет плохо, понимаешь? Катька не виновата!

– Плохая, – в сотый раз повторила гончая. – Прости. – Она ловко перевернулась на лапы и одним прыжком выбралась из куста, мазнув меня по штанине ободранным боком. Шаркнули когти по металлическому забору, прыжок – и псины уже нет. Только тогда наверху вскрикнула Катька.

Сердце упало в живот, я подскочил к берёзе и уставился вверх сквозь эту темноту:

– Катька! – Убью псину, убью!

Луна ушла за облака, и сквозь ветки ничего не было видно, я затанцевал вокруг дерева так и этак, а сам думал: я же не слышал звука падения – значит она ещё там.

– Катька!

– Не ори! Она и так трясётся вся… – Миха. Там, наверху.

Я включил свет над крыльцом – и, кажется, сделал хуже, ослепнув совсем от этого света. На ощупь зачем-то схватил лестницу. Её не хватит и на половину той высоты, бросил её, ступил на перила, легко влез на козырёк над дверью – и только оттуда увидел. Миха был там. И Катька. Миха держал её, держался сам, тоненькая макушка дерева опасно наклонялась к соседскому участку. Я, кажется, перестал дышать на несколько минут. Они спускались. Потихоньку, очень медленно, глазами я этого вообще не видел, только чувствовал, как собака, животом (кора царапается) и этим внутренним взором, каким видел бетонные блоки на участке соседа. Катька всё делала правильно: рука-нога, рука-нога… Кажется, я слышал это ушами, да, это бормотал ей Миха.

– Не спеши. Рука-нога… – он страховал снизу и действовал почти синхронно, только иногда получая ногой по голове или по плечу. У него был спокойный голос, а мне хотелось орать, но было нельзя, да я и не мог, как будто звук выключили. Очень медленно. Рука-нога… Катька, испуганная, ещё полусонная, действовала как робот под Михину диктовку. Под её ладонями кололась и крошилась древняя кора этой жуткой чёрной берёзы.

Берёза может подвести.

Это знание пришло ниоткуда, как неощутимый толчок за секунду до звонка будильника. Я рявкнул на собачьем:

– Не смей!

Потом охнул Миха, Катька больно царапнулась корой, ветки кончились, и что-то стремительно пронеслось мимо моих глаз.

– Жива? Молодец! – далеко внизу, в темноте, невидимый с моего козырька, Миха нахваливал Катьку за удачный спуск.

У Катьки только ладони были расцарапаны. Они удачно съехали по стволу, как пожарные в кино. Кажется, только тогда я сумел сделать вдох. Голова закружилась. Я опустился на четвереньки: так легче, не упадёшь. Ладони холодила жесть козырька, а у меня ещё свербело в животе это новое «берёза может подвести».

– В дом! – Я завопил это вслух, и Миха послушался. Рванул, перемахнув через перила с Катькой на плече, физрук бы вздрогнул и перекрестился, а я считал секунды, когда хлопнет дверь. Внизу самая жирная ветка чёрной берёзы, наверное, в две ноги толщиной, это была сухая ветка, она была готова, она…

Кажется, она сперва рухнула, оглушительно шаркнув по металлическому забору, а потом я услышал хруст.

Не помню, как слетел с козырька. На крыльце стоял ошалевший Миха, одной рукой он ещё держал на плече Катьку, другой – открытую дверь. Половину двора занимала упавшая ветка: чёрный скелет с жёлтыми листиками.

Катька спрыгнула, завертела головой, как будто проснулась только что, а не целую жизнь назад, там, на дереве:

– Тор! Где Тор? Мне нужен мой Тор…

Мы с Михой переглянулись. Наверху, в спальне отца, заскулил Микки, но вряд ли Катька его слышит. Она вообще сейчас ничего не слышит, кроме своего обожаемого Тора, и это не её вина. Псина не успокоится, псина…

– Он убежал, Кать. – Миха запоздало растирал уставшее плечо. Его куртка была порвана, а на физиономии кровили мелкие царапины, как будто ею возили по стволу. Катька поёжилась в своей пижамке с пони. Я шагнул в прихожую, схватил первую попавшуюся куртку и стал на неё напяливать. Я подвернул рукава, повозился с молнией, я словно тянул время, сам того не желая, но тянул, потому что не так это легко – убивать, даже если тебе очень нужно. Катька покладисто поднимала руки и подбородок, чтобы застёжка не ущипнула, а у самой глаза так и бегали: где её прекрасный Тор, как он мог её покинуть, наверняка где-то рядом…

– Рома, ты же найдёшь его?

