Дэвид Хемплеман-Адамс

По воле ветра

Два удивительных путешествия к Северному полюсу: героя нашего времени и романтика викторианской эпохи

© David Hempleman-Adams, 2005

© ООО «Паулсен», издание на русском языке, 2022

К читателю

Эта книга рассказывает об уникальном событии в истории мирового воздухоплавания – полете от побережья Шпицбергена к Северному полюсу и обратно. Сам по себе такой перелет на любом воздушном судне представляет сложную задачу, но англичанин Дэвид Хемплеман-Адамс выполнил этот полет в одиночку. Проведя пять суток в небе над Северным Ледовитым океаном, используя разные эшелоны высоты и, как следствие, разные направления ветра, английский пилот смог достичь полюса и вернуться к архипелагу, с которого стартовал. Прошел уже 21 год с момента этого полета, но никто в мире до сих пор не смог повторить его. До Дэвида только швед Саломон Андре и его товарищи в конце XIX века пытались достичь Северного полюса, но их попытка закончилась трагедией.

Нас связывает с Дэвидом давняя дружба. В 1995 году мы встретились с ним в Антарктиде на станции «Патриот Хиллс» в рамках подготовки к нашим одиночным походам к Южному полюсу на лыжах. Мы объединили усилия и ресурсы по заброске к месту старта. В тот год нам удалось достичь Южного полюса.

Именно Дэвид Хемплеман-Адамс рассказал мне о больших воздухоплавательных проектах: о перелете через Эверест и Атлантический океан и, конечно, о планируемых кругосветных полетах. Именно Дэвид вдохновил меня на одиночный кругосветный полет на воздушном шаре в 2016 году и выступал моим консультантом в том проекте.

Я рад, что в нашей стране выходит его книга «По воле ветра». Российский читатель узнает об уникальном достижении в области воздухоплавания и познакомится с выдающимся пилотом и путешественником сэром Дэвидом Хемплеманом-Адамсом.

Федор Конюхов, путешественник и пилот,

в 2016 году совершивший одиночный кругосветный полет на воздушном шаре за 11 суток

От автора

Я пишу это вступление к русскому изданию моей книги через 21 год после того, как совершил воздушное путешествие к Северному полюсу, – достаточное время, чтобы как следует все обдумать.

Вскоре после моего исторического полета попечители музея Андре пригласили меня в Гренну (Швеция). Помню, что немного опасался, какой прием они мне окажут, – ведь я только что завершил экспедицию, в основе которой лежала идея Андре. Они были в восторге, что немало меня удивило. По их мнению, я доказал, что Андре был провидцем, на сотню лет обогнавшим свою эпоху.

Думаю, в действительности он опередил время больше, чем на сто лет. Сейчас я отчетливо понимаю, что тогда, в 2000 году, мне, помимо всего прочего, еще и очень сильно повезло. Другое дело – наши дни. Метеорология, средства связи и навигации шагнули далеко вперед, и я надеюсь, что моя книга вдохновит новых воздухоплавателей на удивительное путешествие над ледяными полями. Уверен, что нынешний уровень развития техники позволяет пройти над полюсом на воздушном шаре по любому, даже самому оригинальному, маршруту.

Дэвид Хемплеман-Адамс,

Уилтшир, Соединенное Королевство,

октябрь 2021

Моим девочкам Алисии, Камилле и Амелии

Благодарности

Множество людей помогло шару «Британник Челленджер» долететь до Северного полюса. К сожалению, невозможно перечислить поименно всех, кто давал мне ценные советы и поддерживал меня, но я благодарю каждого из вас за дружбу и содействие.

В частности, я должен сказать спасибо Биллу Хейнсу и Дэвиду Ньюману из компании «Британник Эшуранс», которые отважились спонсировать меня, и Клэр, Дениз, Стюарту и Поле, на плечи которых легла тяжелая работа, когда Билл и Дэвид решили выделить мне финансирование. Я благодарен за помощь и поддержку своей команде: Брайану Смиту, Клайву Бейли, Гэвину Хейлсу, Питу Джонсону, Тому Шоу, Брайану Джонсу и Люку Труллемансу, истинному гению метеорологии. Кроме того, спасибо Рейчел Кларк и Сью Эрл за прекрасную работу в моем офисе, Колину Хиллу и Питеру Макфиллипсу за содействие, а Патрику О’Хагану – за терпение.

Благодарю Его Королевское Высочество герцога Эдинбургского за покровительство полету «Британник Челленджера» и Иэна Макьюэна за написание введения к оригинальной версии этой книги.

Моя семья терпела мои частые отлучки из дома, и за это я говорю ей огромное спасибо. Я также преисполнен благодарности жителям Шпицбергена, которые поддерживали меня и верили в мою мечту.

Я благодарю людей, стараниями которых эта книга увидела свет на русском языке: основателя издательства «Паулсен» и моего друга Фредерика Паулсена, аэронавта Александра Бутко, чья поддержка была так необходима для этого издания, Раису Неяглову-Колосову – директора издательства «Паулсен» в Москве за ее упорство и выдержку, Савву Сафонова – редактора этой книги за его труд.

Пролог

Находка

Остров Белый, Норвежская Арктика

5 августа 1930 года

Тишину нарушали лишь рокот двигателя, вращающего винт в ледяной воде, да ровное дыхание людей. Примерно в километре впереди маячил крошечный клочок суши, который охотники на тюленей и моржей называли островом Недоступным. Казалось, он парит над морем как ослепительно-белый щит. Все вокруг было испещрено севшими на мель айсбергами, ледяные громады которых отражались в Северном Ледовитом океане. Впервые за много лет паковый лед достаточно растрескался, чтобы открыть проход к острову Белый, и охотники собирались сойти там на берег.

На борту «Братвога» самый молодой из восьми зверобоев и двух гарпунеров присел на корточки, спасаясь от холода и высматривая на берегу моржей. Семнадцатилетний Олаф Сален впервые оказался в Северном Ледовитом океане и радовался, что наконец получил возможность выйти из тесной каюты 96-тонного деревянного шлюпа. Он уже одиннадцать дней был в море, но все это время сидел в плену у липкого полярного тумана, не имея возможности заняться делом. Охотничье снаряжение было проверено не по одному разу, так что оставалось лишь беседовать с тремя учеными, плывущими на корабле, и размышлять о жизни в Олесунне, столице норвежского полярного рыболовного флота.

На следующее утро, когда незаходящее солнце полярного дня сделало круг по безоблачному небу, Олаф поднялся на палубу. Уле Мюклебуст и второй гарпунер, Севрин Скьелтен, уже отправились на поиски моржей, и след от их лодки разрезал ледяное море длинной стрелой. Впервые увидев остров Белый, Олаф счел его унылым. Место было мрачным, пустынным и безмолвным. Тишину эпизодически нарушал лишь грохот, который доносился с севера, когда массивные глыбы льда откалывались от ледника и падали в море, чтобы стать айсбергами и дрейфовать на юг, пока полностью не растают.

Вскоре гарпунерам улыбнулась удача, и к полудню Олаф с двумя спутниками уже отправился на остров Белый на вельботе под командованием Скьелтена. Лодка, нагруженная двумя убитыми моржами, глубоко погрузилась в воду. Затем моряки вытащили громадных зверей на берег, выпотрошили их и принялись свежевать. На холоде от туш поднимался пар. Работа была тяжелой, и через час четверых мужчин одолела жажда. Олафа, как самого молодого, послали на поиски питьевой воды. За компанию с ним отправился его приятель Карл Тусвик.

Вскоре они обнаружили текущий с ледника ручей, петляющий среди сугробов и гранитных скал. Олаф перешел его вброд и споткнулся о какой-то металлический предмет. Он посмотрел под ноги. На берегу ручья лежала алюминиевая крышка. Моряки удивились столь очевидному свидетельству присутствия человека в месте, которое считалось одним из самых труднодоступных во всей Арктике. Они двинулись вглубь острова, то и дело поскальзываясь на льду и пятачках красно-коричневого мха и ища на земле что-нибудь, объясняющее происхождение металлической крышки.

Совсем скоро они увидели впереди какой-то темный предмет, выглядывающий из сугроба возле каменистого холма. Моряки подбежали к нему и голыми руками принялись азартно раскапывать покрытый ледяной коркой снег. Оказалось, что в сугробе скрывается лодка из дерева и парусины, наполовину вмерзшая в лед.

Методично расчищая снежную кашу, Олаф и Карл увидели, что в лодке лежат связка книг, одежда, молотки, гарпун, латунный лодочный багор, два дробовика, анемометр, несколько алюминиевых ящиков и веревка, а также теодолит. Обнаружились и кости белого медведя, которые, похоже, появились там позже.

Взволнованные своим открытием, Олаф и Карл, сообщая криками о невероятной новости, бросились обратно к Скьелтену, который вместе с другим зверобоем по-прежнему свежевал моржей. Все четверо поспешили к месту находки, и вскоре к ним также присоединился шкипер «Братвога» Педер Элиассен. Осматривая лежащие в лодке предметы, он заметил, что на них написано: «Пол. эксп. Андре, 1896 год». Повернувшись к команде, он первым обратил внимание на огромную важность находки.

«Джентльмены, здесь оборвалась самая отчаянная из всех попыток покорить Северный полюс», – сказал он.

Моряки продолжили поиски и обнаружили гораздо более жуткие вещи. Примерно в 10 м от парусиновой лодки у скалы лежало истерзанное человеческое тело. Немногие сохранившиеся фрагменты плоти напоминали пожелтевшую кожу; головы не было, а распахнутая куртка обнажала разорванную грудную клетку. Ниже сквозь лохмотья торчали переломанные кости. Ноги, казалось, сохранились лучше и лежали естественным образом, по-прежнему обутые в пимы. Подвздошная кость обнаружилась примерно в шестидесяти метах к востоку от тела – видимо, там ее бросили белые медведи.

Потрясенный увиденным, шкипер медленно вернулся на берег и подошел к доктору Гуннару Хорну, старшему из трех ученых, которые плыли на его корабле. Элиассен достал из кармана промокшую тетрадь в кожаном переплете, которую нашел в лодке, и раскрыл ее. На первой странице были написаны три слова и год – «путешествие на санях, 1897», – а дальше шел список продуктов и понедельное перечисление всех трапез. Вторым доказательством стал еще один дневник, в котором описание марша смерти по льду сопровождалось рядом точных астрономических расчетов и наблюдений, сделанных в пути.

«Не стоит и сомневаться, – сказал Элиассен геологу, – что останки принадлежат Андре и его спутникам».

Льды наконец вернули погибших и пролили свет на загадочную и ужасную судьбу трех отважных шведов, которые более трех десятков лет назад покинули архипелаг Шпицберген. Намереваясь достичь Северного полюса на наполненном водородом шаре, они взлетели в воздух в 1897 году, и больше о них никто не слышал.

Когда все осознали значимость находки, ученые схватили лопаты, кирки, брезент и лом и направились к месту трагедии, которое находилось примерно в 200 м от берега, где чайки уже клевали две окровавленные и освежеванные моржовые туши. Люди продолжали искать свидетельства трагедии. Возле лодки валялись разные вещи, похоже, раскиданные белыми медведями: коробка с патронами, одежда, инструменты и ящики, а еще свернутый шведский флаг. Но самым убедительным свидетельством стал носовой платок с вышитой монограммой, обнаруженный у пустых саней. На выцветшем красном хлопке стояли инициалы «Н. С.» – первые буквы имени и фамилии Нильса Стриндберга, двоюродного брата знаменитого драматурга Августа Стриндберга и одного из спутников Андре.

Далее ученые осмотрели жуткие останки тела возле лодки. Доктор Хорн осторожно раскрыл куртку на истерзанном и обез-главленном торсе. На драной ткани на спине была вышита большая буква «А». Может, это был Андре? Внимательно осмотрев полуистлевшую одежду покойника, Хорн нашел во внутреннем кармане едва начатый дневник, свинцовый карандаш и шагомер. В дневнике почти не было записей, но написанного вкупе с монограммой на куртке оказалось достаточно, чтобы сделать вывод, что перед ними действительно были останки Саломона Августа Андре.

Неподалеку один из зверобоев заметил торчащий из снега ружейный приклад. Опустившись на колени, он раскопал ствол. Судя по всему, винтовка была исправна, а это, вероятно, свидетельствовало, что, несмотря на нынешнее состояние тела Андре, исследователи могли защититься от белого медведя.

На груде одежды лежал примус, в котором еще оставалось горючее. Один из охотников разжег его, и он заработал: похоже, исследователи умерли не от голода. На стоянке также валялись кухонные принадлежности, посуда и фарфоровая банка с ланолином, которым путешественники мазали обветренную кожу.

Через некоторое время Севрин Скьелтен, второй гарпунер, отошел от остальных. Осматривая землю, он вдруг увидел оскал человеческого черепа, лежащего на гранитном гравии примерно в 30 м к северу от тела, которое предположительно принадлежало Андре. Метрах в четырех от черепа из арктической могилы, устроенной в расселине между двумя большими валунами и прикрытой камнями, торчали ноги в пимах. Наклонившись, Скьелтен заметил, что из-под камней высовывается левое плечо мертвеца. На насыпи лежала человеческая лопатка. Скьелтен задумался, не стоит ли оставить тело на месте, но затем, посоветовавшись, охотники и ученые решили вскрыть могилу и вытащить останки, чтобы вернуть их в Швецию и предать земле на родине.

Скелет под камнями тоже был обезглавлен. Возможно, это и стало причиной гибели человека. Охотники предположили, что медведи оторвали ему голову, и двум его спутникам пришлось похоронить обезглавленный труп. Возможно, обнаруженный Скьелтеном череп относился именно к этой группе останков. Эксгумация шла медленно, поскольку вмерзшие в землю кости приходилось высвобождать лопатами и кирками.

Вытащив тело из могилы, мужчины принялись за парусиновую лодку. Ее освободили всего за час, но сани под ней полностью вмерзли в лед, поэтому с ними возились гораздо дольше. В конце концов все находки завернули в брезент. Мужчины сложили небольшую пирамиду из камней, чтобы отметить место гибели экспедиции Андре, и доктор Хорн написал короткую записку на норвежском и английском языках.

«Здесь норвежская экспедиция на Землю Франца-Иосифа, следующая на шлюпе “Братвог” под командованием шкипера Педера Элиассена, обнаружила останки шведской экспедиции Андре. О. Белый, 6 августа 1930 года. Гуннар Хорн».

Он засунул записку в бутылку, которую поместил внутрь пирамиды. Чтобы отметить точку, на вершине пирамиды установили шест, закрепив его тремя оттяжками.

Затем десять человек из команды «Братвога» уложили парусиновую лодку на весла и так отнесли к берегу. Вместе с остальными находками ее погрузили на один из вельботов, который во второй раз за день погрузился в ледяную воду по самую кромку борта.

Подняв груз на «Братвог», лодку, сани и человеческие останки закрепили на палубе, чтобы отвезти обратно в Швецию через тридцать три года после того, как Андре со спутниками покинули ее в погоне за безрассудной мечтой.

Глава 1

Искра

Канадская высокоширотная Арктика

1 апреля 1998 года

В день смеха я вдруг понимаю, что можно было выбрать путь попроще. Идет четвертая неделя моей третьей попытки покорить Северный полюс пешком. Без собак, без снегоходов, без ежедневной поддержки с самолета. Я прошел более 650 км, преодолевая двенадцатиметровые торосы и таща на санях 115 кг оборудования и провизии. Два раза нам сбрасывали запасы продовольствия и кое-какие вещи взамен сломанных, но в остальном мы шли сами по себе. Это изнурительное, чрезвычайно рискованное предприятие, в котором я за восемь недель сброшу почти треть массы собственного тела. Я часто задаюсь вопросом, почему вдруг решил, что цель стоит таких мучений.

Состояние у меня хуже некуда. Спина и плечи непрестанно болят от необходимости тащить сани, сопротивляясь сильному ветру. У меня уже видны следы обморожения на носу и пальцах рук и ног. Погода стоит скверная. Порой температура опускается до –55 °C, но из-за ветра кажется, что на улице –85 °C.

Мы с Руне Гьелднесом, который сопровождает меня в путешествии, прошли треть пути от северной оконечности Канады к полюсу. Этот морской пехотинец, служивший в норвежских войсках специального назначения, стал для меня лучшим компаньоном – надежным, невозмутимым и незаменимым в критических ситуациях, настоящим другом. Мы оба понимаем, что в нашем случае один плюс один – гораздо больше, чем два. Ни один из нас не забрался бы так далеко на север без помощи другого, и мы сплочены борьбой с общими врагами: кошмарным холодом, душевными страданиями и физическими муками, которые испытываем всякий раз, когда выходим из своей крошечной палатки и оказываемся в одной из самых агрессивных сред на планете, занимающей едва ли не полтора миллиона квадратных километров.

Теперь худшее должно быть позади, но кажется, что погода портится все больше и больше, а лед становится все опаснее с каждым следующим километром к северу. Несколько дней назад мы десять часов провели в белой мгле. Это пугающее природное явление, при котором все ориентиры исчезают: внизу ветер гонит снег, а наверху плывут белые облака. В такой обстановке невозможно отличить лед под ногами от неба над головой, а еще – от воды, что страшит меня больше всего.

В довершение ко всему Арктика лишь начинает избавляться от вечной зимней тьмы, и солнце выходит менее чем на шесть часов в сутки. Мы не только сражаемся со стихией, но и бежим наперегонки со временем. Между периодом крепких морозов, который приходит с круглосуточной темнотой и завершается в начале марта, и концом апреля, когда в этих широтах устанавливается полярный день, возникает небольшое окно, дающее нам возможность достичь своей цели, пока лед достаточно крепок.

Самые ужасные из множества испытаний Арктика преподносит нам с Руне в часы, когда мы спим в своей палатке, а полярные течения гонят ледяное поле, на котором мы разбили лагерь, к югу, сдвигая его за ночь на большее расстояние, чем мы успеваем пройти со своими санями за день.

Я лежу в спальном мешке и раздумываю о тяготах нашего путешествия. Порой мы заставляем себя преодолеть 10 км за день, но ночью отплываем на 11 км назад. Если так пойдет и дальше, через несколько недель мы вернемся на остров Уорд-Хант, к своей отправной точке. Разумеется, я знаю, что течения в конце концов изменят направление и, возможно, даже понесут нас к полюсу, но пока мне ужасно обидно, ведь поход возможен лишь в это время года, пока лед достаточно крепок, чтобы по нему прошли два человека и проехали двое саней. Я уверен, что должен быть и другой, относительно простой способ добраться до Северного полюса.

Накануне опасности пешего покорения Северного полюса напомнили о себе пренеприятнейшим образом.

Я проснулся совсем разбитым, и Руне сразу отметил, что выгляжу я не лучшим образом. Он вытянулся в своем спальном мешке, вытащил одну из, казалось бы, неисчерпаемого запаса самокруток, и улыбнулся. «Откуда у тебя фингал под правым глазом? Кажется, мы не дрались».

Руне, как всегда, был бодр и готов к выходу. Жаль, я не чувствовал того же.

«Это возраст, Руне. Я староват для этих полярных приключений. И ты таким же станешь, когда доживешь до сорока одного и выбьешься из сил».

Зеркала у нас не было, поэтому я не мог узнать, действительно ли выглядел так плохо, как утверждал Руне. Вместо этого я попросил Руне снять меня на видео, а потом посмотрел несколько секунд ролика в видоискателе камеры. Я был потрясен. Он оказался прав. Я выглядел кошмарно. Под опухшими глазами темнели огромные круги. Я побледнел и осунулся, а от пухлых щек, которые были у меня четыре недели назад, не осталось и следа; кожа впала, обтянув скулы, о существовании которых я давно забыл.

На этом горести не кончились. За ночь мы вернулись почти на 2 км назад, и небо больше не было ясным, как накануне. Ветер дул слабо, но из-за низкой облачности в плоском свете небо сливалось с землей – иными словами, мы снова очутились в проклятой белой мгле.

Позавтракав, мы пошли дальше, и уже через час столкнулись с катастрофой. Кошмар, который преследовал меня на протяжении четырнадцати лет и прекратился лишь полтора года назад, вернулся – и на этот раз наяву. Пожалуй, это был худший момент за все двадцать лет моих полярных путешествий.

У первой протоки, которая встретилась нам на пути, Руне пошел первым, таща за собой сани, а я последовал за ним. Шагая по твердому на вид льду, я вдруг вместе с лыжами провалился под него, в невероятно холодные воды Северного Ледовитого океана. Менее плотная «сверххолодная» вода поднимается к поверхности. Ее температура составляет примерно –4 °C. Я никак не мог заранее узнать, что лед вот-вот провалится, а кошмар, который терзал меня с того самого дня, когда в 1984 году я провалился под лед на пути к Северному магнитному полюсу, станет жуткой реальностью.

Из-за белой мглы я не заметил, что у кромки толщина свежего льда не превышает пары сантиметров. Теперь я по пояс погрузился в Северный Ледовитый океан, и меня обуяла паника. Падая, я сорвал с шеи ледоруб, надеясь вонзить титановые зубья в ближайшую белую льдину, и окликнул Руне, который опережал меня метра на три. Казалось, он и не заметил моей паники.

Я попытался поплыть, хотя с плаванием у меня было плоховато даже в лучшие времена, но лыжи не позволяли мне пошевелить ногами. Я тонул, понимая, что теряю силы и сознание в холодной воде и уйду под лед, если не исправлю положение.

Руне услышал, как я упал и закричал, но в мире замедленного действия, где я оказался, он еще не успел среагировать на мои просьбы о помощи. Говорят, перед смертью у человека перед глазами проносится вся жизнь, и тот момент стал для меня коротким резюме последних нескольких месяцев. Я увидел, как мы готовились к походу в заливе Резольют, как вышли с острова Уорд-Хант, как неделями спали в палатке. Страшнее всего, что я видел, как обмороженные участки у меня на носу и пальцах становятся все больше, а нырок в Северный Ледовитый океан ставит точку в моем стремлении к Северному полюсу и желании первым собрать «Большой шлем исследователей» – покорить высочайшую гору каждого континента и добраться до четырех полюсов планеты – двух географических и двух магнитных. Вот и все, подумал я. Экспедиции конец. Мне не выжить.

Не успел я и глазом моргнуть, как мир вокруг ускорился, Руне возник прямо передо мной и потянул меня к себе из колючих объятий океана. Он вытащил меня на льдину, где я лежал, глотая воздух. Мои штанины уже замерзли и стали твердыми, как печные трубы.

Мне хотелось, чтобы Руне поскорее поставил палатку, где я смог бы сбросить с себя промокшую одежду и забраться в спальный мешок, но Руне посоветовал мне этого не делать. «Лучше всего идти дальше, – сказал он. – Тогда тепло твоего тело высушит одежду изнутри». Мне казалось, что это маловероятно. Я боялся, что теперь обморожение распространится на всю мою ступню и ногу. Мне нужно снять одежду, настаивал я. «Поверь мне, Дэвид, со мной такое случалось не раз. Если ты сейчас остановишься, вода вмерзнет в одежду, и этот лед из нее будет не выгнать. Ты должен идти дальше».

И мы пошли дальше на север. Колени у меня дрожали еще часа два. Совсем скоро мы вышли к торосу, который был не лучше других, что мы уже встречали на своем пути. Он был чудовищен. Чрезвычайно высок. И обойти его не представлялось возможным. Мы часа три карабкались по этой ужасной замерзшей гряде, преодолев за это время не более километра, и белая мгла не позволяла нам найти более удобный путь.

На исходе дня мы вышли к очередной протоке. Мы решили, что нужно пересечь ее, прежде чем ставить палатку, на случай если за ночь полынья расширится. На это у нас ушло сорок минут. Совсем выбившись из сил, в палатке я сразу лег.

Мы с удивлением обнаружили, что за последние восемь часов прошли 11 км. В описанных обстоятельствах такой результат показался нам блестящим: несомненно, при хорошей видимости мы прошли бы и все шестнадцать, если бы идти приходилось, как мы и рассчитывали, по ровному льду. Но, похоже, надеялись мы зря.

Вот бы найти способ избежать риска провалиться под лед, думал я на следующий день, лежа в спальном мешке и пытаясь отсрочить момент, когда мне придется встать и снова начать тяжелейшее путешествие по льду, переживая проклятый «день сурка». Я страдальчески вспоминал, как пару недель назад мы решили на один день сделать паузу, чтобы восстановить силы. Затем, выглянув из палатки, я заметил в небе след от самолета, летящего в нескольких тысячах километров над землей. Сочтя такой способ путешествий очень легким и бесконечно более рациональным, я задумался.

Несколько лет назад я услышал о трагической попытке Андре покорить Северный полюс на наполненном водородом воздушном шаре и запомнил его план, который показался мне весьма логичным. На лыжах я не мог сделать более 25 км за день. Обычно я проходил гораздо меньше, а порой мы едва перетаскивали сани хотя бы на полтора километра по ледяным торосам и глыбам. Андре, однако, рассчитывал, что за день будет пролетать до 500 км.

Правда, так называемые эксперты говорят, что Андре был безрассуден в своем стремлении, а другие путешественники утверждают, что глупо пытаться осуществить его замысел, когда самого Андре постигла такая катастрофическая неудача. Никто не отваживался на это более сотни лет – всех отпугивала опасность предприятия и история о трагической и медленной смерти трех смельчаков, однажды решившихся на такое. Цель считалась недостижимой, поскольку единственная попытка Андре окончилась провалом. Узнав об этом, я еще сильнее захотел пойти на риск. Кроме того, Андре подал исключительный пример отваги и мужества, и мне было сложно бороться с желанием довести его дело до конца.

Меня смущало лишь то, что воздухоплавание в последние годы оказалось запятнано попытками совершить беспосадочный кругосветный полет. В самой идее такой кругосветки нет ничего плохого, но люди вроде Ричарда Брэнсона потратили гигантские суммы на множество полетов с использованием новейших продвинутых технологий и все равно потерпели неудачу. В результате человечество разочаровалось в воздухоплавании. Перестав казаться простым и относительно доступным, оно стало считаться забавой богачей, а таких ассоциаций мне хотелось избежать во что бы то ни стало.

Впрочем, возможность осуществить эту смелую мечту пока оставалась делом будущего. В настоящем мне нужно предстояло добраться до Северного полюса и поставить яркую точку в своей 15-летней одиссее по сбору первого «Большого шлема исследователей». Четыре недели спустя, 28 апреля, я наконец реализовал свои амбиции и оказался на самой макушке земного шара, но даже в тот миг, достигнув цели всей жизни, я уже видел перед собой новую задачу. Если мне удастся долететь до Северного полюса на воздушном шаре, я действительно стану в этом первым в мире. Без уловок, без оговорок. Это неисследованная территория, и теперь она манит меня.

Проблема лишь одна: мне нужно научиться управлять воздушным шаром.

Через несколько дней после возвращения в Уилтшир я начал планировать новое приключение. Первым делом я обратился к мировому лидеру в производстве воздушных шаров – в компанию «Кэмерон Балунс», которая находится в Бристоле, всего в нескольких километрах от моего дома. Компания создала шары для нескольких попыток кругосветных путешествий, и ее владелец Дон Кэмерон привык, что люди стучатся к нему в дверь и рассказывают о планах, которые большинству кажутся оторванными от реальности. Для искателей приключений такие мечты – все равно что доза для наркомана.

И все же мои запросы были крайне неординарными. Встретившись с Филом Даннингтоном, директором по продажам в компании Кэмерона, я сказал, глядя прямо ему в глаза: «Мне неинтересны увеселительные полеты на воздушных шарах, во время которых люди пьют шампанское, совершая экскурсию по стране. Мне нужно кое-что другое».

Фил несколько скептически отнесся к моей идее, ведь я пока ни разу даже не ступал в корзину воздушного шара, но все же не отмахнулся от меня. Возможно, свою роль сыграло мое прошлое: опыт горных восхождений и полярных походов. А возможно, Фил знал, что мне нравится устанавливать рекорды, потому что далее он смело предложил мне для начала перелететь через горный хребет. «Над Эверестом на воздушном шаре уже летали, но, кажется, никто прежде не пересекал Анды. Скоро к нам приедет наш представитель в Чили. Может, вам с ним встретиться?» – сказал он.

Предложение было заманчивым. Я уже поднимался на Аконкагуа, высочайшую гору в Андах, когда покорял семь вершин семи континентов. Теперь я мог вернуться на место прошлого триумфа. Кроме того, я знал, что Руне давно хочет установить высотный рекорд по приземлению с парашютом на горе, и этот полет давал ему прекрасную возможность осуществить свой замысел.

Неделю спустя я встретился с Виктором Мардонесом, коренастым и невозмутимым офицером военно-морской авиации в отставке, который представлял Кэмерона в Чили. Я спросил его, возможно ли пролететь на воздушном шаре над высочайшей точкой Анд. Однозначного ответа он дать не сумел: по его словам, на наполненном газом шаре такое путешествие совершили еще в 1920 году, но еще никому не удавалось повторить его на шаре, наполненном горячим воздухом. Две недавние попытки, сделанные американцем и испанцем, провалились из-за проблем с кислородом, и власти вполне могут запретить еще одну.

Я подумал, что прежде мне всегда удавалось находить общий язык с бюрократами. Кроме того, никто раньше не совершал такого путешествия, и мне было сложно противостоять соблазну осуществить его в первый раз.

– Значит, я стану первым?

– Возможно. Сколько часов вы уже налетали?

– Вообще-то ни одного. Я еще даже не пробовал.

Последовала многозначительная пауза. Виктор поджег сигарету, сделал затяжку, медленно выдохнул дым и сделал разумное предложение.

– В таком случае поговорим, когда вы получите лицензию.

Это было справедливо. Через неделю я впервые поднялся в небо на аппарате легче воздуха в компании инструктора Терри Маккоя, к которому я обратился по рекомендации Фила Даннингтона. При подготовке к моему первому полету шар привязали к «лендроверу» в парке Виктории в Бате.

Терри провел любопытную аналогию. «Все довольно просто, – сказал он. – Летать на шаре – все равно что заниматься любовью с женщиной». Такое утверждение показалось мне сомнительным, но я навострил уши. «Если схватить женщину за грудь, ей это не понравится и хорошего не жди. С шаром все точно так же: если будешь неуклюж и станешь резко загонять в него горячий воздух, он начнет капризничать. Но если будешь нежен и ласков, все пройдет прекрасно».

Взяв на вооружение этот непосредственный и незабываемый совет, я стал быстро осваивать навыки, необходимые для получения лицензии в Управлении гражданской авиации. На первых занятиях я учился собирать купол – воздухоплаватели называют его «оболочкой» – и корзину. Затем я часами упорно тренировался управляться с горелкой, чтобы плавно взлетать и контролировать приземление. Сначала я побаивался и лишний раз зажигал горелку при снижении, из-за чего поднимался обратно в воздух за мгновение до того, как должен был коснуться земли. Затем, осознав свою ошибку, я опустил шар так резко, что чуть не получил травму.

Тем не менее я прошел 25-часовой курс и успешно справился с контрольным полетом, сдав экзамен Брайану Джонсу, который впоследствии стал одним из пилотов, совершивших первое кругосветное путешествие на воздушном шаре. Теперь я получил право летать самостоятельно и тем же вечером, опьяненный радостью от сдачи экзамена, впервые поднялся в воздух в одиночку прямо из центра Бата. Смотря на крыши георгианских зданий из светлого камня, которые маячили далеко внизу в вечернем солнце, я раздумывал о своей итоговой цели: долететь на воздушном шаре – не совсем таком, как этот, но очень похожем – до Северного полюса. Примерно через час я приземлился, довольный своим первым сольным полетом. Неподалеку опустился шар, на котором люди совершали увеселительную прогулку. Они налили мне шампанского. Оно было чудесным. Я почувствовал, что вступил в особое братство.

Следующие несколько месяцев мы с Руне готовились к полету над Андами, прислушиваясь к советам других людей, летавших над горами на воздушном шаре, и Брайана Джонса. Нужно было ответить на десятки вопросов – например, решить, использовать ли нам барографы и титановые резервуары, какой тип пропана подходит для больших высот, стоит ли брать с собой кислородный аппарат для дыхания и нельзя ли обойтись без азота для поддержания давления в пропановых баллонах.

Самый ценный урок мы усвоили в медицинском центре Королевских ВВС в Боскомб-Дауне, где некоторое время провели в камере низкого давления и увидели, как сложно мыслить ясно при нехватке кислорода. Женщина-инструктор закрыла за нами обеспечивающую герметичность дверь и давление воздуха снизили до уровня, который наблюдается на высоте 7500 м. После этого мы сняли кислородные маски и попробовали сложить простую мозаику. Мне казалось, что время у меня не ограничено, но все, кто наблюдал снаружи, видели, что я просто верчу в руках отдельные фрагменты мозаики. Моя способность мыслить сильно снизилась, и до потери сознания оставалось не более трех минут.

Мы поняли, какая опасность нам грозит. Если уровень кислорода в крови упадет во время полета над Андами, мы сначала почувствуем опасный прилив сил, а затем не будем даже осознавать, насколько замедлились наши физические реакции. К тому моменту, когда мы сообразим, что перестали получать кислород, будет уже слишком поздно. Этот опыт подействовал на нас отрезвляюще.

В середине ноября случилось несчастье. Я приобрел небольшой воздушный шар, чтобы практиковаться и увеличить количество сольных часов налета, которых к моменту покупки накопилось всего три. Незадолго до отъезда в Чили я решил совершить еще один полет на новом шаре и холодным осенним утром поднялся в крошечной корзине над Батом. Все шло как по маслу до посадки в районе Маршфилда, где я ударился о землю с такой силой, что оказавшийся неподалеку фермер, подбежав ко мне, решил, что я уже мертв. Я осторожно выбрался из корзины и обнаружил, что едва могу согнуться, чтобы сложить шар. Спина ныла, но это не шло ни в какое сравнение с обжигающей болью в колене. Через несколько дней мне предстояло отправиться в Анды, но я едва мог ходить.

Осмотрев меня, хирург из Бата, работающий с травмами профессиональных регбистов, сообщил мне плохие новости. Я порвал связку. К счастью, есть и луч надежды: имея опыт лечения спортсменов, хирург сказал, что операция мне не нужна, хотя еще пять лет назад без нее было бы не обойтись. Из колена откачали целый стакан жидкости, после чего мне прописали курс упражнений. Неделю спустя, еще не совсем избавившись от хромоты, которая не вписывалась в мой изначальный план, я все же отправился в Чили.

В четверг, 7 декабря, через две недели после прибытия в Чили, я стоял на аэродроме для авиаопылителей на окраине Лос-Андеса в 100 км к северу от Сантьяго. Было четыре утра, и до рассвета оставалось совсем недолго. Мы с Руне готовились к перелету через Анды на воздушном шаре.

После прибытия в Чили я получил еще полчаса опыта пилотирования шара, однако не было ничего опаснее, чем утренний контрольный полет на подержанном шаре объемом 3400 кубометров, который раздобыл для меня Виктор Мардонес. В итоге я успел налетать скромные четыре с половиной часа. Шар «Тайфу Челленджер», в корзине которого, чтобы минимизировать его массу, лежало лишь самое необходимое, был гораздо больше, чем любой из тех, что я пилотировал раньше. К счастью, он прекрасно меня слушался.

Две недели мы с нетерпением ждали, когда ветер подует в нужном направлении и сможет перенести нас через через центральный горный хребет Южной Америки. Чилийские и аргентинские бюрократы дополнительно омрачили изнурительное ожидание. Страны по-прежнему не могли определить, где именно проходит их общая граница, и получение разрешения на взлет в Чили и приземление в Аргентине было сопряжено с политическими спорами. Чилийская авиадиспетчерская служба не оценила мои намерения и сначала отказалась согласовывать план полета, но затем Виктор задействовал свои связи и обмолвился, что некогда его отец руководил международным аэропортом Сантьяго. Услышав об этом, сотрудник аэропорта незамедлительно выдал нам разрешение и даже позвонил своему другу из таможенного управления, чтобы гарантировать, что чилийская иммиграционная служба тоже одобрит полет.

Высота Аконкагуа составляет 6962 м, это высочайшая гора мира за пределами Гималаев, но я уже успел с ней познакомиться. В ноябре 1994 года у меня не получилось подняться на нее, но на следующий год в феврале я вернулся и покорил гору, совершая серию восхождений на семь вершин[1]. Теперь я вернулся, чтобы пролететь над старым соперником. Я мог выбрать более низкогорный участок Анд, но нацелился на Аконкагуа, поскольку это позволяло мне установить рекорд: пересечь Анды на воздушном шаре в самой высокой точке горной цепи.

Оставалась лишь одна проблема – ненадежность десятилитрового кислородного баллона. Он подтекал, когда прибыл из Англии, и замена резиновой прокладки ни к чему не привела. К счастью, Виктор нашел два пятилитровых алюминиевых баллона с сухим кислородом вроде тех, что используются в больницах.

Когда бюрократические вопросы были решены, а оборудование готово, мы с Руне приехали на аэродром, чтобы провести предполетную проверку. Нам не терпелось достичь цели, которая маячила впереди, дразня нас. В полете температура должна была опуститься с 40 °C до –40 °C, поэтому нам нужно было надеть несколько слоев одежды: шорты под арктическое термобелье и вещи для низких температур поверх всего этого. Руне также надел парашют, но для меня парашют мы не брали ради экономии массы и места. Зато на мне были горные ботинки и шлем, на случай если нам пришлось бы совершить аварийную посадку на склоне горы. В моем рюкзаке лежали веревка, кошки, небольшая палатка и спальный мешок. Неподалеку стоял вертолет со съемочной группой английского телевидения – он работал на холостом ходу, ожидая нашего взлета.

Время шло. Мы знали, что должны взлететь до восхода солнца, пока стоит штиль, и подняться достаточно высоко, чтобы поймать западный ветер, который перенесет шар через горы, прежде чем дневное тепло запустит восходящие термические потоки. Но ничто не шло по графику, и ощущение, что время уходит, обострилось в тот момент, когда кто-то из стартовой группы развернул шар вокруг своей оси. Я решил, что с меня хватит: пора вылетать. Удостоверившись, что Руне готов, я разжег горелку и поднял шар на 25 м над собравшейся толпой. Мы взмыли в утреннее небо над знаменитыми чилийскими виноградниками. Я проверил исправность системы спутниковой навигации и вышел на связь с диспетчером. Шар постепенно поднимался. Казалось, все идет хорошо.

По данным Виктора и метеорологов, западный ветер должен был подхватить шар на высоте 2500 м, но, поднявшись на нее, мы так и не сдвинулись с места. Мы висели неподвижно, прямо над аэродромом. Обещанного ветра не было, и я понимал, что нужно подняться выше, а значит, мне следовало немедленно облегчить массу, если я действительно надеялся перелететь через Анды.

Был один простой выход, которым я, не раздумывая, воспользовался.

– Руне, тебе придется спрыгнуть прямо сейчас! – объявил я, перекрикивая рев горелки.

– Что? – ответил Руне.

Не такого прыжка он ожидал, и необходимость закончить приключение раньше, чем планировалось, выбила его из колеи.

Я знал, что ради меня он готов почти на все, а потому пожертвует собственной попыткой установить рекорд, чтобы я осуществил свою.

– Если я пересеку горы, мы вернемся и сосредоточимся на твоем рекорде, – обещаю я, понимая, что иного выбора у меня нет, но презирая себя за это вынужденное решение.

Не говоря больше ни слова, Руне совершил прыжок. Одно движение – и он перемахнул через борт корзины и полетел в предрассветную тьму. Этот момент стал одним из самых болезненных за всю мою жизнь, ведь у меня на глазах человек, который больше всех помогал мне не погибнуть и не сойти с ума, шагнул за борт. Такому неопытному парашютисту, как я, прыжок казался невероятно опасным, и мне было страшно за человека, без которого я не добрался бы до Северного полюса и не собрал бы свой «большой шлем». Хотя мне очень хотелось выглянуть из корзины, я не мог вынести мысли, что парашют не раскроется и Руне разобьется у меня на глазах. Не помню, чтобы я хоть раз чувствовал себя так одиноко, как в те первые мгновения после прыжка Руне.

Но у меня не было времени размышлять о судьбе друга. Теперь, когда 90 кг живого балласта оказались за бортом, шар устремился ввысь, как ракета, и мне пришлось потрудиться, чтобы вернуть себе контроль над ситуацией. Чувствуя, как колотится сердце, я твердил: «Боже, надеюсь, он в порядке», – пока с земли мне не сообщили, что он приземлился без проблем. Затем я стал решать свои проблемы – проблемы пилота-новичка, который со скоростью 300 м в минуту поднимается на высоту, на которой еще никогда не бывал. Я уменьшил пламя горелки, надел кислородную маску и проверил свое местоположение. Ветра по-прежнему не было. Я поднимался по прямой. Меня это не устраивало, тем более что время поджимало. Мои запасы топлива были рассчитаны всего на пять часов полета, и нужно было как можно скорее двигаться на восток, поэтому я решил подняться еще выше, надеясь все же разыскать неуловимый западный ветер. Поднимаясь, я потерял из виду вертолет со съемочной группой. Последний летательный аппарат, который связывал меня с людьми, достиг предельной для себя высоты 6400 м. На моем высотомере мелькали цифры: 6700, 7000, 7300 м.

Достигнув отметки в 7900 м, я наконец поймал ветер, но оказалось, что он несет шар на север вдоль Анд. Куда, черт возьми, запропастились обещанные ветра, которые должны были отнести меня на восток, через горы в Аргентину, где не было опасностей и меня ждал успех? Я медленно летел на север, глядя, как внизу, словно на карте, вырисовываются великолепные очертания Аконкагуа. Я видел маршрут, которым шел на вершину, мимо Гнезда Кондора и хижины «Берлин», где мы с Нилом Уильямсом, сопровождавшим меня в походе, разбили последний лагерь, прежде чем выдвинуться на пик. Впрочем, было не время предаваться этим чудесным воспоминаниям. Передо мной стояла конкретная задача, и выбора не оставалось: мне нужно было подняться еще выше в поисках западного ветра. Горелка взревела в разреженном воздухе, с шипением взвилось пламя. Шар снова устремился ввысь. Я понимал, что погибну, если преодолею отметку в 10 300 м без обогащенного кислорода, поэтому я остановился чуть ниже 9700 м – высоты, на которой пассажирские самолеты пересекают Атлантику.

Мне было страшно. Я чувствовал себя совсем беззащитным и абсолютно одиноким. Я никогда не поднимался на шаре выше, чем на несколько сотен метров над Южной Англией, но теперь пребывал среди реактивных струй на совершенно незнакомой территории. Надо мной от горелки поднимался конденсационный след, и мне вспомнилось, что именно из-за такого следа от реактивного самолета, увиденного девять месяцев назад, я оказался в столь затруднительном положении. В отличие от самолета, я двигался с той же скоростью и в том же направлении, что и ветер, поэтому след шел не по прямой. Он извивался вокруг оболочки шара, пока я одиноко плыл над восхитительным горным хребтом, лежащим примерно в 3000 м ниже, и гадал, что же мне теперь делать.

Я подкрутил горелку, чтобы пламя не погасло из-за низкой температуры, и проверил курс. Вот черт. Я по-прежнему летел на север, но времени на составление нового плана атаки было мало. Первый из двух пятилитровых баллонов с кислородом почти опустел, и через несколько минут мне нужно было приступить ко второму. Для этого необходимо лишь открутить муфту, не снимая маски с лица. Это простая процедура, которую я множество раз отрабатывал на земле, однако на большой высоте провести ее, оказывается, сложнее. Затем я понял: я привык к морозу –46 °C на высоте 9700 м, а муфта – нет. Она примерзла. И не поддавалась.