– Обязательно!

Глава XXI

ПОМОГУ

Разыскивать пса я пошёл один, чтобы никем не рисковать. Мог бы, конечно, взять и отца, но нет. Это наши с псиной дела. У отца я взял арматурину. Хорошую, тяжёленькую, не ружьё, конечно, но что есть. Было ещё темно, я отвёл Катьку с Михой к деду Артёму (он так и храпел при включённом свете), велел запереться и никого не пускать. Катька ещё и отпускать меня не хотела:

– Ты куда?

– Тора искать.

– Я с тобой… – она вцепилась мне в штанину и повисла на ней. Сама как щенок, который заигрался. В опасную игру с опасным крупным животным.

– Тебе надо поспать. Завтра в школу. Ты проснёшься, и Тор будет рядом. – Кажется, это был первый раз, когда я так серьёзно врал Катьке. Да ещё с этой арматуриной в руках. Я придумаю, что ей сказать завтра. Сочиню что-нибудь волшебное про командировку к лесным деревьям, про собачьего босса, которому Тор понадобился для важного государственного дела… Не сейчас. Сейчас надо бежать искать.

Он может вернуться в любой момент, когда меня рядом не будет: днём, ночью, домой, в школу (добежал ведь как-то, а путь не близкий), через год, два или двадцать, уже к её детям и внукам. Он не успокоится, пока не уничтожит всех. Потому что «плохие», потому что приказ. Потому что вот такая дурацкая несправедливость: даже самым гнилым хозяевам достаются верные собаки. Верные, чем бы это ни обернулось.

Катька ещё крепче вцепилась в мою штанину:

– Я с тобой! Я должна сама, это моя собака! – По-моему, она догадывалась о моих намерениях, но почему-то не говорила вслух. Думаю, она тоже боялась. Как я, суеверно боялась озвучивать свои страхи: вдруг сбудутся?

Миха молча сгрёб её в охапку, отцепил от моей ноги и поволок в комнату.

– ПУСТИ!

Мне голову просверлил этот визг. За стенкой философски всхрапнул дед Артём, потом завопил Миха:

– Кусается!

Некогда было унимать этот балаган. Я прекрасно понимал, что Катька не успокоится, пока я здесь, шмыгнул за дверь и вывалился в темноту.

За спиной лязгнул засов, опять завопила Катька. Я крикнул Михе, чтобы глаз с неё не спускал, и побежал вокруг дома, светя телефоном под ноги. Не дай бог, псина здесь! Не дай бог, поджидает под кустом, пока я уйду. Она же может влиять на Миху, на деда, может сделать так, что они ей помогут… Пусть только попробует!

– Ты где?!

– Прости… Не мешай! Не надо… – прозвучало издалека.

Почти у леса. Этак я буду долго за ней гоняться. Псина небось бегает получше моего, а уж в лесу… У сарая стоял древний велик деда Артёма. Если я его одолжу, появится хоть какой-то шанс.

Я оседлал велик (тяжеленный, как дед с ним справляется?) и поехал огородами, некогда по тропинке объезжать. Только с собакой надо разговаривать, чтобы понять, где она там…

– Не надо, говоришь?

– Нет, нет… – голос удалялся в лес, а я к нему ещё даже не подъехал. Пёс рвался в заросли, в чащобу, ломая ветки, не по-собачьи спотыкаясь о корни («Ты знал, что деревья умеют играть?»). Честно говоря, догадывался.

Велик быстро набирал скорость, педали крутились всё легче. Как живая лошадь, которая постепенно привыкает к новому седоку, он потихоньку начинал меня слушаться. Я неожиданно шустро проскочил все чужие грядки, поцарапался, наверное, обо все чужие заборы и влетел в лес.

После огородов тропинка казалась ровной, как асфальтовая, велик будто скользил по корням и ухабам. Я пригибался, задевая головой колючие ветки, наверное, пёс уже далеко…

– Где ты?

– Прости, прости… – Далеко, в самой чащобе, куда мне не проехать, но я должен.