От волнения у меня дрожали руки. Я высвободил баллон и вытянулся всем телом, чтобы поднести муфту к пропановой горелке и немного нагреть. И все равно у меня не получалось ее сдвинуть. Маска плотно сидела на лице, и я взглянул на расходомер, чтобы узнать, сколько кислорода – и времени – у меня осталось. Боже, стрелка была уже в красном секторе. В голове зазвучали слова инструкторши из Боскомб-Дауна: она тогда сказала, что жить мне осталось три минуты. Где же она теперь, когда мне так нужна ее помощь?

При столкновении с суровой реальностью, в которой я мог полагаться только на себя, я запустил мозг на полную мощность, подозревая, что частичное кислородное голодание уже ограничило мою способность принимать решения. Я понимал, что не справлюсь без кислорода и либо погибну, либо улечу в ту часть Анд, где невозможно будет совершить посадку. Я знал, что могу дышать без кислорода на 3000 м, поэтому у меня не было иного выбора, кроме как спуститься с высоты, которая втрое превышала этот уровень, пока в баллоне не закончится кислород. Вариантов не оставалось: мне нужно было совершить экстренное снижение, один из самых опасных воздухоплавательных маневров, о котором я слышал, но который никогда не практиковал. Выключив горелку и позволив воздуху в шаре остыть, я снижался бы со скоростью около 600 м в минуту. Чтобы добраться до 3000 м, у меня ушло бы как минимум 11 минут. Вокруг было множество значительно более высоких гор, и потому я мог совершить аварийную посадку на склоне одной из них. Нужно было рисковать, но выбирать не приходилось.

Понимая, что промедление смерти подобно, я тотчас выключил горелку и приступил к снижению. Очень страшно было слушать шипение топлива, которое превращалось в жидкость на морозе, но самый жуткий момент наступил, когда малая горелка мигнула и погасла в разреженном воздухе. Я понимал, что, возможно, у меня не получится разжечь ее снова и тогда я продолжу снижаться, даже преодолев отметку в 3000 м, и упаду на землю менее чем через пять минут.

Затем я настроил радио на частоту, которой пользовался зависший внизу вертолет, и передал короткий сигнал бедствия пилоту Марио. Он встревоженно сообщил, что пытался некоторое время связаться со мной и испугался, не получив ответа на более ранние сообщения. У меня не было времени объяснять, почему я молчал, но я передал ему срочную новость: «У меня почти закончился кислород. Я захожу на аварийную посадку».

Это верное решение, уверял я себя, летя к земле со скоростью более 3 м в секунду. Я не поддался слепой панике и должен был приземлиться, не потеряв контроля над шаром, даже если не смогу разжечь малую горелку. Если все пойдет не так, я знал, что на высоте 4500 м, когда воздух станет плотнее, шар постепенно замедлится сам. Даже если у меня не получится снова разжечь горелку, он приземлится, как тяжеловесный круглый парашют вроде тех, что применялись во время Второй мировой войны. Посадка мне светила катастрофически жесткая, и потому я сомневался, что смогу после нее уйти на своих двоих, но выжить все же должен был. По крайней мере, так утверждали на курсах.

Однако, набирая скорость, падающий шар стал все быстрее вращаться, вышел из-под контроля и устремился прямо к скалам. Я понимал, что если не остановить вращение, то я не смогу предотвратить удар о землю, но был не в силах хоть что-нибудь предпринять. Я чувствовал легкое головокружение, которое было первым признаком кислородного голодания, и потому способен был лишь порадоваться, что оказался над предгорьями, а не над острыми пиками Анд. Затем я попал в восходящие термические потоки, которые понесли меня к вершине Аконкагуа.

Думать нужно было быстро. Шар по-прежнему камнем падал вниз. Я мог разжечь горелку и подняться выше термических потоков, а мог разбиться при столкновении с горным склоном, к которому стремительно приближался. Я занялся горелкой, отчаянно желая, чтобы она снова вспыхнула, но пламя не появлялось. Тут мне в голову пришла блестящая мысль. К счастью, я соображал достаточно хорошо, чтобы попросить Марио нисходящим потоком воздуха от вертолета оттолкнуть меня от гор. При моей скорости снижения проклятые утесы были уже слишком близко.

Марио никогда прежде такого не делал, но согласился попробовать. После целой вечности изоляции и страха разговор с другим авиатором оказался для меня настоящим утешением. К моей огромной радости, замысел удался: шар удалился от гор. Оказавшись вне опасности, я сразу разжег горелку с помощью искрового зажигателя. Я едва успел спастись, о чем прекрасно знал. Еще несколько десятков метров, может, еще секунд пятнадцать – и я бы врезался в гору. Но я перелетел через соседний пик и через несколько минут совершил относительно контролируемую посадку в нескольких метрах от зарослей кактуса. Моя первая попытка перелететь через Анды окончилась неудачей. К счастью, я выжил и могу поведать эту невероятную историю.

Минуту спустя Марио посадил вертолет рядом с шаром, и я попробовал выбраться из корзины. Я три часа провел на холоде и едва мог пошевелиться, но все мысли о том, чтобы не перенапрягаться, испарились, как только со всех сторон ко мне начали стекаться дети – кто пешком, кто на лошадях. Я приземлился неподалеку от места их игр, и они, хихикая, удивленно смотрели на голубоглазого незнакомца, который свалился на них с неба. Они помогли мне снять оболочку с колючек кактусов, и Марио на вертолете унес мой воздушный шар. Я остался на обед со школьниками Эль-Собранте, а потом посидел с ними на уроках и даже сыграл в футбол. К счастью, в крошечной деревушке был таксофон, поэтому я попросил школьного учителя связаться с Эрманой, женой Виктора Мардонеса. Она передала мое сообщение, и через четыре часа за мной приехала вся команда во главе с Терри Маккоем.

– Ты едва спасся, парень! Что думаешь?

Я понимал, что чудом остался жив, но мою решимость это не поколебало.

– Я получил хороший опыт, Терри. Но это не конец.

В следующие несколько дней мы перестраиваемся и пересматриваем свои планы. Прежде всего необходимо починить воздушный шар и снова получить подтверждение о его пригодности для полета. Мне пришлось сообщить Руне, что я не смогу взять его с собой в следующий полет. Опыт показал, что только третий баллон с пропаном даст мне время найти необходимый ветер. Взять дополнительный вес на шар не представлялось возможным, поэтому Руне должен был уступить баллону свое место. Это было непросто, но Руне спокойно отнесся к моей просьбе. Я пообещал ему, что он все равно совершит свой прыжок с парашютом, если у нас останется достаточно топлива, после того как я предприму еще одну попытку пересечь Анды, но мои слова прозвучали не слишком убедительно. Мы оба знали, что времени у нас в обрез.

Главной проблемой были запасы кислорода. Я не мог позволить себе ошибиться во второй раз. И дело было не только в потере времени, просто очередная ошибка могла стоить мне жизни. Я зря решил, что если изначально планировалось использовать один десятилитровый баллон с одной маской, то после замены десятилитрового баллона двумя пятилитровыми мне не стоит заранее закрепить на втором из них вторую маску. В первый раз я уцелел лишь благодаря тому, что израсходовал больше кислорода, чем ожидалось, пока искал неуловимый западный ветер. Если бы я поймал его сразу, я оказался бы без кислорода и без возможности прикрутить маску ко второму баллону в какой-нибудь гораздо менее гостеприимной части Анд. Просчет был очень серьезным и вполне мог стать фатальным. Я решил, что в следующий полет возьму три пятилитровых цилиндра и заранее прикреплю к каждому из них по кислородной маске.

Наконец, мы сошлись во мнении, что лучше перенести стартовую площадку из Лос-Андеса в Сантьяго. В таком случае я лишался возможности пересечь Анды в самой высокой точке, но непосредственная близость к чилийской столице позволяла нам получать поминутный прогноз погоды при взлете. Все эти незначительные изменения могли переломить ход экспедиции.

Через три дня после первой неудачной попытки я снова направился на стартовую площадку в предрассветной темноте. На подъезде к безупречно ровному полю для игры в поло на окраине Сантьяго я получил от лайнера, который готовился к посадке в международном аэропорту, самую желанную информацию: ветер устойчиво западный. Мы надули шар, и Терри по традиции дал мне наставления перед взлетом. Как всегда, напоследок он напомнил, что выбор за мной: еще не поздно отказаться от полета. Но в моем представлении выбор всегда один: лови момент и дерзай.

Я решительно подошел к шару, забрался в корзину, провел последние предполетные проверки и дал сигнал отвязывать веревки. «Тайфу Челленджер» стал медленно и торжественно подниматься над дымкой, предвещавшей прекрасный день. Я разжег горелку, и подъем ускорился. Сантьяго и Тихий океан оставались позади вместе с моими тревогами о нехватке кислорода и топлива. На отметке 3000 м я поймал ветер и плавно полетел к силуэту гор, эффектно подсвеченному сзади восходящим солнцем. На поле для игры в поло еще было темно, но я уже оказался достаточно высоко, чтобы поймать лучи солнца, и шар теперь сиял в небесах, как лампочка.

Но у меня не было времени любоваться красотами и дышать прохладным рассветным воздухом. Мне нужно было сосредоточиться на том, чтобы подняться в ясное синее небо над вершинами-шеститысячниками, к которым я стремительно приближался. Чем выше я поднимался, тем быстрее дул ветер. Когда я оказался на предельной высоте в 9700 м, спидометр уже показывал 25 узлов вместо изначальных 10. На этот раз я не боялся, что горелка погаснет. У меня был кислород в запасе, а потому я понимал, что снижение до высоты, на котором я смогу зажечь ее снова, уже не будет таким пугающим падением в ад, как несколько дней назад.

Я пересек хребет за два часа – волшебных, но одиноких. Я уверенно пролетел над вулканом Тупунгато высотой 6570 м, сидя в плетеной корзине, отдавшись милости ветров и понимая, что в случае провала не смогу приземлиться среди пиков и, вероятно, погибну.

После девяти утра я по радио связался с базой, чтобы сообщить Терри и другим членам команды свое местоположение. Я сказал, что нахожусь к востоку от Анд, и считал координаты с GPS-пеленгатора. «Добро пожаловать в аргентинское воздушное пространство», – ответили мне. У меня получилось! Я в одиночку пересек Анды на воздушном шаре! Теперь мне оставалось лишь найти подходящее место для приземления.

И тут я, расслабившись, совершил ошибку. Когда я поднимался на Эверест, мне сказали, что большинство несчастных случаев происходит на спуске с вершины: восторг и упоение порождают самоуверенность и беспечность. Увидев впереди пыльные равнины Аргентины, я допустил просчет, за который едва не заплатил большую цену. Солнце уже встало, и я, боясь попасть в восходящие термические потоки, я спустился на высоту 6000 м, чтобы найти место для посадки. Это оказалось серьезной ошибкой. Я чересчур быстро потерял высоту, находясь при этом слишком близко к горам, и вскоре меня подхватил ветер, который с пугающей скоростью понес шар обратно к вершинам. Если бы я подождал со спуском до момента, когда подо мной окажется город, который виднелся в 8 км впереди, все было бы в порядке. Но я запаниковал и, отчаянно надеясь вырвать победу, которая и так была уже почти у меня в руках, посадил шар на обочину грунтовой дороги. У меня получилось, но одному Богу было известно, где я. Я даже не мог сказать наверняка, что нахожусь в Аргентине.

Я сверился с GPS-навигатором. Судя по всему, я сел на аргентинской территории, и первое реальное подтверждение того, что я пересек границу, получил, увидев, что ко мне по полю направляются типичный аргентинский гаучо и его дочь. Я связался с командой в Чили и сообщил о своем успехе. «Отличный полет. Никаких проблем. Мягкая посадка», – сказал я Терри. Я назвал свои координаты, и он ответил, что я нахожусь в 13 км к западу от деревни Паредитас и примерно в 65 км к востоку от чилийской границы. До меня донеслось ликование команды. Было здорово. Я взлетел из Чили еще до завтрака и приземлился в Аргентине как раз к обеду.

Понимая, что за мной приедут еще не скоро, я отпраздновал успех в одиночку, воздев руки к небесам, которые перенесли меня через горы, и испустив крик радости среди пустынных полей. Я осознал, что установил свой первый воздухоплавательный рекорд и выжил, чтобы рассказать об этом. По моим щекам покатились слезы. Следующей остановкой, подумал я, станет Северный полюс.

Глава 2

План

Лондон, Англия

29 июля 1895 года

Просторный викторианский лекционный зал был забит выдающимися полярными исследователями и учеными. На скамейках специалисты по военному воздухоплаванию сидели вплотную к профессорам и представителям географической элиты. Вдоль обитых деревом стен теснились журналисты и писатели, а рядом с ними стояли обычные любопытствующие, которые хотели услышать последние новости об исследованиях и приключениях на Шестом международном географическом конгрессе.

Среди собравшихся был генерал Адольф Вашингтон Грили, американский исследователь Гренландии и острова Элсмир и основатель Американского географического общества. В 1883 году он возглавил экспедицию, в которой двадцать пять человек провели в Арктике 250 дней полярной зимы. Выжили лишь семеро – и для этого им пришлось есть собственную кожаную одежду. Рядом с Грили сидел контр-адмирал Альберт Маркем, легендарный полярный исследователь. В 1875 году ему удалось на санях подобраться к Северному полюсу ближе, чем кому-либо прежде. Как и другие делегаты, они пришли в эту душную аудиторию жарким летним вечером, поскольку швед Саломон Август Андре, который постепенно приобретал в Европе репутацию пионера воздухоплавания и талантливого инженера, собирался представить публике свой план экспедиции к Северному полюсу.

Аудитория гудела от догадок. Андре уже излагал свой грандиозный план в Стокгольме, Берлине и Париже, и ходили слухи, что финансирование для экспедиции предоставили изобретатель динамита Альфред Нобель, барон Оскар Диксон и король Швеции. Некоторым из собравшихся идея Андре казалась единственным реальным способом достичь полюса, но другие считали ее очередной вздорной фантазией фанатиков воздухоплавания.

Незадолго до назначенного часа Андре вошел в аудиторию. Это был необычайно крупный мужчина с кустистыми усами и напомаженными волосами, разделенными тонким пробором. Он обменялся парой слов с одним из организаторов конференции и сразу поднялся на кафедру.

Андре понимал, что ставки в его игре высоки. К концу XIX века Северный и Южный полюсы остались единственными непокоренными точками на планете. Исследователи успели обогнуть земной шар по морю и – насколько возможно – по суше. Они прошли вдоль крупных рек до самых истоков и исходили джунгли, пустыни и болота, чтобы добраться до самых отдаленных уголков планеты. После изучения Африки не нанесенными на карту остались лишь Арктика и Антарктика, да и то лишь отчасти. Таких людей, как Андре, полюсы неодолимо манили к себе. Он понимал, что в случае успеха войдет в историю как человек, впервые покоривший Северный полюс, а в случае неудачи его дерзкий план удостоится лишь краткого упоминания в полярной истории.

Гул голосов сменился молчанием в предвкушении доклада. Андре откашлялся и принялся излагать свой план на беглом, хоть и не лишенном акцента, английском языке, который он освоил, когда работал в Филадельфии.

«История географических открытий – это история огромных опасностей и страданий. Однако из всех регионов, которые еще только предстоит открыть, ни один не представляет для исследователя таких огромных трудностей, как Арктика, – начал он. – В жарких краях коренные жители встают у исследователя на пути, но порой и помогают ему в его начинаниях. Бывает, что озера и реки осложняют движение к цели, но бывает, что они переносят исследователя на большие расстояния и питают его. Даже в пустынях есть оазисы, укрытия и пища. Но в Арктике все совсем иначе.

Холод только убивает. В ледяной пустыне нет ни оазисов, ни растительности, ни топлива. Исследователь может пересечь океан по полярному льду, но это опасное путешествие, в ходе которого у него на пути встают гигантские глыбы и непреодолимые стены вздыбленного льда. Океанские течения подо льдом могут ускорить приближение к цели, но могут и унести исследователя прочь или уничтожить его судно. Летом вечный день освещает путь, но при этом лед на солнце тает и превращается в густую слякоть, которая не может выдержать человеческий вес».

На момент выступления Андре с этой речью во всех попытках покорить Северный полюс использовали сани, запряженные людьми, собаками, лошадьми или оленями. И все эти экспедиции провалились. Разочарованный кажущейся невозможностью достичь полюса пешком или на санях, Фритьоф Нансен двумя годами ранее отплыл из Норвегии на «Фраме». Это деревянное судно было сконструировано таким образом, чтобы зимой, когда смыкается лед, корпус «Фрама» выталкивало бы наверх, а не затирало льдинами. По плану Нансена «Фрам» должен был вмерзнуть в арктические льды у берегов Восточной Сибири, после чего океанические течения принесли бы его через Северный полюс в Канаду. Но вестей от Нансена не было с того самого дня в 1893 году, когда он отплыл из Христиании.

«Факт в том, – сказал Андре заполненной до отказа аудитории, – что на протяжении столетий все попытки пересечь полярные льды оканчивались неудачей, гибло множество судов и людей, а огромные деньги были потрачены зря.

Настало время выяснить, существует ли иной способ передвигаться по Арктике, кроме саней. И далеко ходить не надо, ведь идеальный способ есть. Это воздушный шар. Не образцовый управляемый воздушный шар нашей мечты, а шар, который нам под силу изготовить. Я уверен, что такой шар сможет перенести исследовательский отряд на полюс и затем вернуть домой, пролетев над просторами Арктики».

Впервые Андре озвучил свой план полета к Северному полюсу на воздушном шаре холодным туманным вечером в марте 1894 года. По окончании заседания Шведского общества антропологии и географии к нему подошел Адольф Норденшельд, который в те годы был ведущим шведским исследователем Арк-тики. На счету Норденшельда было десять полярных экспедиций, и он лучше всех знал, что в то время покорить Северный полюс на санях не представлялось возможным.

– Проводите меня домой, в Академию наук, – сказал великий шведский исследователь.

– Сочту за честь, барон, – ответил Андре.

И это было мягко сказано. Для Андре, стеснительного и невероятно амбициозного человека, который вел уединенную жизнь, посвятив себя науке и работе главным инженером Шведского патентного бюро, барон Норденшельд воплощал блеск и славу, в то время как сам Андре о них только грезил. В тот самый день, когда в 1880 году король Оскар II пожаловал Норденшельду титул барона, исследователь стал национальным героем, причем во времена наивысшего патриотического подъема. Он многого достиг. Он исследовал Шпицберген и возглавлял экспедицию в Западную Гренландию, где изучал континентальный лед. Но главным его свершением, которое и принесло ему титул барона, стало первое в истории плавание по Северному морскому пути: из Норвегии через Сибирскую Арктику, а затем по Северо-Восточному проходу в Тихий океан.

В холодном и влажном тумане мужчины медленно шагали по Дроттнинггатан, или улице Королевы, к церкви Адольфа Фредерика. Пухлые щеки барона разрумянились на холоде, а крошечные капельки росы оседали на его высоком лбу, пока он рассказывал Андре о своем стремлении исследовать Антарк-тиду – единственный в то время не изученный континент.

– Я не раз подумывал использовать привязанные воздушные шары для полярной разведки, – сказал Норденшельд. – Думаю, они могут пригодиться для проведения наблюдений, обследования местности при составлении карт и многого другого.

Барон изложил свою теорию, в соответствии с которой из-за трудностей с приземлением в Антарктиде воздушные шары можно было использовать для переноса экспедиции со всем участниками и оборудованием через ледяной барьер, окружающий большую часть континента, с уровня моря на шельфовый ледник.

Услышав, как старейшина шведских исследований рассуждает о преимуществах полетов на воздушном шаре, Андре воодушевился. Дождавшись возможности вставить слово – Норденшельд сделал паузу, чтобы протереть маленькие круглые очки в тонкой оправе, – Андре озвучил свой план.

– Я хочу попробовать пролететь над Северным полюсом на воздушном шаре, влекомом ветром, – неожиданно заявил он. – Кажется, никто еще не использовал великолепную систему постоянно дующих ветров, которая может переносить гигантские воздухоплавательные аппараты с грузом и пассажирами. Я много раз летал на шаре «Свеа», который год назад заказал у лучшего французского производителя, и считаю его прекрасным транспортным средством.

Норденшельд опешил, услышав неожиданный энтузиазм в голосе Андре. Всего несколько минут назад Андре говорил очень сдержанно, как и подобало главному инженеру Патентного бюро на выступлении перед Шведским обществом антропологии и географии. Теперь он глотал слова, как влюбленный подросток.

– Я понимаю, как дуют ветра и как влажность и температура влияют на полет, и знаю, на что я могу рассчитывать, фотографируя и ведя наблюдения практически с любой высоты, – продолжил Андре. – Я летал на шаре много раз, но для меня эти полеты были не спортивными мероприятиями и не увеселительными прогулками, а исключительно научными экспериментами с целью определить, как далеко я смогу улететь и насколько точно буду придерживаться курса.

Норденшельд прежде не слышал, чтобы человек с такой страстью говорил о столь неодушевленном предмете, как воздушный шар, но для Андре «Свеа» и воздухоплавание превратились в одержимость, которая не оставила в его жизни места ни для чего другого, за исключением любви к матери.

– Однажды я летал два с половиной часа, за которые преодолел сорок километров и поднялся на высоту четыре тысячи метров, – сказал он Норденшельду. – Представляете, даже там, наверху, я отлично слышал лай собак.

Норденшельд взглянул на крупного мужчину, стоящего перед ним, с некоторой долей скепсиса. Андре не был похож на типичного искателя приключений. У него были мягкие руки и слегка одутловатое лицо – свидетельства чудесного детства, когда его баловала мать, а отец мирился со всеми его причудами. Казалось, им руководили не любовь к природе и не желание ее покорять. Норденшельд видел в нем книжного червя – скорее методичного, чем отважного. Сложно было представить, как Андре, стиснув зубы, борется со стихией. Возможно, именно поэтому он и хочет добраться до полюса по воздуху, подумал Норденшельд. Так он будет в безопасности, паря над ужасными тяготами жизни на льду, с которыми сам Норденшельд был знаком не понаслышке. Несмотря на эти соображения, огромный энтузиазм Андре произвел на исследователя большое впечатление.

– Это очень интересно, – сказал Норденшельд Андре. – Любой способ сократить трудности многих месяцев, а может, и многих лет жизни на льду – это шаг вперед. Надеюсь, вы продолжите работу над своим планом.

– Но, барон, он почти готов, – возразил Андре. – Я спроектировал шар для полета на полюс. Мне нужны лишь два компаньона, чтобы делать фотографии и научные наблюдения, пока я управляю шаром; наблюдатель и секретарь в дополнение ко мне, специалисту по воздухоплаванию.

И снова Норденшельд опешил. За образом кабинетного ученого скрывался дальновидный и невероятно целеустремленный человек.

– Но в вашем плане есть одно слабое место, – отметил Норденшельд. – Никто не знает, достигают ли пассаты Арктики. Что вы будете делать, если не найдете ветров, дующих прямо на север?

Тут Андре рассказал о своем величайшем к тому моменту открытии, которое он сделал во время третьего полета на воздушном шаре и подтвердил, когда поднялся в воздух в шестой раз. Ему удалось научиться управлять движением шара.

– В прошлом октябре я решил пролететь над побережьем, но неправильно оценил направление ветра. Когда я поднялся в воздух, слабый ветер дул в сторону моря, но я не отказался от своих намерений, сделав ставку на смену направления ветра на большей высоте. Полет шел хорошо. Я летел над облаками и вел наблюдения: измерял температуру, плотность облаков, а также частоту своего дыхания и жажду на разных высотах. Затем я спустился ниже – к моему испугу, оказалось, что я лечу над водой.

Ветер вынес «Свеа» в Аландское море, северную часть Балтийского моря, находящуюся между Швецией и Финляндией. Андре понял, что у него нет надежды вернуться к суше. Заметив судно, которое, как он решил, может ему помочь, он попытался снизить скорость, сбросив якорь по гайдропу[2], который доходил до поверхности воды. От этого шар не замедлился, поэтому Андре привязал к концу швартовочной веревки два пустых мешка из-под балласта и опустил их в море. Вбирая в себя воду, открытые мешки замедлили полет.

– Я крикнул капитану судна и попросил его поймать один из гайдропов, но он ответил, что лучше пойдет мне наперерез, чтобы гайдроп зацепился за такелаж.

Продолжая рассказ, Андре заметил, что полностью завладел вниманием Норденшельда.

– Я понимал, что столь опасный маневр – настоящее сумасшествие. Стоило моему водородному шару оказаться у трубы парохода, как раздался бы взрыв, который стоил бы жизни и мне, и всем, кто находился на борту. У меня не осталось иного выбора, кроме как отказаться от помощи капитана и постараться добраться до суши.

Андре не смог поднять наполнившиеся водой мешки обратно в гондолу и перерезал веревку. Шар разогнался примерно до 29 км в час. И все же этого было недостаточно, чтобы совершить посадку до наступления темноты, а потому Андре перерезал гайдроп с якорем, но оставил несколько других гайдропов, которые касались воды.

– Я заметил, что то поднимаюсь, то опускаюсь, и понял, что частично сдувшийся шар ведет себя на манер воздушного змея. Гайдропы позволяли контролировать высоту полета, не заставляя меня ни сбрасывать балласт, ни выпускать газ. Это значило, что я мог улететь дальше, чем на свободном шаре таких же размеров. Обнаружив это, я сразу понял, что отныне могу летать не только по прихоти ветров.

Норденшельд остановился и повернулся к Андре. На улице, освещенной лишь газовыми фонарями, было полутемно, но сквозь дымку тумана Андре прекрасно видел пронизывающий взгляд исследователя.

– Это именно то, о чем я думаю? – спросил Норденшельд.

– Именно, барон. Полагаю, мне не нужно объяснять, каким образом это скажется на долгих воздушных путешествиях с исследовательскими целями.

Андре продолжил рассказ и описал, как завершил свой 270-километровый полет, жестко приземлившись на одиноком островке, когда Аландское море погрузилось во тьму.

– Посадка была очень жесткой, но дала один удачный результат. Все мои инструменты получили серьезные повреждения, и часы остановились в семь часов восемнадцать минут вечера, показывая, сколько именно длился мой полет. После этого я провел крайне неприятную ночь на острове, где оставался до одиннадцати утра, когда меня наконец заметили с корабля и спасли.

Андре прекрасно рассчитал время: когда он закончил рассказ, мужчины подошли к боковому входу в Академию наук. Норденшельд ненадолго остановился, прежде чем подняться по короткой лестнице, ведущей в его квартиру.

– Я чудесно провел вечер. Рад знакомству с вами. Ваши планы меня потрясли, – сказал он, пожимая руку Андре. – Считайте, что я на вашей стороне. Обязательно сообщайте мне о ходе дела. И рассчитывайте на любую поддержку с моей стороны. Пока же я прощаюсь с вами.

Дверь за ним закрылась, и Андре повернул назад, обрадованный открытой поддержкой и благосклонностью Норденшельда. По пути к дому матери он торжественно сказал себе, что начало его полярной экспедиции положено.

Андре не хотел прослыть мечтателем-идеалистом, и потому Норденшельд стал лишь вторым человеком, которому он в полной мере раскрыл масштаб своего замысла. Всего не знала даже его мать. Он сказал ей, что хочет исследовать Арктику и, возможно, отправится туда на воздушном шаре. Одна Гурли Линдер[3] знала, что он мечтает прославиться, добравшись на воздушном шаре до самого Северного полюса.

Андре понимал, что Гурли никого более не посвятит в его планы, и это объяснялось очень просто: она была женой его близкого друга, а следовательно, раскрыв подробности его мечтаний, она признала бы перед всем стокгольмским обществом, что очень близка с Андре. Дело в том, что Гурли была безнадежно в него влюблена, и Андре прекрасно об этом знал, но оставлял ее любовь без ответа.

Летом и осенью 1894 года пара была особенно счастлива, хотя в глубине души Гурли и подозревала, что другого такого времени уже не будет. Днем они часто гуляли на природе в окрестностях Стокгольма или ходили под парусом среди десятков островов Стокгольмского архипелага, надеясь, что не встретят знакомых. Было очень приятно гулять у всех на виду, но оставаться незамеченными. Гурли была красавицей – высокая, статная, светловолосая, с чудесной фигурой. Она неизбежно притягивала к себе восхищенные взгляды, особенно на фоне гораздо менее представительного Андре. Но сам Андре восхищался не красотой Гурли, а ее смекалкой и умом. Ему казалось, что она единственная по-настоящему его понимает. Лишь она могла осознать, почему он всегда ощущал себя белой вороной, и сочувствовала его отчаянному желанию заявить о себе.

Когда по воскресеньям они прогуливались, будто супруги, ничем не отличаясь от других горожан, Андре рассказывал Гурли об удивительных открытиях, которые совершил при полетах на «Свеа», и говорил, что вскоре наверняка произведет революцию в воздухоплавании и полярных исследованиях.

Смертельно опасное приключение не остановило Андрэ, и он продолжил эксперименты, доказывая, что может прекрасно контролировать высоту полета «Свеа» весьма незатейливым образом. Главное было использовать гайдроп, который позволял шару балансировать на нужной высоте. Если шар поднимался слишком высоко, гайдроп отрывался от земли и его дополнительный вес опускал шар обратно на крейсерскую высоту; если же шар опускался ниже, чем следовало, более длинная часть гайдропа оказывалась на земле, и потому шар становился немного легче. Эффект был сравним со сбросом балласта, и шар в результате возвращался на оптимальный уровень.

– Очень важно контролировать крейсерскую высоту, – сказал Андре Гурли на одной из множества дневных прогулок.

Как всегда, ей хотелось, чтобы он говорил о возможности связать с ней свою судьбу, вместо того чтобы рассуждать о воздухоплавании, но Андре продолжал:

– Это значит, что я могу предотвратить подъем шара на высоту, где водород выходит из оболочки, а только это и ограничивает дальность полета. Летя на постоянной малой высоте, «Свеа» получит гораздо больший запас хода, чем любой другой воздушный шар.

Слушая его, Гурли смотрела на Андре со все большим обожанием. Ей очень хотелось, чтобы он понял глубину ее чувств и чтобы ей самой не приходилось вести столь необычную двойную жизнь. Но она также понимала, что Андре уже нашел единственную любовь всей своей жизни.

– Я люблю тебя одного, – сказала она Андре на другой прогулке в начале лета. – Это чувство со мной навсегда, но, похоже, оно никогда не получит ответа.

Андре понимал, что поступает эгоистично, находя опору в Гурли, которая рисковала потерять своих детей, если о ее тайном романе станет известно. Он также понимал, что именно она хотела услышать, и все же не щадил ее чувств.

– Мне приходится выбирать между тобой и экспедицией, – сказал он. – И ты должна понимать, что экспедиция всегда будет на первом месте.

Много лет спустя Гурли написала, что ей по-прежнему больно вспоминать об этом моменте, но она была настолько предана Андре, что не перестала поддерживать его. Зная о его целе-устремленности, она не позволила своей неразделенной любви стать препятствием для их дружбы.

К середине июля Андре уже использовал тройной гайдроп и парус, который он приладил между оболочкой и гондолой «Свеа» для улучшения управляемости. Пока гайдропы волочились по земле, «Свеа» летел медленнее ветра, а поворачивающийся парус позволял ловить ветер и менять направление движения шара.

В одном из последних полетов Андре выбрасывал из корзины специальные карточки, на которых значились его имя и адрес, а также содержалась просьба к нашедшему вернуть карточку владельцу, указав, где именно она была обнаружена. Располагая этой информацией, Андре мог проследить свой маршрут и оценить, в какой степени ему удавалось управлять воздушным шаром.

И снова первым делом он сообщил о своей удаче Гурли. Она по-прежнему надеялась на признание в любви, и тем приятным августовским вечером ей вовсе не хотелось говорить о воздухоплавании. И все же за ужином на террасе ресторана на берегу озера Меларен, немного западнее Стокгольма, Андре сказал Гурли, что нашел надежный способ управлять полетом «Свеа».

Гурли тем вечером была прекрасна. Ее золотистую кожу подсвечивал лунный свет, и Андре видел, как пламя стоящих на столе свечей отражается у нее в глазах. От этого они мерцали как звезды, которые виднелись над кронами деревьев позади ее светлых локонов. Андре не впервые чувствовал сильное физическое влечение к Гурли, но снова отказывал себе. Он понимал, что, не устояв перед ее привлекательностью, он обретет любовницу, но потеряет ее материнскую поддержку, в которой он особенно нуждался.

– И как это скажется на твоих планах? – спросила Гурли, надеясь услышать в ответ, что с одержимостью Андре покончено, ведь он доказал, что нашел способ управлять воздушным шаром.

– Иногда мне удавалось направлять «Свеа» под углом в тридцать градусов к направлению ветра. Теперь я знаю, что могу совершать дальние полеты над сушей и морем, оснастив шар парусами и гайдропами. Теперь я перестал всецело зависеть от ветра и могу направлять свой шар на желаемый курс. Полагаю, это значит, что я могу добраться до Северного полюса.

– Значит, ты все же намерен осуществить свой замысел и покорить полюс? А если у тебя получится, то что будет дальше? Ты остепенишься или станешь одним из тех, кто всегда ищет новых приключений, поскольку не может довольствоваться простым счастьем домашней жизни?

– В браке приходится усмирять свои амбиции, – сказал Андре. – Слишком рискованно связывать свою судьбу с другим человеком, который после этого станет для меня не менее важен, чем я сам.

На глазах у Гурли сверкнули слезы.

– Стоит мне почувствовать, что во мне проклевываются первые ростки любви, как я спешу их искоренить, – безжалостно продолжал Андре. – Я знаю, что если позволю своим чувствам расцвести, то они пустят глубокие корни. У меня возникнет соблазн сделать выбор в пользу любимой женщины и забыть об экспедиции, но я поклялся, что не допущу такого.

Ко времени выступления на Международном географическом конгрессе в Лондоне в июле 1895 года Андре совершил девять полетов на «Свеа» и выяснил, что необходимо для покорения полюса.

«Во-первых, полярный воздушный шар должен иметь достаточную подъемную силу для трех пассажиров, – сказал он слушателям, собравшимся в огромной аудитории. – Он также должен поднимать все необходимые инструменты для проведения наблюдений, запас продовольствия на четыре месяца и балласт. По моим расчетам, общая масса груза должна составить около трех тысяч килограммов. Во-вторых, оболочка должна быть достаточно герметичной, чтобы шар оставался в воздухе на протяжении тридцати дней. В-третьих, наполнять оболочку водородом следует в Арктике. Наконец, шар должен быть управляемым, чтобы не дрейфовать по небу на милости ветров, но в значительной степени пребывать под контролем воздухоплавателя».

Андре рассчитал, что он может отклонять курс шара от направления ветра не более чем на 27°. При полетах на дальние расстояния это могло оказывать огромный эффект. Например, вместо того чтобы лететь по прямой из Корка в Ирландии через Халл в Копенгаген в Дании, можно было направлять шар на юг, к Лондону и Брюсселю, или на север, к Эдинбургу и Бергену в Норвегии. В 950-километровом путешествии к Северному полюсу это давало воздухоплавателям достаточную свободу действий, чтобы лететь не только с ветрами, дующими прямо на север.

Корзина, как отметил Андре, должна быть просторной и удобной, с койками для трех человек и наблюдательной платформой на крыше. Ее необходимо снабдить поплавками и прикрепить к оболочке с помощью опорного кольца таким образом, чтобы ее можно было быстро отстегнуть в экстренной ситуации.

По оценке Андре, расходы на его экспедицию не должны были превысить 129 тыс. шведских крон[4]. Из них 36 тыс. шли на изготовление аэростата и корзины, 15 тыс. – на брезентовый ангар, а 18, 4 тыс. крон – на водородный аппарат. Остальное предполагалось потратить на покупку оборудования, техническую поддержку и транспортировку всего необходимого на север Шпицбергена.

«Нам понадобятся сани, парусиновая лодка, палатка, оружие и патроны, а также запас продовольствия на четыре месяца, на случай если произойдет авария и нас придется спасать. Тем не менее я хочу подчеркнуть, что, предоставляя оборудование для экспедиции, не стоит упускать из виду ее характер. Это путешествие, – здесь Андре сделал паузу, чтобы подчеркнуть свои слова, – следует осуществить на воздушном шаре, и именно воздушное судно станет транспортом для участников экспедиции. Следовательно, спасательному снаряжению мы отводим не более чем роль шлюпок и спасательных кругов на борту корабля».

Многие в аудитории гадали, что за человек представляет столь примечательный план. Некоторые из присутствовавших географов все же слышали его имя, поскольку он был ассистентом метеоролога Нильса Экхольма в Первый международный полярный год в 1882–1883 годах. Тогда в районе Северного полярного круга было построено 12 станций для проведения измерений и создания общей базы данных. Андре работал на шведской станции на мысе Тордсен на Шпицбергене, где другие ученые свысока отнеслись к его идеям, особенно после того как он продемонстрировал значительные пробелы в своем образовании. Хуже того, ему пришлось терпеть насмешки коллег из-за своей ошибки при расчете необходимого количества керосина. Он проявил самонадеянность и решил не перепроверять цифру с кем-нибудь из коллег, в результате чего шведским ученым почти всю зиму приходилось экономить свет.

Чувствуя себя неловко в окружении коллег, позже в ту же зиму Андре вызвался стать испытуемым в эксперименте. Многие годы ученые ставили под сомнение сообщения о том, что люди, зимующие в постоянной темноте полярной ночи, выходят на первые лучи весеннего солнца с желтовато-зелеными лицами. Чтобы определить, действительно ли кожа лица меняет цвет или же глаза людей просто отвыкают от солнца, Андре на месяц заперся дома. Когда он вышел на свет, его лицо действительно было желтовато-зеленым.

Еще более показательной, чем готовность пойти на добровольное заключение, стала запись в дневнике, которую он сделал перед самым началом эксперимента: «Опасно? Возможно. Но какой от меня прок?» Столь низкая самооценка, возможно, была побочным продуктом трезвого интеллектуализма Андре. Он был одержим порядком и глубоко верил в рациональность науки. Возможно, этим также объясняется его отчаянное желание доказать, что он чего-то стоит.

С малых лет Андре отличался исключительным упрямством и заставлял родителей отвечать на миллион своих вопросов. В шестнадцать лет, получив все имевшиеся награды за успехи в учебе, он потребовал, чтобы родители забрали его из школы в Йёнчёпинге, расположенной неподалеку от его родной Гренны, маленького городка на берегу озера, и позволили ему поступить в Королевский технологический университет. Его отец вскоре умер, но Андре всегда был более близок с матерью и некоторое время даже не пытался наладить личное общение с кем-либо еще.

Окончив университет, он работал чертежником и проектировщиком, а затем отправился в Америку, где узнал о воздухоплавании от опытного филадельфийского аэронавта Джона Уайза. Склонный к бережливости Андре плохо питался, отчего у него возникли проблемы со здоровьем. Он вернулся в Швецию, устроился на позицию ассистента в Технологический университет и отрешился от мира, погрузившись в книги и размышления. Он вел уединенную жизнь, пока не принял участие в исследованиях Международного полярного года и не отправился на Шпицберген. К тому времени, когда он приступил к экспериментам с воздушными шарами, он уже по всем параметрам считался настоящим отщепенцем.

Он почти не имел близких друзей и был, похоже, невысокого мнения о свои научных и профессиональных достижениях. Стоит ли удивляться, что в первые полеты на воздушном шаре он отправлялся недовольным собой? Однако, паря над Швецией, он позволял себе мечтать. Был ли более надежный способ продемонстрировать, какой хитрый способ управления воздушным шаром он изобрел, чем долететь на шаре туда, куда еще не ступала нога человека? И если он добьется успеха, не станет ли это гарантией непреходящей славы и долгожданного уважения, а может, даже зависти со стороны коллег-ученых? И разве такой полет не даст шведам повод для национальной гордости, столь необходимой в годы, когда страна спорила о своем суверенитете с Норвегией? В конце концов, апеллируя к национальному престижу, он хотя бы мог обеспечить финансирование для своего предприятия. Именно поэтому он добавил несколько фраз о патриотических чувствах, когда 13 февраля 1895 года излагал свой план полярной экспедиции на воздушном шаре Шведской королевской академии наук.

– Кто справится с этим предприятием лучше, чем шведы? – спросил он. – Мы цивилизованный народ, который веками славится своей отвагой и бесстрашием. Мы живем в непосредственной близости от Арктики, знакомы с ее климатом и привыкли справляться с ним. Нам не стоит уклоняться от выполнения своего долга. Разве мы не лучше других народов подготовлены, чтобы справиться с этой задачей? Разве я неправ, полагая, что, подобно тому как народы Центральной и Южной Европы исследуют Африку, мы должны исследовать покрытые льдом пространства?

Речь Андре, несомненно, отозвалась в сердцах шведов. В других странах его план часто высмеивали – в одной австрийской газете его и вовсе назвали аферистом и глупцом, – но в Швеции он стал национальным героем, еще не завершив собирать средства. В мае Альфред Нобель пришел к нему и спросил, помнит ли Андре об их встрече, которая состоялась восемью годами ранее. Получив утвердительный ответ, Нобель вызвался стать его первым спонсором и пожертвовал сумму, равную почти пятой части бюджета экспедиции Андре. Позже он выделил дополнительные средства и покрыл более половины расходов на экспедицию. Когда менее трех месяцев спустя Андре приехал в Лондон, экспедиция уже получила полное финансирование, поэтому в своей презентации он более не стал взывать к патриотическим чувствам своих соотечественников.

Андре закончил выступление обращением к уважаемым слушателям:

– Не кажется ли вам более вероятным, что добраться до Северного полюса удастся именно на воздушном шаре, а не на собачьей упряжке и не на корабле, который дрейфует, как булыжник, вмерзший в лед? Я уверен, что за несколько дней на воздушном шаре можно углубиться в Арктику сильнее, чем за целое столетие пеших походов.

В аудитории зазвучали вежливые аплодисменты: план Андре явно произвел впечатление на часть присутствующих, но многие остались к нему безучастны. В число скептиков вошел и контр-адмирал Альберт Маркем, который медленно поднялся со своего места. Тотчас воцарилась тишина.

– Я не хочу препятствовать попыткам добраться до Северного полюса, какими бы необычными они ни были, и искренне надеюсь, что планируемая экспедиция господина Андре обернется успехом, – начал он. – Однако я не могу ее поддержать, поскольку ничего не смыслю в воздухоплавании. Но позвольте мне отметить, что в плохую и облачную погоду при путешествии на воздушном шаре невозможно различить, что именно находится внизу.

Надеюсь, господин Андре вернется с Северного полюса и расскажет нам, что он увидел, однако, хотя он полетит всего в трехстах-четырехстах метрах над уровнем моря, ему будет очень сложно понять, над сушей он, над снегом или надо льдом. Он не сможет ни собирать образцы для изучения естественной истории, ни проводить астрономические наблюдения для определения широты и долготы, не спускаясь на твердую землю. Его воздушный шар может натолкнуться на утес или айсберг. Если шар окажется поврежден, как господин Андре намерен вернуться назад?