Арматурина в руке мешала и норовила зацепиться за дерево. Я положил её на руль и стал яростнее давить педали. Я не могу упустить пса: он вернётся, он не успокоится… Стволы и ветки мелькали пред лицом. Скорость была приличная, а мне всё равно казалось: мало, мало, собака далеко, собака быстрее!.. Фару я тогда не включил: просто не подумал о ней, да и не нужна она была. Я видел и слышал собаку, дорогу и каждое деревце впереди. Я видел и слышал всё, даже больше, как будто я ещё в том сне, и темнота мне не мешала («Ты знал, что деревья умеют играть?»).

Псина мчалась зажмурившись, ломая ветки, бока уже были расцарапаны и кое-где выдрана шерсть. Больно. Но ей надо было бежать, и она бежала, поджав хвост, кажется, даже с визгом, я его слышал. Не ушами, а тем собачьим чутьём.

– Прости! – Ближе. Уже ближе.

Я сильнее надавил на педаль – и как будто весь лес ударил меня под рёбра.

Корешок. Всего лишь маленький подлый корешок, которому не вовремя приспичило поиграть. Он не хотел мне зла, он просто… Я сообразить ничего не успел, как полетел через руль. В ладони врезались старые хвоинки, арматура со звоном приземлилась мне на ногу. Я взвыл, вцепившись в лодыжку: похоже, там не осталось больше ни одной целой косточки…

– Прости… – Собака. И корешок. Кажется, они сказали это вместе.

Ушибленную ногу будто сдавили клещами. Я выл вслух – так, что самому уши закладывало, я вцепился в ствол дерева до боли в пальцах. От этого становилось легче, на секунду, немного, но легче. Кажется, дереву тоже было больно, но оно терпело.

– Не плачь. – Дерево. Не собака – дерево на собачьем языке, оно утешало меня, а ногу дёргало и выкручивало так, что слёзы наворачивались.

Псина удирала. Она наколола лапу старой шишкой, хромала, но не снижала скорости, а я сидел как дурак под деревом, потому что, видите ли, ножку подвернул… Надо!

Я вскочил, опираясь на дерево, взвыл, ступил на больную ногу, оседлал велосипед… Надо! Несколько уколов короткой боли – я опять еду, еду за псиной, я не упущу, я не позволю уйти, он же вернётся, этот Тор, он не должен вернуться! Я сжимал в руках арматурину, тёплый, даже горячий уже металл от моих потных ладоней. Собака ничего мне не сделает, я знаю, я понял это давно, ещё во сне, в воде, я узнал тогда четвёртого мальчика.

* * *

Нет, я ни разу не видел деда, он никогда с нами не жил. Прабабка, пока была жива, о нём помалкивала. Но всё в конце концов выплывает наружу, даже если для этого нужен потоп. Один дед Витя со своими кошмарами про Малахольного чего стоил. Хотя и про него я догадался не сразу. Не мог сложить два и два: связать злого Малахольного с местным дурачком, который зверюшек любил, и своим же дедом, пока… Пока не вынырнул и не столкнулся с ним нос к носу в том собачьем сне.

…Я знаю, что это прабабка настояла, чтобы отец стал человеческим врачом, а не ветеринарным, как ему хотелось. И я догадываюсь, почему ему так хотелось и почему мать и бабка, о которой я вообще ничего не знаю, не смогли с нами жить. Иногда, очень редко, что-то невидимое толкает меня в спину, и я бегу поливать чужие цветочки, снимать клеща с чужой собаки – в общем, делать что-то странное, но полезное. Теперь я понимаю почему.

…А псина знала с самого начала. Она не посмеет мне ничего сделать. Так я думал.

– Ты ничего не можешь мне сделать! Не должен!

– Прости, ты хочешь помешать, ты не должен мешать… – Его противное, змеиное какое-то шипение скворчало в ушах как масло на сковородке. Нога болела, каждое нажатие на педаль отдавалось болью в голове, но я ехал, я ревел от боли и обиды, но ехал, это было главное.

…В конце концов, пёс тоже хромал. Рвался на трёх ногах в самую глушь, где дикие звери. Ничего! Ничего он мне не сделает…

Больная нога соскользнула с педали, я полетел на бок, получив арматуриной под дых. Хрустнула под головой дужка очков, ледяная рука вцепилась в горло: воздух! Опять! Опять! Почему так не вовремя?! В глазах бегали серые точки на фоне чёрных стволов, воздуха не хватало. Я шарил руками по карманам, зная, что бесполезно, что ингалятор, скорее всего, дома, на тумбочке. А собака… Чёртов пёс, он уходил, уходил всё дальше, а я лежал и только пытался сделать вдох… Я дёрнул головой, боднул случайное дерево и завопил на собачьем:

– Помогите! – Конечно, это не псу. Я вопил в воздух: деревьям, зверям, траве: кто там услышит – я не могу один! – Помогите! Его нельзя отпускать, он вернётся! Убьёт Катьку, он всех убьёт, у него крыша поехала! – Приступ душил меня, и собачьи слова вырывались на волю сами собой.

Поднялся ветер, деревья зашумели, со всех сторон в меня полетели пожухлые листья и мелкие веточки. Каменная рука, сжимавшая горло, потихоньку стала отпускать.

В тёмном лесу я видел всё как днём. Уже не внутренним собачьим взором, а нормально, глазами. Рассвело? Уже? Приступ длился лишь несколько секунд и прошёл сам по себе, разве так бывает?

– Похож. Похож. Похож, – зашептали деревья, трава, птицы, даже земля подо мной. Они шептали наперебой, все вместе, но я откуда-то знал, что это не они. Как будто кто-то решил воспользоваться всеми голосами леса сразу, потому что у него нет своего.

– На кого? Кто здесь? – я зашарил глазами вокруг: деревья, корни, огромная сова на ветке.

Я не понял, что произошло: вроде даже не моргал, не успел – рядом со мной вдруг оказалась девчонка. По возрасту – как я, и чего Катька говорила: «Маленькая»?.. В тоненькой вышитой рубашке и сарафане, совсем уж неуместном в осеннем лесу.

– Тебе не холодно? – Я так ошалел, что не придумал вопроса умнее.

Девчонка засмеялась, не шевеля губами, даже глаза не щуря, я просто откуда-то понял, что она смеётся, потому что самому смеяться захотелось, несмотря на псину, на боль в ноге…

– Похож. Похож, – повторяли деревья, и трава, и весь лес, а я ни с того ни сего понял, что это не они – это она. Где-то я её видел… И точно слышал…

Девчонка вцепилась в мою больную щиколотку и сжала так, что костяшки на руке побелели. А я не чувствовал прикосновения. Так, чуть теплее стало, и всё. И боль… Ушла? «Меня вылечила Лесная девочка».

– Ты… – Девчонка приложила палец к губам, и вопрос застрял у меня в горле. Нога больше не болела. Я вскочил, как будто так и надо, даже попрыгал, не веря, что это происходит.

– Спасибо! Спасибо, я думал, так и пропаду хромой в лесу! – наверное, я преувеличивал, но я правда был благодарен ей в тот момент, кем бы она ни была.

Девчонка опять засмеялась, в этот раз приоткрыв рот и обнажив мелкие нечеловеческие зубы. Я сразу вспомнил ту телепередачу во сне, ведущую («Смоет вас ко всем чертям»)… Получается, она знала о потопе?.. И ещё – рассказ деда Артёма о девочке, которая стучала в окно школы. Зимой, в сарафане.

– Ты…

Девчонка опять приложила палец к губам и кивнула:

– Плохой. Я обещала. Месть – плохо. Я обещала. Хороший просил. Когда был хорошим. Стал плохой.

Я завис, пытаясь понять услышанное, одновременно собачьим чутьём наблюдая, как псина уходит всё дальше в лес. Кому обещала – понятно: тому же, на кого я похож…

– Вы дружили? Он тебя знал? Поэтому ты…

Псина неслась прочь, ломая ветки, я прямо вздрогнул от очередного хруста. Жутко хотелось ещё поболтать, выспросить у девчонки всё, но надо было торопиться.

Я схватился за руль, но девчонка предостерегающе подняла ладонь – и мои пальцы сами разжались.

– Не надо.

Она разозлила меня. Что значит «не надо» – ещё как надо!

– Ты не понимаешь, эта псина… – я осёкся. Псина ведь неоднократно водила Катьку в лес и всегда возвращала («Тор с Лесной девочкой поссорились из-за меня. Она не хотела делать что-то страшное, Тор настаивал»)…

Девчонка кивнула, как будто прочла мои мысли:

– Девочка хорошая. Нельзя. Месть – плохо. Помогу.