Вот лишь некоторые вопросы, которые мне хотелось бы задать господину Андре, хотя я не сомневаюсь, что он успел взвесить и учесть все это.

Сказав это, контр-адмирал Маркем снова сел, очевидно довольный тем, что поставил шведского выскочку на место.

Андре не стоило удивляться таким возражениям. Тремя годами ранее Королевское географическое общество, консервативно настроенная группа мужчин, которые, похоже, полагали, что скандинавам следует отдать арктические исследования на откуп британцам и американцам, высмеяло план Фритьофа Нансена пересечь Северный Ледовитый океан на «Фраме». Однако не успел Андре ответить, как поднялся другой слушатель, на этот раз более молодой.

– С большим интересом я прослушал доклад господина Андре, – сказал географ Артур Сильва Уайт, выражаясь несколько старомодно. – Однако, как бы благожелательно я ни был настроен к любому смелому начинанию во имя науки, я не могу считать этот проект ничем иным, как отчаянным полетом в неизвестность. При самых благоприятных обстоятельствах господин Андре, вероятно, достигнет более северной широты, чем любой исследователь Арктики до него, но нет никаких научных оснований утверждать, что короткая жизнь воздушного шара позволяет ему рассчитывать на столь же удачный обратный полет.

Смутившись из-за столь прямолинейной критики его заветных идей, Андре покраснел. Он вспомнил о долгой зимовке на мысле Тордсен, где более опытные ученые уличали его в невежестве и высмеивали его высокомерие. Не готовый признать, что он снова рискует оказаться униженным, рассказав о своих стремлениях, Андре вскинул подбородок, решив убедить слушателей в здравости его плана. Не успел он и слова сказать, как Сильва Уайт вышел в проход между десятком скамей, стоящих полукругом в аудитории, и заговорил снова. Он был уверен в себе и играл на публику, привычный к подобным выступлениям, и его умение владеть собой еще сильнее растревожило Андре.

– Девять лет назад я провел в Шотландии серию экспериментов, чтобы определить, в какой степени воздухоплаватель может полагаться на воздушные потоки. Благодаря этому я смог с высокой достоверностью установить, с какой вероятностью можно достичь отдаленной точки, не более чем на несколько румбов отклоняясь от направления господствующего ветра.

Но эта вероятность в полной мере определялась – как и должно быть – наличием очень точной информации о метео-рологической обстановке при подъеме шара и возможностью свободного расходования газа и балласта, которые обеспечивают полет. Господин Андре не может рассчитывать ни на то, ни на другое. Его гайдропы, возможно, позволят ему сохранить балласт, но вряд ли серьезно повлияют на изменение курса шара. В связи с этим я считаю, что проект господина Андре безрассуден и потому его не пристало всерьез обсуждать на заседании такого характера.

Сильва Уайт эффектно вернулся на свое место. Молчавшая прежде аудитория загудела. Бедный Андре стоял, не шевелясь и не мигая, но и не опуская свой непокорно вскинутый подбородок.

Горло прочистил следующий оратор. Поднялся генерал Адольф Грили, который в свой 51 год был самым пожилым из здравствующих исследователей Арктики.

– Я никогда не путешествовал на воздушном шаре как любитель, – начал он, растягивая слова на американский манер. – Но в силу своей профессии не мог не уделить внимания воздухоплаванию в связи с другими важными вопросами. Изучая принципы аэронавтики, я узнал, например, слово «проницаемость». – Он сделал паузу для усиления эффекта. – Позвольте отметить, что воздушный шар каждый день теряет не менее одного процента своего газа. Следовательно, если шар используется шесть недель, то к концу этого срока он лишится около сорока процентов газа, или почти половины своей подъемной силы. Если же господин Андре нашел способ этому помешать, то мне остается только надеяться, что перед началом экспедиции он доверит нам свою тайну.

В аудитории раздались издевательские смешки, и Андре снова покраснел. Он почувствовал, как у него густеют усы, что происходило всякий раз, когда в нем сомневались, поскольку усы впитывали капельки пота, которые выступали у него над губой. Хотя присутствовавшие этого не видели, левое колено Андре, стоявшего за кафедрой, предательски дрожало. Он боялся, что проигрывает битву, ведь у него никак не получалось убедить в состоятельности своего плана всех тех, чья поддержка была ему особенно необходима.

– Достаточно сказать, что этим практическим вопросом задавались блестящие умы Франции и Германии, – продолжил генерал Грили. – Эти страны выделяют огромные деньги на разработку надежных военных летательных аппаратов легче воздуха. Общественность не знает, добились ли они успеха, но эксперты в один голос твердят, что решить эту проблему весьма нелегко. Если наш друг-воздухоплаватель нашел для этого способ, я уверен, что полковник Уотсон в Англии будет рад узнать его и оценить, как и сам я в Америке.

Андре всеми силами старался не выдавать своих чувств. Он понимал, что ступает по тонкому льду, поскольку в этом отношении полагался лишь на слова Габриэля Йона, парижского конструктора воздушных шаров, который изготовил «Свеа» и заверил своего покупателя, что аэростат диаметром 23 м, сшитый из двухслойного шелка, будет терять не более 50 кг газа за 30 дней.

– Самый долгий зафиксированный полет воздушного шара продолжался пятнадцать дней: этот шар вылетел из Парижа и приземлился в Швеции в 1871 году. Также необходимо учитывать, что шару приходится следовать местным воздушным потокам. Судя по наблюдениям, сделанным шведской экспедицией на Шпицбергене в 1883 году, обычно ветер там дует с юго-запада со средней скоростью восемь-девять метров в секунду. Таким образом, если удача будет на его стороне, господин Андре сможет добраться до цели за шесть-семь дней. Однако, если все будет складываться благоприятно, возникает вопрос: как он планирует вернуться назад?

Генерал Грили оглядел аудиторию, словно надеясь найти ответ на свой вопрос. Военная подготовка научила его самым эффектным приемам высмеивания амбиций младших офицеров, и теперь он призвал на помощь все свое ораторское мастерство.

– Он предполагает приземлиться на арктическом побережье Северной Америки. Я два года руководил географической полярной экспедицией и, осуществляя наблюдения в Форт-Конгер в проливе Смита, я обнаружил, что ветра там главным образом дуют с юго-юго-востока и юго-юго-запада. И это на востоке. У мыса Барроу, на крайнем западе, господствует юго-западный ветер. В связи с этим я утверждаю, что на воздушном шаре, вероятно, можно добраться до полюса, но вернуться, похоже, невозможно.

Андре не верил своим ушам. Генерал Грили, которому прежде приходилось заручаться поддержкой своих соратников и старших офицеров для реализации собственных полярных стремлений, теперь с таким пренебрежением критиковал представленный план углубить научные знания об Арктике. Мало того, он говорил, что в любой точке в окрестностях полюса ветер дует на север. Куда же в таком случае уходит этот мощный поток сливающихся ветров? Прямо в атмосферу? Андре оставалось лишь гадать об этом.

Грили завершил свое разгромное выступление призывом к конгрессу отвергнуть план экспедиции за несостоятельностью.

– Если господин Андре уверен в своем проекте, решительно настроен осуществить этот замысел и способен найти необходимые средства, то пусть едет – и Бог с ним. Но сему конгрессу, который состоит из географов, смотрящих на подобные вещи с практической точки зрения и имеющих представления о воздушных потоках, не следует своим авторитетом придавать этой экспедиции вес и каким-либо образом поддерживать ее.

Андре был возмущен, но понимал, что не должен этого показывать.

– Полагаю, в обсуждении мы отклонились от методов, которыми я предлагаю осуществить свое полярное путешествие, – несколько неуверенно начал он. – Мне известно, как сложно справиться с такой задачей на неуправляемом воздушном шаре, но использовать неуправляемый шар я не буду. Мой полярный шар будет снабжен гайдропом, который будет постоянно волочиться по земле.

Говорилось, что регион, который я предполагаю пересечь, будет покрыт туманом, однако это лишь гипотеза. Этот регион сравним по площади с Европой, и в некоторых областях действительно будут туманы, но не везде. Также говорилось, что я не смогу определять широту и долготу своего местоположения. Я намерен использовать секстант.

Адмирал Маркем спрашивает, как я вернусь назад, если что-нибудь случится с моим шаром. Мы поступим точно так же, как другие до нас, то есть используем сани и лодки. В таком случае мне придется не легче и не тяжелее любого другого исследователя, потерявшего свое судно. Вы говорите, что путешествие возможно только при южном ветре. Я дождусь его на Шпицбергене.

Также утверждалось, что невозможно лететь в другом направлении, чем дует ветер, не поднимаясь выше, к другим воздушным потокам. Это действительно так, если полет проходит на неуправляемом воздушном шаре, но о таком я не говорил. Я полечу на шаре с гайдропами и балластом. Таким шаром можно управлять. Я делал это прежде и полагаю, что полярным шаром управлять будет даже легче, поскольку я смогу использовать паруса гораздо большего размера.

Наконец, генерал сказал, что воздушный шар не выдержит путешествия, поскольку будет терять по одному проценту газа в день. Мое путешествие займет от двадцати до тридцати дней, и шар за это время лишится менее тысячи восьмисот килограммов при объеме в шесть тысяч кубических метров. Он способен поднять три тысячи килограммов. Следовательно, если потеря составит один процент, через тридцать дней он по-прежнему сможет поднимать тысячу двести килограммов.

Андре отошел от кафедры, поднял голову, оторвавшись от заметок, с которыми сверялся, и сделал паузу.

– Я не прошу денег. У меня есть все необходимое, и путешествие состоится, – сказал он, а затем, глядя прямо на контр-адмирала Маркема и генерала Грили, занял свое место в аудитории.

Он понимал, что в Лондоне, духовной колыбели географической элиты, точно встретит сопротивление. И все же он решил, что экспедиции к Северному полюсу зашли в тупик. Имевшиеся методы явно не работали, а чтобы продвинуться дальше на север по льду пешком или на санях, приходилось рисковать жизнью. Слушатели признавали это, когда он выступал в Стокгольме, Париже и Берлине. В Швеции он заручился поддержкой Норденшельда, ведущего физика Густава Даландера, а также анатома и антрополога профессора Густава Ретциуса. Профессор Гёста Миттаг-Леффлер призвал Французскую академию наук сформировать комиссию для оценки планируемой экспедиции Андре, а доктор Башин, воздухоплаватель и метеоролог из Метеорологического института в Берлине, выразил свою благосклонность. Лишь в Лондоне, вступив в противоречие с консерватизмом верхних эшелонов географической иерархии, Андре подвергся нападкам и был в итоге поднят на смех.

Наконец, поднялся еще один военный.

– Я склонен полагать, что в Арктике воздушный шар можно поддерживать в исправном состоянии, – не теряя времени на преамбулу, сказал полковник Ч. М. Уотсон, бывший командующий воздухоплавательным корпусом британской армии в Олдершоте. – Мне известно, как в одном случае военный аэростат наполнили газом, когда на земле лежал снег, и он прекрасно держал этот газ на протяжении трех недель. Очень маленькому шару будет весьма сложно удержать газ, поскольку способность удерживать газ сокращается по мере уменьшения размеров, но чем больше шар, тем выше его срок службы и подъемная сила.

Кроме того, в поддержку этого исследователя очень важно отметить, что он не столкнется с огромной трудностью, которая знакома другим воздухоплавателям, а именно с колебаниями температуры. Летом в Арктике не наступает ночь, а именно перепады температуры уничтожают шар. Господин Андре сказал нам, что в среднем температура на Шпицбергене колеблется в пределах шести градусов Цельсия, а севернее, возможно, этот диапазон и того меньше. На мой взгляд, господину Андре играют на руку столь незначительные разницы в температурах и круглосуточный день, и потому у него не возникнет сложностей с тем, чтобы в любой момент определить, где именно он находится и куда направляется.

Похоже, в полковнике Уотсоне Андре наконец нашел человека, который знал, о чем говорит, в то время как остальные в своей критике опирались на устаревшие личные знания об Арктике и полученную из вторых рук информацию о воздухоплавании.

– При всем огромном уважении я рискну оспорить еще одно замечание адмирала Маркема, а именно слова о том, что невозможно точно определить местоположение воздушного шара, – заключил полковник Уотсон. – Мы прекрасно понимаем, куда направляемся, а если кому-нибудь случится увидеть результаты разведки, которую проводят с воздушных шаров мои офицеры, то станет очевидно, сколь прекрасна их работа и сколь точны составленные ими карты.

Несомненно, планируемое путешествие предполагает огромный риск, и лучше всего об этом знает сам господин Андре. Но многие экспедиции, сопряженные с риском, заслуживают того, чтобы их осуществить. Да, возможно, господин Андре не вернется назад, но тем не менее попытаться стоит, а если начинание увенчается успехом, то господин Андре сделает больше, чем кто-либо до него.

Я не могу не признать, что такая экспедиция станет самой оригинальной и примечательной за всю историю исследований Арктики.

Когда полковник сел на свое место, в аудитории раздались аплодисменты. Хотя не всех присутствующих убедила его речь, Андре заметил, что благодаря поддержке полковника Уотсона он все же смог склонить на свою сторону нескольких человек, которые перед заседанием были настроены чрезвычайно скептически.

Теперь осталось приступить к выполнению задачи.

Глава 3

Подготовка

Шпицберген, Норвегия

25 января 2000 года

План составлен, метеоролог найден, шар уже почти готов. Штабная и стартовая группы укомплектованы. Спонсор есть. Съемочные группы и газетные репортеры ждут звонка. Я прошел обучение способам выживания в экстремальных ситуациях и готов отправиться в путь, как только отступит круглосуточная тьма арктической зимы. Затем приходит новость, которая меня совсем не радует.

– Нет, у вас ничего не получится. Это невозможно.

Ингвар Гьессинг, профессор метеорологии в Институте полярных исследований на Шпицбергене, смотрит на лист бумаги, на котором записаны скрупулезно собранные им данные о приповерхностных ветрах.

– С марта по июнь скорость ветра у земли составляет в среднем двадцать пять узлов, – говорит он, качая головой. – У вас не получится взлететь, пока не стихнут катабатические ветра[5] с ледников, но это случится позже.

Я понятия не имею, что делать. Я могу взлететь, только если скорость ветра у поверхности земли составит менее пяти узлов. Я привык к тому, что самые продуманные планы рушатся в последнюю минуту, но это просто смешно. Я привлек на свою сторону «Британник Эшуранс» и теперь, имея средства и персонал, планировал, что взлечу через месяц или около того. Но вот, к своему огромному смущению, я стою вместе с менеджером моего проекта Клайвом Бейли и менеджером «Британник Эшуранс» по организации мероприятий Стюартом Нанном (устроившим среди сотрудников отдела продаж их компании конкурс, позволяющий выиграть путешествие на Шпицберген) перед экспертом с мировым именем, который объясняет нам, что мой план долететь на воздушном шаре до Северного полюса неосуществим. Что это просто глупая несбыточная мечта.

Дилемма понятна, но как ее разрешить? Я могу попробовать долететь со Шпицбергена до полюса только с начала апреля до конца мая. До этого полярные ночи слишком длинны, а дни коротки. В таких условиях мне будет холодно, а шар станет слишком сильно терять высоту, пока солнце не нагреет газ внутри оболочки. Лететь позже тоже нельзя: когда май подойдет к концу, меня в случае аварии не смогут снять с полярной шапки. Она растает и растрескается, и вес спасательного самолета ей будет не выдержать, а большинству вертолетов до полюса не долететь.

Однако, как отметил профессор Гьессинг, в апреле и мае приземные ветра слишком сильны, поэтому шар не сможет взлететь. Когда же ветра стихнут, ни одна спасательная организация не согласится вызволить меня, если что-то пойдет не так, из опасений, что лед не выдержит веса спасательного самолета. Ну а при отсутствие спасательной стратегии ни одна страховая компания не застрахует мой полет. Без страховки взлететь мне не разрешат. Таково условие, прописанное в лицензии каждого пилота.

Единственное утешение в том, что я уже не впервые услышал, что добраться до Северного полюса на воздушном шаре невозможно. Каждый раз, когда я говорил с каким-либо специалистом, мне говорили, что цель недостижима, и от этого мне лишь сильнее хотелось найти способ ее достигнуть. Какой бы малой ни была вероятность успеха, я не отступался от мечты. Я всегда знал, что перелет через Анды будет увеселительной прогулкой в сравнении с полетом на вершину мира, но был решительно настроен осуществить свой замысел, придерживаясь маршрута Андре. Если я чему-то и научился, так это тому, что эксперты порой ошибаются.

Подготовка к моей воздушной экспедиции на Северный полюс началась, как только я вернулся из Чили и позвонил Брайану Джонсу, который принимал у меня экзамен по окончании воздухоплавательных курсов. Я сообщил ему о своих планах. Стоял декабрь 1998 года, и он был очень занят организацией кругосветного путешествия «Брайтлинг» на воздушном шаре[6]. Он взглянул на меня со смесью удивления и недоверия. В сравнении с ним я был новичком из новичков, и он расплылся в улыбке, услышав о моем безрассудстве, а затем отметил, что долететь до Северного полюса еще сложнее, чем совершить кругосветное путешествие. После этого он произнес слова, которые навсегда остались у меня в памяти: «Дэвид, вскоре кто-нибудь совершит кругосветное путешествие. Множество команд уже очень давно пытается это осуществить, и потому успех неизбежен. И тогда останется только полюс. Одно из последних великих воздухоплавательных приключений».

Я ухватился за это определение – «одно из последних великих воздухоплавательных приключений» – и сразу понял, что у меня есть броская фраза, чтобы привлекать спонсоров, будоражить прессу и настраивать команду. Мне оставалось лишь собрать все необходимое для экспедиции.

Брайан вывел меня на Люка Трюллеманса, бельгийского метеоролога, который прогнозировал направление ветров для команды «Брайтлинг». Сначала он отмахнулся от моего запроса, но к такой реакции я уже начал привыкать. Не падая духом, я убедил Люка встретиться со мной, и он прилетел в Хитроу из Брюсселя, где работает метеорологом в Королевском метеорологическом институте и готовит прогнозы погоды для спутникового телеканала RTL.

Люк мне сразу понравился. Я ожидал увидеть оторванного от жизни ученого, но Люк оказался полной противоположностью такого типажа: энергичный, харизматичный, коммуникабельный. Как только он подошел ко мне в Хитроу, я понял, что мы поладим. Он был человеком, с которым я мог сработаться и которому мог доверять.

Не склонный недооценивать стоящую передо мной задачу, Люк, однако, стал первым, кто не назвал меня безумцем, узнав, какой полет я планирую совершить. Он был в восторге от этой затеи и сказал, что любой метеоролог только и мечтает прогнозировать погоду и направление ветров на Северном полюсе.

– Это другой уровень в сравнении с кругосветным путешествием, – сказал он с сильным акцентом, и стоило мне услышать его французский выговор, как вся затея сразу приобрела ореол романтики. – Каждый год возникает около двадцати моментов, когда ветер подходит для того, чтобы облететь вокруг света на воздушном шаре. В период, когда вы собираетесь отправиться в свой полет, в год возникает не более двух подходящих моментов. Обычно меньше. Вам очень повезет, если момент возникнет именно тогда, когда вы планируете начать экспедицию.

Я радовался тому, что задача не из легких. Я хотел, чтобы для меня она стала не меньшим испытанием, чем для Андре и его спутников. Я был решительно настроен лететь в открытой корзине, как и мои шведские предшественники, и тоже хотел стартовать со Шпицбергена. Я также намеревался использовать такие же ориентиры, как Андре. Он полагал, что на Северном полюсе может находиться гора. На самом деле там нет ничего, кроме Северного Ледовитого океана, который, если повезет, окажется покрыт полярным паковым льдом, когда я туда доберусь. И все же, посоветовавшись с Британским клубом воздушных шаров и дирижаблей, в ведении которого находится воздухоплавательный спорт, а также с остальными членами моей команды, я решил, что призна́ю полет успешным, если окажусь в пределах видимости от мифической горы Андре, то есть не более чем в шестидесяти морских милях, или в одном градусе широты, от нее. Я спросил у Люка, возможно ли это.

– В шестидесяти милях? Если вы окажетесь в ста двадцати милях от полюса, это станет фантастическим достижением, – сказал он, а затем сбросил на меня настоящую бомбу. – И если вы и правда доберетесь туда, то вернуться будет почти невозможно.

Андре говорили то же самое, и все же он пошел на риск, не слушая экспертов. Я собирался поступить точно так же. В моем распоряжении были накопленные за целое столетие знания о погодных условиях в Арктике, и они, как я полагал, должны помочь мне достичь цели. И неважно, если я не смогу вернуться с полюса на воздушном шаре. Я просто хотел туда добраться. При необходимости я мог дойти обратно на лыжах или дождаться летнего ледокола, который возьмет меня на борт.

Но главной причиной моей решимости было то, что план возник у меня в разгар успешной экспедиции, а такая формула всегда приносила мне удачу. Я решил побывать на Северном полюсе, когда один, без всякой поддержки, шел к Южному. Я решил покорить семь вершин, когда в 1993 году поднимался на Эверест. Путешествие к Северному полюсу на воздушном шаре было слишком заманчивым приключением, чтобы отказаться от него, и я не собирался сдаваться лишь потому, что эксперты говорили, что это сложно или невозможно. Андре никогда не пасовал перед скептиками, критиканами и недоброжелателями, и потому я брал с него пример.

– Ветра в Арктике крайне непредсказуемы, – предупредил Люк. – Любой долгосрочный прогноз, который я смогу вам предложить, будет менее надежен, чем инструкции, подготовленные для команды «Брайтлинг». Я смогу прогнозировать ветра лишь за несколько часов, а не дней.

Я знал, что в низких широтах, на которых воздухоплаватели пытаются облететь вокруг света на воздушном шаре, центробежная сила, возникающая в результате вращения Земли, делает погоду более предсказуемой. На маршрутах кругосветок стоят десятки погодных станций, которые загружают подробные погодные данные в суперкомпьютеры, используемые метеорологами для создания точных погодных моделей.

– Там, куда вы направляетесь, Дэвид, погодных станций нет, – напомнил мне Люк, пожав плечами и изогнув брови, как типичный француз с карикатуры. – Это океан, и единственные доступные мне данные приходят со спутников.

– Мне нужно лишь понять, возможно ли это, по вашему мнению, – сказал я.

Мне предстояло в одиночестве лететь под куполом «Британник Челленджера», но Люк должен был сопровождать меня в бестелесной форме, как третий глаз, заглядывающий на сотни километров вперед, чтобы увидеть, какие опасности и возможности меня ожидают. Если бы он сказал, что это невозможно, мне пришлось бы переосмыслить все предприятие.

– Будет непросто, Дэвид, – ответил Люк, – и вы лишь усложните себе задачу, если решите взлетать со Шпицбергена. Полет из любой другой точки – из Канады, с Аляски, из Сибири – был бы проще. Может, выберете другую стартовую площадку?

Я подумал об Андре. Взлетая со Шпицбергена, он понятия не имел, что ждет его впереди. Может, горы, а может, и суша. Он прихватил с собой даже смокинг, на случай если ему придется ужинать с королем еще не открытой страны. Но его встретили лишь открытое море и полярные льды. Он был истинным первопроходцем. Мне тоже не хотелось знать, что готовит мне погода и откуда именно лучше взлетать, поэтому, верный идеалам Андре, я был намерен отправиться в путешествие со Шпицбергена, даже если метеорологи и другие эксперты говорили, что взлететь из другого места было бы проще.

Люк смирился с моим решением.

– Если вы так хотите, то я сделаю все возможное. Я люблю сложности, но, Дэвид, поймите, вы идете по самому сложному пути.

Через несколько недель он позвонил мне. Он изучил погоду последних нескольких лет и выяснил, что лишь в один год возникло два момента, когда ветра могли бы донести воздушный шар до Северного полюса.

– Вам повезет, если такой момент выпадет на день, когда приповерхностные ветра будут достаточно слабы, – добавил Люк.

Так я оказался на Шпицбергене, в кабинете профессора Гьессинга, который сказал, что у меня крайне мало шансов реализовать свой план и взлететь в апреле – мае. Проблема заключалась в том, что, поскольку я убедил «Британник Эшуранс» стать моим спонсором, я был обязан вылететь со Шпицбергена именно в этот период.

Я связался с «Британник Эшуранс» в 1999 году. Я понимал, что спонсоры сочтут мою идею крайне рискованным предприятием, но также знал, что, присмотревшись к ней, они увидят ее огромную ценность. Чтобы наконец совершить путешествие вокруг света на воздушном шаре, понадобилось двадцать две попытки и пятьдесят миллионов фунтов. Этой цели пытались достигнуть не менее шести команд – одна в 1980-х, остальные в конце 1990-х, – а еще несколько команд начинали подготовку, но отказывались от своих планов, потому что не могли дождаться подходящей погоды или сталкивались с техническими трудностями. Бюджет моего путешествия составлял 120 тысяч фунтов стерлингов. Я решил, что если у меня не получится в 2000 году, то я достигну цели в 2001-м. Хотя это было самое рискованное приключение в моей жизни, я не сомневался, что у меня все выйдет как надо.

В «Британник Эшуранс» несколько месяцев изучали мое предложение, рассматривая его под всеми возможными углами. Опасений было не перечесть. В компании понимали, что шансы на успех крайне малы. Воздухоплаватели, которые пытались обогнуть земной шар, могли учиться на прошлых ошибках. Первый полет «Брайтлинг Орбитера» закончился, едва успев начаться, когда вскоре после взлета вышел из строя маленький зажим топливопровода. Один из полетов «Вирджин Челленджера» окончился неудачей: когда шар наполняли газом, он сорвался с привязи. При моем скромном бюджете я не мог позволить себе такие серьезные ошибки, и ситуация усложнялась тем, что я отправлялся на неисследованную территорию.

К счастью, в «Британник Эшуранс» нашелся человек прогрессивных взглядов. Директор по маркетингу Билл Хейнс понял, что в случае успеха этот полет станет первым в своем роде, а его стоимость в сравнении с большинством попыток установить рекорды была просто ничтожной. В октябре 1999 года он согласился стать моим единственным спонсором. Он сказал, что оценил мою идею, поскольку она была необычной и давала прекрасную возможность сформировать команду внутри компании. С этого момента он сам и все остальные члены команды стали оказывать мне всяческую поддержку.

Я не привык работать в таком тесном контакте со спонсором – в большинстве приключений моя команда состояла из одного-двух человек, – и мне казалось, что в некотором отношении компания даже слишком профессиональна: на каждой встрече велись протоколы, составлялись списки дел и определялись приоритеты. Я был не против взаимодействия со множеством людей, но целая гора логистики – с запасными планами на случай, если произойдет внештатная ситуация, резервными планами на случай, если не сработают запасные, и планами последнего шанса на случай, если не сработают ни запасные, ни резервные, – обременяла меня, ведь мне было гораздо проще вести подготовку самостоятельно. Порой я лежал в ночи, не в силах заснуть, потому что в голове у меня крутились мысли об огромном и громоздком динозавре, созданном мной и вышедшем из-под контроля. Но вскоре я смирился с тем, что такая степень кооперации неизбежна при работе над рискованным проектом, где успех зависит от безошибочных действий множества людей, и обрадовался, что компания «Британник Эшуранс» оказалась не из тех воротил-спонсоров, которые просто выписывают чеки и ждут, когда о них заговорят в прессе.

Когда я вернулся со Шпицбергена, передо мной стояли две проблемы. Как ни странно, обе напоминали логистические трудности, с которыми в свое время столкнулся Андре. Как и ему, нам нужно было подыскать стартовую площадку, защищенную от приповерхностных ветров, господствующих в апреле и мае. И если Андре необходимо было найти способ перевезти на Шпицберген водородную установку, то я выяснил, что гелий в Норвегии непомерно дорог, и пытался понять, как доставить газ из Великобритании на стартовую площадку, пока подходы к Шпицбергену еще не освободились ото льда.

По понедельникам я встречался с командой в пабе «Глобус» в Бате, и мы вечерами обсуждали свои планы. Название паба подходило нам как нельзя лучше, ведь все члены команды, не считая меня, так или иначе участвовали в подготовке кругосветного путешествия на воздушном шаре. У каждого была важная роль, но стержнем предприятия выступал Клайв Бейли, менеджер проекта и специалист по логистике. Клайв – энергичный человек, всегда пышущий энтузиазмом и наделенный блестящим чувством юмора. Он с первой встречи стал называть меня «стариком», поэтому я окрестил его «юношей», и эти прозвища к нам приклеились.

Гэвин Хейлс, ответственный за взлет, обычно вечерами орудовал иголкой, сшивая оболочку шара. Пока аэростат не оторвался от земли, я зависел от этого крепкого мужчины, в прошлом младшего сержанта гренадерской гвардии, больше, чем от всех остальных. Он был настоящим кладезем технической информации. На работе он был спокоен и собран и поглаживал густую бороду всякий раз, когда подыскивал ответ на мой вопрос, но в свободное время любил повеселиться и кого-нибудь разыграть.

По рекомендации Клайва и Гэвина я связался с Питом Джонсоном, которого они назвали одним из лучших инженеров по горелкам в мире, и попросил его сконструировать и собрать горелки и топливную систему для моего шара. Как и многие другие специалисты, он заявил, что я безрассуден, и даже назвал меня сумасшедшим, услышав о моем желании долететь до Северного полюса. Но стоит отметить, что Пит – типичный задумчивый и неразговорчивый инженер, который носит очки, как у Брейна из «Предвестников бури»[7], и его представления об опасности диаметрально противоположны моим. Я привез его в Канаду, чтобы испытать горелки, и он был чудесен: очень вдумчивый, очень уравновешенный и всегда твердо стоит на своем.

Последним членом команды был Киран Старрок, который устанавливал электрику на гондоле «Брайтлинг Орбитер». Он давал советы и оказывал мне поддержку, но предпочитал официально не связываться с проектом, считая мой план слишком опасным.

На каждой нашей встрече за столом звучали бесценные советы и идеи, хотя мои советники и столкнулись с некоторым сопротивлением, когда дело дошло до снабжения экспедиции оборудованием и вспомогательными ресурсами. Привыкшие к огромным бюджетам кругосветных перелетов, они спокойно нанимали самолеты «Лиарджет», но у меня, вероятно, было меньше денег, чем Ричард Брэнсон выделял на развлечения в ходе собственных кругосветок.

С самого начала мы решили использовать как можно меньше технологий, главным образом чтобы оставаться верными духу Андре, но также чтобы свести к минимуму расходы, сложность и вероятность поломки какого-нибудь очередного хитрого устройства. Ради минимизации затрат и расхода топлива мы отдали предпочтение относительно небольшому шару с плетеной корзиной вместо большого аппарата с тяжелой герметичной гондолой. Кроме того, расход топлива снижался благодаря полету в условиях круглосуточного дня. Мы заложили в бюджет 570 л пропана, но я полагал, что на самом деле мне понадобится гораздо меньше.

Мы остановились на розьере[8] объемом 2500 кубометров, хотя многие шары, летавшие вокруг света, были более чем в десять раз больше. Это значило, что наш шар стоил в десять раз меньше, потреблял более чем в десять раз меньше топлива и был значительно более маневренным.

По иронии судьбы Андре имел больше общего с Брэнсоном и другими воздухоплавателями-кругосветчиками, чем со мной. Андре пользовался новейшим оборудованием своей эпохи, и многие кругосветки современности тоже применяют самые продвинутые технологии. Я пытался как можно точнее воспроизводить подход Андре, хотя из-за этого мой метод и казался несколько устаревшим. Впрочем, Андре летел на водородном аэростате, а я использовал гелий. Это было безопаснее, и, поскольку гелий не горюч, я мог регулировать высоту, нагревая газ, вместо того чтобы сбрасывать балласт. Но все же принцип оставался неизменным: как и Андре, я летел на газовом шаре. Мой шведский предшественник путешествовал в плетеной корзине, и такой же план был у меня, хотя корзина Андре и была гораздо больше и удобнее, чем та, что я купил с рук за тысячу фунтов. Но в одном важном отношении шар Андре отличался от моего: он был управляемым. Зато у меня был доступ к гораздо более полным прогнозам погоды, которые я надеялся использовать, чтобы найти ветровые потоки, или «ветровые пути», и добраться с их помощью до Северного полюса. Кроме того, я располагал более совершенными коммуникационными устройствами: высокочастотным радио и спутниковым телефоном. Андре довольствовался почтовыми голубями и посланиями в бутылке.

К началу февраля шар и горелки были почти готовы, а большая часть оборудования собрана. Оставалась лишь одна проблема: прибудет ли вовремя цистерна с гелием, которую мы отправили на Шпицберген на ледоколе. Ожидание было волнительным. Я понимал, что если ледокол не пробьется сквозь паковый лед, то следующий отправится лишь в мае, а для меня это было слишком поздно. К счастью, на помощь пришли жители Шпицбергена, и больше всех помог Атле Браккен, капитан порта. На любую просьбу он отвечал: «Не проблема». Это было очень приятно – я не раз бывал в высокоширотной Арктике и видел, что некоторые жители тех краев не стесняются пользоваться безвыходным положением путешественника, назначая непомерную цену за свои услуги.

В конце февраля, примерно за шесть недель до запланированного взлета, я отправился в Плимут, чтобы сделать последнюю попытку побороть свой страх воды. Я записался на ускоренный курс ВВС по техникам выживания для пилотов реактивных самолетов, единственную учебную программу такого типа, и надеялся, что пойму, как сдерживать панику, а следовательно, смогу выжить, если мне придется нырнуть в воды Северного Ледовитого океана.

Ранним утром я натянул на себя гидрокостюм. В свои сорок три я был гораздо старше остальных пассажиров катера, который несся по волнам в нескольких километрах от девонского побережья. Сидевшие рядом ребята были не старше 19 лет, а некоторые из них и вовсе еще не начали бриться. Все они были гораздо спортивнее и отважнее меня, как и подобало будущим пилотам реактивных истребителей.

Дул 8-балльный ветер, высота волн достигала 2–3 м, и у меня не возникало сомнений, что инструкторы дали двигателю полный ход именно потому, что на борту есть гражданский. Я сидел, пристегнутый к креслу-катапульте, а затем без предупреждения оказался за бортом. Для меня это было слишком, но инструктор сказал, что только так и можно смоделировать приземление в воду с парашютом после экстренного катапультирования из подбитого истребителя.

Вода. Воздух. Вода. Воздух. Моя голова то выныривала, то скрывалась в море, большую часть времени оставаясь под водой. Я получал не больше секунды, чтобы набрать воздуха, а затем веревка перекручивалась, увлекая меня под воду, или меня накрывало волной и вместо воздуха я глотал Атлантический океан.

Для Руне это был бы обычный день. Когда мы шли к полюсу, он рассказал мне, как однажды он сам и еще один боец норвежского спецназа покинули подводную лодку через люк торпедного аппарата, проплыли несколько километров до берега, выполнили задачу и уплыли обратно в море, где их подобрал низко летящий самолет. Я видел, что он совсем не боится ледяной воды. В 1998 году, на следующий день после того, как мы дошли до Северного полюса, я провалился под лед, когда мы искали плоскую льдину, подходящую для посадки самолета. У меня промокла лишь нога, но Руне немедленно пришел мне на помощь и прыгнул в воду, не снимая лыж. Он испугал меня, на несколько секунд исчезнув под водой, но затем вынырнул из черной полыньи, отплевываясь ледяной крошкой, и поплыл прямо в лыжах. Он казался невозмутимым, но я пришел в ужас.

Однако я был простым смертным, и никогда мне не было страшнее, чем когда меня тащили на веревке за катером по холодной Атлантике. Страх едва ли не парализовал меня, лишив способности ясно мыслить и действовать. Я знал, что должен делать, но мой мозг с трудом соображал под напором воды, а тело отказывалось подчиняться его приказам. Я знал, что нужно расстегнуть пряжку, которой я пристегнут к веревке, но встречный поток воды не давал поднять руки. Затем я понял, что, когда я поворачиваюсь наверх и мое лицо оказывается над водой, у меня появляется от силы две секунды, чтобы дотянуться до пряжки. С третьей попытки у меня наконец получилось, я выскользнул из обвязки и посмотрел вслед катеру, который устремился прочь без меня, унося с собой крики экипажа и кресло-катапульту, болтавшееся сзади.

Я был в ужасе. Я остался один в воде и понимал, что где-то рядом меня ждет спасательный плот, но никак не мог сориентироваться и разглядеть его за волнами. Катер вернулся, и, когда он проплывал мимо меня, инструктор указал мне, где искать плот. Я поплыл в нужном направлении и сумел его разыскать – пожалуй, это было чистое везение. Плот не раскрылся, но я смог сорвать пломбы. Он развернулся и надулся. Я испытал облегчение, но лишь на краткий миг. Теперь мне нужно было забраться на плот, пока вокруг бушуют 2-3-метровые волны и дует 8-балльный ветер, который поднимает брызги, густые, как туман. От соленой воды щипало глаза, поэтому я прищурился и едва видел, что делаю. Я попытался забраться на плот, но опрокинул его, и мне пришлось перевернуть его обратно. После нескольких попыток я все же втащил свое тело на черное резиновое суденышко диаметром в 2 м. Оказавшись внутри, я обнаружил, что плот на несколько сантиметров залит водой, которая продолжает быстро прибывать. Я тотчас принялся ее вычерпывать, говоря себе, что скоро все закончится – что было большим заблуждением. Целый час я отчаянно вычерпывал воду ноющими и потрескавшимися руками, а вертолет, который должен меня забрать, по-прежнему не появлялся. Поднимаясь на каждой следующей волне, я думал, что вот-вот упаду обратно в море. Через полтора часа меня, замерзшего и уставшего, перепуганного и страдающего от морской болезни, наконец спас прилетевший вертолет.

Испытание было чудовищным, но я рад, что справился с ним. Оно очень мне помогло – лучшего курса было не найти. Я не только выяснил, что смогу пережить кошмар в море, но и понял, что должен взять с собой в полет гидрокостюм и спасательный плот. Такие уроки могут спасти путешественнику жизнь.

К началу марта мы собрали все оборудование. В огромном списке было более двухсот позиций, от горелок и корзины до пластиковых ложек, канцелярских кнопок и набора для шитья[9]. Особенно важными были коммуникационные и навигационные устройства, но одного ключевого компонента по-прежнему не хватало. Предполагалось, что оболочка «Британник Челленджера» будет готова в феврале, но наступил март, а работу над ней еще не завершили. Несколько дней спустя я должен был отправиться на Шпицберген на вторую разведку и, если погода будет благосклонна, планировал вылететь в начале апреля, но шара у меня еще не было. В этом проекте насчитывалось столько отдельных элементов, что порой я гадал, не слишком ли сложна для меня вся эта логистика.

Незадолго до вылета на Шпицберген я заехал в штаб-квартиру «Британник Эшуранс» неподалеку от Бирмингема, чтобы «дать старт» экспедиции на глазах у сотрудников компании. На меня смотрело более тысячи человек, и впервые я осознал размах своего предприятия. Благодаря масштабу экспедиции и финансовой поддержке «Британник Эшуранс», за мной наблюдал весь мир, и тут я вдруг понял, что попал в центр внимания. И не в последний раз спросил себя, во что же я впутался.

К середине марта, через несколько дней после того, как первый свет озарил полугодовую зимнюю тьму Шпицбергена, мы с Клайвом Бейли снова приземлились в Лонгйире. Впервые за все наши визиты на Шпицберген мы увидели далекие и пустынные ландшафты. В порту стояли льдины, а над фьордом возвышались заснеженные горы. Тут и там, где пристани не были белыми от снега, на них чернела угольная пыль. Горное дело – единственный промысел на Шпицбергене и единственная причина, по которой небольшое количество людей живет на этом острове далеко за Северным полярным кругом, в самом северном крае Европы.

Я видел в Арктике и менее приветливые места, но нигде не было таких высоких гор, как вокруг Лонгйира. А ведь именно отсюда мы надеялись взлететь. Мы выбрали стартовую площадку посреди узкой долины, надеясь, что ее отвесные стены хотя бы отчасти защитят нас от приповерхностных ветров. Предполагалось, что легкий ветер подхватит «Британник Челленджер» после взлета и понесет вниз по долине. Двигаясь к фьорду, я должен был успеть набрать не менее 1800 м высоты, чтобы пролететь над горами по другую сторону залива. Учитывая, что у меня на борту были баллоны с сжиженными газами – пропаном и кислородом, – я вовсе не хотел упасть на склон горы. «Британник Челленджер» можно было назвать летающей бомбой, и при падении я мог надеяться лишь на чудо. При аварии самым вероятным исходом была бы гибель в колоссальном взрыве и облаке черного дыма. Увидев горы, я сначала подумал, что в жизни не смогу их пересечь, а когда мы снова навестили профессора Гьессинга, он подтвердил мои опасения.

– Вам понадобится помощь специалиста, который будет значительно лучше меня, – сказал он.

До первой возможной даты взлета оставалось меньше месяца, и впервые у меня появились сомнения. Может, я беру на себя слишком много? В прошлом я придерживался тактики постепенного усложнения экспедиций. Она появилась благодаря горькому опыту, после провала своей первой попытки покорить Северный полюс в 1983 году. Тогда, в возрасте двадцати шести лет, я узнал, что опыт ничем не заменишь.

Я пытался стать первым человеком, который доберется до Северного географического полюса – вершины мира – в одиночку и без поддержки, но плохо представлял себе суровые условия Арктики. Я отправился туда очертя голову и после этого понял, что секрет успеха в том, чтобы постепенно поднимать ставки с каждой следующей экспедицией. Через год я отправился на Северный магнитный полюс – в ту точку, куда указывают все компасы. Добраться до него было легче, и я стал первым, кто покорил его в одиночку и без поддержки. В 1992 году я дошел до Северного геомагнитного полюса[10] – воображаемой точки на карте, находящейся между Канадой и Гренландией, – возглавляя группу из пяти человек. Затем, в 1996 году, я пешком добрался до Южного географического полюса в Антарктиде, а через несколько месяцев под парусом дошел до Южного магнитного полюса. Лишь после того, как я обрел уверенность и опыт, побывав в этих экспедициях, я снова отправился на Северный географический полюс в 1997 году. И снова не сумел его покорить: на этот раз меня подвело оборудование. Усвоив множество ценных уроков, в марте 1998 года я пошел на Северный полюс в третий раз. И наконец добрался до вершины мира.

Я также медленно, но верно совершенствовал свои альпинистские навыки. Это было непросто, но обходных путей тут не существует. Я начал восхождения в Брекон-Биконс, затем отправился в Сноудонию и Шотландию и только потом – в Альпы. Лишь накопив немалый альпинистский опыт и научившись спать в палатке на высоте, я попробовал взойти на Эверест, а потом решил покорить высочайшие горы всех континентов.

Однако на этот раз я нырял в омут, очертя голову. Мой опыт полетов на воздушном шаре в Арктике ограничивался двумя короткими увеселительными прогулками в 1999 году: через Северо-Западный проход и возле Резольюта на севере Канады. Оба раза я поднимался в небо на шарах, наполненных горячим воздухом. Теперь я пытался долететь до Северного полюса – и мало того, что у меня был гелиевый шар, которым я ни разу не управлял, так еще и эксперты полагали, что достичь моей цели невозможно. Дон Кэмерон, один из самых опытных воздухоплавателей в мире, сказал мне, что понятия не имеет, как шар поведет себя в условиях экстремально низких температур и полярного дня. И это не прибавило мне уверенности в своих силах.