В лицо мне дунул маленький ветерок, рядом, там, где секунду назад была девчонка, замаячили птичьи перья, и тяжёлая сова вспорхнула в небо.

* * *

Пса я нашёл в овраге только под утро. Он уже не мог рассказать, где он и что с ним, – деревья помогли: звали меня, чтобы я шёл в нужном направлении. Я слушал их голоса и шёл, волоча велик и ненужную уже арматурину. Я, конечно, поверил Лесной девчонке, но я должен был убедиться, должен увидеть, что Катьке больше ничего не угрожает.

…Я даже кое-как прикопал его своей арматуриной, чтобы кабаны не съели, не заразились: мне казалось тогда, что это заразно. И ещё я надеялся, что Катька его забудет: проснётся – и не вспомнит, ведь чёртов пёс больше не влияет на неё, почему бы в самом деле…

Я ошибался.

* * *

Когда я, грязный, с великом в поводу, наконец-то добрался до домика деда Артёма, вся троица сидела на крыльце. Катька ревела так, что из-за калитки было слышно, дед с Михой её утешали. Услышав, как я хлопнул калиткой, она подняла глаза и выдала:

– Он не вернётся. Не вернётся, да?

– Почему ты так думаешь? – я старался говорить уверенно, и у меня даже получилось.

Катька засомневалась. На секундочку в её зарёванных глазах промелькнуло сомнение, и я внутренне выдохнул: «Не знает. Не успел он ей сказать. Не смог».

– Потому что всё хорошее кончается. Все хорошие уходят. А чтобы навсегда – так не бывает. Ленку, вон, отдали в другую школу. А мы так дружили в саду… – Всё-таки она ещё очень маленькая, Катька.

Я подмигнул Михе, и он меня понял, бросил велик на клумбу (дед Артём ничего не сказал), подошёл к ним, сел на ступеньку ниже и стал рассказывать Катьке про собачьего босса, которого встретил в лесу и который тоже искал Тора, чтобы вызвать в своё королевство для очень важного дела. Как по дороге мы встретили Микки, и босс поручил ему охранять и утешать Катьку, потому что командировка Тора может затянуться… А главное, чтобы Катька не усомнилась в моём рассказе, – что Лесная девочка там тоже была и передавала привет.

Исподтишка я поглядывал за забор. Я знал, что в доме напротив проснулась кошка и гоняет по полу сонную осеннюю муху, игнорируя мышь на кухне; что Петровы на днях привезли из города щенка джек-рассела; что примерно полчаса назад отец распилил на дрова огромную сухую ветку, упавшую с чёрной берёзы. Он показал берёзе кулак, пообещав срубить, перевесил кормушку на живую ветку, насыпал семечек. Потом вернулся в дом, взял Микки, повёл гулять. А Микки сразу вывернулся из шлейки и уже бежит к нам!

…Ещё мне отчего-то верилось, что призраки больше не придут на выжженный пустырь. Убийцы больше нет, пусть и они успокоятся. И что завтра обязательно будет дождь: маленький, скупой, будто там, наверху, кто-то и в самом деле раздавил лягушку.

Content

Мария Некрасова
Спящая

Часть I (Лет шестьдесят назад)

Глава I Жарко

Глава II Свинья

Глава III Холодно!

Глава IV Плохо…

Глава V Пирожок

Глава VI Прутик

Глава VII Хороший

Глава VIII Зло

Глава IX Играть!

Глава X Собаки

Глава XI Плохие

Глава XII Цветы

Глава XIII Бурелом

Часть II (Наши дни)

Глава I Дождь

Глава II Суета

Глава III Собака

Глава IV След

Глава V ТРЯПКИ

Глава VI КРЫСА

Глава VII Капканы

Глава VIII ПУСТЫРЬ

Глава IX ДЕД ВИТЯ

Глава X ДОМ

Глава XI ТОР

Глава XII МИККИ

Глава XIII ДЕРЕВЬЯ

Глава XIV ЛЕС

Глава XV РЕКА

Глава XVI РЕБЯТА

Глава XVII БЫЛО

Глава XVIII ШКОЛА

Глава XIX ТРЕТИЙ МАЛЬЧИК

Глава XX БЕРЁЗА

Глава XXI ПОМОГУ