Моя вера в успешное путешествие на «Британник Челленджере» оказалась еще сильнее подорвана, когда мы с Клайвом провели на земле испытание горелки. Результат оказался плачевным. Похоже, одна из резиновых прокладок затвердела на морозе, и жидкий пропан стал брызгать во все стороны. О последствиях такой поломки в воздухе не хотелось даже думать.

Проведя на Шпицбергене еще пару дней, мы узнали, что оболочка готова и отправлена на север самолетом. Мы разминулись с ней, когда возвращались в Англию, откуда я вылетел в Брюссель на последнюю встречу с Люком Трюллемансом, который должен был рассказать мне о погоде. Он показал мне карты последних ветровых путей – ни один из них не был особенно многообещающим – и сравнил их с лучшими путями прошлых лет.

– Я по-прежнему считаю, что вы безумец, раз хотите взлетать со Шпицбергена, – сказал Люк. – Ветровой режим будет хуже, чем в любой другой возможной точке старта, а кроме того, в апреле и мае там весьма велика вероятность сильных приземных ветров.

Умудренный опытом бельгиец рассказал, что меня ждет, и подчеркнул, что у меня почти нет права на ошибку.

– Люк, моя судьба в ваших руках. Если вы найдете мне хороший путь на север, то дальше я сделаю все, что в моих силах.

– Нет, Дэвид. Это вы держите ключ к успеху или провалу. Я увижу ветровые пути на экране компьютера, но вам придется найти их в небе. Иногда два пути, ведущих в совершенно разных направлениях, разделяются лишь пятнадцатью метрами высоты.

Я понимал, что это было все равно что нырнуть в реку, не зная, в какую сторону она течет, и все же был намерен попытать свои силы.

– Вы уверены, что хотите и можете осуществить задуманное? – спросил Люк.

– Люк, – ответил я, – у меня нет выбора.

Глава 4

Обратный отсчет

Виргохамна, Норвежская высокая Арктика

14 августа 1896 года

Остров Датский, крошечный клочок земли к северо-востоку от Шпицбергена, был освещен полуночным солнцем в разгар лета, но воздух уже кусался прохладой, предвещая наступление суровой полярной зимы. Через два месяца солнце сядет в последний раз и единственный источник тепла и света скроется за горизонтом до следующей весны.

Но время у Андре было на исходе. Оставалось всего шесть дней до того, как «Вирго», 300-тонный пароход его экспедиции, должен был вернуться через Тромсё в Гётеборг. День за днем воздухоплаватели наблюдали, как на крыше ангара для шара трепыхаются флаги. Каждое утро они поднимали небольшие пробные шары, чтобы не пропустить ветер, который унесет их на север. Вскоре день должен был пойти на убыль, но трем полярникам, ожидающим начала экспедиции, ученым, техникам и морякам, которые их поддерживали, а также туристам и журналистам, следившим за происходящим, казалось, что каждый следующий день задержки тянется все дольше. Большинство газет в Европе и Америке сообщили об амбициозном плане Андре, и взоры мира теперь были направлены на Виргохамну, естественную гавань на краю острова Датский[11].

Повсюду работали люди, и атмосфера напоминала военные учения. Восьмиугольный деревянный сарай, ангар воздушного шара, стоял за изгибом огромного черного гранитного утеса. Перед ним на каменистом пляже лежали оборудование, провизия и мусор, оставшийся после нашествия армии плотников, инженеров и котельщиков. Днем они трудились, чтобы подготовить шар Андре, «Орел», к полету в неизвестность. По ночам играли на аккордеонах и скрипках, пели, танцевали и выпивали под полуночным солнцем, гадая, каковы шансы на успех у их работодателя, Саломона Августа Андре, прогрессивного технократа, воздухоплавателя и искателя приключений.

Ближе к вечеру 14 августа, когда рабочий день подходил к концу, с гор над заливом прибежал наблюдатель.

– «Фрам»! – крикнул он. – «Фрам» входит в бухту!

Многие месяцы Андре находился в центре внимания, но теперь оказался лишь одним из зевак, которые смотрели, как приближается побитый непогодой корабль, медленно проходящий сквозь летнюю дымку. Андре мгновенно узнал его. Когда «Фрам» вошел в бухту, Андре разглядел на борту небритых длинноволосых моряков, которые более трех лет назад под предводительством Фритьофа Нансена покинули Норвегию. Прозванный в лондонской прессе «современным викингом», 34-летний норвежец был бесспорным пионером полярных исследований и главным бельмом на глазу Андре.

«Фрам» стал шедевром кораблестроения. Построенный главным образом из итальянского дуба, он был укреплен сталью в носовой и кормовой частях, а дополнением к трем его высоким мачтам, несущим паруса, служил паровой двигатель. Корпус судна был гораздо толще и круглее, чем у обычного корабля, чтобы выдерживать удары и подниматься надо льдом, когда море вокруг замерзало. Обнаружив, что полярный лед дрейфует из Сибири к Шпицбергену, Нансен убедил норвежское правительство выделить ему средства на попытку доплыть до Северного полюса. Собрав команду из 13 человек, он вышел из Осло в июне 1893 года. Три месяца спустя «Фрам» вмерз в лед. Начался долгий дрейф. Теперь, освободившись из ледяного плена, в котором он провел 35 месяцев, «Фрам» медленно продвигался на юг и зашел в Виргохамну, чтобы укрыться от наступающего пакового льда.

Умирая от любопытства, Андре подбежал к капитану «Вирго» Гуго Захау и потребовал, чтобы тот на шлюпке отвез его в Норвежский пролив навстречу «Фраму». Больше всего ему хотелось выяснить, добрался ли Нансен до полюса, ведь успех норвежца лишил бы смысла запланированный полет. Пока Андре плыл к «Фраму» в сопровождении нескольких членов своей команды, за спиной у него маячила верхушка «Орла», которая выглядывала из открытой крыши 20-метрового ангара. Если же у Нансена ничего не получилось, Андре надеялся доказать, что «Орел» за неделю унесет его дальше, чем удалось зайти его великому сопернику почти за три года.

Андре поднялся на борт «Фрама» вместе с капитаном Захау и заметил, что команда, похоже, не слишком измучилась в экспедиции. У многих были и вторые подбородки, и выпирающие животы.

– Вы прекрасно выглядите, – сказал он Отто Нейману Свердрупу, узнав капитана «Фрама».

– Ничего удивительного: мы все прекрасно рассчитали и взяли более чем достаточно провизии, – пояснил статный капитан.

У Свердрупа было длинное непроницаемое лицо, тяжелый взгляд, лысая голова и густая борода, которая крыльями расходилась влево и вправо от подбородка, формируя нечто вроде волосяного ковра. Способный выдерживать самые лютые морозы даже в легкой одежде, он часто дразнил Нансена, называя его «мерзлявым», если тот надевал рукавицы, когда температура опускалась ниже –30 °C.

Зажав в зубах трубку, Свердруп повернулся к Захау.

– Вы что-нибудь слышали о наших товарищах Нансене и Йохансене?

– Разве они не с вами? – ответил Захау.

– Они покинули нас семнадцать месяцев назад. Мы достигли восемьдесят четвертой параллели, после чего в марте прошлого года Нансен и Йохансен пошли к полюсу на лыжах. У них было двадцать восемь собак и запас продовольствия на сто дней.

– На сто дней? – спросил Андре. – Как же они могли выжить дальше?

– Израсходовав тридцатидневные запасы собачьей еды, они планировали гнать собак вперед еще восемьдесят дней, убивая по одной и скармливая остальным, – объяснял Свердруп. – Сами они надеялись питаться рыбой и белыми медведями. – Капитан посмотрел в море. – Раз вы не слышали о них, то это… печально. Мы надеялись, что они вернутся домой раньше нас и вы расскажете нам об их возвращении.

Андре испытывал смешанные чувства. Между ним и Нансеном шло серьезное соперничество. В скандинавских газетах часто печатали статьи и карикатуры, где их борьбу за покорение Северного полюса сравнивали с борьбой Норвегии за независимость от Швеции. Андре обрадовался, что «Фрам» пережил испытания во льдах и остался невредимым, но встревожился, что главный соперник еще может вернуться и заявить, что добрался до полюса на собачьей упряжке.

Горя желанием узнать новости и собрать информацию о состоянии пакового льда, Андре пожимал руки всем членам команды. Последовали радостные восклицания и речи. Открыли шампанское. Когда с формальностями было покончено, исследователи из обеих групп завели разговоры друг с другом. Одни осматривали «Фрам», другие сошли на берег, чтобы взглянуть на «Орла». Сигурд Хансен, лейтенант с «Фрама», провел Анри Лашамбра, знаменитого парижского создателя «Орла», в трюм, где показал ему библиотеку «Фрама». Нансен утверждал, что собрал ее, чтобы не дать команде пасть духом во время двух долгих темных зим, пока корабль оставался в ледяной ловушке.

Указав на книгу о воздухоплавании, Хансен рассказал Лашамбру, как скучал по дому.

– В самые холодные дни, пока мы были затерты во льдах и больше всего на свете хотели снова увидеть солнце и почувствовать его тепло на своей коже, – сказал он, – мы часто представляли, как к «Фраму» подлетает шар вроде «Орла» и уносит нас домой.

Выход «Фрама» в море, состоявшийся многие месяцы назад, привлек огромное внимание, но Андре 7 июня прощался с Гётеборгом с еще большим размахом. Швеция никогда не видела ничего подобного. Тысячи людей пришли на пристань, не испугавшись проливного дождя. Все вокруг, насколько хватало глаз, было усыпано провожающими. На пристани стояли сановники в цилиндрах и с зонтами, а на воде в целой флотилии судов сидели люди попроще. Большинство зевак промокло до нитки, но ничто не могло испортить праздничную атмосферу. Играли оркестры, из бутылок с шампанским вылетали пробки, на прогулочных судах гремело веселье. Бюргерам Гётеборга уход трех шведов в далекую неизвестность, чтобы, возможно, захватить для страны новые территории, казался очень смелым предприятием.

Андре стоял возле «Вирго» в стороне от толпы. На него давили ожидания шведского народа, и, пока духовой оркестр играл бравые военные марши, он снова спрашивал себя, имеет ли право рисковать собственной жизнью, не говоря уже о жизнях двух его молодых компаньонов. Он вспоминал, как накануне вечером прощался с матерью, и думал о Гурли Линдер, любовь которой не смог разделить и которой утром, как всегда, не проявляя чуткости, рассказывал, что сложнее всего в этой экспедиции ему будет пережить разлуку с матерью.

– Помните, мама, это к вам я мечтаю вернуться, – сказал он матери, когда они обнялись в прихожей своего дома.

– Позволь поцеловать тебя напоследок, – ответила его мать, по щекам которой покатились слезы, когда она открыла сыну дверь. – Впервые в жизни ты огорчил меня, Август.

Наклонившись, Андре вытер слезы с щеки матери, нежно поцеловал ее и шепнул ей на ухо.

– Не тревожьтесь, дорогая моя, ваше сердце оберегает меня.

Но и Гурли, и мать, казалось, были очень далеко, когда Андре оказался на пристани вместе со спонсорами, друзьями и многочисленными сановниками. Настало время для широких жестов и смелых слов, и Андре подошел к микрофону, чтобы обратиться к толпе.

– Когда мы добьемся успеха, когда снова ступим на твердую землю, наши мысли будут здесь, с вами, ведь именно здесь наша экспедиция получила самую важную поддержку. Если же все пойдет не слишком хорошо, на последнем издыхании я мыслями вернусь к Гётеборгу и буду вечно сожалеть, что не смогу сказать вам спасибо еще хотя бы раз.

С этими словами Андре поднялся по сходням, обернулся наверху, махнул толпе и взошел на борт «Вирго». Под какофонию лодочных гудков, громких возгласов, радостных криков и пушечных выстрелов, в сопровождении флотилии из более чем сотни небольших судов и прогулочных пароходов, Андре со своей командой из 8 человек и экипаж «Вирго» в составе 22 человек вышли из бухты. Пока целые семьи шли на лодках рядом с кораблем, размахивая шляпами и приветствуя путешественников, Андре вытащил из кармана письмо от матери, которая строго-настрого запретила сыну открывать его, пока «Вирго» не отправится в плавание.

«Я очень разочарована в себе, ведь я оказалась слабым, несчастным существом в день нашего прощания, – написала она. – Но я хочу, чтобы ты запомнил одну вещь: если, когда ты вернешься, меня уже здесь не будет, не смей печалиться и винить себя, считая, что твое великое предприятие хоть как-то повлияло на то, что я разделила участь всех смертных. И наконец, спасибо тебе за все, чем ты был для меня».

Как и многие пожилые женщины, Мина Андре не чуралась прямоты, но содержание письма удивило даже Саломона. У него не было никаких оснований полагать, что мать подводит здоровье. Несколько минут он раздумывал, не покинул ли мать в тот период, когда она нуждалась в нем больше всего, но эти чувства рассеялись, как только он представил, что ждет его впереди.

Андре назвал свой шар Örnen, что значит «Орел» в переводе со шведского, и выбрал двух человек, которые должны были вместе с ним полететь в плетеной гондоле. Доктор Нильс Экхольм, старший исследователь Главного метеорологического управления Швеции, больше всех знал о погоде в Арктике. Андре познакомился с ним 14 годами ранее, в Международный полярный год, когда работал ассистентом Экхольма на мысе Тордсен. На протяжении 1895 года они в подробностях изучили полярные ветра. Не имея никаких данных с просторов Северного Ледовитого океана, Экхольм спрогнозировал вероятные погодные режимы на основе данных с ближайшей суши и наблюдений за движением облаков на берегу океана.

– По моим расчетам, наличие мощной зоны низкого давления к западу от Шпицбергена должно привести к возникновению достаточно сильного южного ветра, который донесет «Орел» почти до самого полюса, – сказал он Андре на одной из встреч, пока шла подготовка экспедиции. – Когда циклон пройдет, ветра, которые возникнут у следующей зоны низкого давления, смогут принести «Орел» в Канаду или в Сибирь в зависимости от того, с какой стороны циклона окажется шар.

Вторым спутником Андре был Нильс Стриндберг, амбициозный 23-летний физик, который выиграл конкурс, чтобы занять третье место в гондоле. Он произвел на Андре впечатление своими познаниями в науке и фотографическими навыками и обошел сотни других кандидатов. Пройдя отбор, он сконструировал особый фотоаппарат и отправился в Париж, чтобы научиться управлять воздушным шаром.

Пока «Вирго» выходил из бухты, Андре не переставал удивляться огромному общественному интересу к проекту. Некоторые восхищались его техническими амбициями, но большинство было очаровано болезненной притягательностью троих молодых мужчин, которых, возможно, вскоре ждала медленная и томительная смерть на неизведанной территории. Всего месяц назад тридцать тысяч человек собрались на Марсовом поле, чтобы лицезреть, как Анри Лашамбр представит публике «Орла». Парижане дивились отваге и смелости трех шведов и изумлялись огромным размером их летательного аппарата.

Технологический триумф эпохи, «Орел» был сшит из 3360 фрагментов китайского лакированного шелка, и каждый из них проходил проверку, прежде чем занимал свое место и приклеивался с помощью особого состава, на который, как предполагалось, не будут влиять серьезные перепады температуры и влажности. Многие месяцы швеи на фабрике Лашамбра собирали самый большой шар в истории. На него ушло 14 км ниток, которые легли в 4,5 км швов, каждый из которых был укреплен дополнительным фрагментом шелка. Летательный аппарат объемом почти в 4500 кубометров по форме представлял собой сферу с коническим придатком в нижней части и был снаружи и изнутри покрыт несколькими слоями вулканизированной резины. Готовый и наполненный газом, «Орел» стоял в ангаре и напоминал огромный резиновый мяч, а создавшие его люди в сравнении с ним казались букашками.

Сетку из итальянской пеньки пропитали бескислотным техническим вазелином и жиром, чтобы она не намокала. Когда ее натянули на резиновый шар, на сорок восемь свободных концов веревок прикрепили опорное кольцо, к которому цеплялась плетеная гондола – будущее прибежище Андре, Экхольма и Стриндберга. Чтобы оболочка шара не покрывалась льдом в снег, дождь и туман, на верхней части сетки растянули шелковый полог, защищающий от осадков. Если бы шар поднялся слишком высоко, пилоты могли бы потянуть за веревки и выпустить газ через два клапана в оболочке. Если бы возникла необходимость в экстренной или аварийной посадке, нужно было сильно дернуть за специальную веревку, чтобы сорвать «откидной лоскут» площадью 4 квадратных метра, находившийся на боку оболочки, и выпустить весь газ за секунды.

В качестве гондолы использовали цилиндрическую корзину, сплетенную из лозы и гигантского тростника, с немного скошенным основанием, которое при столкновении с землей позволило бы гондоле упасть без вращения. Внутри установили три койки. Большая часть оборудования и продовольствия располагалась в карманах снаружи или была пристегнута сотней ремней, висевших на стенах внутри вместо полок. На крыше гондолы устроили наблюдательную платформу, куда можно было подняться по веревочной лестнице. На уровне груди над крышей находилось кольцо для крепления инструментов – фотокамер, метеорологического оборудования и прочих устройств.

Список оборудования был столь же восхитительным, сколь и длинным. Запас провизии из расчета на шесть недель на борту «Орла» и два месяца на льду был упакован в алюминиевые и медные ящики. Их содержимое весило почти три четверти тонны и включало прессованный хлеб, сгущенное молоко, вина, крепкий алкоголь, пресную воду, масло, бельгийский шоколад, сардины, печеночный паштет и черничный джем. Чтобы в полете путешественники могли готовить еду, инженер и друг Андре Эрнст Йоранссон сконструировал парафиновую плитку, которая понравилась бы Хиту Робинсону[12]. Чтобы открытый огонь плитки не приближался к взрывоопасному водороду в оболочке, плитка болталась на веревке в 8 м под гондолой. Пищу помешивали издалека, а готовность проверяли с помощью зеркала на палке. Когда еда была готова, путешественники дули в длинную трубку, чтобы потушить огонь, и затем поднимали готовое блюдо в гондолу.

Стокгольмская вечерняя газета «Афтонбладет» снабдила экспедицию 36 почтовыми голубями и 12 буями из пробки и медной проволоки. Они были выкрашены в сине-желтые цвета шведского флага. Предполагалось, что путешественники будут регулярно выпускать голубей и сбрасывать буи, чтобы сообщать миру о своих перемещениях. Один буй, который был больше остальных, планировалось использовать для отправки полного отчета об экспедиции и, возможно, памятной вещи с Северного полюса и отправить с самой северной точки маршрута путешественников. На нем был спусковой крючок, чтобы при столкновении со льдом буй закрепился за него выдвижным шипом и поднял небольшой флаг Шведской унии. Теплилась надежда, что через некоторое время океанские течения принесут этот буй обратно в цивилизованный мир.

Немногие воздухоплаватели, пришедшие посмотреть на шар в Париже, особенно заинтересовались новыми гайдропами и парусами. Три гайдропа весили почти тонну, простирались почти на полтора километра и имели разную длину – это не давало им спутаться. Верхняя часть гайдропов была сплетена из пеньки, а нижняя – из кокосового волокна, и друг с другом они соединялись с помощью винтового механизма. Если бы трем воздухоплавателям вдруг понадобилось отстегнуть гайдроп, который зацепился за препятствие, они могли просто отвинтить его от плетеной гондолы. Кроме того, последние 45 м каждого гайдропа были тоньше, чтобы веревка могла порваться, если зацепится за что-либо. Еще восемь веревок, каждая длиной около 70 м, были обычным балластом и свободно болтались, когда шар летел на крейсерской высоте. Если бы «Орел» вдруг снизился, эти веревки легли бы своим весом на землю и шар смог бы вернуться на нужный уровень. На бамбуковых реях, закрепленных между опорным кольцом и оболочкой, можно было поднять три паруса площадью 75 квадратных метров. Андре не сомневался, что с их помощью сможет направить «Орел» к полюсу.

Лишь одного человека увиденное встревожило. Габриэль Йон, французский воздухоплаватель, который создал первый шар Андре, «Свеа», был уверен, что через миллионы маленьких отверстий от иголок, усеявших шар, пока его сшивали, выйдет слишком много газа, а потому «Орел» не сможет оставаться в воздухе более нескольких недель. Он снова и снова твердил, что дополнительных полосок шелка, запечатывающих швы, будет недостаточно. Но никто из тех, кому стоило к нему прислушаться, не внял его словам. На следующий день «Орел» отправили в Швецию.

22 июня, через две недели после выхода из Гётеборга, «Вирго» прибыл на остров Датский. Потратив несколько часов на изучение разных мест на трех островах, Андре и Экхольм в конце концов остановились на Датском, поскольку в его северной части находился пляж с несколькими балками, которые должны были защитить «Орла» от приземных ветров. Кроме того, на острове стояла небольшая деревянная хижина, построенная британским исследователем Арнольдом Пайком, и Андре получил разрешение разместить в ней штаб своей экспедиции.

Пейзаж был столь же неприветлив, сколь прекрасен. Черные гранитные горы со снегом на вершинах высились над каменистым пляжем, в заливе плавали льдины, а термометр показывал чуть выше нуля. Лишь на севере был виден горизонт – 900 км чистого неба, ледяного океана и твердого пакового льда, которые лежали между островом и Северным полюсом.

Стартовая группа сошла на берег и незамедлительно начала подготовку к полету. Каждый день и каждый час были на счету, поскольку никто не знал, когда ветер сменится на южный и сколько такой ветер будет дуть на север. Никто не хотел упустить возможность отправить «Орла» к цели, ведь другого шанса им могло и не представиться.

Площадку для ангара расчистили от снега, на камнях построили круглую ровную платформу. Сильный шторм задержал строительство и нарисовал страшную картину того, что ждало путешественников впереди, но к последнему дню июня все необходимое уже спустили с «Вирго» на остров. «Водородная установка на берегу, так что самая сложная часть разгрузки позади, – написал Андре в своем дневнике в тот вечер. – Если повезет, через три-четыре недели нам останется лишь добраться до полюса. С этим могут возникнуть сложности. Интересно участвовать в предприятии таких масштабов».

Строительство ангара для шара шло дальше. Его сконструировали и собрали в Гётеборге, а затем разобрали и упаковали, тщательно подписав каждую деталь. Восьмиугольный и деревянный, с креплениями на стальных болтах, он имел четыре этажа и балкон, огибающий верхнюю часть. Его регулируемую кровлю можно было растягивать над шаром, чтобы закрывать его от ветра до самого взлета. Андре контролировал ход работ, и его зацикленность на мелочах раздражала строителей. Стоило кому-нибудь внести предложение об усовершенствовании конструкции, как Андре отвечал, что он уже обдумал все варианты и внес необходимые изменения.

У него на глазах наконец начинала воплощаться его мечта. «Взлет состоится в июле, как только позволит погода, в достаточно ясный день, когда будет дуть южный или почти южный ветер», – написал он в дневнике.

11 июля, завершив свою вахту в два часа ночи, Андре спустился на берег, оставив остальных членов экспедиционной команды и экипаж спать на «Вирго». Не в силах больше сдерживать волнение, он сунул под мышку «Плавание на “Веге”», рассказ его героя Адольфа Норденшельда об открытии Северо-Восточного прохода, и пошел по берегу к плетеной гондоле «Орла», накрытой брезентом. Сняв с нее тяжелое покрывало и прошептав тихую молитву посвящения в холодной ночи, забрался внутрь. Он свернул спальный мешок на манер подушки, накинул одеяло на голову, чтобы ему не мешал свет полуночного солнца, и заснул, мечтая о том, что наступит день, когда он вернется в Швецию героем, став первым человеком, покорившим Северный полюс.

На следующее утро он поспешил вернуться в каюту. «Дул свежий ветер, и гондола стояла так, что качалась вместе с ним, – отметил он. – Я взял с собой первую часть “Плавания на “Веге” и прочитал несколько страниц, а затем положил книгу на недавно прилаженную полку. Так я провел обряд крещения нового судна».

Работа над «Орлом» шла быстро. Гайдропы и балластные веревки пропитали техническим вазелином и жиром и несколько раз испытали, волоча по земле и по воде. Оболочку распаковали, к ней приладили клапаны. Собрали водородную установку. Но плохая погода привела к новым задержкам: из-за сильного снегопада промокла большая часть оборудования, и долгую и опасную процедуру наполнения шара водородом смогли начать лишь 23 июля.

Производство газа было делом промышленных масштабов: в ход пошли 3 т железных опилок, 41 т концентрированной серной кислоты и 76 т соленой воды. Кислоту, воду и опилки помещали в большой освинцованный и герметичный сосуд. Железо вступало в реакцию с кислотой, в результате чего получались сульфат железа и водород, который с шипением выходил из сосуда. Затем газ пропускали сквозь коксовую камеру, чтобы произвести очистку, и через негашеную известь, чтобы удалить из него весь водяной конденсат, который мог замерзнуть. Пока шар в ангаре наполнялся газом, все, кто раньше не видел его во всей красе, молча разглядывали «Орла», стоя в некотором отдалении. Он напоминал судно другой цивилизации.

Через четыре дня верхушка шара наконец выглянула из ангара, и Андре с гордостью написал: «В четыре часа наполнение шара было завершено. То, что называли невозможным, теперь достигнуто». Однако на погрузку провизии и оборудования и прикрепление гондолы к оболочке ушла еще неделя. К началу августа «Орел» наконец был готов к полету, что позволило крайне нетерпеливому Андре вздохнуть с облегчением.

«Дорогой папа, – написал Нильс Стриндберг отцу, – шар наполнен газом. Ветер неподходящий, но у нас есть возможность подождать день-другой; нужно кое-что доделать». Однако капитан Гуго Захау разбил его надежды добавить к письму больше хороших новостей в следующие дни. Раздраженный задержками и раздосадованный из-за того, что в команде ученых, по его мнению, отсутствовали дисциплина и организация, Захау сообщил Андре, что ему пора возвращаться в Швецию.

– Я должен отчалить до двадцатого августа. Владельцы «Вирго» не позволят мне остаться на более долгий срок, – сказал он.

Корпус судна был укреплен сталью, которая защищала его от небольших льдин, но страховка действовала лишь до конца месяца.

Как всегда, Андре не обращал внимания на проблемы, с которыми сталкивались другие члены его команды.

– Но все идет так хорошо, мы не отступаем от плана, – возразил он. – Если теперь природа сыграет свою роль, мы вскоре будем готовы к взлету.

И путешественники стали ждать, когда подует ветер, который унесет их на север. Они запустили пробный шар, но он слишком быстро поднялся в небо и скрылся из виду, прежде чем Экхольм и Андре успели понять, в каком направлении дует ветер. Впрочем, ветер упрямо дул с севера, периодически слегка отклоняясь к востоку или западу, словно дразня людей, которые ждали погоды на берегу залива. Андре бросал умоляющие взгляды на флаги, трепыхавшиеся на крыше ангара.

В лагере возникло беспокойство, и люди начали задаваться вопросами, которые не смели адресовать Андре. Подует ли ветер на север? Или же они работали зря?

В отличие от других полетов на воздушных шарах, которые обычно начинались при тихой погоде, Андре планировал поднять «Орла» под натиском сильного южного ветра. Понимая, что нарушает тем самым первое правило воздухоплавания, он все равно был убежден, что оно того стоит.

– Сильный ветер позволит шару в кратчайшие сроки проникнуть на неведомые территории и приблизиться к полюсу, – сказал он членам команды.

Но Андре и Экхольм совершили критическую ошибку в прогнозе погоды. Они полагали, что погода в июне, июле и августе всегда одинакова, но это было не так. Все сильнее расстраиваясь из-за того, что ветер вопреки прогнозам никак не дует в северном направлении, Андре стал бояться худшего. «Прошлой ночью мне пришлось признать, что в этом году взлететь нам, возможно, не удастся, – написал он в дневнике 4 августа. – Захау готов ждать лишь до 20 августа. Дальше его судно не будет застраховано. Следовательно, 14-го мы должны начать погрузку своих вещей на “Вирго”. Экхольм тоже полагает, что позже мы взлететь не сможем».

У Экхольма были и другие тревоги. Из собственных метеорологических исследований он знал, что ветер в июле благоприятнее, чем в августе, но в дополнение к этому он изучил результаты проведенной Стриндбергом оценки проницаемости оболочки и пришел к выводу, что водород выходит из «Орла» быстрее, чем утверждал Андре.

– По моим расчетам, с каждым днем «Орел» сможет нести на сто одиннадцать килограммов меньше. Именно столько газа он теряет из-за утечки через шелковую оболочку. Когда «Орел» поднимется в воздух, ежедневная утечка лишь возрастет под напором ветра, – сказал он Андре.

Андре вызвал к себе Анри Лашамбра, который прибыл из Парижа, чтобы помочь путешественникам поднять шар в воздух. Лашамбр заявил, что Экхольм ошибается и «Орел» будет терять лишь 50–60 кг подъемной силы в день.

– Если мои расчеты верны, «Орел» продержится в воздухе лишь одну-две недели. Этого недостаточно. Взлетать в таком случае – безумие, – настаивал Экхольм.

Ветер упрямо дул с севера, и все на острове Датском стали понимать, что запуск «Орла» уже не состоится. «Сегодня мы спустили на берег ножницы, чтобы разрезать шар, – угрюмо написал Андре 16 августа. – Завтра мы выпустим восемь почтовых голубей с одним и тем же сообщением, что путешествие отменяется, по крайней мере в этом году».

На следующий день, когда ветер гнал рябь по заливу к берегу, а облака по-прежнему плыли на юг, Андре приказал выпустить газ из шара. Стриндберг снова написал отцу: «Дорогой папа, мы возвращаемся со смешанными чувствами. Что скажут о нашем провале? Мы сделали все, что было в наших силах. Если Андре соберет средства на следующий год, возможно, у нас появится еще один шанс на успех».

Казалось, их героическим мечтам пришел конец.

Неделю спустя Андре прибыл в Тромсё, где обнаружил Нансена, который праздновал свое достижение: он добрался до отметки 86°14′ с. ш. и оказался севернее, чем кто-либо до него, но все же остановился в 226 морских милях от полюса. Андре поздравил норвежского соперника, который перезимовал на Земле Франца-Иосифа и умудрился набрать 9 кг веса, и отправился в Швецию. Его гордости был нанесен серьезный удар.

Андре вернулся к работе в Шведском патентном бюро, Стриндберг – к семье, а Экхольм – в Главное метеорологическое управление Швеции, где рассказал о своих беспокойствах по поводу надежности шара и отметил, что проницаемость оболочки не соответствовала утверждениям Андре. Вскоре он отказался от участия в экспедиции по этой причине, и его место быстро занял Кнут Френкель, атлетического сложения инженер, которого отправили в Париж, где он должен был научиться воздухоплаванию у Лешамбра.

Через несколько месяцев после возвращения Андре написал Альфреду Нобелю, запросив дополнительное финансирование и объяснив уход Экхольма. Незадолго до своей смерти в декабре Нобель встретился с Андре и предложил ему приобрести больший по размеру и усовершенствованный шар на замену «Орлу». Андре отказался. Униженный и удрученный, он обратился за поддержкой к Гурли, которая поняла, что в этот момент их роман уж точно не расцветет.

– Август, почему ты отверг предложение Нобеля? – однажды вечером спросила его Гурли.

– Согласиться значило прислушаться к критике этого предателя Экхольма. Мне не оставалось ничего другого, кроме как отказаться, – ответил он.

– Ты всем сказал, что не таишь обиды, но ты ведь никогда не простишь Экхольма? – спросила Гурли.

– Нет, – ответил Андре.

Он ушел в себя и погрузился в работу в патентном бюро с большим рвением, чем раньше. Зима стала для него долгой и неприятной, и радости не прибавляла норвежская пресса, которая только и писала о Нансене, победившем в первом туре полярной гонки, опять же в контексте борьбы Норвегии за государственную независимость. Тем не менее, несмотря на соперничество, исследователи продолжали переписываться. В постскриптуме к одному из писем Нансен не смог сдержать радости: «Полагаю, на ваш флаг следует нанести золотые слова Макбета. “Я смею все, что можно человеку. Кто смеет больше, тот не человек”[13]. Именно эта граница позволяет истинной духовной силе проявить себя». Андре был уязвлен этой скрытой критикой. «Поскольку я доказал, что способен вернуться, меня так и тянет поступить наоборот», – ответил он.

Хотя на публике Нансен делал вид, что поддерживает экспедицию Андре, за закрытыми дверями – и в лицо Андре, и у него за спиной – он говорил, что ее план смехотворен. В апреле 1897 года Андре пригласили выступить с речью в честь Нансена и Йохансена на банкете в Стокгольме, где двум исследователям вручили медали правительства Шведско-норвежской унии. В ответной речи Нансен похвалил Андре за смелость и изобретательность в поиске новых способов добраться до полюса. Хотя Нансен и льстил Андре, знающим людям было очевидно, что он не верит ни единому слову из того, что говорит.

– Успокойтесь, – сказал он людям за столом, когда вернулся на свое место. – Банкеты есть банкеты. Разве нам нельзя поощрять идиотов?

Глава 5

Помолвка

Стокгольм, Швеция

Октябрь 1896 года

Для Нильса Стриндберга все началось с пары маленьких галош.

К концу сентября самый молодой из участников экспедиции Андре вернулся в Швецию. Когда экипаж, в который он сел на центральном вокзале, остановился у дома в одном из лучших районов Стокгольма, где жила его семья, Стриндберг с удивлением обнаружил, что, несмотря на бесславное окончание путешествия, ему уготовили торжественный прием. Уставший и удрученный, Нильс был не в настроении для праздника: он хотел увидеться с братьями, наесться до отвала отменной материнской стряпни и уйти в свою комнату, чтобы хорошенько выспаться.

Однако не успел он открыть дверь, как услышал ликование. Перешагнув через порог, он оказался в прихожей, набитой родственниками, близкими друзьями и некоторыми деловыми партнерами его отца, Юхана Оскара, оптового торговца, занимавшего в Стокгольме высокое положение.

– Ниссе, дорогой мой! – Розалия Стрингберг бросилась сыну на шею. – Проходи. С возвращением! Мы так рады, что ты снова с нами.

Нильс с опаской вошел в прихожую и тут же был засыпан конфетти. Он такого не ожидал, но знал, что его родители, будучи людьми старой закваски, не упустят случая отпраздновать возвращение молодого поколения в родные пенаты, тем более что сын не каждый день приезжает домой из арктической экспедиции.

Не дав Нильсу снять пальто и поставить сумки, его мать окликнула отца, назвав того по прозвищу:

– Окка! Иди сюда и принеси вина сыну!

Нильс слабо улыбнулся. Мужчине, которому только что исполнилось двадцать четыре года, такая суматоха казалась излишней, и все же он обрадовался, увидев сияющего отца, полное лицо которого раскраснелось от портвейна.

– А вот и мой путешественник! Дай-ка мне на тебя посмотреть, – сказал Окка. – Ты вернулся из диких краев. Я читал обо всем в «Афтонбладет». – Он подмигнул сыну и положил свою крепкую руку ему на плечо. – Но я уверен, тебе есть о чем рассказать, ведь в газетах обо всем не напишут.

Юхан Оскар отошел на шаг и оглядел сына с головы до ног. Казалось, он ничуть не изменился с того дня, когда уехал: может, выглядел чуть более усталым и покрылся медным загаром под полуночным солнцем, но в остальном был прежним. Лицо у Нильса было открытым, а ростом он был немного ниже и смуглее большинства скандинавов, так что его родители частенько говорили, что он вполне мог сойти за француза или итальянца. Как всегда, Нильс был одет с иголочки: костюм-тройка, рубашка с накрахмаленным воротничком, свободно повязанный галстук-бабочка. Тонкие кончики аккуратно навощенных усов торчали вверх, а волосы пора было подстричь, чтобы вернуть прическе обычную опрятность, но в остальном ничто не изменилось к худшему. Казалось даже, как отметил его отец, что Нильс немного похудел.

– Похоже, арктический воздух пошел тебе на пользу, – сказал Окка. – Талия у тебя теперь тоньше, чем когда ты уезжал, а воротник уже не так плотно обхватывает шею. Уверен, все изменится, как только ты отведаешь материнской стряпни и вернешься за свой рабочий стол в университете. Может, теперь, когда ты прославился, тебе дадут должность получше, чем ассистент на кафедре физики.

Нильс снова улыбнулся.

– Всему свое время, отец. Прошу, позвольте мне войти и поставить тяжелые сумки.

Рядом стоял Туре, младший брат Нильса, который учился на скульптора. В семье Стриндбергов было два типа людей: художники, как Туре и его двоюродный дядя Август, знаменитый драматург и писатель, написавший пьесу «Фрёкен Юлия», которая до сих пор была в Стокгольме у всех на устах, и технари, как Нильс и его старший брат Свен, приехавший из Хельсинки, где он работал инженером.

– Свен, как дела? – спросил Нильс брата. – Ради меня ты приехал издалека.

– Пустяки, – улыбнувшись, ответил Свен. – Проходи в гостиную и расскажи мне о своих приключениях.

Нильс снял пальто, и братья вошли в парадную гостиную, обитую темным деревом. Там стояла тяжелая мебель и большой стол, накрытый кружевной скатертью. Нильс и Свен немного поговорили о путешествии Нильса домой и приключениях на острове Датский. Постепенно Нильс расслабился и завел речь о своих тревогах.

– Я рад, что вернулся домой, а не сижу на далекой полярной ледяной равнине, но я надеялся, что вернусь при других обстоятельствах, – сказал он. – Не стану отрицать, я разочарован, и особенно разочарован в Андре – прошу, только никому не повторяй моих слов. – Нильс огляделся по сторонам, прежде чем довериться брату, и затем тихо продолжил: – Он хороший человек, но порой мне хотелось, чтобы он действовал более спонтанно. Мы не дождались желаемого ветра, и все же мне кажется, что Андре, вероятно, проявлял излишнюю осторожность.

Свен удивился.

– Ты должен радоваться, что вернулся целым и невредимым. Уже за это ты в долгу у Андре, – сказал он и ткнул пальцем Нильсу в грудь. – Ниссе, не забывай, что Андре тебя почти вдвое старше. Он лидер вашей экспедиции и обязан быть осторожнее. Иначе было бы неправильно.

– Знаю, знаю… Но все равно беспокоюсь. На пути домой мы обсуждали возвращение на остров Датский на следующий год. Но команда у нас не слишком сплоченная: доктор Экхольм сильно критикует Андре и его методы, а сам я подозреваю, что сомнения Экхольма о безопасности «Орла» вполне обоснованы. Мне придется серьезно поразмыслить о том, стоит ли мне снова сопровождать Андре.

Братья некоторое время оставались наедине и выпили по несколько бокалов вина. В конце концов разговор перешел на более знакомые темы.

– Но довольно о моих путешествиях, – сказал Нильс. – На самом деле мне хочется узнать, слышал ли ты что-нибудь об Анне Шарлье? А лучше даже – видел ли ты ее? Знаешь, я только о ней и думал на острове Датский.

Нильс заинтересовался Анной Шарлье теплым летом 1894 года. Он только окончил университет и зарабатывал на жизнь, давая уроки детям богатых стокгольмских семей, которые приехали на каникулы на пляжные курорты Сконе, провинции на юге Швеции. Тем летом их с Анной пути пересекались несколько раз: Нильс преподавал естественные науки и игру на скрипке, а Анна – литературу и иностранные языки.

Анна родилась на полуострове Сконе – ее отец работал почт-мейстером в соседнем городе Клиппан, – и Нильс часто спрашивал у нее дорогу и просил ее совета. Вскоре он заметил, что обращается к ней, даже когда знает ответ на свой вопрос. Было в мягкости и расслабленной улыбке Анны что-то такое, отчего ему хотелось видеть ее чаще.

Несколько недель Нильс искал способ позвать Анну на свидание. Понимая, что семьи, где они оба работали, не одобрят романа между репетиторами, он решил пойти на хитрость. Незадолго до возвращения в Стокгольм ему в голову пришла удачная мысль.

– Я готовлю фотографии для выставки в Стокгольме. Может, вы позволите мне снять ваш портрет? – спросил он у Анны, передавая под ее опеку дочерей Шёльдебранда. – Я уже сфотографировал этих чудесных юных леди, но шедевра еще не создал.

В следующее воскресенье Нильс позаимствовал у одного из своих работодателей лошадь и бричку и повез Анну прочь от пляжей и летних курортов плоского прибрежного края. Они отправились в буковые и сосновые леса в южной части Сконе, разместив в бричке корзину для пикника, в которой лежали фрикадельки, салат из селедки и горький лимонад, а также самодельную фотокамеру Нильса. Пока лошадь бежала рысью по проселочным дорогам, Нильс поглядывал на Анну, которая выпрямившись сидела рядом. Ее кудрявые каштановые волосы блестели на солнце. Несмотря на все ее попытки пригладить их под соломенной шляпой, возле ушей отдельные пряди выбивались и развевались на ветру. Нильс завороженно наблюдал за ними. Светлое летнее платье с бантом у высокого воротника плотно обхватывало узкую талию Анны, и Нильс решил, что оно прекрасно подчеркивает ее фигуру. В то же время он немного встревожился, заметив, что Анна была чуть выше него, когда они сидели рядом.

Примерно через час они оставили бричку у небольшого моста и спустились на берег реки, где Нильс сделал несколько снимков, на которых Анна лежит под деревом возле клетчатой скатерти со снедью для пикника. Они непринужденно болтали о детях, которых учили, и обсуждали причуды своих работодателей. Самыми требовательными из всех они единогласно признали Даландеров.

Пока Анна говорила, Нильс смотрел, как двигаются ее полные чувственные губы, и ждал, когда они растянутся в томной улыбке. Другие женщины десятилетиями отрабатывали такую улыбку перед зеркалом, но у Анны она получалась сама собой, если располагали обстоятельства. Вскоре Нильс узнал, что очень сложно заставить Анну улыбнуться так, как ему нравилось. В ответ на его шутки Анна улыбалась сдержанно, не размыкая губ, но когда она сама рассказывала какую-нибудь историю или слушала Нильса, ее лицо тотчас смягчалось расслабленной улыбкой, от которой ее щеки становились похожи на яблочки. «Вот бы мне найти способ заставить ее улыбаться так всякий раз, когда я оказываюсь рядом, – думал Нильс. – И вот бы поцеловать ее в эти полные губы».

Время для Нильса пролетело незаметно, и настала пора пуститься в обратный путь. Нужно было вернуть бричку владельцам, чтобы вечером они смогли поехать на ней в церковь, и Анна с Нильсом почти не разговаривали в дороге, наслаждаясь теплым ветерком и ритмичным стуком лошадиных копыт.

– Я скоро возвращаюсь в Гётеборг, – сказала Анна, когда они были почти на месте. – Лето подходит к концу, и мне пора искать работу на зиму.

Нильс тоже уезжал с побережья, но в Стокгольм, где надеялся устроиться преподавателем в книверситет.

– Я напишу вам и пришлю фотографии, – сказал он. – А если они вам понравятся, может, мы встретимся вновь?

Анна согласилась, и они обменялись адресами, но надежда Нильса на новую встречу не оправдалась. Ему предложили позицию геодезиста в Норрланде, краю гор, лесов и лесопилок на севере Швеции, и он отправился туда сразу после возвращения в Стокгольм.

Более года спустя, зимой 1895-го, вскоре после того как он получил должность ассистента на кафедре физики Стокгольм-ского университета, Нильс принял участие в выставке фотографов-любителей во Дворце промышленности в Стокгольме. Среди прочего он выставил и портреты Анны. Они получили первый приз, но Нильс предпочел отодвинуть воспоминания об Анне на задворки памяти. У него были более серьезные дела, чем любовный роман, ведь недавно он стал третьим участником запланированной экспедиции Андре к Северному полюсу. Весной 1896 года, учась воздухоплаванию в Париже, Нильс часто вспоминал об Анне и том дне, который они провели вместе двумя годами ранее, но не тешил себя надеждой увидеть ее вновь. В конце концов, женщина с такой чудесной улыбкой наверняка уже вышла замуж, говорил он себе.

Свен ничего не знал об Анне.

– Откуда мне знать, как поживает девушка в Стокгольме, если сам я все время провожу в Хельсинки? – отмахнулся он.

Но через несколько недель Нильс, к своей радости, узнал, что Анна Шарлье занимается с детьми Петерсонов, друзей его семьи. Для Нильса это значило одно: вероятно, она до сих пор не замужем. Он тотчас стал планировать новую встречу. Он также написал Свену, который вернулся в Хельсинки.

Почему ты не сказал мне, что Анна Шарлье занимается с детьми Доротеи Петерсон? Должен признать, это самая хорошая новость, которую я получил за долгое время. Лишь ты знаешь, что я чувствую и как хочу, чтобы Анна узнала, что воспоминания о ней наделяли мою жизнь смыслом в минуты, когда надеяться мне было не на что.

Хоть ты с ней и не знаком, ты видел портрет, который я сделал, когда мы оба работали репетиторами в Сконе. Даже по одной из моих фотографий ты должен был понять, почему я нахожу ее столь очаровательной, но если тебе это невдомек, то я напомню, чем она мила и хороша. С той самой минуты, как я встретил ее, я понял, что между нами возникло нечто особенное. Ее отличают мягкость и теплота, и мне очень легко с ней говорить. Стоит ли мне снова обременять тебя рассказами о том, как воздействует на меня ее улыбка? Может, наша встреча просто случилась в тот момент, когда в моей жизни должно было произойти нечто чудесное, но я предпочитаю думать, что она была предназначена мне судьбой.

Следующим вечером Окка Стриндберг спросил, кого пригласить на воскресный ужин по случаю возвращения их друзей Даландеров из Америки. Естественно, Нильс хотел пригласить Анну Шарлье, но не смел сказать об этом сразу и поддерживал разговор с родителями и братом, ожидая подходящей возможности. Когда возникла пауза, он сделал глоток портвейна.

– Может, пригласить Линдстрёма, отец? Он был мне добрым товарищем, пока я учился воздухоплаванию в Париже. Вместе с Линдстрёмом придет и музыка, а ведь я давно не играл на скрипке. А еще, возможно, стоит позвать учительницу, которая занимается с детьми Петерсонов, чтобы уравнять количество гостей. Кажется, ее зовут Анна Шарлье, и она, как я слышал, прекрасно играет на фортепиано.

– Прекрасная мысль! Свежая кровь пойдет на пользу этой старой гостиной. И сколько в нашем доме уже не звучала музыка, Розалия? Нильс теперь редко играет на скрипке, а ты ведь знаешь, как я люблю его послушать.

Мать Нильса доброжелательно улыбнулась Окке. Он пребывал в отличном настроении с самого возвращения сына из Арктики, и ей нравилось слушать, как они с Нильсом ведут беседы об острове Датский.

– И почему бы нам не пригласить Андре, Нильс? – добавила она. – Я не видела его с тех пор, как ты вернулся с Датского. Он постоянно занят в патентном бюро, и мне всегда казалось, что он себя не балует. Ему не повредит хороший домашний ужин.

– Останови ее, Нильс, пока она не пригласила этого предателя Экхольма, – вставил Окка. – Андре – пусть. Но доктор Экхольм в этот дом не придет.

И снова Нильс принялся в деталях объяснять, почему критика «Орла», с которой во всеуслышание выступил Экхольм, не лишена оснований, хотя его и разозлило, когда в газетах появились обращенные к нему призывы последовать примеру Экхольма и отказаться от участия в экспедиции. Теперь он был решительно настроен пойти до конца.

– Меня не заставят покинуть Андре, – утверждал он. – Год назад я дал слово и сдержу его теперь, даже если качество «Орла» недостаточно высоко.

В разговор вступила тетя Нильса, которая до этого молча вышивала подушку.

– Вы действительно считаете, что стоит пригласить столько молодежи? У молодых всегда такой хороший аппетит. Может, позовем лишь Даландеров, Бриту и Бертиля? Вечер выйдет гораздо более цивилизованным без шума фортепиано и скрипки Нильса.

«В этом вся тетя! – подумал Нильс. – Одни и те же люди, одни и те же лица». Он открыл было рот, чтобы возразить, но отец его опередил.

– Нет-нет! Пусть Нильс пригласит своего друга. В конце концов, он вел очень уединенную жизнь и долго был в Арктике. Уверен, мисс Шарлье тоже обрадуется компании людей своего возраста, не все же время ей сидеть с детьми Петерсонов! – Он поднял руку и повел ею в сторону сына. – Нильс, устрой все, пока еще кто-нибудь не заставил меня передумать. Линдстрём, Андре и мисс Шарлье приглашены.

Было почти без четверти семь, и Нильса ждали на лекции в Физическом обществе. Боясь, что Анна ответит отказом на его приглашение или – и того хуже – не вспомнит его, он надел пальто и побежал прямо к дому Петерсонов. Через несколько минут он вернулся домой и заглянул в гостиную.

– Все улажено. Дети больны, и Петерсоны разрешили мисс Шарлье отлучиться в воскресенье. Она не придет на ужин, но присоединится к нам после.

Сказав, что опоздает, если тотчас не выйдет из дома, он поспешил в центр Стокгольма, сияя от радости и на ходу напевая популярную шведскую песенку «Это сон, это легкий туман». Вечер был холодный: приближалась зима, и возвращались воспоминания о холодном лете на Датском. Нильс бежал по мостам, связывающим центральные острова Стокгольма, и чувствовал знакомый морозец, который возвещал, что первый снег не заставит себя ждать. Совсем скоро королевский дворец, здание риксдага и церкви старого Стокгольма накроет белым покрывалом, а если зима будет особенно холодной, то залив замерзнет и дети будут кататься на коньках там, где сейчас паромы перевозят людей между множеством островов архипелага. Почему-то для Нильса мысль о замерзшем Стокгольме была приятнее, чем о зимовке на Датском: открыточная красота выигрывала у суровой реальности диких арктических пустошей.

Остаток недели Нильс не мог сосредоточиться и все думал об Анне. Его освободили от обычных обязанностей ассистента на кафедре физики, чтобы он прочитал студентам лекцию о технических аспектах несостоявшейся экспедиции к Северному полюсу. Он объяснил, что Андре выбрал его из сотен кандидатов, поскольку он обладал фотографическими навыками и опытом научной работы. Нильс рассказал студентам, что перед отъездом из Гётеборга он изучил, какую силу трения создают гайдропы, и оценил проницаемость оболочки шара. При этом он признал, что не учел в расчетах наличия швов и потому впоследствии пересмотрел свою характеристику летных качеств «Орла». Пока он говорил, его разум работал отрешенно, как автомат. Семинары и лекции шли как в тумане: Нильс считал минуты до встречи с Анной. Предвкушение этого свидания радовало его даже сильнее, чем в свое время весть о том, что Андре выбрал его в качестве третьего участника экспедиции. Впрочем, тогда он понимал, что на подготовку уйдут месяцы, и это несколько омрачало восторг, но теперь до новой встречи с Анной оставались считаные дни, и Нильс чувствовал, как сердце в груди трепещет от нетерпения.

Воскресным утром он покатался на велосипеде – видавшем виде агрегате из железа и дерева – со своим другом Густавом Лангом, а после обеда навестил Петерсов и Валлингов. Наконец наступил вечер и настала пора переодеться в строгий костюм и рубашку с накрахмаленным воротником-стойкой. Нильс помылся, напомадил и пригладил волосы, разделив их тончайшим пробором, и спустился вниз встречать гостей. Он не был знаком лишь с Йонсом Йоханссоном, преподавателем Каролинского института, но вскоре уже рассказывал ему о своих приключениях с Андре, который также сидел за столом.

Ужин шел чудесно – говорили в основном о воздухоплавании, – но Нильс сидел как на иголках. К которому часу он пригласил Анну? А вдруг она придет слишком рано? Теперь, когда до встречи оставалось всего ничего, Нильс хотел отсрочить этот миг, опасаясь, что Анна окажется не такой прекрасной, какой он ее помнил.

Раздался звонок, и он поспешил к двери, промокнув салфеткой влажные от волнения руки. Его горло сковало, и он испугался, что у него дрогнет голос, когда он поздоровается с Анной. Однако за дверью оказался юный студент, который хотел что-то узнать у своего преподавателя. Нильс пригласил его войти, но, пока он говорил с ним, раздался новый звонок и Анна, к его ужасу, проскользнула мимо него в столовую, где гости доедали пудинг. Пообещав студенту, что уделит ему время на следующий день, когда придет на работу, Нильс выставил его за дверь и вернулся в столовую, где оказалось, что Анну – или мисс Шарлье, как теперь полагалось ее называть, – уже представили его отцу.

Как хозяин Нильс по очереди беседовал с каждым из сидевших за столом. Ему было мучительно говорить с кем угодно, кроме Анны, и невыносимо видеть, как Анна разговаривает с другими присутствующими в столовой мужчинами. Нильс хотел, чтобы время пошло быстрее, надеясь, что у него будет возможность проводить Анну домой.

Тем временем Андре, как на грех, беседовал с матерью Нильса. Сначала он с любовью рассказывал о своей матери, Мине, но потом разговор зашел о культуре и Андре, к стыду Нильса, стал показывать, как он невежественен во всем, кроме патентов и воздухоплавания. Он имел неплохую репутацию в научной сфере, но совершенно не проявлял интереса к литературе и искусству, что впоследствии признали его недостатком.

– Господин Андре, когда же вы примете наше приглашение в оперу или на выставку? – спросила Розалия.

– Искусственность оперы меня не привлекает. Она не производит на меня впечатления: я предпочитаю надежность реального мира, – ответил он, а затем сказал Розалии, что не видит смысла в посещении концертов и музеев.

– Может, тогда придете на банкет в честь Сельмы Лагерлёф, который устраивают на следующей неделе? Она получила литературную премию за «Сагу о Йёсте Берлинге». Полагаю, вы читали эту книгу?

– Нет, не читал. Но я читал «Мюнхаузена» – думаю, это примерно о том же.

Розалия Стриндберг натянуто улыбнулась, а затем, повернувшись к сестре, шепнула:

– Полагаю, если ты настолько целеустремлен, что готов организовать и профинансировать экспедицию к Северному полюсу на воздушном шаре, то круг твоих интересов довольно узок. У тебя просто нет ни времени, ни желания обращать внимания на что-либо за пределами собственного мирка. И все же я не ожидала, что он окажется настолько самовлюбленным.

Наконец Анна предложила исполнить что-нибудь на фортепиано, и атмосфера стала более торжественной. Нильс испытал облегчение, устав от оживленных, но наигранных застольных бесед, и просиял от собственнической гордости, когда другие гости похвалили музыкальность Анны.

К половине двенадцатого вечеринка подошла к концу, и Нильс вызвался проводить Анну до дома. К его радости, она немедленно согласилась, однако он недолго чувствовал себя триумфатором, потому что с ними пошли еще несколько мужчин, включая Андре, и Нильс снова не сумел улучить момент, чтобы остаться наедине с Анной. Совсем скоро они дошли до дома Петерсонов.

– Может, встретимся завтра? – предложил Нильс, когда они с Анной остановились у порога.

– Вы прекрасно играли, – вмешался Андре. – Надеюсь, мне скоро доведется послушать вас снова.

– Спасибо. Мне тоже было приятно. Я нечасто выбираюсь из дома и еще реже получаю возможность поиграть на фортепиано.

Анна вставила ключ в замок. Последовали рукопожатия, слова прощания и пожелания спокойной ночи. Затем, к досаде Нильса, Анна скрылась за дверью.

Не показывая, как он разочарован этим вечером, Нильс вместе с Андре пошел назад. Как обычно, говорить с Андре о чем-либо, кроме экспедиции, было невозможно, а Андре негодовал из-за поведения Экхольма, которого считал предателем.

– Если бы ветра в Виргохамне сыграли нам на руку, нам не пришлось бы говорить об этом, ведь мы вернулись бы с триумфом, покорив Северный полюс, – сказал Андре. – Но Экхольм этого не понял. Вместо этого он решил критиковать недостатки «Орла», забыв, какую работу я проделал, чтобы создать лучший в мире воздушный шар. – На ходу он обивал льдинки у края замерзшего тротуара. – У меня гораздо больше надежд на Кнута Френкеля. Он инженер и выдающийся гимнаст. Недавно он приходил ко мне на работу.

Андре остановился и вытащил письмо из внутреннего кармана пиджака.

– Вот, взгляните, это заявка Френкеля.

Нильс взял письмо и прочитал:

ГЛАВНОМУ ИНЖЕНЕРУ САЛОМОНУ АВГУСТУ АНДРЕ:

Пишу Вам по поводу нашего разговора девятнадцатого числа. Заявляю о своем желании занять место, освободившееся после ухода доктора Экхольма, и стать третьим участником полярной экспедиции, запланированной главным инженером на следующий год. Мне двадцать шесть с половиной лет, я здоров и крепок. Я сдал экзамены и окончил Королевскую высшую техническую школу, где изучал строительство шоссе и гидроинженерию.

Ваш покорный слуга,

инженер Кнут Хьялмар Фердинанд Френкель

– Я надеюсь, что вскоре смогу утвердить его на место Экхольма, – сказал Андре.

– А какой он, этот Френкель? – спросил Нильс.

– Думаю, на него можно положиться, но его лучшие качества – это смелость и физическая сила. – Андре уже допускал, что если «Орел» вообще взлетит, то возвращаться с полюса, вероятно, придется пешком. – У него нет опыта в метеорологии, в отличие от доктора Экхольма, но я не сомневаюсь, что он быстро его приобретет. Ему двадцать шесть, он почти вдвое младше Экхольма и вдвое крепче него.

Нильс ничего не ответил. Спорить было бессмысленно. 48-летний Экхольм был всего на 6 лет старше Андре, но пребывал в гораздо лучшей форме и был значительно выносливее него. В физическом отношении Андре всегда оставался самым слабым звеном.

– Приходите ко мне на работу на следующей неделе – познакомитесь с Френкелем и сами оцените, насколько хороша его кандидатура, – сказал Андре, и дальше они с Нильсом пошли молча.

Нильс вернулся домой уже за полночь, потеряв всякую надежду увидеть Анну вновь. Очевидно, она не проявляла к нему интереса, твердил он себе, да и он вряд ли сумел произвести на нее впечатление, ведь за весь вечер он почти с ней не поговорил. Уставший и разочарованный, он проклинал себя за трусость, понимая, что упустил свой шанс, когда она была так близка, и пошел спать, твердо решив больше никогда о ней не вспоминать.

Но через несколько часов, спустившись вниз в поисках записной книжки, которую он в конце концов нашел в кармане своего пальто, Нильс заметил в углу гардеробной пару маленьких галош с инициалами «А. Ш.».

– Похоже, их забыла мисс Шарлье, – сказал его брат Туре. – Не беспокойся, я ей их отнесу.

И снова Нильс почувствовал, что от него ускользает возможность поговорить с Анной. На этот раз, однако, он решил не упускать свой шанс.

– Конечно, можно поступить и так, ведь я вчера провожал мисс Шарлье до дома. Но мне не хочется тебя утруждать. В конце концов, это я ее пригласил, поэтому и верну их сам. – Задетый снисходительным тоном брата, Туре попытался возразить, но Нильс не уступал. – Я все равно собираюсь в город. Я занесу их по дороге в университет.

На завтрак времени не осталось. Схватив галоши Анны, Нильс выбежал из дома и вскоре уже поднялся на крыльцо дома Петерсонов и постучал к ним в дверь.

– Вам известно, который час, Стриндберг? – раздался из-за тяжелой двери хриплый голос господина Петерсона. – Какого черта вам нужно?

– Прошу прощения за беспокойство, господин Петерсон. Мне нужно поговорить с Анной, – крикнул Нильс в ответ.

– Это еще зачем? Сейчас слишком рано.

– Вчера вечером она забыла галоши у моих родителей. Я пришел их вернуть.

– К чему такая срочность, Стриндберг? – Нильс услышал шумный вздох. – Если вы подождете, я ее позову.

По коридору прошуршали тихие шаги. Совсем скоро Анна подошла к двери. При звуке ее голоса сердце Нильса забилось быстрее. Он представил, как она стоит одна так близко к нему, по другую сторону двери, и на него нахлынули воспоминания о том дне, когда они сидели бок о бок на узкой скамье брички. Нильс гадал, улыбается ли Анна своей расслабленной улыбкой или же хмурится, потому что ее разбудили в столь ранний час.

– Господин Стриндберг! Зачем вы пришли так рано? Я не могу открыть вам дверь в такой час. Оставьте, пожалуйста, мои галоши снаружи, я заберу их позже.

Нильс соображал на ходу. Он надеялся на другой прием, но понимал, что упустит свой шанс снова встретиться с Анной, если не найдет, что ответить.

– Я оставлю их, – сказал он, – но, может, вы окажете мне честь увидеться сегодня?

Последовало долгое молчание.

– Можем встретиться на Дроттнинггатан в час дня, – наконец ответила Анна. – До тех пор я занята с детьми. Теперь мне пора. Спасибо, что вернули мне галоши.

В назначенное время Нильс пришел на Дроттнинггатан, главную улицу Стокгольма, которая вела от здания риксдага, шведского парламента, расположенного на острове Хельгеандсхольмен и с трех сторон окруженного водой, в торговый район в самой старой части города. Беседуя со случайно встреченным другом, Нильс заметил на другой стороне улицы Анну, одетую в темное пальто с меховой оторочкой и шляпу в том же стиле. Он помахал ей рукой, пересек Дроттнинггатан и быстрым шагом пошел ей навстречу.

Анна не скрывала радости от встречи с ним: ее губы расплылись в широкой улыбке задолго до того, как Нильс остановился перед ней. Эта улыбка была даже лучше, чем ему помнилось. За ужином накануне Нильс не обратил внимания, как похорошела Анна за прошедшие два года: она так и светилась красотой молодой женщины во цвете лет.

– Вы прекраснее, чем я вас запомнил, – сказал Нильс и тут же пожалел, что позволил себе говорить так откровенно. Щеки Анны, и так румяные от холода, покраснели еще сильнее, и Нильс снова заметил у нее на губах натянутую улыбку, которой он пытался избежать двумя годами ранее в Сконе. «Может, в этой улыбке нет осуждения? – подумал он. – Может, в ней лишь смущение? Очаровательно».

Глаза Анны слезились на холоде, а теплое дыхание клубилось облачками пара. От этого Нильсу хотелось заключить ее в объятия, и все же он понимал, что делать этого не следует. Прошлой ночью, лежа в постели, он определился со своими намерениями, и теперь у него было важное дело.

– Давайте пойдем к магазинам? – сказал он и предложил Анне взять себя под руку.

Она не стала отказываться, и они прошли семь-восемь кварталов по направлению к центру города мимо универмага «Оленс», у витрины которого Анна остановилась, засмотревшись на вечерние туалеты, а Нильсу сразу захотелось купить ей одно из платьев. В конце концов они оказались перед кофейней Оскара Берга.

Нильс воспользовался случаем.

– Позвольте угостить вас горячим шоколадом с пирожными. Они здесь очень хороши.

Они сели за столик в углу зала – Нильс надеялся, что там им никто не помешает. Но все вышло наоборот. Казалось, Анну знали все проходившие мимо женщины. Почти все останавливались, чтобы с ней поздороваться, а некоторые даже завязывали с ней долгий разговор. В кофейне Нильс почти не открыл рта. Затем Анна спросила у него, который час.

– Два часа, – ответил он. – Почему вы спрашиваете?

– Петерсоны ждут меня на своей даче в Йоханнесдале – мой паром отходит в пятнадцать минут четвертого. И до этого мне нужно кое-что купить.

– В таком случае нам пора, – сказал Нильс.

Быстро оплатив счет, он помог Анне надеть пальто, и они вышли из кофейни. Они зашли в магазин игрушек «Лайас», где купили подарок на день рождения одной из дочерей Петерсонов, а затем направились к острову Шеппсхольмен в центре Стокгольма. Нильс провел Анну мимо Гранд-отеля на набережной, и по маленькому мосту они перешли на остров, где остановились напротив королевского дворца.

Наконец они остались одни. Встав на одно колено, Нильс обеими руками взял Анну за левую руку и спросил, выйдет ли она за него замуж.

– Кажется, я знаю ответ, – сказала Анна, – но почему вы ждали столько времени? Я больше двух лет от вас ничего не слышала.

Теперь настала очередь Нильса краснеть. Он посмотрел на Анну, но у нее на губах не было и намека на расслабленную улыбку. На него был устремлен пытливый взгляд зеленых глаз.

– Не было и дня, когда бы я не вспоминал вас, с той самой минуты, как мы простились в Сконе, – ответил Нильс. – С тех пор у меня не было возможности увидеться с вами снова, но стоило мне опять встретиться с вами, как я понял, что хочу провести с вами всю жизнь.

Анна просияла. На этот раз улыбка не медленно расцвела, а мгновенно вспыхнула на лице.

– Я тоже ждала вас все это время. С того дня в Сконе ни один мужчина уже не был мне мил. В Гётеборге я только и думала, что о вас, и надеялась, что вы напишете, но так и не получила от вас весточки. Я уже почти потеряла надежду, когда вы пришли к Петерсонам. Должна признать, я удивилась, что вчера вечером вы почти не говорили со мной на глазах у родителей, но, едва увидев вас, я поняла, что хочу связать свою судьбу лишь с вами. Да, конечно, я выйду за вас замуж.

Нильса переполняли чувства. Он поверить не мог, что стоящая перед ним красавица с такой готовностью согласилась выйти за него и что она тоже так долго его ждала. Они поцеловались, а потом поцеловались еще и еще, пока Анна не сказала, что уже почти без четверти три. Через полчаса отходил ее паром на Йоханнесдаль, а Нильс хотел еще до отъезда Анны сообщить о помолвке отцу.

Они поспешили на улицу Васагатан, идущую параллельно Дроттнинггатан, где Анна забрала продукты по просьбе Петерсонов, а затем побежали на работу к Окке Стриндбергу. Они успели вовремя: отец Нильса стоял на улице, держа под мышкой портфель, и собирался уходить.

– Отец, позвольте представить вам мою невесту, – сказал Нильс.

Господин Стриндберг недоуменно посмотрел на Нильса и Анну. Он отпрянул, изогнул брови, несколько раз открыл и закрыл рот.

– Мне нужно поговорить с тобой, Нильс, – сказал он. – Наедине.

Нильс и Окка извинились перед Анной и отошли в сторону.

– Как ты можешь делать предложение этой юной леди, когда сам собираешься вернуться на Датский? – спросил Окка. – Весьма безответственно с твоей стороны.

– Отец, я все продумал. Я не стал бы представлять вам свою невесту, если бы не верил, что проживу с ней долгую и счастливую жизнь. – Нильс сделал паузу. – Вчера вечером я долго говорил с Андре. Он готовит «Орел» к возвращению на Датский – шар станет герметичнее и больше, чтобы оставаться в воздухе столько, сколько планировалось изначально. Я уверен, что в следующий раз мы добьемся успеха и вернемся целыми и невредимыми. Не считай я так, я не стал бы делать предложение мисс Шарлье.

Окка поджал губы, крепче прижал портфель к груди и прищурился.

– Если твоя помолвка свидетельствует о твоей вере в Андре, в свои силы и надежность «Орла», то я не могу тебя осуждать. Я очень за тебя рад! – Он повернулся к Анне, и удивление у него на лице сменилось радостью, а затем и восторгом. – Чудесная новость! Поздравляю вас! Анна – могу я теперь называть вас Анной? – позвольте мне вас поцеловать. – Он наклонился и нежно поцеловал Анну в щеку. – Ну и ну… Ты уже рассказал об этом матери, Нильс? Интересно, что она скажет?

– Мы еще не успели ей рассказать, отец. Мы спешим на паром, который отходит в пятнадцать минут четвертого. Анне нужно к Петерсонам.

– В пятнадцать минут четвертого? – переспросил Окка и посмотрел на карманные часы. – Тогда вам пора. Я пойду с вами, поговорим по дороге.

Они пришли на пристань, запыхавшись, но в запасе у них осталось целых пять минут. Пожелав им счастливого пути, Окка помахал им вслед, когда Нильс и Анна взбежали по сходням на борт «Сьёфрёкена», однопалубного пассажирского парома, выкрашенного в белый цвет, но с черной крышей и верхней кромкой борта. Нильс помог Анне пройти за леер на нос маленького парома, затем отступил на короткий бак и помахал отцу из-под красно-золотого флага паромной компании.

Впервые за день Нильс и Анна смогли расслабиться, побыть вместе и насладиться спокойствием плавания и свежим воздухом. Беседуя и смотря на залив, где осеннее солнце опускалось за горизонт, они сидели совсем одни на открытой задней палубе. В лучах заходящего солнца аккуратный белый паровой паром казался оранжевым, а лица Нильса и Анны светились. Над ними на ветру трепетали морские флаги.

– Я безгранично счастлив, – сказал Нильс. – Я думал, что больше вас не увижу.

– Я тоже счастлива, – ответила Анна. – Никогда еще я не была одновременно так довольна и так взволнована.

Через час паром причалил в Йоханнесдале, популярном дачном уголке в южной части Стокгольмского архипелага. Никто не пришел их встретить, поэтому они дошли до дома Петерсонов вдвоем, наслаждаясь уединением каждого шага.

Когда они добрались до дачи, уже стемнело. Из дома в сад лился теплый свет газовых ламп, горевших в гостиной, где девочки пили кофе. Нильс взял Анну за руку, и они пошли по дорожке к дому, но постучать в дверь не успели, потому что девочки, заметив их, подскочили к окнам. Через несколько секунд все Петерсоны уже стояли на крыльце, смеялись и ликовали, узнав о помолвке Нильса и Анны.

После ужина Петерсоны оставили Анну и Нильса наедине. Они послушали, как девочки играют на фортепиано в соседней комнате, а затем решили прогуляться по городку. Анна внимательно слушала рассказ Нильса о том, как упорен Андре в своем стремлении первым покорить Северный полюс.

– Вы знали, что ваша фамилия, Шарлье, звучит почти так же, как французское название водородного воздушного шара? – спросил Нильс между делом. – Их назвали шарльерами в честь французского ученого Жака Александра Сезара Шарля, который изобрел водородный аэростат и первым поднялся на нем в воздух.

Анна улыбнулась жениху. Ей нравился его заразительный энтузиазм.

– Надеюсь, это хороший знак, – сказала она, не смея и обмолвиться о мрачных мыслях, которые крутились у нее в голове. Вдовой остаться тяжело, но потерять любимого еще до свадьбы, возможно, даже хуже. Анна заговорила о том, как мечтает создать семью и воспитывать детей с надежным мужчиной.

Когда этот волшебный вечер подошел к концу, Нильс уже и думать не хотел о том, что реальность может разрушить эту сказку.

Любовь Нильса и Анны окрепла зимой и расцвела ранней весной, когда они пришли на бал, устроенный в Стокгольме. Как и многие общественные мероприятия в начале 1897 года, он был вдохновлен воздухоплавательной лихорадкой. Нильса и Анну на правах почетных гостей попросили начать танец воздухоплавателей.

Нильсу и многим другим мужчинам на балу Анна казалась восхитительной в своем белом бальном платье с высоким воротником и пышными рукавами, обнажавшими бледные руки. Гребень с белой розой чудесно смотрелся в ее каштановых волосах.

По окончании танца Анна должна была покрутить волчок, установленный на карте в центре зала. С одной стороны к нему был прикреплен миниатюрный воздушный шар, с другой – стрелка: тому, на кого она указывала, полагалось станцевать с женщиной, которая крутила волчок. К концу вечера Анна столько раз сыграла в эту игру, что научилась делать так, чтобы стрелка всегда указывала на Нильса. Влюбленные весь вечер танцевали вместе и вернулись домой в первых лучах зимнего солнца, по пути не раз остановившись у подъездов, чтобы поцеловаться.

Когда холода отступили, они стали проводить погожие весенние деньки за городом и однажды посетили Сконе, чтобы вернуться на место своего знакомства. И снова Нильс фотографировал Анну и рассказывал ей о фотографическом оборудовании, которое он сконструировал специально для экспедиции. В их разговоре, казалось, само собой всплыло имя Андре, и Анна спросила, что Нильс думает о своем наставнике.

– Во всех отношениях он воплощает древнее изречение: «Сказать одно слово и быть верным ему лучше, чем сказать сотню слов», – ответил Нильс, – и это производит на меня большое впечатление. Но, хотя Андре хладнокровен и сведущ, меня всегда тревожило, что он лишен спонтанности. Ему недостает дерзости и импульсивности.

Несмотря на близость с Нильсом, Анна по-прежнему не могла подступиться к важной теме, которая давно ее волновала: грядущей разлуке. Нильс тоже никогда о ней не упоминал. Они оба знали, что через несколько недель он уедет в составе экспедиции Андре, чтобы сделать вторую попытку покорить Северный полюс. Как он мог говорить об этом с Анной, не пугая ее и не страшась, что этим заставит ее передумать? Порой он только и желал, что поселиться с Анной и детьми в загородном доме, но все же Нильс был молод и понимал, что не каждому выпадает шанс отправиться в такое путешествие. Как бы он ни боялся, что мечты о семейном счастье могут и не сбыться, он прекрасно знал, что никогда себе не простит, если откажется от участия в экспедиции. В конце концов, сказал он себе, он завоевал сердце Анны, потому что имел смелость ловить момент, и великие свершения, которые ждали его впереди, не должны были его пугать.

Дома, оставшись один и собираясь на остров Датский, Нильс смотрел на фотографии Анны, вклеенные в его дневник. На одном снимке она сидела за столом в окружении семи членов его семьи. Рядом было написано: «Моя старая любовь к Анне ожила. Торжество по случаю помолвки, обмен кольцами. Как ни странно, чем больше мы с ней разговариваем, тем больше она мне нравится».

Через несколько страниц была фотография Анны, сделанная на природе. На ней Анна одета в свободную блузку в цветочек, с оборками у воротника и бантом сзади. По подолу юбки идут две полосы, а на голове сидит сдвинутая набок элегантная шляпа с большим бантом и жесткими полями. Позади Анны – забор из грубо отесанных досок, в руках у нее – букет цветов. Но в первую очередь, как всегда, внимание на себя обращают теплая улыбка Анны и ясный взгляд ее глаз, направленный в объектив. Рядом со снимком Нильс написал: «Тогда мне было сложно перед ней устоять».

На следующей странице был еще один снимок. На нем Анна лежит на поле, закинув руки за голову и смяв рукава. И снова она соблазнительно улыбается. Под фотографией Нильс записал свои потаенные мысли: «Чудесный момент. Мы сидели, говорили и целовались. Я сказал, что люблю ее, и мы заключили друг друга в объятия. Наши встречи становятся душераздирающими. Что мне делать? Сдерживаться ли? Я должен быть сдержан. Несомненно, это будет правильно».

Вечером накануне отъезда Нильса они с Анной посетили крупную художественную выставку в Стокгольме. «Мы с Анной провели последний день вместе, и нам было очень хорошо, хотя и хотелось, чтобы у нас было больше времени друг на друга», – записал Нильс в дневнике и положил билеты на выставку в коробку с памятными вещами, которую хотел взять с собой на Датский.

На следующее утро Нильс напоследок несколько раз проверил и перепроверил, что взял все необходимое в путешествие. Он пожал руку отцу, поцеловал мать и брата. Затем наступил момент, которого он боялся. Когда он повернулся к Анне, у него на глазах выступили слезы. Он поцеловал и крепко обнял ее, а потом тихонько шепнул ей, чтобы слышала лишь она, но никто из Стриндбергов: «Ты будешь моей женой». Губы Анны дрогнули, она крепко сжала руку Нильса и не выпускала ее, пока он стоял рядом, прощаясь с родителями. Затем Анна с Нильсом извинились и вышли, чтобы проститься наедине. На крыльце Нильс снова обнял любимую невесту и заглянул в ее зеленые глаза.

– Не печалься, любовь моя. Скоро я вернусь домой. А теперь улыбнись мне своей волшебной улыбкой, которая выглядит так, словно ты готова проглотить весь мир, и тогда я уеду, запомнив тебя прекрасной.

Анна улыбнулась вяло, не способная на свою обычную роскошную улыбку.

– Береги себя, Ниссе. И пиши мне каждый день.

Нильс наклонился, чтобы взять сумки. Он в последний раз поцеловал Анну, а затем, не оборачиваясь, спустился с крыльца и сел в экипаж, который уже ждал его, чтобы отвезти на поезд до Гётеборга.

Глава 6

Обратный отсчет

Шпицберген, Норвегия

Май 2000 года

Новость пришла в полдень. Я работал за компьютером и собирался сделать перерыв на обед, но получил письмо от Люка Трюллеманса, моего бельгийского погодного бога. После нескольких недель ожидания благоприятных условий я готов был потерять надежду. Я планировал взлететь в апреле. Уже начался май, и оставалось лишь около трех недель до того момента, когда мне пришлось бы отменить путешествие. Я был совершенно подавлен и боялся, что в попытке пройти по следам Андре тоже зря прожду ветра, который мог бы унести меня на север.

Я уже жалел, что не вернулся на Шпицберген 25 марта, когда Люк в первый раз позвонил мне и сказал, что в своих прогнозах он видит ветровой поток, идущий прямо от Шпицбергена к полюсу. Путь казался идеальным, но было еще слишком рано. Мое снаряжение не успели подготовить к путешествию, да и сам я не был к нему готов. Но звонок Люка стал отличным заблаговременным предупреждением: мы поняли, что должны быстро реагировать на изменения в погоде. С тех пор я всегда пребывал в состоянии 24-часовой готовности, но южный ветер и не думал приходить. Готова была и команда. В аэропорту нас ждали десять билетов с открытой датой, и места для нас были на всякий случай забронированы на всех рейсах на Шпицберген до конца месяца. Особенно печально, что никому из команды на протяжении всего этого времени не позволялось пить ни капли алкоголя, на случай если нам нужно будет вылетать.

Пожалуй, теперь я понимал, что чувствовал Андре, пока часы вели обратный отсчет и нарастало отчаяние из-за отсутствия обещанных ветров. Дома я постоянно попадался под ноги жене – обычно в это время года я был в экспедиции – и даже навел порядок в рабочем кабинете, что было для меня весьма странно.

Каждый день перед обедом я получал письмо от Люка. Содержание его сообщений не менялось с 25 марта. Подобно тому, как Андре смотрел на флаги, которые колыхались на ветру, и молился, чтобы они повернулись на север, я все ждал, когда получу письмо о приближении погоды с нужным ветром. Ветер уже давно не дул в северном направлении, но 8 мая я получил письмо от Люка и прочитал:

От: Люк Трюллеманс

Кому: Дэвид Хемплеман-Адамс, Клайв Бейли, Брайан Джонс

Отправлено: 8 мая 2000 года, 12:11

Тема: Погода на Шпицбергене

Добрый день!

Кажется, мы упускаем момент, который намечается завтра, во вторник, около 6Z[14]. Ветер у земли будет не слишком сильным, и примерно на высоте 4200 м есть траектория, которая направлена к полярной зоне на протяжении 72 часов (в данный момент – далее 88° с. ш.), но затем становится неопределенной. На следующие четыре дня (со среды по субботу) прогноз хуже: приземный ветер слишком силен, а на высоте направление неверное.

Порой письма Люка приходилось расшифровывать, но здесь все было вполне понятно. Следующим утром над Шпицбергеном должен был возникнуть воздушный путь на север, но у нас не было надежды добраться туда так быстро. Я позвонил Люку и спросил, есть ли надежда, что этот путь сохранится на некоторое время. Он сказал, что позвонит мне утром и скажет, стоит ли мне паковать чемодан.

Шанс был ничтожным, но мне и его было достаточно. Я почувствовал, как сердце гулко забилось в груди от притока адреналина. Об обеде я и думать забыл. Вместо этого я обзвонил всю команду и сообщил всем новости. Затем я попытался доработать до конца дня, не думая о следующем письме Люка.

К моменту прихода домой я превратился в комок нервов. От волнения я не мог даже есть. Той ночью я мало спал и шесть раз вставал, чтобы сходить в туалет. Большую часть ночи я смотрел в окно на яркую луну, гадал, какая сейчас погода на Шпицбергене, и надеялся, что мы не упустили последний ветровой поток перед тем, как полярный лед подтает и уже не сможет выдержать вес спасательного самолета.

За завтраком на следующее утро я сидел как на иголках, и болтовня трех моих дочерей не могла отвлечь меня от надежды получить хорошие новости от Люка. К полудню я уже места себе не находил от волнения и без конца обновлял страницу с электронной почтой, мечтая увидеть следующий прогноз от Люка. И наконец он пришел.

От: Люк Трюллеманс

Кому: Дэвид Хемплеман-Адамс, Клайв Бейли, Брайан Джонс

Отправлено: 9 мая 2000 года, 12:01

Тема: Он был отличный!

Я очень расстроен, потому что путь, который открылся этим утром, был отличный – на высоте от 3600 до 4850 м. Теперь понятно, почему мне было сложно дать точный прогноз для этой зоны более чем на 72 часа. В этом случае я нашел лишь первый признак подходящей траектории в воскресенье (–40 ч) и получил подтверждение вчера утром (–24 ч). Нам нужно все это обдумать.

Прогноз погоды с четверга по субботу, 13.05.2000. В следующие несколько дней приземный ветер слишком силен, а пути на высоте по-прежнему неудачные. Ветер стихнет лишь в следующее воскресенье…

Следующий прогноз – завтра в 14Z.

Люк озвучил опасения, которые уже возникали у меня. Погода на Северном полюсе была такой непредсказуемой, что у него не получалось делать прогнозы более чем на три дня, в то время как я находился слишком далеко от Шпицбергена, чтобы достаточно быстро реагировать на столь быстрые изменения направления ветра. Дома нарастало напряжение, мне постоянно звонили и спрашивали, не уехал ли я. В конце концов я решил продолжить ожидание на Шпицбергене. Мне пришлось потрудиться, чтобы в «Кэмерон Балунс» отпустили Гэвина Хейлса, ответственного за взлет, но в итоге все получилось. Уже 15 мая вся команда собралась в гостевом доме в Лонгйире.

Решение перебраться на Шпицберген оказалось безошибочным. Ветер по-прежнему дул в неверном направлении – взлети я тогда, и шар унесло бы прямо к Варшаве, – но теперь я хотя бы занимался делом, вместо того чтобы изнывать за рабочим столом в Англии. На улице стоял мороз –15 °C, но в других районах Арктики я видал и не такое. Неподалеку от Шпицбергена проходит Норвежское течение, ветвь Северо-Атлантического течения, которое, в свою очередь, отделяется от Гольфстрима, приносящего теплые воды из Мексиканского залива в Северную Атлантику. Благодаря этому течению на островах архипелага Шпицберген было гораздо теплее, чем должно быть на такой широте, но земля и крыши домов все равно были покрыты снегом. Фьорд стоял, скованный льдом, штормило, и передвижения в основном осуществлялись на снегоходе, но я был рад, что приехал. Теперь, когда мы оказались на Шпицбергене, у нас была возможность подготовить все к запуску в кратчайшие сроки, а сам я наконец-то мог выспаться.

Я недавно вернулся с учебной программы по преодолению нехватки сна, которую прошел в Центре наук о человеке Управления научных исследований и оценочных испытаний (DERA) в Фарнборо, и теперь прекрасно знал цену хорошего ночного отдыха. В DERA мне сказали, что я должен спать не менее шести с половиной часов в сутки, но я понимал, что лететь предстоит над однообразным ландшафтом в условиях полярного дня и низких температур, а потому спать будет сложно. От длительной нехватки сна я потеряю способность выполнять даже простейшие задачи и не смогу быстро и правильно реагировать на внештатные ситуации. Специалисты по сну сказали мне, что даже одна бессонная ночь сказывается на организме, как алкоголь, и приводит к проявлению подобных симптомов: речь становится спутанной, память слабеет, человек перестает адекватно реагировать на раздражители. Так что я больше переживал из-за того, что не смогу спать на шаре, чем из-за холода и утечки кислорода. Это было самое серьезное испытание, через которое мне предстояло пройти в полете.

Вскоре после того, как мы прибыли на Шпицберген, капитан порта Атле Браккен предложил нам устроить штаб в пожарной части. Он вывез пожарные машины из гаража, чтобы освободить нам теплое место для работы, хотя теплым оно было весьма условно: туалет замерз, а окна с внутренней стороны покрылись льдом.

И начался «день сурка»: встать, пройтись по списку дел, принять душ, позавтракать, проверить почту. Затем убить остаток утра: модернизировать оборудование для шара, попрактиковаться в видеосъемке, пройтись по другим спискам. На обед – тарелка супа в кафе, потом подготовка и проверка: уложить снаряжение; упаковать надувную шлюпку; проверить свечи розжига на газовых горелках; испытать высокочастотное радио, аккумуляторы, спутниковую систему «Аргос», гидрокостюм и болторез; пару раз прочитать инструкцию по аварийной посадке на воду, на гору, на лед. Вечером – поужинать и уйти спать в корзину, чтобы привыкнуть ко сну в тесном пространстве среди снаряжения и оборудования.

Остаток недели прошел столь же монотонно. Теперь я понял, как тяжело Андре давалось ожидание на острове Датский. Менялся лишь пейзаж: арктическая зима отступала под натиском полуночного солнца, и стартовая площадка, еще недавно полностью замерзшая, постепенно превращалась в озеро воды, окруженное коричневой грязью, которая с огромным энтузиазмом пыталась проглотить наши сапоги. Мы перенесли стартовую площадку с берега фьорда, которое обеспечивало легкий подъем над долиной, несколько выше, на школьное футбольное поле. Взлетать оттуда было сложнее, но выбирать нам не приходилось.

Хотя бы пару раз в день я выглядывал из окна пожарной части, чтобы посмотреть на соседнюю электростанцию. Как и Андре, я ждал намека на южный ветер. Но изо дня в день дым из трубы электростанции упрямо шел на юг. Я понял, как сложно было Андре, который ориентировался лишь на флаги, развевающиеся на ветру, не имея никакой другой информации. С нами хотя бы работал один из лучших метеорологов в мире.

К началу второй недели большинство из тех, кто приехал с нами, уже вернулось в Англию. На Шпицбергене осталось лишь пятеро человек, составлявших ядро команды. Мне тоже хотелось домой. Как всегда, я разрывался между жаждой приключений и одиночества и любовью к своей семье. Я покорял горы и ходил по полярным пустошам каждую весну с рождения моей старшей дочери Алисии. Как бы я ни любил бросать себе вызов, я отчаянно скучал по жене и детям, причем, как ни странно, особенно мне не хватало их в хорошие дни. Когда стоит мороз –50 °C и ветер дует в лицо, я обычно слишком изнурен, чтобы вспоминать о доме. У меня лишь одна задача – выжить. Но когда солнце стоит высоко в безоблачном небе, а мне открывается восхитительный вид, мне очень хочется, чтобы Клэр, Алисия, Камилла и Амелия оказались рядом и разделили со мной это мгновение. Когда же я представляю, как дочери шалят дома, у меня сразу возникает желание перенестись туда и заняться тем, чем подобает отцу.

Перед отъездом Дэвид Ньюман, руководитель отдела маркетинга «Британник Эшуранс», предложил мне прогуляться. Компания всячески поддерживала меня до этого момента, но я боялся, что теперь они начали задаваться вопросом, когда их вложения наконец окупятся. Мы пошли из гостевого дома к пожарной части, что предполагало получасовую прогулку по пустынной каменистой долине. Май близился к концу, а я всегда говорил, что не полечу после 1 июня, когда лед на полюсе слишком сильно подтаивает и более не может выдержать спасательный самолет. В тот период полярные летчики и так были на нервах, потому что дней десять назад польский биплан Ан-2 провалился на полюсе под лед и четверо американцев и норвежец застряли на вершине мира.

Дэвид сразу перешел к делу.

– Я знаю, что тебе не терпится взлететь, но пойми, мы вовсе не собираемся на тебя давить. Не стоит рисковать без надобности, потому что ты боишься лишиться нашей поддержки. Если скажешь, что погода стоит неподходящая и удобного момента в этом году не будет, мы все поймем и будем и дальше поддерживать тебя.

Мне нужно было это услышать, и слова прозвучали как раз вовремя. Я испытал огромное облегчение. Тем не менее сдаваться я пока не хотел. Я нутром чуял, что скоро возникнет удачный момент для взлета.

– Все здесь, и снаряжение готово, – сказал я. – Давайте подождем до десятого июня. Для безопасного спасения поздновато, но, насколько я могу судить, мы уже прошли точку невозврата, поэтому давайте двигаться дальше.

Если бы что-нибудь пошло не так, мне пришлось бы пешком вернуться к отметке 85° с. ш., то есть пройти около трехсот морских миль от полюса. Лишь там я окажусь в пределах досягаемости вертолета, если он вообще сможет забрать меня со льда. Даже в таком случае посадка будет очень краткой. Вертолету придется совершить несколько рейсов, чтобы только добраться до меня со Шпицбергена, – он должен будет сделать две закладки с запасом топлива, прежде чем приступить к спасательной операции, – а все свое снаряжение мне придется бросить на льду. Если же вертолет не сможет меня забрать, сказал я Дэвиду Ньюману, то я останусь дожидаться попутного ледокола.

После обеда Дэвид улетел обратно в Англию. Из ядра проектной группы на Шпицбергене остались только мы с Гэвином. «День сурка» продолжался во всей своей монотонности, но у меня хотя бы появилось время досконально изучить снаряжение и хорошенько выспаться.

На следующий день мы отправились на диспетчерскую вышку аэропорта Лонгйира, чтобы поговорить с местным метеорологом Антоном. Он показал нам спутниковую карту погоды на полюсе. Гэвин первым заметил на ней вихревое облако.

– Если эта область высокого давления еще немного спустится, а затем сдвинется чуть дальше на восток, у нас будет шанс, – сказал он.

У нас появилась надежда, пусть и слабая. Однако Люк не обратил внимания на это облако в своей метеорологической сводке.

На следующий день мы приехали на вышку, чтобы снова взглянуть на спутниковую карту. Область высокого давления сдвинулась на юго-восток, как мы и надеялись. И снова Гэвин был настроен оптимистично.

– Теперь ему нужно лишь еще немного сдвинуться. Скрести пальцы – может, все получится.

И все же в своем вечернем отчете Люк не упомянул об антициклоне.

К четвергу мы следили за движением антициклона на протяжении трех дней. Я превратился в комок нервов. Спутниковая карта в диспетчерской показывала, что он движется на юго-восток, к Шпицбергену. Не в силах больше ждать, я позвонил Люку и спросил, есть ли у нас шанс.

– Может, в субботу, – ответил он.

В пятницу волнение усилилось. Люк прислал письмо, в котором сказал, что ситуация выглядит неплохо. У меня участился пульс.

От: Люк Трюллеманс

Кому: Дэвид Хемплеман-Адамс, Хемплеман / Шпицберген, Клайв Бейли, Брайан Джонс

Отправлено: 26 мая 2000 года, 15:10

Тема: Лучшая комбинация путей

Это одна из лучших комбинаций путей.

Я сначала нашел ее с помощью AVN06Z, а затем перешел на MRF00Z.

Дело происходит на высоте 2000–3000 м и начинается завтра около 17Z.

Вечером я повторю расчеты с помощью AVN12Z и пришлю вам результаты в 08Z00.

Будьте готовы! Нельзя сказать наверняка, подтвердится ли это!

Люк

Казалось, у нас появился шанс. С помощью метеорологических компьютерных моделей AVN06Z и MRF00Z Люк нашел комбинацию двух путей, которые должны были унести меня на север. Но я не мог не думать, что мы это уже проходили, а потом зона высокого давления рассеивалась. Я решил не обольщаться.

Тем вечером пришло письмо с новыми расчетами Люка.

От: Люк Трюллеманс

Кому: Дэвид Хемплеман-Адамс, Хемплеман / Шпицберген, Клайв Бейли, Брайан Джонс

Отправлено: 26 мая 2000 года, 20:52

Тема: Все выглядит неплохо

Я хорошо потрудился, друзья, и вот результаты.

Погода на земле испортится в воскресенье вечером и утром в понедельник, ветер усилится, пойдет снег.

До тех пор скорость ветра составит от 3 до 10 узлов!

Лучшие пути, которые я нашел, откроются завтра днем, с 12Z до 18Z.

Следующие траектории – лишь примеры. Высоты могут немного измениться при следующих запусках.

Возможен целый ряд сценариев, например:

12Z NR17111 (1700–1900 м), далее NR17126 на 1700 м и 2300–2500 м, далее NR17123 на 1900 м и 1300–1700 м.

15Z NR17141 (2200–2400 м), далее NR17145 на 2200 м и 2200–2400 м, далее NR17143 на 2300 м и 1600–1700 м, далее NR17147 на 2400 м и 1600–1800 м.

18Z NR17115 (2500–2800 м), далее NR17131 на 2700 м и 1900–2100 м, NR17134 на 2500 м и 2700–3000 м, NR17137 на 2800 м и 1500–1700 м.

Неплохо, но действовать нужно четко… Думаю, шансы есть.

Следующую сводку пришлю завтра утром с AVN00Z в 9Z и завтра в полдень с новой MRF00Z около 12Z.

Не переставайте молиться, Дэвид!

Люк

Эта мешанина букв и цифр сообщала хорошие новости. Сначала в каждой последовательности, как и раньше, стоит время: 12Z – это полдень по Гринвичу, 15Z – 15:00 по Гринвичу и так далее. Каждый код, например NR17111, обозначает ветровой поток, который, по расчетам Люка, должен унести «Британник Челленджер» на север; их еще называют ветровыми путями (буквенная комбинация NR просто заменяет знак номера). Высоты после каждого пути, например 1700 или 1900 м, обозначают диапазон, на котором я должен был найти этот путь; иногда высота отмечена точно, но чаще – лишь примерно, а порой и вместе с альтернативной высотой, где теоретически можно обнаружить нужный путь. Последовательность путей – это последовательность ветров, которые мне нужно было поймать, чтобы двигаться в северном направлении. В конце Люк написал, что пришлет прогноз, подготовленный с помощью авиационной компьютерной модели на полночь по Гринвичу – AVN00Z – в девять часов на следующее утро. Прогноз средней дальности с полуночи по Гринвичу, или MRF00Z, будет у нас в полдень.

Иными словами, письмо Люка значило, что я смогу взлететь на следующий день с полудня до шести часов вечера, хотя приземные ветра и будут сильны. Чем позже я взлечу, чем выше мне придется подняться, чтобы найти путь на север. Я позвонил Люку.

– Будет сложно, Дэвид, – сказал он с бархатным французским акцентом. – Как считаете, у вас получится лететь на достаточно точной высоте, чтобы ловить ветра?

Я не был в этом уверен, но решил, что Люку не стоит этого знать. Я настроился лететь на полюс во что бы то ни стало. Вероятность, что все пойдет как по маслу – не будет приземных ветров и найдется отличный путь, который доставит меня в точку в пределах 60 миль от Северного полюса, а затем обнаружится и второй путь, чтобы я сумел добраться до Канады, – была крошечной, но без риска успеха не жди.

– Этого я не узнаю, пока не взлечу, – ответил я. – Все в ваших руках. Если вы считаете, что путь хорош, то я лечу.

Люк работал всю ночь, загружая спутниковые данные в различные прогностические модели. Разглядеть надежный ветровой путь, извивающийся среди антициклона, который движется по миру, чрезвычайно непросто. Лучший из путей, сказал мне Люк, принесет шар в точку в пределах 24 морских миль от полюса. Я и раньше бывал так близок к взлету, но в последний момент старт откладывался, поэтому я не обольщался и на этот раз.

В субботу утром Люк прислал следующее письмо.

От: Люк Трюллеманс

Кому: Дэвид Хемплеман-Адамс, Хемплеман / Шпицберген, Клайв Бейли, Брайан Джонс

Отправлено: 27 мая 2000 года, 11:28

Тема: Все по-прежнему выглядит неплохо!

Сейчас или никогда!

Слоисто-кучевые облака, наблюдаемые над регионом, имеют основание на высоте около 300 м и верхушку на высоте около 500 м.

Скорость ветра в полдень 6–8 узлов, этим вечером она возрастет и превысит 10 узлов следующей ночью.

Видимость останется на отметке более 10 км.

Температура стабильная, около нуля.

В приложении – прогноз вертикального зондирования на 12Z и 18Z над Лонгйиром.

Теперь, после общего прогноза, я напишу, каковы ваши шансы улететь на север, на основе AVN00Z!

С 12Z нужная высота – 1600–1700 м (осторожно с холмами на севере!).

В 14Z высота немного увеличивается – примерно до 1900 м.

В 16Z высота составит 2100–2200 м.

В 18Z – 2300–2400 м.

После этого, полагаю, скорость ветра станет слишком высокой.

Эти пути хороши, но очень четко привязаны к высоте. Если вы решите стартовать, то лететь надо будет очень внимательно, постоянно сверяясь с GPS и высотомером, но за 3–4 дня я приведу вас к цели. Чтобы изучить пути, мне нужен прогноз MRF00Z, который придет в полдень (около 10Z30).

Большое спасибо!

Люк

Как и Люк, я считал, что нужно использовать этот шанс. Необходимо было и впрямь действовать сейчас или никогда. Однако не успел я осмыслить, что ждет меня впереди, как нашу команду пригласили на ужин – впервые с нашего прибытия на Шпицберген. Никто из нас не хотел отказываться от приглашения Анны Экблад и Джилл Дальвикен, которые работали в шпицбергенском туристическом центре. Но нам предстояла тяжелая трудовая ночь, если мы хотели на следующий день поймать нужный ветер. Дел было невпроворот. Тем вечером Люк прислал очередное письмо и принял решение за нас.

От: Люк Трюллеманс

Кому: Дэвид Хемплеман-Адамс, Хемплеман / Шпицберген, Клайв Бейли, Брайан Джонс

Отправлено: 27 мая 2000 года, 18:12

Тема: Действуйте!

Все по-прежнему в порядке.

Это хороший шанс.

Начинайте подготовку.

Люк

Нервы у меня в животе сплелись в тугой клубок. Мне просто хотелось поднять шар над землей и подумать о том, что делать дальше, когда я окажусь в воздухе. Но прежде мне предстояло сходить на ужин.

Пока остальные члены команды покупали конфеты и цветы, я зашел в церковь. Я уже бывал в ней пару раз и, хотя я лишен религиозности, чувствовал, что заглянуть туда не помешает. Что-то подсказывало мне, что без помощи нам не обойтись. В церкви я снял ботинки и сел в задней части нефа. Впереди, у алтаря, девушка играла на пианино. Прекрасная музыка напоминала мне о доме. Мелодия заполняла все пространство церкви, а меня наполняла уверенность, что я смогу взлететь, и полет пройдет хорошо. В тот момент я успокоился и осознал, что запущу шар на следующий день. Я не знаю, как и почему, но я это понял. Возможно, во мне говорили инстинкты, но в тот момент я ощутил необъяснимое чувство неизбежности.

Девушка закончила пьесу и оглянулась. Она испугалась, увидев меня в задней части церкви, и не сразу согласилась поиграть еще, когда я ее попросил. Сперва она сказала, что стесняется, но затем уступила. И снова музыка была прекрасна. И снова я чувствовал, что на следующий день все получится. Все кусочки мозаики заняли свои места. Я готов был поставить на это.

Ужин с Анной и Джилл оказался скомканным: атмосфера была нервной и напряженной. Нас было семеро, и все мы думали лишь о завтрашнем дне. Вино почти никто не пил, ведь мы понимали, что в следующие сутки нам нужна ясная голова. Я налегал на апельсиновый сок. Пока Анна и Джилл раскладывали по тарелкам вкуснейшее рагу из оленины с овощами, я мысленно проходил все предполетные проверки и пытался понять, во сколько смогу уйти, чтобы не показаться невежливым. Мне просто хотелось приступить к делу, и потому я искал удобный предлог. В конце концов я отринул все притязания на вежливость.

– Боюсь, мне пора. Мне нужно подготовиться к завтрашнему дню. Не каждый день выпадает шанс полететь на Северный полюс, а Люк говорит, что погода, возможно, благоприятствует нам.

Чувствуя себя немного виноватым, я вернулся в пожарную часть, чтобы пораньше лечь спать. К девяти я был в постели, взяв с Гэвина слово, что он разбудит меня в шесть утра.

Пока я спал, Гэвин собрал всех, кого смог найти, чтобы вынести из пожарной части оболочку шара, свернутую на манер гигантской сосиски. С помощью дюжины местных жителей он доставил ее в долину, на стартовую площадку, где заранее установил два контейнера со снаряжением для запуска.

Гэвин разбудил меня в шесть утра в воскресенье, 28 мая. Как всегда, он не стеснялся в выражениях.

– Натягивай костюм на свою задницу, Дэвид. Я пошел готовить кислородное оборудование.

Настало утро важного дня. После столь долгого ожидания я неожиданно преисполнился тревоги. Такого рискованного предприятия в моей жизни еще не было, и отказаться от затеи было еще не поздно. Впрочем, не успел я погрузиться в размышления, как в дверь опять постучали.

– Дэвид! Подъем!

Это снова был Гэвин. Я заставил себя вылезти из спального мешка. Гэвин казался измотанным, и тут я понял, что пути назад уже нет. Как бы то ни было, я должен был взлететь именно в этот день хотя бы ради него.

Я быстро оделся и повесил на шею, под защитную полярную одежду, камушек-талисман, который носил во всех экспедициях с того дня, когда в 1993 году перед восхождением на Эверест в Намче-Базаре, столице непальского региона Кхумбу, наткнулся на бывшего альпиниста-шерпу, владевшего чайной и ларьком на местном рынке. Он продавал камни, утверждая, что они приносят удачу альпинистам, и просил за каждый по 200 долларов. Эта сумма меня поразила – в конце концов, средняя зарплата в Непале была лишь в два раза выше. И все же мне хотелось купить камень, поэтому я заключил с шерпой сделку: я плачу ему 50 долларов сразу, а затем, если я поднимусь на вершину Эвереста, а камень действительно поможет мне целым и невредимым вернуться назад, я выплачу ему остаток суммы. Если же я не дойду до вершины Эвереста, то более 50 долларов шерпа не получит. Никто из нас не стал упоминать о третьем варианте – что будет, если я вообще не вернусь в Намче-Базар. Он согласился, я поднялся на вершину и, довольный, отдал ему остаток суммы на обратном пути. В кармане у меня также лежали четки, которые мне подарил Раджив Вахи, управляющий директор «Тайфу». Я брал их с собой на Северный полюс в 1998 году и надеялся, что они снова помогут мне добраться до цели.

Когда я вышел из пожарной части, Гэвин с группой норвежцев нес корзину «Британник Челленджера» на стартовую площадку. Казалось, весь Лонгйир готов был прийти нам на помощь. Один из местных жителей даже отказался от вознаграждения за свои услуги по переноске тяжестей. Пока я завтракал один, меня постепенно охватывало волнение. Кусок в горло не лез. Я был весь на нервах и чувствовал себя ничтожным перед лицом опасности. И больше всего меня пугал размах предприятия. За завтраком я несколько раз делал паузу, чтобы спросить себя, не взвалил ли я на плечи больше, чем могу поднять.

Затем я начал ждать следующего важного прогноза. Уже дважды мои надежды разбивались в последний момент: за двумя благоприятными прогнозами следовал отбой. Наконец пришло письмо от Люка.

От: Люк Трюллеманс

Кому: Дэвид Хемплеман-Адамс, Хемплеман / Шпицберген, Клайв Бейли, Брайан Джонс

Отправлено: 28 мая 2000 года, 09:26

Тема: Вперед

Это точно ваш шанс.

Пути хороши, но ветер стихнет. Если не взлетите до шести часов, возможность будет упущена.

Люк

Мне не хотелось терять ни минуты. Я жаждал взлететь и не желал, чтобы что-то стояло у меня на пути. Вся деревня пришла в движение, и все внимание было направлено на нас. На стартовой площадке Гэвин наполнил четыре малых гелиевых шара и разместил их в углах футбольного поля.

– Чтобы шар взлетел, все они должны стоять торчком, – сказал он.

Когда я посмотрел на шары, их было только два. Ветер уже сорвал два других с земли. Это не вселяло надежду. Я вспомнил слова Ингвара Гьессинга из Института полярных исследований: «Нет, у вас не получится. Это невозможно». Может, он был прав. По его данным, с марта по июнь приземные ветра дули со средней скоростью в 25 узлов.

Меня немного тревожило, что у меня была лишь одна возможность. Я понимал, что после того, как мы начнем накачивать шар гелием, пути назад не будет. Как не будет и второго шанса. Я лишь надеялся, что меня не ждет такой же финал, как Ричарда Брэнсона с одной из его попыток облететь вокруг света. Это было бы катастрофой.

На стартовой площадке царил хаос. Гэвин взялся за дело и раздавал указания, чтобы сосредоточить оборудование в нужном месте в нужное время. Он единственный знал порядок действий. Полиция огородила футбольное поле лентой и выставила оцепление. Казалось, посмотреть на запуск пришли все жители деревни, целая тысяча человек. Тем временем я пешком носился по долине, все больше уставая и страдая, что у нас было всего несколько автомобилей, взятых напрокат.

В полдень мы с Гэвином отправились в аэропорт, чтобы выяснить, как обстоят дела с приземными ветрами. Дежурный метеоролог сказал, что у нас есть время примерно до шести вечера. Позже ветра усилятся и не позволят нам взлететь. Я очень переживал, что мы упустим последний в году шанс найти удачный путь к полюсу. На обратном пути на стартовую площадку Гэвин выглядел озадаченно, и это меня тяготило.

– Не знаю, успею ли я наполнить шар к шести, – сказал он. – Времени мало.

Его слова меня не порадовали. Я посмотрел ему в глаза.

– Не подведи меня. Шар нужно наполнить.

Гэвин был, как всегда, прям.

– Тогда ты должен прямо сейчас принять решение. Я сразу начну накачивать шар гелием, но потом – все, пути назад не будет. Тебе придется взлететь, каким бы ни был последний прогноз. Что скажешь, начинать мне или нет?

Я вспомнил, как Андре лукавил в последние моменты, а сам гадал, не идет ли на верную смерть. Но я понимал, что на моем месте Андре полетел бы, и испытывал схожие чувства. Я два года ждал этого момента и теперь не собирался сдаваться.

– Мы должны взлететь, – сказал я, – при любых условиях. У меня нет выбора.

Гэвин улыбнулся мне. Глаза у него блестели. Я видел, что он взволнован не меньше моего.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда поехали.

Через несколько минут в долине уже раздавался скрип, похожий на крики банши[15]. Это гелий под высоким давлением проходил через клапан, наполняя шар. Оболочка медленно поднималась, постепенно обретая форму, лежа на боку, а затем оторвалась от земли – и половина населения Шпицбергена вцепилась в веревки, чтобы не дать ей улететь.

Я радовался, что вокруг кипела работа. Мне не хотелось даже думать о том, что ждет меня впереди, и, к счастью, у меня не было на это времени, ведь момент взлета стремительно приближался. Но прежде нужно было многое успеть.

Мой друг Колин Хилл, который прилетел на Шпицберген меня проводить, хотел, чтобы я дал интервью местной радио-станции. Я выкрикнул несколько слов в мобильный телефон, надеясь, что собеседник на другом конце провода поймет, что я очень взволнован. Затем Колин протянул мне цветок, решив, что англичанину положено отправиться в полет с розой в петлице. Я вспомнил, что у Андре, Френкеля и Стриндберга тоже были розы, и взял цветок, надеясь, что он станет хорошим талисманом.

В минуту самой сильной паники, когда я пытался провести все предпредполетные, предполетные и предвзлетные проверки, поболтать со мной пришел губернатор. Я кратко переговорил с ним, понимая, что он может и отказать мне в разрешении на взлет. К счастью, он дал «Британник Челленджеру» зеленый свет. Затем я привязал к шару копию флага Андре, которую мне передали из его музея. Это была комбинация шведского и норвежского флагов. Под ним я разместил флаги Канады, России, США и Великобритании, то есть флаги стран, где я мог приземлиться, а также флаг своей родины. Мне нужно было заручиться всей возможной поддержкой.

Время близилось к шести, и черная дыра в моем желудке увеличивалась. Несколько раз мне казалось, что меня вот-вот стошнит; я никак не мог совладать с нервами. Гэвин подошел ко мне и сказал, что тошнота прекратится, как только я поднимусь в воздух. Я волновался главным образом из-за ожидания, но вдруг меня обуял страх, что я, как и Андре, отправляюсь в опасное путешествие просто потому, что внимание мира теперь приковано ко мне. Обязательно ли мне лететь? Дошел ли я до точки невозврата? Не поступаю ли я безрассудно? Эти вопросы крутились у меня в голове. В конце концов, никто прежде не добирался до Северного полюса на воздушном шаре. Не стоит и сомневаться, что на то были свои причины.

Я был новичком в воздухоплавании и понимал, что порой недостаток знаний опасен. Не может ли это значить, что я слишком упрощаю свою задачу? Может, нельзя и надеяться совершить полет в корзине? Меня пугало то, что ожидало меня впереди, и я сильно сомневался в собственных силах. Достаточно ли я знал о том, что нужно делать? Я ведь никогда прежде не летал на розьере. У меня была лицензия, но экзамен я сдавал только теоретический. Возможно, большей глупости я в жизни не делал, сказал я себе и тотчас забился в пустой контейнер, где раньше стояли резервуары с гелием, чтобы спокойно перечитать заметки Дона Кэмерона о том, как управлять воздушным шаром.

В заметках говорилось, что розьер, у которого внутри оболочки с горячим воздухом находится камера с гелием, уступает в маневренности шару, наполненному одним горячим воздухом, а если слишком разогнаться, камера с газом может лопнуть. Особенно сложно удерживать шар ровно на определенной высоте. Гэвин скрупулезно все взвесил, чтобы я не поднялся выше 2400 м: ведь Люк сказал, что именно там начнется путь на север, если я, конечно, не врежусь в склон одной из крутых гор, окружающих стартовую площадку.

В шесть часов «Британник Челленджер» был полностью надут и сотня людей держала его за веревки, чтобы порывы ветра, налетающие с гор, не унесли шар в долину. Я переоделся в экспедиционную экипировку: три слоя термобелья и гидрокостюм – оранжевый неопреновый комбинезон с массивной молнией, вшитыми перчатками и ботинками и герметичными швами, не пропускающими воду. Поверх костюма я надел куртку, на которую были нашиты логотипы спонсоров.

Быстро переговорив с губернатором, я дал интервью теле- и радиокомпаниям. Постепенно я осознал, что огромная толпа людей – местных жителей, чиновников, телевизионщиков, радиожурналистов и репортеров – собралась здесь потому, что с равной вероятностью могла увидеть как успех, так и катастрофу. От этой мысли мне стало не по себе, и я поспешил загнать ее на задворки сознания. Затем я попрощался с командой, а также Атле, Анной и Джилл, которые пришли посмотреть на запуск шара.

Самый тяжелый момент настал, когда Гэвин подошел пожелать мне счастливого пути. Мы долго и усердно работали над этим проектом, и он посвятил ему всего себя без остатка. Я понимал, что он больше всего на свете хочет вместе со мной забраться в корзину, ведь вдвоем нам будет лучше, потому что один из нас сможет спать, пока второй управляет шаром, и все же он не стал уговаривать меня и просто пожелал мне удачи.

– Как ты себя чувствуешь, Дэвид? – спросил Гэвин.

– Паршиво. Кажется, меня сейчас стошнит. Порой мне думается, что мы пытаемся совершить невозможное.

– Будь это просто, Дэвид, дело бы уже сделали, – сказал он и пошел прочь.

Ровно это мне и нужно было услышать. Он был прав. Его слова привели меня в чувство, и ко мне вернулась жажда приключений.

– Он прав! – тихо сказал я сам себе, уже стоя в корзине. – Многие пытались, но никто не преуспел. У меня есть шанс стать в этом первым. И все у меня получится.

Начался обратный отсчет, который прошел как в тумане. Не успел я подумать о том, что ждет меня впереди, как Гэвин перерубил веревку. «Британник Челленджер» взлетел в 18:05 по местному времени (16:05 по Гринвичу) и стал очень медленно подниматься в небо. Пока зрители внизу становились все меньше, я старался думать об Андре, а еще о Клэр и детях, которые ждали меня дома, но меня сковывал страх. Я стоял в корзине и видел, как земля отдаляется от меня. Не в силах сдвинуться с места, я лишь смотрел по сторонам и восхищался заснеженными горами и красотой фьорда, который остался внизу. Через несколько минут земля исчезла из виду, когда я скрылся в облаке. Холодный и липкий туман привел меня в чувство.

Я вытащил спутниковый телефон, чтобы связаться с Брайаном Джонсом и Клайвом Бейли в командном пункте, но не успел приступить к делу, как вылетел из облака и увидел гору высотой 1800 м менее чем в полутора километрах от меня. Мне нужно было быстро набрать высоту, поэтому я наклонился, чтобы сбросить балласт. Но затем я выглянул за борт, и меня охватило сильнейшее чувство. Впервые в жизни я испытал головокружение. Я восходил на горы выше 6000 м и никогда не сталкивался с этой проблемой. Теперь, оставшись в одиночестве на целую неделю, а то и больше, и понимая, что меня ждут высоты до 9000 м, я испытывал головокружение всякий раз, когда смотрел на землю. Сбросив несколько мешков с песком, я стиснул зубы и закрыл глаза. В первую очередь мне нужно было миновать горы – с причинами головокружения я мог разобраться и позже. Когда «Британник Челленджер» поднялся выше и оказался среди горных вершин, я понял, что могу справляться с тошнотой, пока смотрю вперед, на линию горизонта. Но стоило мне посмотреть вниз, как меня мутило, словно я слышал свистящее дыхание ветра в пустоте под корзиной воздушного шара.

Примерно через полчаса ветер подхватил шар и путешествие началось, хоть я пока и не понимал, в какую сторону двигаюсь. Я проверил горелки – все работало – и наладил связь со съемочной группой, которая должна была сопровождать меня на вертолете. Я растянул около тридцати метров антенны высокочастотного радио и попытался связаться со Стюартом Нанном и Гэвином, которые остались на земле, используя ОВЧ-радио[16]. Ответа не последовало, поэтому я переключился на высокие частоты и попробовал выйти на связь с командным пунктом. Тишина. Затем я сделал попытку установить контакт с диспетчером аэропорта Лонгйира, но снова мне ответом было молчание. Я переключился на спутниковый телефон. Он тоже не работал. Это было странно. Я понял, что лечу на запад, к аэропорту, и снова попытался связаться с вышкой. Диспетчер меня не слышал, хотя я пролетал прямо над ним. Плохие новости. Я взял спутниковый GPS-навигатор, но и он не работал. Также не работала система «Магеллан», которая предназначалась для отправки электронных писем, а «Орбиком» не передавал мои координаты и данные о высоте полета в командный пункт. Я не провел в воздухе и часа, а мой полет уже оказался под угрозой. Было понятно лишь, что шар движется куда-то на запад, но ни я, ни кто-либо еще понятия не имел, каким курсом я в итоге лечу. У меня не было ни навигационного оборудования, ни средств связи. Я оказался в худшем положении, чем Андре, у которого имелись хотя бы голуби.

Не получая из командного пункта указаний относительно того, какой курс взять, чтобы не столкнуться с горами, я положился на инстинкт. Сказать это проще, чем сделать, ведь я впервые вылетал из фьорда, окруженного горами высотой 1800 м. Не имея точных данных, я решил не рисковать. Я поднялся на 3200 м, а затем еще выше, на 3300 м, чтобы точно перелететь через горы, стоявшие впереди. Следующие полчаса я пытался оживить свои средства связи и поклялся посадить шар, если они не заработают, пока побережье Шпицбергена не скрылось из виду. Современные технологии прекрасны, но, если они не работают, толку от них немного, а мне не хотелось улетать прочь от Шпицбергена, не имея возможности ни с кем связаться. Я окончательно решил, что лететь без средств связи и навигационного оборудования нет смысла, когда рядом показался вертолет съемочной группы. Мое ОВЧ-радио не работало, поэтому я не мог ни поговорить с пилотом, ни передать телекартинку по микроволновой связи.

Примерно через полтора часа я решил, что ничего не могу поделать с отсутствием связи, а потому лучше просто расслабиться. Я сел на сумку-холодильник и сделал несколько снимков, пока шар плавно скользил над горами. От красоты захватывало дух. Облака рассеялись, и внизу показалась земля. Я снова вытащил GPS-навигатор, надеясь, что он заработает, и испытал облегчение, когда экран ожил и я увидел, что преодолел около 16 км. Были и другие хорошие новости. Я направлялся на север и сумел найти свое местоположение на карте и подтвердить правильность данных, сориентировавшись по горам, которые видел вокруг.

Но связи у меня по-прежнему не было, а без прогнозов Люка Трюллеманса я летел вслепую. Я проверил гидрокостюм – швы, капюшон, и свисток, – понимая, что, возможно, он спасет мне жизнь. Без него я продержусь от силы три минуты, если мне придется посадить шар на воду. Под костюмом у меня было термобелье, и в таком облачении я мог выдержать около часа в ледяной воде. Я также проверил надувной плот, снабженный термоковриком и теплоизолирующим матрасом. Запихнув в плот несколько сигнальных шашек, я удостоверился, что аварийный маячок работает. Рисковать мне не хотелось.

В восемь вечера я наконец сумел наладить высокочастотное радио и испытал огромное облегчение, когда из колонки донеслись голоса c радиостанции «Стокгольм». Я передал им свои координаты.

– Семьдесят восемь градусов тридцать шесть минут северной широты, пятнадцать градусов пятнадцать минут восточной долготы. Я лечу на высоте три тысячи сто метров, держу курс три-пять-один и двигаюсь со скоростью двенадцать с половиной узлов. Пожалуйста, проинформируйте командный пункт «Британник Челленджера».

Через полтора часа я услышал радостный голос Клайва Бейли, передающийся из Бирмингема через радиостанцию «Стокгольм». Я сообщил свои новые координаты – я находился в девяноста морских милях от той точки, которую ранее называл радисту «Стокгольма», – и сказал, что большая часть моих средств связи не работает.

– Что будешь делать, старик? – спросил он.

– Я хотел спросить у тебя, юноша, – ответил я.

– Пока ты над Шпицбергеном и видишь, где можно приземлиться, решать тебе. Я точно не знаю, куда ты направляешься.

Я велел Клайву следить за моими передвижениями, ориентируясь на данные, передаваемые системой «Аргос», но Клайв ответил, что командный пункт не получает этих данных. Система должна была определять мое местоположение с точностью до 90 м, затем передавать информацию через спутник в Вашингтон, а оттуда – в электронном письме в Бирмингем. Мы решили перевести «Аргос» в аварийный режим и проверить, не заработает ли она. Я провел в воздухе более трех часов и по-прежнему опасался, что в любой момент могу остаться без связи, но паника ненадолго отступила.

Далее нужно было запустить автопилот, но у меня возникли проблемы с горелками. Стоило мне дотронуться до рычага управления, как «Британник Челленджер» взмывал на 150 м, а порой и еще выше. При такой чувствительности я не мог установить автопилот на поддержание конкретной высоты, поскольку при малейшем увеличении тяги шар сходил с нужного пути.

Я сделал несколько попыток наладить автопилот и даже попробовал подлететь к нужной высоте снизу, надеясь, что в тот момент, когда «Британник Челленджер» перестанет подниматься, он окажется на нужном пути и последует по нему. Но все было тщетно. В одиннадцать вечера я связался с командным пунктом и сказал, что не доверяю автопилоту. Клайв посоветовал мне не прекращать попыток, поскольку я не смогу спать, пока его не настрою.

– Ты знаешь, что делать, старик. Я все объяснил тебе много месяцев назад. RTFM[17] – знаешь, что это значит? – сказал он.

– Да, юноша. Читай инструкцию, черт возьми.

Пока выговор Клайва еще звучал у меня в ушах, я вытащил ламинированную инструкцию, но толку от нее было мало. Клайв пообещал, что свяжется с американским производителем автопилота и попросит совета.

Вскоре после полуночи он передал мне инструкции по настройке автопилота и приказал поспать. Я по-прежнему кипел от адреналина и совсем не чувствовал усталости, но понимал, что Клайв предупреждает меня о том, что скоро она меня одолеет.

Производитель автопилота посоветовал отключить одну горелку и перекрыть подачу топлива к другой. Предполагалось, что в таком случае автопилот произведет настройку самостоятельно. Если он попытается увеличить тягу на горелках, ничего не произойдет, поэтому он зафиксируется на необходимой высоте, не поднимая шар выше. Я последовал инструкции, и все сработало. Отлично. Автопилот встал на нужную высоту 3000 м. Я включил одну горелку, но сделал пламя слабым, чтобы автопилот не произвел серьезных корректировок. Наконец я смог немного расслабиться и посмотреть по сторонам.

Но я недолго любовался видом. В час ночи Клайв связался со мной и сказал, что Люк прислал срочную инструкцию через час снизиться до 1800 м, чтобы продолжать движение на север. В три часа ночи Клайв передал мне данные о новом наборе путей. Люк рассчитал пути в 12° к востоку от направления на север на высоте 2500 м, в 7° на высоте 2350 м, в 19° на высоте 1800 м, а также в 355° на высоте 1200 м. Клайв посоветовал мне по возможности оставаться на высоте 1200 м. Я устал, мне было сложно ориентироваться среди однообразного ландшафта, а летел я над водой, поэтому небольшая высота была, пожалуй, самой безопасной, ведь на ней я мог обходиться без дополнительного кислорода.

Я летел в ночи и чувствовал усталость, но заснуть не мог – мне мешали арктическое солнце и страх, что автопилот по-прежнему работает не слишком стабильно. У меня не было аппетита, поэтому я даже не смотрел на свои полярные пайки. Вместо этого я съел сэндвичи и грибной суп, которые прихватил со Шпицбергена, скрестил пальцы и дождался семи утра понедельника, 29 мая, когда я побил британский рекорд по одиночному пребыванию в воздухе, который составлял тринадцать часов.

Момент был чудесен, но времени насладиться им не было. Слишком много приключений ждало впереди.

Глава 7

Начало пути

Виргохамна, Норвежская высокая Арктика

21 июня 1897 года

Северо-восточный ветер свистел у шаткого ангара, а Нильс Стриндберг сидел один в полутьме, думал об Анне и писал письмо брату. Было девять вечера, и свет давало лишь полуночное солнце, лучи которого пробивались сквозь щели между досками. Однако, находясь на вахте, Стриндберг не смел зажечь ни свечу, ни парафиновую лампу, ведь всего в нескольких метрах от него водородный аппарат накачивал горючим газом гигантскую оболочку. Сейчас, будучи наполненной наполовину, она покачивалась рядом, как кусок рыхлого теста.

«Мне только и думается, как чудесно будет вернуться домой. Я знаю, что сейчас моя маленькая Анна грустит, но она будет очень счастлива, когда мы встретимся вновь», – написал он, а затем рассказал Туре о том, как тяжела была дорога в Виргохамну и как много сложностей возникло при подготовке к запуску шара.

18 мая Стриндберг, Андре и их новый компаньон, Кнут Френкель, отплыли из Гётеборга на борту шведской канонерской лодки «Свенсксунд». Как и годом ранее, их провожали десятки тысяч людей, но теперь вместо наивного оптимизма Стриндберг и двое его спутников ощущали угрюмую решимость осуществить задуманное. Все на борту «Свенсксунда», включая лейтенанта Вильгельма Сведенборга, запасного участника, который отправился бы в экспедицию при отказе любого из троих путешественников, и специалиста по воздушным шарам Алексиса Машурона, заменившего Анри Лашамбра, приходящегося ему дядей, понимали, что настал решающий момент: они должны были либо вернуться с полюса с победой, либо не вернуться вообще.

Наблюдая, как Гётеборг исчезает в тумане на горизонте, Стриндберг вспоминал последние мгновения, проведенные с Анной в Стокгольме. Пока «Свенсксунд» шел вдоль длинного шведского и норвежского побережья на север, к Тромсё, он снова и снова дотрагивался до билетов на выставку, которые положил в карман жилета. Билеты служили ему напоминанием о последнем вечере, когда они с Анной весело болтали, понимая при этом, что у них осталось совсем мало времени. Тогда Стриндбергу казалось, что невозможно и представить, как он сможет прожить хоть день, не увидев Анну, но теперь месяцы после помолвки, которые они провели, почти не разлучаясь, представлялись ему далекими, словно случившимися в другой жизни. Казалось, что от Анны его отделяют миллионы километров, ведь единственным способом связаться с ней оставались письма. Стриндберг сожалел, что в то утро, уезжая на вокзал, не выглянул из экипажа и не посмотрел в последний раз на Анну, которая стояла на крыльце дома его родителей. Он понимал, что может никогда больше ее не увидеть, и мечтал повернуть время вспять, чтобы узнать, как она смотрела ему вслед – сквозь пелену слез или же с расслабленной улыбкой на губах.

Приехав в Гётеборг, Стриндберг наблюдал, как шар, его сетку, гондолу, гайдропы и водородный аппарат грузят в трюм «Свенск-сунда». Паровой двигатель и всю провизию экспедиции везли на «Вирго», и 27 мая корабли должны были встретиться в Тромсё. Все снаряжение пересмотрели, и, хотя Андре не спешил признавать это публично, Стриндберг знал, что он учел критику Экхольма, относящуюся к их прошлой попытке, и внес изменения, которые должны были повысить шансы «Орла» на успех. Теперь на экваторе шара появились две дополнительные камеры, и этот пояс, служивший для повышения подъемной силы, увеличил объем шара с 4500 до 4800 кубометров. Андре утверждал, что этого достаточно, чтобы шар оставался в воздухе на протяжении тридцати дней, хотя Экхольм и продолжал настаивать на своем.

Изменилось и кое-что еще: появился Кнут Френкель. Третий участник экспедиции был книгой за семью печатями, но Стриндберг несколько раз встречался с ним после того, как Андре выбрал его в свои компаньоны, и проникся к нему симпатией. Стриндберг радовался уже тому, что в свои двадцать шесть Френкель был ближе к нему по возрасту, чем Экхольм и Андре. Инженер Френкель, человек чрезвычайно спортивный, провел значительную часть из последних шести месяцев в Париже, где совершил девять полетов на воздушном шаре, приобретая навыки воздухоплавания. В свободное от этих занятий время он много общался с прессой, которая по-прежнему горячо интересовалась всем, что касалось их экспедиции к Северному полюсу. Кстати, Стриндберга и Френкеля поразило, что их восковые копии вместе с фигурой Андре теперь выставлялись в лондонском Музее мадам Тюссо.

Тридцатого мая, через три дня после выхода из Тромсё, «Свенсксунд» и «Вирго» пришли на остров Датский. На пути им, к счастью, не встретились льды, но при подходе в Виргохамне они увидели плотнейший паковый лед, который морские течения и северный ветер загнали в бухту. Стриндберг большую часть плавания фотографировал корабли и впервые увидел знакомые черные гранитные горы Датского именно в объектив своей большой фотокамеры. Он поднял голову, оторвавшись от видоискателя, и повернулся к Френкелю.

– Итак, Кнут, ты видишь это в первый раз. Что скажешь?

Френкель посмотрел вверх, на черные горы, затем вниз, на каменистый берег.

– Если бы я мог взлететь на шаре откуда угодно, это место я выбрал бы в последнюю очередь. Но сложности нас не пугают, верно?

Стриндберг посмотрел на знакомый изгиб залива. Место было неприветливым: черные скалы и белая граница льда в горной чаше.

– Возвращение на остров Датский навевает воспоминания о неудаче, постигшей нас в прошлом году, но я чувствую, что на этот раз все будет иначе, – ответил он. – Мы знаем, что нужно делать, чтобы подготовиться, и теперь мы приехали раньше. У нас достаточно времени, чтобы поймать ветер, дующий в северном направлении.

Но Андре при виде острова Датский преисполнился страха.

– Нам не пройти! Придется ждать несколько недель, пока лед не растает, – крикнул он графу Эренсверду, шкиперу «Свенск-сунда».

Эренсверд лишь снисходительно улыбнулся и отдал приказ наполнить кормовые резервуары водой. Нос «Свенсксунда» поднялся, а винт ушел под лед. Стриндберг пораженно наблюдал, как канонерская лодка движется дальше. Паковый лед трескался, стонал и скулил, прорубаемый металлическим корпусом судна. И все же «Свенсксунду», за которым шла «Вирго», потребовался почти целый день, чтобы оказаться в пределах видимости берега.

Андре мерил палубу шагами, Френкель сидел как на иголках, а Стриндберг мучился от волнения. Они ждали, когда впереди покажется выстроенный для шара ангар. Стриндберг гадал, пережил ли он суровую арктическую зиму. Он знал, что здесь месяцами дули ветра, скорость которых достигала 40–50 узлов, и влекомые ими осколки льда становились настоящими снарядами, способными пробить дерево.

– Вполне возможно, что ангар для шара придется строить заново, – сказал он Френкелю.

Наконец они увидели два флагштока. Раз столбы еще стояли, сказал Андре Стриндбергу и Френкелю, то выжил наверняка и ангар. В семь вечера «Свенсксунд» и «Вирго» бросили якорь возле хижины Арнольда Пайка, и трое исследователей отправились оценить, какой урон был причинен ангару. Стриндберг присоединился к матросам, которые сошли с кораблей на плавающий в заливе лед и прыгали со льдины на льдину, пока не добрались до неподвижного льда возле берега и не ступили на каменистый пляж, ликуя от радости.

Андре, однако, счел, что ему не пристало скакать по шатким льдинам и настоял, чтобы его доставили на берег на одной из шлюпок «Свенсксунда». Фотографируя процессию, Стриндберг был несколько смущен сдержанностью своего компаньона: он понимал, что Андре считает прыжки по льду неоправданно рискованными, но также знал, что многие другие наблюдатели сочтут его требование спустить шлюпку на воду вздорным. Шестеро гребцов с трудом погружали весла в воду. В конце концов они отчаялись и стали отталкиваться веслами от льдин, медленно подводя шлюпку к обледеневшему берегу. В шлюпке сидели Андре, Френкель, Сведенборг, Машурон и еще двое пассажиров, и это короткое плавание окончательно превратилось в фарс, когда «Свенсксунд» устроил орудийный салют из шести залпов и Андре ступил на землю.

Невзирая на торжественность момента, Андре поспешил к ангару и обнаружил, что низ деревянной постройки укрыт двумя метрами снега и льда. К огромному облегчению путешественников, видимые фрагменты здания, похоже, почти не получили повреждений.

Но работы было еще много. Следующие две недели плотники трудились над ангаром, а остальные участники экспедиции переносили на сушу снаряжение и припасы. Работа была изнурительной, но Стриндберг радовался, что дела отвлекают его от мыслей об Анне. Френкелю хотелось как можно быстрее покончить с приготовлениями. Он писал брату о своей досаде:

Дорогой Хокон, жизнь превратилась в рутину. Мы встаем в 8:30, но Андре и команда на ногах с 6:30. Завтрак кошмарный. Тухлые яйца для желающих, сливок к чаю нет, не считая сгущенного молока, а это гадость. Затем мы строим ангар для шара, собираем водородный аппарат, проводим наблюдения и так далее, до обеда, который начинается в двенадцать часов. После этого я либо снова берусь за работу, либо иду на охоту с одним из офицеров и возвращаюсь к шести. Порой во время этих вылазок мы находим останки голландских рыбаков, которые пытали удачу на безлюдном севере, – жуткое зрелище.

По приказу Андре лед в заливе взорвали с помощью динамита, чтобы облегчить подход к кораблям, но разгрузка 80 тонн серной кислоты и 23 тонн железных опилок, необходимых для производства водорода, казалась Стриндбергу каторжным трудом, пока он фотографировал мужчин, которые переносили грузы к лодочной станции.

Через два дня, когда полоска воды между кораблями и берегом снова замерзла и превратилась в еще более беспорядочное, чем раньше, нагромождение торосов, Стриндберг запечатлел, как десять самых крепких участников экспедиции пытаются вытащить на берег оболочку «Орла». Под руководством Машурона они прорубили во льду канал и поволокли по нему оболочку, завернутую в мешковину на манер двухтонной сосиски. На эту задачу ушло больше дня, и особенные затруднения вызвали два ледяных гребня, которые пришлось взорвать динамитом, заложив шашки в глубокие трещины. В итоге с помощью Френкеля и еще десятерых человек, тянувших за веревки, шар втащили в ангар по доскам, смазанным животным жиром. 15 июня оболочку наконец разложили на деревянном полу ангара, и теперь можно было ее наполнять.

– Прежде чем наполнять шар водородом, необходимо удостовериться, что оболочка нигде не дает утечки, – настаивал Андре.

Не ограничившись увеличением объема шара в Париже, он также учел замечание Экхольма о том, что водород выходит из оболочки через миллионы дырочек от иголок, идущих вдоль швов. На швы, подобно пластырю, приклеили дополнительные полоски шелка. Под руководством Машурона гигантский шар накачали воздухом, и девять человек из команды «Свенсксунда» забрались внутрь него, чтобы запечатать швы гуммилаком. Стриндберг несколько раз приходил посмотреть, как идут дела, и поражался выносливости людей, которые работали по десять-двенадцать часов без перерыва и затем выбирались из шара, глотая свежий воздух, одурманенные парами лака.

Когда швы были герметично запечатаны, запустили водородный аппарат. Двадцать первого июня наступила очередь Стриндберга следить за наполнением шара газом. Более легкий водород постепенно вытеснял более тяжелый воздух из оболочки «Орла», а Стриндберг продолжал свое письмо брату Туре:

Странно сидеть здесь снова год спустя и думать, что я помолвлен с самой замечательной во всем мире девушкой, моей любимой Анной. Мне впору рыдать о потерянном счастье, которого я, возможно, никогда больше не увижу, но мои слезы ничего не значат, если Анна счастлива. Она любит меня, и меня переполняет гордость при мысли, что ее, вероятно, тронет моя гибель. Но я буду оптимистом. Шар покрыт лаком и более герметичен, чем в прошлом году. Впереди у нас лето, которое принесет хорошие ветра и солнечный свет. Разве мы обречены на неудачу? Я искренне верю, что нас ждет успех.

Через несколько дней шар наполнился и встал вертикально, натянув швартовы в ангаре. Стриндберг сделал еще несколько фотоснимков, пока матросы ходили вокруг «Орла» и подносили к швам полоски хлопковой ткани, пропитанной ацетатом свинца, чтобы выявить любой намек на протечку. Как ученый Стриндберг знал, что, вступив в реакцию с сернистыми примесями в газе, ацетат свинца почернеет и покажет, где «Орел» недостаточно герметичен. Он вздохнул с облегчением, выяснив, что протечек немного, и позже в тот же день путешественники и матросы собрались вместе, чтобы отметить успех шампанским. Подготовка шла относительно хорошо, и впервые с момента прибытия на остров Датский Стриндберг ощутил прилив сил, подумав о скором начале экспедиции. Последние несколько дней он вместе с Андре и Френкелем втирал вазелин в гайдропы, отчего их руки опухли и покрылись мозолями, порезами и ссадинами.

Наконец гондолу прикрепили к оболочке и загрузили снаряжением и провизией. Начался последний этап предполетной подготовки. Все трудились без устали и прервались лишь в ночь летнего солнцестояния. Экипажи двух кораблей, механики, плотники и рабочие, специалисты по воздушным шарам и техники по газу, а также, разумеется, Стриндберг, Андре и Френкель, отметили этот праздник, выпив 530 пинт пива, предоставленных пивоварней из Гётеборга. На каменистом пляже установили столы на козлах. Люди пели, играли на гитарах, аккордеонах и скрипках и под полуночным полярным солнцем поднимали тосты за троих воздухоплавателей, желая им удачи в предстоящем путешествии. Стриндберг фотографировал праздник.

25 и 27 июня в Виргохамну зашли два туристических парохода, «Экспресс» и «Лофотен». «Вирго» уже отчалил, забрав большую часть матросов, и Андре был весьма недоволен из-за вторжения любопытствующих, но Стриндберг смог наладить с новоприбывшими контакт.

– У вас нет писем для Нильса Стриндберга? – поинтересовался он у капитана «Лофотена». – Я жду вестей из Стокгольма.

Капитан вытащил стопку писем, среди которых Стриндберг нашел и несколько посланий от Анны.

– Могу ли я уговорить вас доставить несколько писем в Швецию? – спросил он. – У меня есть два-три срочных письма, которые не могут ждать, пока экспедиция вернется в Тромсё.

– Предлагаю вам сделку. «Лофотен» отвезет вашу почту в Швецию, при условии что некоторые пассажиры смогут остаться в бухте на «Экспрессе» и дождаться запуска вашего шара. Они проделали немалый путь и не хотят уезжать, не увидев главного.

– Мне нужно посоветоваться с главным инженером Адре. Он решает, кто будет присутствовать при запуске. Если он согласится, то будет ожидать ответной услуги, – сказал Стриндберг и пошел искать Андре.

Вскоре Стриндберг вернулся на «Лофотен».

– Главный инженер Андре не против, но при условии, что после запуска шара «Экспресс» отвезет Сведенборга, четвертого из нашей группы, на Семь островов, чтобы он организовал как можно севернее склад провизии на крайний случай.

Капитаны судов согласились. «Лофотен» через несколько дней покинул бухту, но «Экспресс» остался на якоре и дождался 1 июля, когда «Орел» наконец полностью подготовили к взлету. Это произошло значительно позже, чем надеялись Андре, Стриндберг и Френкель, но Стриндберг успокаивал себя тем, что на этот раз они хотя бы подготовились раньше, чем год назад. Все швы были тщательно проверены, все снаряжение погружено, и Андре объявил, что экспедиция начнется, как только подует южный ветер, который унесет шар на север. И снова они стали ждать ветра.

Шестого июля раздался клич.

– Южный ветер! Ветер дует с юга! – крикнул часовой.

Ветер, который неделями дул с северо-запада и северо-востока, сменил направление и теперь дул прямо на север. Стартовая группа пришла в полную готовность. В шар добавили водорода, а техникам велели приготовиться разбирать северную стену ангара.

Андре весь день перемещался между ангаром, метеорологическим оборудованием и хижиной Арнольда Пайка, где снова расположился штаб экспедиции. Казалось, условия как нельзя лучше подходят для взлета: ветер дул в верном направлении, давление снижалось.

– Условия идеальные, верно? Надо взлетать, – сказал Стриндберг, когда Андре в очередной раз постучал ручкой по барометру. Его удивляло, что Андре еще не велел им скорее бежать в ангар. – Разве не таких условий вы ждали для запуска «Орла?» – продолжал он. – Вы сказали, что ветер должен дуть с юга, а атмосферное давление – снижаться. Оба условия выполнены.

– Позовите команду, – ответил Андре. – Я хочу сделать объявление.

Все участники экспедиции и наблюдатели собрались возле импровизированного штаба в хижине Пайка и ждали, когда к ним выйдет Андре. Вскоре он появился.

– Скорость ветра слишком высока, а давление падает слишком быстро, – сказал он. – Думаю, нам лучше отложить взлет.

Собравшиеся разочарованно зароптали, но вскоре стало ясно, что Андре принял верное решение. Через несколько часов ветер усилился до штормового и засвистел меж стальных тросов, которыми деревянный ангар был прикреплен к узкой полоске земли у черного гранитного утеса. Всю ночь ангар ходил ходуном, а дежурные техники с трудом стояли на ногах на своих постах возле него.

Ранним утром, когда ветер стал особенно силен, Стриндберг присоединился к группе мужчин, которые удерживали «Орел» на канатах в ангаре. Зрелище было жуткое.

– Водород явно выходит! – крикнул Стриндберг товарищам. – От малейшей искры здесь произойдет чудовищный взрыв!

– Натяните канаты! Натяните канаты, или мы потеряем шар! – кричал Андре, но его слова тонули в завываниях штормового ветра.

Даже пять с лишним тонн песчаного балласта не удерживали шар на месте: «Орел» то поднимался на пару метров, то опускался снова. Несколько раз он чуть не вырвался из ангара. В тени «Орла» Стриндберг, Андре и более дюжины рабочих пытались закрепить опорное кольцо на полу. Несколько часов они усмиряли гигантский своенравный шар. В конце концов, измученные и промокшие под проливным дождем, они закрепили шар с помощью веревок и сетей так, чтобы он не двигался ни вверх, ни вниз, ни в сторону. К четырем утра битва подошла к концу. Шторм стих, и на смену ему весьма предсказуемо пришел северный бриз.

В последующие дни жизнь на острове Датский вошла в свою колею. Работу продолжал лишь инженер Стэйк, который закачивал в шар водород на смену утекшему во время шторма. Стриндберг фотографировал и писал Анне, а Френкель исследовал горы. Андре хандрил, собирал образцы мхов и делал записи в дневнике.

Я сказал своим спутникам, что до 15 июля мы ждем наиболее благоприятного ветра, но после нам придется довольствоваться тем, что будет, если это окажется достаточным для нашего отлета. С такой задержкой мы имеем право – нет, мы должны – попытаться взлететь. Мои спутники безоговорочно поддерживают меня в этом. И потому действовать мы будем именно так.

Если Стриндберг не писал Анне, то проверял и перепроверял снаряжение, которое грудами лежало на полу. Гайдропы были свернуты в кольцо – Стриндберг полагал, что они готовы к полету, но никто, похоже, не пытался в этом удостовериться. Разборная лодка и средства спасения лежали в гондоле «Орла», но и на них никто не обращал внимания. Стриндберг пожал плечами. Безусловно, можно было смело утверждать, что они в прекрасном состоянии, учитывая, как тщательно проводилась подготовка годом ранее.

Дни тянулись медленно. Стриндберг снова осознал, что внимание всего мира приковано к этому замерзшему берегу на северной оконечности архипелага Шпицберген, где ветра упорно несли низкие дрейфующие облака во всех направлениях, кроме северного. Дождь и гул ветра, который ударялся о горы, поднимаясь с залива, лишь усиливали напряженность ожидания. Андре, как обычно, находил спасение в науке, изучал свои расчеты и все чаще отдавал строгие приказы рабочим. Стриндбергу не терпелось взлететь. Он подружился с Машуроном, который понимал его тоску по ласковой улыбке и теплым словам Анны.

– Я испытываю к Анне очень нежные чувства, – говорил Стриндберг Машурону, объясняя, что одновременно ощущает и воодушевление от грядущего приключения, и страх, что после взлета «Орла» ему не скоро придется снова свидеться с Анной. – Переменится ли ветер? – сетовал он. – Чем быстрее «Орел» взлетит, тем быстрее я вернусь к своей возлюбленной.

Стриндбергу казалось, что теперь все взгляды направлены на него и двоих его спутников и все хотят, чтобы они взлетели – возможно. лишь для того, чтобы увидеть, как великий план Андре обернется катастрофой.

Рано утром 11 июля Френкеля и Сведенборга, ночевавших на «Свенскунде», снова разбудили крики и тяжелые шаги одного из членов команды, бегущего по сходням к их каюте.

– Ветер дует с юга на север и усиливается! – крикнул матрос.

Выглянув в иллюминатор рядом с койкой, Френкель заметил, что рябь на воде в проталинах между льдинами шла с юго-юго-запада. В бухте бросили якорь два норвежских китобойных судна, решивших укрыться от ветра, на случай если он перерастет в шторм. Андре и Стриндберга не было видно.

В восемь утра Андре вышел на палубу «Свенскунда» и сошел на берег. Около часа спустя он вернулся на корабль.

– Возможно, настало наше время, но дайте мне час, чтобы принять решение, – сказал он. Стриндбергу показалось, что он нервничает. – Френкель и Стриндберг, напишите пока последние письма, соберите вещи и приготовьтесь к отлету. Другого шанса у нас может и не быть.

Френкель вернулся в каюту и написал последнее письмо родным.

Дорогая мама, у меня есть время лишь на пару строк, потому что сегодня мы, возможно, вылетим. Ветер не лучший по направлению и силе, но ожидание так затянулось, что мы должны воспользоваться этой возможностью. Если в этом году от меня больше не придет вестей, возможно, мы зазимуем в Арктике. Разбить зимний лагерь на Земле Франца-Иосифа не составляет труда. На этом все! Целую отца, сестер, братьев, Хокона и друзей, ваш Кнут.

Андре считал, что выбор очевиден. Он мог либо рискнуть своей жизнью и жизнью спутников, либо вернуться в Швецию, где на него, вероятно, обрушился бы поток оскорблений и точно не обошлось бы без насмешек, а затем всю оставшуюся жизнь помогать другим использовать технологии для победы над природой. Впереди маячило либо безопасное будущее в патентном бюро, либо последний шанс поставить на карту все и добиться славы, престижа и уважения для своей страны.

В следующий час облака плыли по небу все быстрее, показывая, что, хотя у земли скорость ветра оставалась относительно постоянной, на высоте она стремительно возрастала.

Андре снова вышел на палубу, чтобы на этот раз отправиться на берег вместе со стартовой группой в составе Френкеля, Стриндберга, Сведенборга и Машурона. Они поднялись на верхушку ангара и осмотрели шар.

– Что думаете? – спросил Андре у Машурона.

– Ветер порывистый, взлетать будет сложно, – ответил Машурон. – Если же вам удастся без проблем вылететь из ангара и «Орел» окажется в воздухе, ветер далее не будет представлять опасности.

– А вы что скажете, Сведенборг? – спросил Андре.

– Да, из-за шквалистого ветра шар может повредиться при вылете из ангара, но упускать эту возможность нельзя. Полагаю, вам следует попытаться.

Далее Андре повернулся к Френкелю, который избегал его взгляда.

– Что думаете, Френкель? Летим или нет?

– Решать не мне. Нам не стоит лететь, если у нас не будет единодушия. Что касается меня, я лишь скажу, что полечу, если вы полетите.

Наконец, Андре посмотрел на Стриндберга, единственного, кроме него, члена стартовой группы, который уже испытывал разочарование и унижение при возвращении в Швецию после крушения мечты. Стриндберг лучше остальных понимал Андре. Он знал, что после смерти матери, Мины, Андре несколько охладел к полету на «Орле». Он также понимал, что среди многих причин, которые толкали Андре к взлету, было и стремление доказать, что Экхольм неправ. Больше всего на свете Андре хотел продемонстрировать всему миру, что предложенная им идея сработала, но Стриндберг понимал, что должен противостоять соблазну амбиций Андре и думать только за себя. Выкинув из головы все мысли о доме и забыв о тоске по Анне, он посмотрел Андре в глаза.

– Думаю, нам следует попытаться, – сказал он.

Андре поджал губы, снова по очереди взглянул на каждого из своих компаньонов, а затем направился обратно к лодке. Озадаченные спутники поспешили за ним.

На борту «Свенскунда» он сразу подошел к капитану Эренсверду. Годом ранее капитан «Вирго» Гуго Захау определил исход экспедиции, положив ей конец, когда у него возникла необходимость вернуться в Гётеборг. На этот раз Андре хотел лично контролировать происходящее.

– Мы подробно обсудили, стоит ли нам взлетать, – сказал он. – Мои спутники настаивают, что нужно лететь, и, поскольку у меня нет веских причин им возразить, я должен с ними согласиться. – Он повысил голос, чтобы его услышали все, кто собрался вокруг, и прокричал: – Мы решили взлетать.

Андре посмотрел на часы – было 11:22 – и повернулся к Эренсверду.

– Можете отправить всех на берег, чтобы начать разборку ангара?

Под ясным небом, на котором виднелось лишь несколько парящих в вышине облаков, в бухте кипела работа. Вдоль южной стены ангара растянули парусиновый щит, а северную стену частично разобрали. Гайдропы, от которых зависел успех полета, растянули на берегу, чтобы с их помощью направить шар на восток сразу после запуска и обойти высочайшую точку острова Амстердам, находившуюся по другую сторону залива от Датского.

Стриндберг запустил несколько небольших водородных шаров, чтобы оценить скорость и направление ветра, сфотографировал приготовления и сложил свое оборудование в корзину. Рядом с ним репортер газеты «Афтонбладет» грузил в двухъярусную гондолу 36 почтовых голубей, каждый из которых сидел в своей клетке. Репортеру показалось, что Стриндберг и радуется, и тревожится из-за скорого запуска «Орла». Несколько раз он оглядывался на море, но затем продолжал складывать свое снаряжение в корзину. Впервые Стриндберг задумался, что полет может окончиться неудачей. До тех пор он истово верил, что «Орел» доберется до Северного полюса и без проблем вернется в Швецию, но нерешительность Андре, только что продемонстрированная Френкелю, Сведенборгу, Эресверду и самому Стриндбергу, заронила сомнения в его душу. «Что, если я не вернусь? – думал он. – В таком случае моя любимая Анна будет убита горем, а я никогда больше ее не увижу». Он хотел было спросить у Андре, нет ли у него сомнений насчет взлета, и посоветовать ему отложить начало экспедиции, если сомнения действительно были. Но в таком случае он показал бы Андре, что отступился от своей мечты долететь до Северного полюса. Устыдившись, Стриндберг отказался от своей идеи.

Заметив, что Стриндберг упал духом, Сведенборг предложил ему вернуться на «Свенскунд», чтобы забрать вещи и сверить часы перед взлетом. Когда они вошли на камбуз, там подали завтрак, и Эренсверд и экспедиционный врач уговорили Стриндберга и Сведенборга присоединиться к ним за трапезой.

– Давайте откроем бутылку шампанского, – настаивал Эренсверд, снимая с пробки проволочную сетку. Раздался громкий хлопок, пробка ударилась о потолок, шампанское полилось из бутылки. – Возьмите бокал, – сказал капитан и сунул его в руку Стриндбергу. – Выпьем за успешный полет «Орла». Когда мы встретимся в следующий раз, вы уже прославитесь как один из трех первых человек, достигших Северного полюса!

Стриндберг сделал глоток. Пузырьки защекотали нёбо, но поднять ему настроение не смогли. От алкоголя ему, напротив, сделалось грустно, и, раздраженный веселой болтовней за столом, он вскоре вернулся на берег.

Тем временем Френкель и Андре обходились пивом и сэндвичами, которые ели прямо в ангаре, проводя последние приготовления к полету. Мешки с балластом спустили с сетки шара, и массивная оболочка приподнялась. Впервые опорное кольцо оторвалось от земли, а макушка шара выглянула сквозь отверстие в крыше. Снаружи то и дело налетал ветер, заставлявший огромный шар биться о стены здания.

– «Орел» теряет газ всякий раз, когда ударяется об ангар, – крикнул инженер Стэйк, обращаясь к Андре. – Он потерял уже примерно двадцать пять кубометров!

– Не беспокойтесь, они нам не понадобятся, – ответил Андре.

У него за спиной Стриндберг старался запечатлеть на фотоснимках последние минуты обратного отсчета перед взлетом «Орла».

– Стриндберг и Френкель! Вы готовы? – крикнул Андре.

Этих слов Стриндберг ждал со смесью восторга и ужаса. Его вдруг захлестнуло новой волной страха, что он может никогда больше не увидеть Анну. Он подошел к своему другу Машурону, вручил ему отснятую фотопленку и крепко обнял его.

– Обещайте, что передадите их Анне, – сказал он и сунул в руки друга пачку писем. По щекам у него катились слезы. – Скажите Анне, что я люблю ее, – взмолился он дрожащим голосом. – И скажите, что я буду писать ей каждый день.

После этого Стриндберг занял место рядом с Френкелем, который уже стоял в корзине, опущенной в углубление в центре ангара. Над ними из стороны в сторону раскачивался воздушный шар, который время от времени ударялся о частично разобранные деревянные стены.

Андре последним забрался в корзину, передав Эренсверду телеграмму, адресованную королю Швеции. Он глубоко вздохнул, ступил в плетеную гондолу и вышел на наблюдательную платформу, к Френкелю и Стриндбергу.

– Что говорится в телеграмме? – спросил Френкель у Андре.

– Отправляясь в путь, участники экспедиции к Северному полюсу шлют свой скромный привет и выражают свою глубочайшую благодарность Его Величеству, – ответил Андре.

Атмосфера в ангаре стала напряженной. Трое путешественников вели последние приготовления в гондоле.

– Не переживайте, если от меня целый год, а возможно, даже до следующего года не будет вестей, – крикнул Андре.

Вокруг стояли члены команды и ближайшие товарищи воздухоплавателей. Они держали веревки, которыми был привязан «Орел», и понимали, что, возможно, видят трех путешественников в последний раз.

По приказу Андре Френкель и Стриндберг перерубили веревки, на которых к опорному кольцу были привязаны полторы тонны песчаного балласта. Корзина взлетела примерно на метр. В ангаре воцарилась тишина. Взгляды всего мира были прикованы к этому шаткому сараю на северном краю цивилизации, а трое воздухоплавателей прислушивались к порывам ветра, ожидая затишья.

Тишина. На несколько драгоценных секунд ветер стих. Они наконец получили свой шанс – настал момент для запуска «Орла».

– Attendez un moment. Calme![18] – крикнул Машурон.

Прошло несколько секунд, затем раздался голос Андре:

– Kapa allt!

Рубите канаты!

Клинки трех матросов «Свенскунда» блеснули на солнце и разом отсекли оставшиеся три веревки, которые удерживали опорное кольцо. «Орел» устремился ввысь, а стоящие на земле люди возликовали. Трое воздухоплавателей крикнули:

– Да здравствует старая Швеция!

Было 13:45. Первый полет к Северному полюсу наконец начался.

Затем чуть было не случилась катастрофа. Налетевший порыв ветра подхватил «Орел» и ударил о стену ангара. На мгновение Стриндбергу показалось, что оболочка порвется, но «Орел» отскочил и продолжил подъем. Секунду спустя дно корзины оказалось над ангаром. «Орел» обрел свободу.

Стоило Френкелю приступить к подъему парусов, как «Орел» снова качнуло. Порыв ветра, налетевший с гор за заливом, устремился вниз с утеса и поймал шар в самый неудобный момент. «Орел» нырнул вниз и закрутился. Стриндберг тем временем фотографировал, стоя на наблюдательной платформе на крыше гондолы, и даже не заметил, что внизу люди забегали у парового баркаса, полагая, что воздухоплавателей вот-вот придется спасать из ледяной воды.

«Орел» немного поднялся, но, добравшись до середины бухты, снова устремился вниз, к воде. На борту Андре и Френкель оторвали Стриндберга от камеры.

– Скорее! Сбросить балласт! Мы падаем! – крикнул Андре Стриндбергу. – Нам нужно заставить шар подняться!

«Орел» коснулся воды, поднялся, снова опустился и быстро полетел вперед среди брызг. В гондоле вода залила снаряжение и провизию. На наблюдательной платформе трое путешественников вцепились в веревки. Костяшки их пальцев побелели, лица – побледнели и напряглись. Когда «Орел» дернулся, мужчины чуть не потеряли равновесие.

– Боже, что это было? – воскликнул Стриндберг. Казалось, веревки зацепились за что-то под водой. Он сам, как и его спутники, был уверен, что полет «Орла» закончится, почти не начавшись.

Не успел никто ответить, как гондола ушла под воду, а над поверхностью осталась лишь ее верхняя треть. В панике Андре выкрикнул новый приказ:

– Сбросить балласт! Сбросить больше балласта!

Еще несколько страшных секунд казалось, что на экспедиции можно ставить крест, но затем, к огромному облегчению спасательного отряда и воздухоплавателей, «Орел» вынырнул из воды и стал медленно подниматься на крейсерскую высоту, пересекая залив в северном направлении. За борт отправились восемь мешков с песком, или 200 кг ценного балласта, гондола промокла, уверенность пилотов пошатнулась, но «Орел» наконец отправился в путь.

Глава 8

Путешествие

Северный Ледовитый океан

11 июля 1897 года

Через 11 минут после старта «Орел» пролетел над мысом Голландский, полоской земли примерно в полутора километрах к северу от Виргохамны. После нескольких лет подготовки и нескольких месяцев ожидания Андре был несказанно рад, что им наконец удалось подняться в воздух. Он наслаждался тишиной и сказал Френкелю, что слышит лишь, как скрипит плетеная корзина и как периодически щелкает затвор фотоаппарата Стриндберга. Оглядевшись, он увидел, что пейзаж вокруг практически монохромен. Цвет был разлит лишь по синему небу над головой, но вода внизу была черной, а обледеневшая земля – белой. Вдалеке стояли темные гранитные горы с заснеженными вершинами. Казалось, путешественники вступали в другой мир, где в отсутствие цвета все казалось более реальным, более жизненным и более ярким, как фотографии, которые Стриндберг делал, стоя на наблюдательной платформе.

И все же от Андре не укрылось, что чего-то не хватает. Не было слышно тихого шороха гайдропов, волокущихся по воде. И «Орел» не оставлял за собой следа.

– Мы потеряли гайдропы! Их нет! – крикнул Андре.

Френкель и Стриндберг оторвались от созерцания природы и посмотрели вниз. Андре был прав: на месте гайдропов болтались лишь короткие веревки.

В суматохе взлета и последующего падения в бухту никто на борту не заметил, что две трети каждого гайдропа остались на берегу. Растянув гайдропы, никто не проверил винтовые стыки, где веревка была значительно тоньше, чтобы нижнюю часть гайдропа можно было отрубить при малейшем намеке на столк-новение с препятствием.

– Когда веревки лежали свернутыми на земле, винты были крепко закручены, но затем, когда мы растянули гайдропы на берегу, они, видимо, натянулись, и этого оказалось достаточно, чтобы раскрутить винты, – предположил Стриндберг.

Андре понимал, что компаньон прав, но в ответ лишь огрызнулся.

– Что толку теперь об этом говорить? Отныне «Орел» не управляемое воздушное судно, а обычный шар. Именно этого я хотел избежать. Теперь курс определяется лишь направлением ветра.

Он сразу вспомнил насмешливые замечания генерала Грили и адмирала Маркема, высказанные на Международном географическом конгрессе в Лондоне. Он совершил катастрофическую ошибку, не проверив гайдропы. Они провели замеры глубины в бухте и оценили высоту окрестных гор, но оставили без внимания свой козырь. Андре заверил весь мир, что гайдропы позволят ему одержать победу там, где другие воздухоплаватели терпели поражения, но теперь они лежали без дела на берегу острова Датский. Единственным утешением было то, что если бы шар не лишился гайдропов, то под их добавочным весом гондола полностью ушла бы под воду, когда «Орел» снизился над бухтой сразу после взлета.

Возможно, они слишком расслабились. Возможно, Андре понял тщетность экспедиции и потому не проявил обычной скрупулезности при контроле каждого аспекта подготовки к полету. Теперь у троих путешественников, стоящих на тесной наблюдательной платформе, не было иного выбора, кроме как сделать все возможное в столь неблагоприятной ситуации. Хотя Стриндберг и Френкель не могли даже тихонько поделиться друг с другом своим мнением об Андре, не рискуя быть услышанными, думали они об одном и том же: есть ли смысл продолжать экспедицию, если «Орел» теперь неуправляем? Лишь преданность Андре, радость от долгожданного взлета и желание увидеть, что ждет их впереди, – а также возможная слава при успешном возвращении домой – не дали им открыто сказать о своих опасениях.

– Что насчет парусов? – спросил Френкель. – Есть ли смысл оставлять их поднятыми?

Он посмотрел на паруса, расправленные вскоре после взлета, когда «Орел» вылетел из ангара. Они висели, как тряпки, и трепыхались на ветру.

– Нет, – решительно ответил Андре. – Теперь от них никакого проку, а если они поймают ветер, нас может унести на высокие пики острова Амстердам. Немедленно спустите их и больше не поднимайте, пока мы не найдем способ восстановить гайдропы. Без них мы окажемся на милости ветров.

Когда балластные веревки, прикрепленные к подветренной стороне опорного кольца, коснулись воды, шар сделал три четверти оборота.

– Быстрее! – крикнул Андре. – Если не опустить паруса, мы повернем налево и столкнемся с островом Амстердам!

Пока Стриндберг и Андре опускали паруса, Френкель поднялся по веревкам выше опорного кольца и отвел в сторону брезент.

Причины для паники были. Потеряв 200 кг песчаного балласта и 525 кг веса нижних двух третей гайдропов, «Орел» вскоре поднялся на высоту 550 м. Балластные веревки перестали доставать до поверхности воды, которой не касались бы уже и гайдропы, если бы они оставались целыми. «Орел» уже стал совершенно неуправляемым.

Андре взглянул на Френкеля и Стриндберга. Френкель определял их местоположение по ориентирам, а Стриндберг шарил в карманах, явно разыскивая какую-то личную вещь, вместо того чтобы заниматься шаром.

– Похоже, вы совсем не понимаете, что на столь большой высоте водород выходит из нижнего предохранительного клапана «Орла», – сказал Андре. – Чем выше мы поднимемся, тем больше газа потеряем. Нам никак этому не помешать, а значит, «Орел» не продержится в воздухе так долго, как я рассчитывал.

Стриндберг фыркнул.

– А мы-то боялись, что водород просочится сквозь швы. Сколько бы газа ни вышло из-за протечек, потеря оказалась бы меньше, чем от полета на такой высоте.

Андре непокорно вздернул подбородок, и на наблюдательной платформе воцарилась ледяная тишина. Стриндберг погрузился в тяжкие думы. От него не укрылось, что Андре опять отказывался брать на себя ответственность за любые неудачи. Все было точно так же, как в 1896 году, когда Андре не принимал критику Экхольма, сомневавшегося в надежности «Орла». Теперь казалось, что Экхольм мудро поступил, решив отказаться от участия в экспедиции.

Френкель толкнул Стриндберга в бок.

– Вы ведь хотели послать письмо Анне? Кажется, вы договорились с Машуроном, что напишете несколько последних слов на шаре и сбросите письмо над мысом Голландский?

Стриндберг пришел в чувство. Письмо! Они с Машуроном шутили, что письмо станет первым посланием, доставленным полярной авиапочтой: Стриндберг должен был собственноручно сбросить его с «Орла», вместо того чтобы отправить с голубем, а Машурон обещал разыскать его и передать Анне. Как раз пока Стриндберг шарил по карманам в поисках заготовленного клочка бумаги, Андре и отчитал его, заметив, что компаньону нет дела до водорода, выходящего из шара. В итоге Стриндберг упустил свой шанс сбросить письмо над мысом Голландский, как было оговорено с Машуроном.

– И правда, где же оно? – пробормотал Стриндберг.

Он наконец нашел бумагу аккуратно сложенной во внутреннем кармане, застегнутом на пуговицу, вытащил ее и черкнул пару строк. Поместив записку в жестянку, он сбросил банку за борт. Насколько он мог судить, «Орел» уже пролетал над островом Фогельзанг, находящимся в семи минутах полета и нескольких километрах от мыса Голландский. Вскоре суша скрылась из виду, когда шар повернул на восток и поднялся на высоту 560 м, где оказался в плену серого арктического тумана.

Стриндберг сильно огорчился, поняв, что забыл отправить письмо в нужном месте. Ему казалось, что туман не только окутывает «Орла», но и смазывает воспоминания об Анне. С каждым следующим километром полета в облаке улыбка Анны словно меркла все сильнее. Он жалел, что не взял с собой фотографию возлюбленной, и мечтал о возможности рассказать Андре и Френкелю о своей душевной боли с той же легкостью, с которой говорил с Машуроном.

Надеясь, что друг не забудет сбросить жестянку с письмом к своей невесте, Алексис Машурон стоял на берегу острова Датский и наблюдал, как «Орел» навсегда пропадает из виду[19]. Вглядевшись в даль, он сделал запись в карманном дневнике:

На мгновение мы увидели над морем серое пятнышко, которое было очень и очень далеко. Затем исчезло и оно. Наши друзья теперь оказались окутаны тайной.

В облаке было тихо и очень холодно. Температура липкого тумана составляла лишь один градус выше нуля, но шар летел на хорошей скорости, преодолевая более 30 км за час, а этого, согласно расчетам, которые Машурон провел до взлета, должно было хватить, чтобы за два дня добраться до полюса, а за шесть – до Берингова пролива, отделяющего Аляску от России. Но это был самообман. Через четыре минуты водород так сильно охладился, что «Орел» резко снизился и полетел на высоте не более 27 м над водой – и оставшиеся короткие обрывки гайдропов поволоклись по поверхности.

– Смотрите! Работает! – воскликнул Андре, но его компаньонов зрелище не впечатлило, и они поспешили застегнуть куртки, чтобы не замерзнуть на холодном и влажном ветру. – «Орел» замедлился, и ветер нас не гонит. Гайдропы сработали бы! Взгляните, как ветер треплет флаги, и представьте, как бы он раздувал паруса.

Андре был прав, но Френкель полагал, что радоваться нечему.

– Да, но нельзя же весь полет идти в облаке на такой высоте. Нам нужно сделать новые гайдропы.

Воздухоплаватели тотчас принялись прилаживать нижнюю часть одной из восьми 60-метровых балластных веревок к обрывку одного из гайдропов. Сгорбившись, они более двух часов трудились в полной тишине и до крови царапали замерзшие руки о прочные волокна.

– От этой работы меня мучит жажда, – сказал Стриндберг. – Нам нужно попить.

– Пить хочется еще и оттого, что мы летим на высоте, – ответил Андре. – Френкель, спуститесь и принесите что-нибудь.

Рассерженный командным тоном Андре, Френкель спустился по веревочной лестнице и около минуты спустя вернулся с большой бутылкой пива.

– Надеюсь, мы не вернемся на большую высоту, – сказал он. – Иначе у нас будет обезвоживание, к которому мы явно не готовы. У нас есть кларет и пиво, но мало пресной воды, которую Нильс и так приготовил для кофе.

Путешественники ненадолго прервали работу и опустошили бутылку, сделав по три приятных глотка, а затем снова взялись за веревки. «Орел» стабильно летел на северо-северо-восток, оставаясь в облаке, а мужчины трудились, теша себя пустой надеждой сделать гайдроп, который позволит управлять шаром на высоте над облаками.

Совсем скоро пиво дало о себе знать.

– Эй, внизу, берегись! – крикнул Стриндберг с наблюдательной платформы Френкелю, который работал в гондоле. – Надвигается дождь!

Когда Френкель присел, Андре и Стриндберг облегчились, встав у края платформы.

Ближе к вечеру «Орел» вылетел из облака, оказался под теплыми лучами солнца и снова начал подниматься в небо. В 16:54 он прошел над границей полярного скопления льдов на высоте 490 м, где наспех сделанный гайдроп длиной 120 м был совершенно бесполезен. Френкель наблюдал за летящей рядом чайкой, а позади шара в легкой дымке растворялись пики и фьорды Шпицбергена. Но затем туман вновь поглотил солнечное тепло, и оболочка шара стала постепенно охлаждаться. «Орел» спустился обратно ко льду. Сорок минут спустя он уже летел на северо-северо-восток на высоте 230 м.

Пока трое воздухоплавателей любовались темно-синим морем и льдами, вид на которые открывался сквозь прорехи в тумане, «Орел» лишился немалого объема газа. Путешественникам стоило обратить внимание, что во время прошлого набора высоты из оболочки улетучилось более 3 кубометров водорода. Теперь, когда солнце скрылось за облаками и газ начал остывать, «Орел» продолжил терять подъемную силу, но пилотов это, кажется, не беспокоило. Они выпустили четырех почтовых голубей – сброс этого балласта почти не повлиял на высоту, – и приступили к первой трапезе, открыв флягу с лапшой и достав сэндвичи, сделанные коками со «Свенскунда». Ужин прошел в тишине, нарушаемой лишь треском льда, свистом клапана, выпускающего водород у них над головой, да редким чириканьем птиц.

Около семи вечера легкая дымка под «Орлом» сменилась туманом. Если бы все шло по плану и если бы к гондоле оставались прикреплены полноценные гайдропы, то шар бы летел ниже, прямо в тумане, но Андре, казалось, по-прежнему не видел повода для беспокойства. Он испытал облегчение, когда путешествие наконец-то началось, а когда «Орел» не упал сразу после взлета, и вовсе погрузился в эйфорию. Несколько дней Андре был лишен покоя и сна, и теперь чувствовал себя измотанным.

«Орел» летел со скоростью ветра, и шведский флаг висел неподвижно. Андре спустился по веревочной лестнице в гондолу и устроился на узкой койке.

– Я не спал уже несколько дней, – сказал он Френкелю. – Я посплю сейчас, а затем первым заступлю на ночное дежурство.

Пока шар летел над бескрайним морем белых облаков, Андре пытался написать оптимистичное послание. В нем он решил не упоминать, что более не контролирует направление полета. «Наше путешествие идет хорошо, – написал он. – Мы по-прежнему движемся вперед на высоте 250 м, и сначала мы держали курс на 10 градусов к востоку от севера, а теперь – ровно на северо-восток. В 17:40 по Гринвичу были выпущены четыре почтовых голубя, которые полетели на восток. Сейчас мы летим надо льдом, покрытым многочисленными трещинами во всех направлениях. Погода великолепная. Пребываем в прекрасном расположении духа и шлем привет. Андре, Стриндберг, Френкель».

Стриндберг и Френкель несли вахту при ярком свете солнца и регулярно фиксировали координаты шара, а Андре тем временем провалился в глубокий сон. «Орел» снова сменил курс, направившись на восток-северо-восток, поднялся на высоту 670 м и вскоре наказал Френкеля и Стриндберга, которые позволили ему взлететь так высоко. Чем выше они оказывались, тем больше водорода выходило из оболочки и тем меньше становилась подъемная сила «Орла» при полете на должной высоте. Уже в 21:43 «Орел» спустился на 490 м и стал скрести верхушки облаков.

– Смотрите, мы плывем по облакам, словно по пуховой перине, – воскликнул Стриндберг. – Разве не чудесно?

– Да, но есть опасность попасть в порочный круг снижения, – ответил Френкель. – Чем глубже мы погружаемся в облако, тем дальше становимся от солнечного тепла. А чем ближе мы к холодному льду, тем сложнее «Орлу» подняться.

Путешественники знали, что всякий раз, когда температура снижается на один градус, шар теряет 365 м высоты. Посоветовавшись, они решили сбросить восемь килограммов песка и буй номер 4 с составленным Андре посланием, к которому Стриндберг добавил несколько слов, столь же далеких от истины, сколь и заверения Андре: «Над облаками с 19:45 по Гринвичу».

Увидев в просвет среди облаков один растрескавшийся лед и поняв, что сброс песчаного балласта и буя не возымел эффекта, воздухоплаватели срезали и выбросили нижнюю часть веревочной лестницы. Шар поднялся лишь немного, поэтому они срезали еще шесть ступенек лестницы и сбросили их вместе с буем номер 7, к которому прикрепили короткую записку, впопыхах написанную Стриндбергом:

Этот буй был сброшен с воздушного шара Андре в 22:55 по Гринвичу 11 июля 1897 года, в точке с примерными координатами 82° с. ш. и 25° в. д. Мы летим на высоте 600 метров. Все в порядке, Андре, Стриндберг, Френкель.

И снова сброс балласта ничего не дал. Шестнадцать минут спустя шар спустился на высоту 450 м и оказался на 12 м ниже облаков. Температура упала до 0,6 °C и закрепилась на отметке чуть выше нуля. Сквозь просветы в облаках путешественники видели, как высокие облака плывут на север, но 12 июля «Орел» встретил в воздушном потоке, направленном на восток, и его восстановленный гайдроп коснулся льда.

– Андре обрадуется. Его гайдроп снова на льду, – бросил Френкель.

– Да, но какой от него толк? Ветер слишком слаб, чтобы надуть парус, – ответил Стриндберг. – И вообще, я уже увидел проблему в конструкции «Орла»: гайдропы и балластные веревки находятся слишком близко к парусу, хотя их лучше было прикрепить позади него. В результате из-за гайдропов «Орел» вращается и отворачивает парус от ветра, а потому его невозможно использовать для управления шаром.

– Нам следовало испытать «Орла» до прибытия на остров Датский, – сказал Френкель. – Представьте, каково использовать новую, непроверенную конструкцию в полете такого свойства.

Применив отвес и оценив положение шара относительно льдин, Стриндберг и Френкель определили скорость и высоту полета. Они летели со скоростью около 11 км в час на высоте от 20 до 100 м, то есть слишком низко. В час ночи они сбросили еще 12 кг балласта, но «Орел» продолжил снижение. В конце концов балластные веревки поволоклись по льду, сильно задерживая шар.

Глядя на летящую вдали черную птицу, путешественники взвешивали варианты развития событий. Они понимали, что если остаться на текущей высоте, то шар обледенеет, сбавит скорость и снизится. Однако если сбросить балласт и подняться над облаками, то газ в оболочке нагреется, а шар начнет неконтролируемо набирать высоту и терять водород. Когда объем газа уменьшится, «Орел» вернется на текущую высоту, снова нырнув в облака, но к этому моменту уже лишится нескольких десятков килограммов балласта и множества кубометров водорода. Такой неровный полет уже стоил им более тонны подъемной силы.

Пока воздухоплаватели размышляли, туман сгущался. Не в силах сделать выбор, путешественники просто смотрели на мрачный пейзаж. Вскоре видимость снизилась до полутора километров, и наконец в 1:26 «Орел» остановился, насквозь пропитавшись влагой. За борт полетел еще один буй, что не дало никакого эффекта. В два часа ночи, как и было условлено, пилоты разбудили Андре.

– Мы остановились, – сказал Стриндберг, пожав плечами. – Теперь ваш черед заступать на вахту.

Когда Андре сменил их, Стриндберг и Френкель спустились по веревочной лестнице в гондолу. Тесная плетеная корзина едва могла защитить путешественников от стихии. Отовсюду капал конденсат, одеяла на койке потяжелели от росы. Уже чувствовался запах гнили, который у Стриндберга ассоциировался с поражением. Путешественники легли бок о бок, гадая, смогут ли заснуть в этой убогой и мокрой темнице. Однако, несмотря на дискомфорт, вскоре они погрузились в сон, утомленные переживаниями прошлых дней.

Пять часов шар медленно двигался на северо-северо-запад, а затем повернул на запад. Гайдроп не давал никакого преимущества, а неудачно размещенные балластные веревки вращали шар, отчего парус никак не мог поймать ветер. В какой-то момент «Орел» даже повернул назад, и парус потащил его вниз, ко льду. В это время Андре заметил возле шара нескольких птиц, включая глупыша. Хорошего было мало: шару полагалось лететь гораздо дальше от суши. И все же, хотя миссия оказалась под угрозой, внимание Андре было приковано к другому. «Орел» бесцельно летел вперед, а его скорость составляла лишь малую долю от расчетной, но Андре не мог отвести глаз от твердого и гладкого льда, который виднелся внизу. «Огромная площадь льда покрыта грязным желтоватым снегом, напоминающим по цвету шкуру белого медведя, – написал он в дневнике. – Хребтов на льду мало. Если бы поверхность была твердой, по ней вполне могли бы проехать сани, запряженные лошадью. Суши не видно, но горизонт не ясен. Это поистине чудесное путешествие в ночи. Мне холодно, но я не стану будить двоих спящих. Им нужно отдохнуть». Немного позже он заметил прямо под собой двух моржей. «Один их них испугался, а другой нет», – написал он.

Температура колебалась на отметке чуть выше нуля, а «Орел» продолжал движение на запад на высоте около 27 м надо льдом, но Андре оставался невозмутим, словно уже оставил надежду осуществить свой замысел. Возможно, он и вовсе не хотел пускаться в путь. Не об этом ли он несколькими месяцами ранее сказал Гурли Линдер?

За две недели до того, как Андре отправился из Гётеборга на остров Датский, умерла его мать Мина, которую он очень любил. Ее кончина не стала неожиданностью, поскольку Мина прожила долгую жизнь, и все же Андре оказался опустошен. После смерти отца в 1870 году не проходило, за редким исключением, ни дня без того, чтобы Андре не поговорил с матерью или не написал ей письма. Неожиданная потеря отца толкнула 16-летнего юношу прямо в объятия матери. Он был чудесным сыном, который только и старался сделать маму счастливой, и Мина черпала силы в его любви и поддержке.

Через несколько дней после похорон Андре встретился с Гурли Линдер на острове Юргорден, чуть в стороне от центра Стокгольма. Он предложил ей посетить Скансен, музей и зоопарк под открытым небом. Пока они гуляли по парку, рассматривая старые дома из шведских деревень, Андре рассказывал Гурли о своей скорби и печали.

– После смерти матери экспедиция перестала меня интересовать, – признался он, проводя пальцем по забору возле построенного в XVIII веке деревянного дома, на крыше которого росла трава.

Никогда прежде Гурли не видела Андре таким подавленным. Казалось, неделю назад вместе с матерью умерли и его оптимистичные амбиции.

– Через несколько дней я уезжаю в Гётеборг, – сказал Андре. – Естественно, мне хочется довести это дело до конца, тем более что я несу ответственность перед своими компаньонами, но радости я не чувствую. Единственная связь с жизнью для меня оборвалась.

Гурли взглянула на руки Андре. Он так сильно вцепился в забор, что у него побелели костяшки пальцев. Ей отчаянно хотелось, чтобы он испытывал к ней такие же сильные чувства, о которых говорил. На пятнышке земли на каменной стене росла одинокая африканская фиалка. Гурли протянула руку и сорвала цветок.

– Взгляни, – сказала она, протягивая Андре нежные бархатистые лепестки. – Она уже умерла, но если я поставлю ее в вазу на своем туалетном столике, то несколько дней она будет напоминать мне, как выглядела еще секунду назад, при жизни. Мы должны всеми силами напоминать себе о лучших моментах прошлого.

Андре взглянул на цветок. Чуждый сентиментальности, он смотрел на него глазами ученого, разглядывая лепестки, чашелистики, пыльники и завязи. Он пожал плечами.

– Ты должен взять с собой на полюс что-нибудь такое, что будет напоминать тебе о матери, – продолжила Гурли. – Отныне я всегда буду ставить дома фиалку возле твоего портрета, чтобы она напоминала мне о тебе и об этом дне.

«Орел» снова остановился, когда около шести утра Стриндберг проснулся и поднялся на наблюдательную платформу. Он приготовил завтрак на хитроумной плитке, сконструированной другом Андре, инженером Эрнстом Йоранссоном. Он осторожно спустил плитку вниз, на 8 м ниже гондолы, чтобы точно не допустить возгорания водорода в оболочке. Затем он удаленно разжег огонь, за 18 минут сварил кофе и задул огонь через длинную резиновую трубку, которая тянулась прямо к плитке. После этого он поднял кофейник и плитку в гондолу.

– Кофе пойдет вам на пользу. Вы кажетесь усталым, – сказал Стриндберг Андре, глаза которого казались красными пятнами на бледном лице.

– Я много дней перед полетом нормально не спал, – ответил Андре, глядя на спутника.

Стриндберг тоже не слишком походил на бравого мужчину, который сел в корзину «Орла», хотя с этого момента не прошло и суток. Уже давали о себе знать и холод, и сухость воздуха на высоте, и стресс из-за полета. Стриндберг был небрит и помят после сна на одной койке с Френкелем, но Андре особенно волновало, что его явно тяготит мысль о том, как долго ему ждать новой встречи с Анной.

– Ах, отличный кофе, – сказал Андре, облизывая щипцы, которыми Стриндберг открыл банку сгущенки. – У меня наконец открываются глаза.

Пока Стриндберг возился в углу с бочкой, превращая ее из ночного горшка в кресло, Андре принялся за завтрак из сэндвичей с сыром и сардинами, снова глядя на безликую бесконечность белого льда и серых облаков.

Мимо пролетел глупыш. Показав на него, Андре крикнул Стриндбергу:

– Мы по-прежнему недалеко от гнезда этой птицы на утесах Шпицбергена.

Глупыш сделал еще один круг, сел на сетку «Орла» и испачкал путешественников своим пометом.

Остаток утра прошел довольно непримечательно. Температура опустилась ниже нуля, и «Орел» снова начал движение, на этот раз на запад. Вскоре после одиннадцати Стриндберг и Андре выпустили еще нескольких почтовых голубей, а около полудня заметили на льду ярко-красное пятно – вероятно, кровь тюленя, убитого белым медведем. После обеда ситуация ухудшилась, когда пошел моросящий дождь и шар вновь оказался окутан туманом. Температура не поднималась выше нуля, и путешественники понимали, что с ними случилось худшее, поскольку в таких условиях дождь не испарялся. Капли примерзали к шару, сетке, гондоле и всем тканевым поверхностям, быстро увеличивая массу «Орла», пока в 15:06 шар дважды не ударился о лед.

– Сбрасывайте все, кроме самого необходимого, – крикнул Андре Френкелю и Стриндбергу.

Первыми вниз полетели тяжелые ножи, которыми воздухоплаватели должны были обрезать гайдропы, если бы их не забыли на берегу острова Датский. Затем путешественники сбросили 25 кг песка и некоторые веревки. Этого оказалось недостаточно. Через десять минут за борт отправились железный якорь и небольшой блок. И все равно «Орел» не поднялся надо льдом. Спустя еще полчаса с шара сбросили балластную веревку и лопату. Но толку было мало.

В 16:51 путешественники сбросили полярный буй, тем самым явно признав свое поражение, но все было тщетно. Хотя гайдропы, балластные веревки и сетка были обмазаны жиром и вазелином, они не отталкивали воду. Веревки пропитались влагой и замерзли, отчего «Орел» снова и снова ударялся о лед, летя в направлении чуть южнее западного. В 17:14 шар ударился о лед восемь раз подряд, после чего корзина потащилась волоком, и трое шведов поняли, что их отважная экспедиция подошла к концу.

«Можно нам хотя бы поесть спокойно?» – написал Андре в дневнике, но его мольбы не были услышаны. В 18:35, когда «Орел» снова ударился о лед, Андре написал о «вездесущем тумане и столкновениях раз в пять минут», а также несколько неискренне добавил, что «настроение хорошее». Возможно, настроение путешественникам подняла холодная жареная курица, которую они съели на ужин, – ведь больше радоваться было нечему. К 21:30 «Орел» раз в две минуты сильно ударялся о лед, двигаясь на юго-запад, параллельно маршруту, которым летел со Шпицбергена. «Сталкиваемся с поверхностью и оставляем свой след каждые 50 метров», – написал Андре, гадая, когда от непрерывных ударов о лед лопнет терпение его компаньонов. К счастью, в 21:53 наступила передышка: шар остановился и всю ночь не двигался с места.

«Отовсюду капает, шар сильно отяжелел, – написал Андре, впервые признавая поражение. – Мы могли бы сбросить балласт, и тогда ветер, возможно, отнес бы нас к Гренландии, но нам приходится мириться с тем, что мы стоим на месте. Сегодня нам пришлось сбросить большое количество балласта. Мы не спали и даже не могли отдохнуть, поскольку шар постоянно ударялся о лед. Вероятно, дольше мы бы не выдержали. Всем нам нужен отдых. Я отправил Стриндберга и Френкеля в постель в 23:20 и намереваюсь разбудить их в шесть или в семь утра, если смогу до того времени нести вахту. После этого я сам постараюсь отдохнуть».

Пока шар вращался на скрипящих и обледенелых веревках, Андре переживал, что, возможно, привел Френкеля и Стриндберга на верную гибель, нисколько не щадя своих компаньонов, но тревога за товарищей отошла на второй план, когда Андре стал размышлять о собственном месте в истории.

Немного странно находиться здесь, над Полярным морем; быть первым, кто прилетел сюда на воздушном шаре. Интересно, скоро ли у нас появятся последователи? Кем сочтут нас – безумцами или примером для подражания?

Тишину нарушал лишь шорох гайдропов, волокущихся по снегу, и хлопанье парусов, которые время от времени шевелил ветер. Андре писал дальше:

Я не могу отрицать, что мы трое преисполнены гордости. Сделав то, что мы сделали, мы готовы взглянуть смерти в лицо. Силен, вероятно, тот человек, который не может мириться с тем, чтобы жить и умереть, как простой обыватель, а затем исчезнуть из памяти будущих поколений. Может, это и есть амбиции?

В ночь с 12 на 13 июля «Орел» качался, вращался, поднимался и опускался, но все-таки ничуть не приблизился к амбициозной цели Андре – Северному полюсу. «Он хочет вырваться, но не может», – написал Андре, наблюдая, как «Орел» мечется, подобно попавшему в тиски зверю. Андре винил во всем скорость ветра, которая теперь не достигала и 8 км в час – он не знал, что шар оказался прикован ко льду. Когда он повернулся в южную сторону, веревка попала под глыбу льда[20]. Даже когда в 3:15 ветер усилился, «Орел» не сдвинулся с места.

«Всю ночь не было видно ни одного живого существа – ни птицы, ни тюленя, ни моржа, ни медведя», – отметил Андре в дневнике, коротая время до шести утра, когда проснулся Стриндберг. Ночью влажная сырость проникла в гондолу и пропитала все, включая одежду путешественников и постельное белье. Как и его спутники, Стриндберг был одет в легкую парадную одежду, на случай если на Северном полюсе они обнаружат сушу и встретят сановников неведомой страны. Но теперь он замерз и натянул поверх тонких шерстяных носков еще одни, толстые, из грубой шерсти. На них он надел сапоги на меху, которые в своем альманахе назвал «теплой и симпатичной обувью».

К тому моменту, когда Стриндберг вылез из гондолы и поднялся на наблюдательную платформу, туман немного рассеялся. Более трех часов Андре и Стриндберг дружески беседовали, проводя замеры температуры и скорости ветра, а затем решили, что Френкелю хватит спать, после чего Стриндберг спустился в гондолу, чтобы разбудить товарища. Около одиннадцати утра «Орел» каким-то образом освободился из ледового плена и сорвался с места, отчего Стриндберг и Френкель чуть не упали с наблюдательной платформы. Шар продолжил свой медленный стихийный полет.

– У нас одна надежда – сбросить все необходимое, чтобы подняться выше, – сказал Стриндберг Андре и Френкелю, но они отвергли его предложение, и потому «Орел» полетел дальше на небольшой высоте со скоростью около одиннадцати километров в час.

Френкель приготовил обед, причем ему пришлось повозиться, ведь у него не было пресной воды для мытья посуды и столовых приборов. Сборную солянку из супа и шатобриана разогрели на плитке Йёранссона под шаром. Получилось, очевидно, неплохо: в своем дневнике Стриндберг написал о «хорошем и сытном обеде», который путешественники запили особым королевским элем, вслед за чем последовал десерт из шоколадных бисквитов и бисквитов в малиновом сиропе. Пока воздухоплаватели во время плотного обеда разглядывали следы белых медведей, температура еще сильнее снизилась. На такелаже выросли сосульки, а веревки и парусина побелели от инея.

После обеда, в 13:08, путешественники выпустили еще четырех почтовых голубей, но проблемы возникли даже с этим. Птицы уселись на кольцо для крепления инструментов и гайд-ропы, не желая лететь в туман. В конце концов Андре и Френкель сумели их согнать, и голуби полетели к дому над бескрайней равниной гладкого льда, часто перемежающегося разводьями. Долгая вахта Андре завершилась в 14:00. Усталый и раздосадованный, он спустился в гондолу, чтобы поспать, но отдыхать ему пришлось недолго. Через несколько минут после того, как он лег, Андре проснулся от ударов шара о лед, самых сильных за все время. Он поднялся на наблюдательную платформу, где обнаружил Стриндберга, который устроился между опорным кольцом и оболочкой «Орла», чтобы написать письмо любимой Анне:

На опорном кольце ужасно хорошо. Здесь я чувствую себя в безопасности, прямо как дома. Здесь удары ощущаются слабее, и потому я могу спокойно сидеть и писать, ни за что не держась. На опорном кольце в некоторой степени ощущаются вибрации от гайдропов, которые не чувствуются в гондоле, но удары о землю меня почти не тревожат.

Все путешественники устали из-за холода и недосыпа. Вдобавок ко всему начался дождь, капли которого замерзали на такелаже. Андре смирился с провалом. Всего полчаса назад он оставил свой пост и намеревался хорошенько поспать. Теперь же стремительно тяжелеющий «Орел» больше тащился по льду, сталкиваясь с торосами, чем летел по воздуху. Не было никакой надежды положить конец этим столкновениям, но Стриндберг решил бороться хотя бы с холодом, обволакивающим шар. Поверх охотничьих рубашки, джемпера и брюк из толстой шерсти он надел синий армейский костюм и кожаный жилет с шерстяной подкладкой. Ансамбль дополняли шерстяная кепка на голове и шерстяные рукавицы.

Обледеневший «Орел» так сильно отяжелел, что более не мог подняться в воздух. Путешественники сбросили буй номер 9 и аптечку, но два часа спустя шар по-прежнему скакал по льду, испытывая нервы пилотов. Когда балласт летел за борт, «Орел» лишь начинал чуть выше подниматься между ударами о лед, которые в результате происходили немного реже, но зато становились такими сильными, что открывались контейнеры с керосином. Один раз даже возник пожар, но его быстро потушили.

«Орел» постепенно поворачивал на север, но двигался очень медленно. Он ударялся о лед до семи вечера, когда при особенно сильном столкновении Андре повредил голову, а Стриндберга стошнило.

– Я поднимусь на опорное кольцо, где столкновения кажутся не такими сильными, – сказал Стриндберг, но толку от этого было мало. Как только он устроился рядом с Френкелем, его стошнило снова.

Час спустя путешественники решили пойти ва-банк и сделать последнюю попытку поднять «Орел» над облаками, где солнечное тепло растопило бы лед на такелаже. Они надеялись, что на высоте у них появится больше шансов продолжить свой путь к полюсу или отправиться к суше. Они сбросили шесть малых буев, лебедку, 75 кг песка, универсальную бочку-табурет и часть провизии – в общей сложности более 200 кг. Шар поднялся, гайд-ропы заработали, паруса надулись, и «Орел» полетел вперед, поэтому воздухоплаватели сбросили еще 50 кг балласта.

«В целом все довольно чудесно!» – написал Андре, но в очередной раз за словами в его дневнике пряталось разочарование, которое он испытывал, понимая, что «Орел» вряд ли достигнет полюса. Кроме того, Андре был излишне оптимистичен – ведь шар столкнулся с новой проблемой. Если бы облака рассеялись или если бы «Орел» взлетел выше них, его оболочка и веревки просохли бы, а следовательно, потеряв более тонны влаги и весь балласт, шар поднялся бы еще на несколько сотен метров выше. Балласта для управляемого полета на контролируемой высоте у него уже не было.

Угрюмые Андре и Стриндберг стояли на наблюдательной платформе, понимая, что приятный полет, скорее всего, скоро закончится. Френкель оказался практичнее. Более не испытывая неудобств из-за постоянных столкновений со льдом, он воспользовался передышкой и лег спать в девять вечера. Андре хандрил, боясь, что неудача, вероятно, даст его соперникам, таким как Фритьоф Нансен, повод для смеха. Стриндберг забрался на опорное кольцо, где провел измерения и надел еще одни брюки из баллонной ткани и исландский свитер, чтобы не замерзнуть, читая последнее письмо, полученное от Анны. Затем он попытался заснуть, не спускаясь с кольца.

К половине одиннадцатого вечера они оказались в 50 км к северу и более чем в 100 км к востоку от острова Датский, который покинули почти 57 часов назад. Возможно, Андре выдавал желаемое за действительное, а возможно, ему мешал туман, но несколько раз он сообщал, что видит землю. На самом деле это было лишь отражение облаков во льдах, а порой и вовсе рефракция, арктический эквивалент миражей в пустыне. «Птиц не видно и не слышно, поэтому я полагаю, что суши рядом нет», – написал Андре. Но незадолго до того, как «Орел» влетел в густое облако и снова ударился о лед, он заметил большого белого медведя, плывущего примерно в 30 м под шаром.

«Орел» то ударялся о льдины, то попадал в полыньи, редко поднимаясь над поверхностью моря. В половине двенадцатого ночи порвался сделанный из балластных веревок гайдроп, а вместе с этим пропала и последняя надежда путешественников на управление шаром. К счастью, лед был ровным, но изрезанным многочисленными разводьями. В течение часа после полуночи 14 июля Андре внимательно изучал его поверхность, подыскивая подходящее место, чтобы закончить нелепый полет. После часа ночи вернулся один из почтовых голубей. Впрочем, это ничего не изменило: все путешественники понимали, что экспедиция обречена.

Последние часы своей жизни «Орел» двигался почти прямо на восток, пока Андре и Френкель боролись с парусами, пытаясь направить шар к удобному для приземления месту. Но пользы паруса не принесли, и наконец в 5:28, когда «Орел» стал подниматься выше, путешественники сдались и открыли оба клапана, чтобы выпустить газ. Через девять минут они оказались на льду, но сразу вылезти из корзины не рискнули: они сидели в ней еще полтора часа, пока из оболочки не вышло достаточно газа, чтобы шар не смог подняться снова, когда его покинут пилоты.

В 7:19, измученные холодом, постоянными ударами об лед и сильным ветром, путешественники выбрались из гондолы и обрадовались наконец опять ступить на что-то, что напоминало твердую землю. Мечта Андре долететь на воздушном шаре до Северного полюса оказалась разбита. Технология не одержала победу над природой. Арктика в очередной раз показала, каким грозным она бывает соперником, а Северный полюс остался непокоренным и не раскрыл своих тайн. После взлета с острова Датский путешественники пролетели – или проползли по льду – 480 км за 65 часов. Ближайшая земля находилась в 347 км к югу, и путь к ней лежал по воде и льду, расколотому на тысячи фрагментов океаническими течениями.

В глазах Андре неудача усугублялась тем, что у них не получилось оказаться севернее Нансена, который годом ранее пешком достиг отметки 86°14′ с. ш.

– Нам не удалось превзойти даже Альберта Маркема, который так смеялся надо мной, когда я сообщил о своих планах Международному географическому конгрессу, – печально сказал Андре Френкелю и Стриндбергу.

Рекорды Маркема, который в 1876 году добрался до отметки 83°20′ с. ш., и лейтенанта Джеймса Бута Локвуда, дошедшего до отметки 83°24′ с. ш. во время экспедиции генерала Грили в Первый международный полярный год в 1882 году, действительно остались не побитыми.

– И все же мы вошли в историю, – отметил Стриндберг. – Это самый долгий полет, совершенный человеком, и никто не забудет, что мы первыми попытались добраться до Северного полюса на воздушном шаре.

Тем не менее мечта Андре разбилась о лед. Как всегда, он почти не выказывал чувств, записывая свои мысли с объективной отстраненностью ученого:

Мы устали и проголодались, но нас ждут семь часов усердной работы, прежде чем мы сможем восстановить силы. Веревки трутся о полярный лед сильнее, чем показывали эксперименты.

Глава 9

Полет

Северный Ледовитый океан

29 мая 2000 года

На второй день полета «Британник Челленджера» я внезапно проснулся в восемь утра. Я проспал всего час, и этот отдых был очень нужен, но повторять опыт мне не хотелось. За короткое время, пока у меня были закрыты глаза, солнце нагрело газ в оболочке – мы называем это солнечным нагревом – и шар поднялся на высоту 2900 м. Было очень страшно. К счастью, я спал в кислородной маске. Если бы я не проснулся, шар бы и дальше набирал высоту, из-за чего я мог попасть в другой ветровой поток, который унес бы меня прочь от севера. Мой курс с учетом погодных условий был просчитан так тщательно, что любое отклонение от инструкций Люка Трюллеманса могло поставить крест на миссии.

Я сразу выпустил большое количество гелия, чтобы снизиться. Сначала я боялся потянуть не за ту веревку и не знал, какого именно эффекта ожидать. Я на секунду натянул веревку с белыми пятнышками, чтобы посмотреть, что случится. Затем я натянул ее сразу на две секунды. Каждый раз я чувствовал, как гелий улетучивается через клапан в верхней части оболочки и корзина падает. Если сумасшедший полет Андре, в котором шар то ударялся о лед, то парил над облаками, никак не контролировался, то я вполне мог выпускать гелий, пока имел достаточный запас балласта. Он позволял компенсировать потерю газа в ситуации, когда понадобится подняться выше.

Случайно оказавшись на высоте 2900 м, я решил, что больше не позволю ни единого незапланированного изменения высоты. Я вытащил второй будильник и примотал к уху, под балаклавой и капюшоном. Первый будильник стоял рядом со мной в корзине. С примотанным к уху будильником было неудобно, но если я хотел просыпаться каждый час и проверять направление, высоту и скорость полета, выбирать не приходилось.

Как и любой сознательный рабочий, я предпочитаю не списывать вину на инструменты, но в этом случае меня действительно подвел автопилот. Он хорошо справлялся с главной задачей – не дать шару столкнуться с землей. Однако он был сконструирован для использования пилотами, пребывающими в сознании, а потому не реагировал, когда шар поднимался слишком высоко, и вступал в дело, только когда он оказывался слишком низко. Если шар спускался ниже заданной высоты, автопилот включал горелки и давал сигнал тревоги. Незатейливо, но эффективно: шар поднимался, а пилот понимал, что происходит. Но автопилот был совершенно бесполезен, когда шар поднимался выше, чем должен был лететь. Единственным способом снизиться было выпустить горячий воздух или гелий, потянув за одну из веревок «Британник Челленджера», а этого автопилот не умел.

Не менее тревожным было и то, что подъем действительно направил шар на неверный путь. Мой курс на 9 градусов отклонился к востоку от северного направления. Я позвонил в штаб экспедиции по спутниковому телефону «Иридиум», и Клайв Бейли однозначно сказал, что мне срочно нужно снизиться и найти путь, ведущий к северу. Пока «Британник Челленджер» терял высоту, я каждые несколько десятков метров оценивал направление полета. Затем я передал в штаб свои замеры. К этому времени Брайан Смит сменил уставшего после ночного дежурства Клайва Бейли. Брайан Джонс через несколько часов после начала миссии отправился на более важное мероприятие в Америке, и Клайв Бейли взял на себя обязанности руководителя полета.

– У меня получилось три-пять-семь градусов на тысяче шестистах метрах. Затем три-пять-ноль градусов на тысяче пятистах пятидесяти метрах и три-четыре-ноль градусов на тысяче четырехстах шестидесяти метрах, – сказал я.

Может показаться, что разница в путях была не слишком многообещающей. И все же это разница в 17 градусов на 120 м высоты. Такая разница в направлении в той точке – в 600 морских милях от Северного полюса – увела бы меня более чем на 55 км в неверном направлении, поэтому мне обязательно нужно было выбрать правильный курс и придерживаться его.

– Предлагаю тебе следовать курсом три-пять-ноль градусов, пока не придет следующая метеорологическая сводка от Люка, – сказал Брайан.

Я быстро понял, что если не полностью, то в значительной степени завишу от Люка Трюллеманса и его штаба. Они анализировали мое местоположение и имели полный доступ к метеорологическим сводкам. Они советовали мне, какой курс выбрать. Решения принимал я, но при этом нисколько не сомневался, что впоследствии, когда навалится усталость, в дело вступит штаб экспедиции.

Рано утром я пролетел над северной оконечностью Шпицбергена, примерно в 80 км восточнее стартовой площадки Андре на острове Датский. Я обрадовался, что миновал место начала его экспедиции. Теперь мне предстояло пересечь полосу воды подо мной. Я видел ее лишь сквозь случайные просветы в облаках, но сильнее всего боялся, что в конце концов придется вместе с шаром садиться в море.

Вода внизу казалась черной и смертоносной. Я слышал завывания ветра, который сдувал пену с волн ледяного моря в полутора тысячах метров подо мной. Плавание никогда не было моей сильной стороной, а одна мысль о попытке выжить в ледяной воде среди айсбергов вселяла в меня настоящий ужас. Производители гидрокостюма утверждали, что он будет три часа защищать меня от холода, но я не был уверен, что он справится с задачей в таких суровых условиях. Шок от посадки в ледяную воду мог оказаться слишком силен. А если бы я все же выжил при посадке, уже через несколько секунд я лишился бы чувствительности в руках и потому не смог бы надуть спасательный плот. В лучшем случае я продержался бы в воде не больше часа, а скорее и меньше, и за это время вертолет не успел бы прилететь из Лонгйира мне на помощь.

В два часа дня Брайан позвонил мне по спутниковому телефону.

– Дэвид, ты достаточно ешь и пьешь? – спросил он.

– На сублимированные продукты меня пока не тянет. Перебиваюсь закусками – сэндвичами и супом. И пью много воды.

– Что с автопилотом? На него можно положиться?

– Он похож на женщину, Брайан. Темпераментный, стоит немалых денег и никогда не делает того, что от него просят.

Брайан рассмеялся. Я понимал, что в моих словах сквозит сексизм, но для политкорректности было не время. Я всегда считал, что в тяжелую минуту хорошая шутка настраивает на нужный лад лучше всяких воинственных речей. Брайан тотчас понял, что я имею в виду, и отметил, что я пребываю в прекрасном настроении. В моменты, когда возникает неизбежный кризис, юмор поднимает дух лучше неискренней бравады.

– Есть другие новости? – спросил Брайан.

– Да.

– Какие?

– Говорить обязательно?

– Мне лучше быть в курсе всего, Дэвид.

– Совсем всего?

Невзирая на помехи, я услышал раздраженный вздох Брайана.

– Да. Совсем всего.

– Я написал себе на ногу.

– Что? Можешь повторить?

– Лучше не буду.

– Ты написал себе на ногу, верно?

– Да.

Брайан снова рассмеялся, и затем крикнул другим людям в командном пункте:

– Он написал себе на ногу. Да, Дэвид. Он описался. – Далее он вернулся к телефону. – Но почему, Дэвид?

– А что прикажешь делать в гидрокостюме? Когда нужда зовет, у меня не остается времени его снимать.

Надо мной снова посмеялись, но в командном пункте не знали и половины моих злоключений. В резиновом гидрокостюме мое вспотевшее тело раздулось, как сарделька. Я так промок от пота, что едва заметил, когда помочился на ногу.

Брайан снова взял трубку.

– Думаю, ты будешь рад услышать, что, судя по термограммам, ты сейчас летишь над ледяной шапкой. Можешь снять гидрокостюм.

Я даже вскрикнул от радости.

Лететь на «Британник Челленджере» оказалось проще, чем я ожидал, даже несмотря на строптивый автопилот. Сложнее всего мне было осознать, что розьер обладает гораздо меньшей маневренностью и требует меньше внимания, чем монгольфьер, наполняемый горячим воздухом. За подъемную силу в основном отвечает камера с гелием, находящаяся в центре оболочки, а горячий воздух, который ее нагревает, нужен главным образом для проведения тонкой настройки. Поскольку я летел под постоянным солнечным светом в условиях полярного лета, мне приходилось лишь время от времени зажигать горелки, чтобы компенсировать ночное охлаждение воздуха.

У меня была одна задача – держать курс. И все же порой приходилось немало маневрировать, чтобы находить высоту, на которой ветровой поток был направлен в нужную мне сторону. В отсутствие механизма регулирования высоты мне приходилось нелегко. Чтобы спуститься, я выпускал горячий воздух или гелий. Чтобы подняться – сбрасывал балласт или разжигал горелки. Кажется, все просто, но мастерство здесь в том, чтобы понимать, когда какой метод выбрать. Гелий выходил из клапана в верхней части шара, когда я тянул за белую пятнистую веревку. Стоило мне потянуть за черную веревку, как клапан закрывался. Клапан состоял из двух стальных пластинок и пружины, и мне было сложно понять, как столь маленькая штучка может стоить десять тысяч фунтов. Кроме того, была еще и гелиевая труба, по которой, потянув за красную веревку, я мог выпустить весь гелий из внутренней камеры розьера. В верхней части оболочки находилось окно для горячего воздуха, которое открывалось, когда я тянул за красно-белую веревку с идущими по спирали полосками. Чтобы закрыть окно, мне нужно было потянуть за вторую черную веревку. Были и две других веревки, которые использовались лишь при посадке.

В разгар дня тепла от солнца и горелки, работающей на минимальной мощности, хватало, чтобы увеличивать объем гелия и медленно поднимать «Британник Челленджер» до нужной высоты. Вместо того чтобы выключать горелки, как делают некоторые, я выпускал немного гелия или горячего воздуха. Выключать горелки в этой среде было слишком рискованно. Чтобы подняться выше в самое холодное время суток, я закрывал все клапаны и разжигал горелки вместо того, чтобы сбрасывать балласт. Именно в такие моменты лучше всего работал автопилот.

Если бы я летел по тому же маршруту на шаре, наполненном горячим воздухом, мне приходилось бы постоянно им управлять, но в ходе этой экспедиции я часто сидел на переносном холодильнике, покрытом пенопластом, чтобы у меня не мерзла попа, пил суп и смотрел по сторонам. Вид с «Британник Челленджера» открывался восхитительный, и поскольку было гораздо теплее, чем я ожидал, я немало времени просто глазел на красоты. Если я не поднимался выше 1500 м, то под тентом, который я поставил, как палатку, над корзиной, было около –10 °C. Снаружи было около –15 °C – холодно, но терпимо. Я боялся, что будет гораздо морознее.

Люк посоветовал мне подняться на 2100 м, чтобы найти путь на 350°, но я не внял его рекомендации. Я держал курс на 355° и был весьма доволен, ведь он позволял мне лететь на высоте 1650 м, где воздух был значительно теплее. К счастью, я знал, что Брайан не возражает.

– Раз автопилот кое-как работает, может, выставишь курс на три-пять-пять и еще часок поспишь? – предложил он в ходе прошлого ежечасного созвона.

Заснуть оказалось непросто. На земле я несколько недель прекрасно спал в корзине, но в воздухе появились неудобства. В корзине было тесно, я не доверял автопилоту и потому не мог расслабиться, а периодический рев горелок не давал мне заснуть. С момента взлета прошли почти сутки, но я с тех пор проспал не больше часа. Пока я держался, черпая силы в нервном возбуждении, но не знал, сколько еще протяну без нормального отдыха. Мне не хотелось клевать носом, когда я доберусь до полюса.

Несмотря на недостаток сна, холод и неудобство, я считал себя настоящим счастливчиком – ведь мне выпал шанс прилететь на Северный полюс на воздушном шаре. Немногим удается исполнить свою мечту, но я вошел в их число.

Вид был поистине великолепным. Бо́льшую часть времени я летел высоко над облаками, но иногда спускался достаточно низко, чтобы коснуться их верхушек, и испытывал при этом пьянящее чувство, с которым Нильс Стриндберг познакомился, когда злополучный «Орел» медленно снижался ко льдам. Внизу все было белым, вверху синело небо, расчерченное легкими полосками высоких перистых облаков. Красота ослепляла, но лучший вид открывался, когда облака на время рассеивались и внизу показывался лед, отчего я вспоминал о трех своих попытках добраться до Северного полюса пешком.

Впервые я отправился туда в 1983 году. Мне было 26 лет, я жаждал приключений, но опыта у меня не было, и тогда я усвоил самый суровый урок в своей карьере путешественника. Чувствуя себя ужасно одиноким – в тот год я один отправился покорять Северный полюс, – я на прощание махнул рукой самолету «Твин Оттер», который доставил меня на мыс Колумбия на острове Элсмир в Канадской высокоширотной Арктике, и устроился на первую ночевку на льду, решительно настроенный пройти 413 морских миль всего за 40 дней. Мне нужно было в среднем преодолевать по 11 миль в день. Вскоре я понял, какой глупой была эта цель, – за первый день мне удалось пройти всего одну милю. Продвинуться на 10 м было уже большим достижением. Мне приходилось тащить сани по ледяным глыбам и торосам, которые вгрызались друг в друга и расчерчивали лед всюду, насколько хватало глаза. Это было все равно что тащить несколько десятков килограммов по движущейся полосе препятствий с рассыпающимися баррикадами, которые переворачивались при первой же попытке перебраться через них. За три дня я прошел всего пять миль. Шесть недель спустя, когда я упал с 5-метрового тороса и сломал два ребра, моей миссии пришел конец.

Я не отваживался вернуться на Северный полюс еще 14 лет. За это время я пешком покорил Южный полюс и Северный магнитный полюс, дошел под парусом до Южного магнитного полюса и взобрался на самую высокую гору каждого континента, включая Эверест. Лишь после этого я решился на самое сложное для себя испытание. И снова Арктика не покорилась нам с Руне Гьелднесом, с которым я пытался совершить путешествие без поддержки.

На следующий год, 28 апреля 1998 года, мы с Руне наконец добрались до вершины мира. Мы провели на льду 55 дней, и Руне стал мне братом. Он спасал меня, когда я проваливался под лед, лечил мои обморожения и каждый вечер готовил нам еду. Когда он хандрил и терял запал, я его подбадривал. Вместе мы были великолепной командой.

В полете мне хотелось бы, чтобы со мной был кто-то вроде Руне. Человек, с которым можно поговорить и разделить управление шаром, чтобы спать по очереди. Но в тот момент Руне был далеко внизу и без поддержки пересекал Арктику, идя из Сибири к полюсу, а затем в Канаду. Это было грандиозное путешествие, в которое Руне отправился со своим другом Туре Ларсеном. Представляя, как они тащат сани по льду, я жалел, что не взял с собой Клайва Бейли или Гэвина Хейлса. Они оба просились в полет, но я ответил отказом, поскольку двое пилотов не поместились бы в корзине. Теперь мне казалось, что я поступил эгоистично, отправившись к полюсу один, ведь они потратили столько времени и сил на подготовку к полету. Я успокаивал себя лишь тем, что Клайв и Гэвин не имели опыта выживания при низких температурах. Хотя я был новичком в воздухоплавании, а они пилотировали шар гораздо лучше меня, я ожидал, что проблемы будут связаны с холодом, а не с управлением полетом.

Я принял окончательное решение, когда незадолго до моего отъезда на Шпицберген с Северного полюса вернулся Ранульф Файнс, сильно обморозивший несколько пальцев. Это произошло при гораздо более умеренной температуре, чем та, которая, возможно, ожидала меня в полете, но в палатке современного полярного исследователя есть хотя бы обогреватель, рядом с которым можно пересидеть мороз. А еще можно вернуться к хижинам на аэродроме на острове Уорд-Хант, как и сделал Файнс. На шаре пути назад нет. Ты отдан на милость ветров. Ты должен выдерживать мороз и знать, как не получить обморожение. Именно холод ослабил Андре, Стриндберга и Френкеля. Несмотря на весь свой опыт воздухоплавания, они не выдержали испытания суровым климатом Арктики. И Нансен, и Йохансен смогли бы пешком пройти то расстояние, которое отделяло Андре от суши, когда он бросил «Орла», но Андре с ним не справился, потому что не был ни физически, ни психологически готов к тяготам пешего перехода по льду.

Мои раздумья прервал звонок из штаба экспедиции. Я прихватил с собой несколько книг, чтобы коротать время, но пока не успел заскучать. Клайв и Брайан звонили мне каждый час, чтобы дать новые инструкции, и обычно напоминали мне потреб-лять достаточное количество калорий.

– Чем ты питаешься? – раздался спокойный и сдержанный голос Брайана Смита, бывшего пилота «Бритиш Эйрвейз»; голос, преисполненный авторитета.

– Господи! Бога ради, Брайан, оставь меня в покое!

– Нет. Дэвид, мне нужно знать, чем ты питаешься.

– Ничем. Кусок в горло не лезет.

– Как это – ничем? Тебе нужны калории и вода. На высоте обезвоживание наступает быстрее, чем на земле.

– У меня кружится голова, и на сублимированную пищу мне и смотреть не хочется. Может, дело в высоте. Я ем имбирное печенье, шоколад, карамель и много свиных шкварок. Я просто не чувствую голода и не могу заставить себя приготовить арктическое варево, не говоря уже о том, чтобы съесть его.

Я ощущал небольшую слабость, но двигался мало, а потому не нуждался в большом притоке калорий. Меня больше всего заботил самолет, который должен был сопровождать меня, чтобы снять кадры для телевизионного документального фильма.

– Что там с самолетом сопровождения, Брайан?

– Слишком поздно. До тебя не добраться ни самолету, ни вертолету.

Эта новость меня очень расстроила, причем огорчился я не столько за себя, сколько за Патрика О’Хагана, репортера с канала HTV, который несколько лет ждал моего полета на Шпицбергене. Теперь у него не было возможности снять нужный ему материал.

– Дэвид, назови свои координаты, курс, высоту и скорость.

– Погоди… Ты так часто мне звонишь, что у меня не было возможности их определить. Может, отстанешь от меня?

– Мы просто делаем свою работу, Дэвид. Я проверяю, все ли в порядке, – ответил Брайан.

Но мне надоели эти проверки. Я понимал, что созвоны необходимы, но они начали меня раздражать. Я решил, что пора нанести ответный удар. Завершив разговор, я изменил код на «Аргосе», электронном маячке, передававшем сигнал, на основании которого спутниковая сеть определяла мое местоположение с точностью примерно до 300 м. На устройстве также была цифровая клавиатура, чтобы я мог отправлять в штаб сообщения, выбирая один из двенадцати заранее заданных кодов, если остальные средства связи перестанут работать. Так, код 5 означал «травмирован, но могу лететь дальше», а код 4 – «технические проблемы, нужно приземляться». Когда полет шел по плану, я отправлял код 11 по нечетным часам и код 12 – по четным. Теперь я отправил код 0 – «проблемы из-за холода».

– Что случилось, Дэвид? Ты изменил код на «Аргосе», – сказал Брайан, снова позвонив мне через час.

– Я просто делаю свою работу, Брайан. Я проверяю, все ли в порядке, – ответил я.

К концу дня автопилот стал работать лучше. Я почти израсходовал один баллон пропана, у одного из спутниковых телефонов «Иридиум» села батарейка. Вечером я проверил все трубки, чтобы не допустить перекручивания, и обработал трубки и горелки химическим составом, препятствующим обледенению.

Клайв велел мне снова поспать, но у меня ничего не вышло. Рев горелок и движение корзины не позволяли мне заснуть, но хуже всего была теснота. Я попытался передвинуть балласт и снаряжение, чтобы стало немного просторнее, но места в корзине все равно было слишком мало, а после перестановок она накренилась. Как бы я ни перекладывал свой скарб, корзина не выравнивалась, отчего мне было не по себе, хотя борта и доходили мне до пояса. Теперь я понял, что купил слишком маленькую и хлипкую корзину для такого полета, но другой подержанной корзины на рынке не нашлось, а смысла тратить пятнадцать тысяч фунтов на новую я не видел, ведь старая стоила всего тысячу.

Чтобы сэкономить заряд спутникового телефона, я включил радио и через радиостанции «Исландия» и «Стокгольм» связался с командным пунктом.

– Поздравляю, Дэвид, – сказал Брайан. – Ты миновал отметку восемьдесят два градуса и пятьдесят пять минут северной широты.

Мы оба осознавали значимость момента – это была самая северная точка, до которой добрался Андре. К счастью, я летел на высоте 1500 м между плотным одеялом из кучевых облаков внизу и легкими перистыми облаками вверху. Андре на этой широте двигался существенно ниже облаков, непрестанно ударялся о лед и, вероятно, уже понимал, что вскоре его мечта окажется разбитой.

Отметка 82°55′ с. ш. стала для меня важной вехой. Хотя впереди меня ждали еще 425 морских миль, впервые я почувствовал, что эта безумная затея обернется успехом.

– У меня хорошее предчувствие, Брайан. Поверить не могу, что полет идет так хорошо, – сказал я. – Не хочу забегать вперед, но, может, начнешь изучать варианты обратной дороги?

Я попросил Брайана позвонить Дэйву Малоуни из Института исследований полярного шельфа, на случай если нам понадобится вертолет с внешней подвеской, который сможет подобрать меня в Канаде. Если бы судьба забросила меня в Сибирь, логистикой должны были заняться Геннадий Опарин, который бегло говорил по-английски, и Алексей Турчин. Тут, словно чтобы наказать меня за самонадеянность, из одного из навигационных приборов повалил черный дым.

– Черт, Брайан… От литиевой батареи автоматической системы позиционирования идет белый дым. – Я взял прибор, снял крышку и вынул батарею. Она по-прежнему дымила, чувствовался противный запах горелой пластмассы. – Теперь порядок, Брайан. Как думаешь, в чем причина?

Брайан сказал, что не знает, но изучит вопрос. Пока мне следовало ориентироваться на GPS.

Следующее важное событие произошло, когда я впервые сумел по-нормальному сходить в туалет в воздухе. Я боялся этого момента и решился впервые испражниться лишь после более чем 36 часов полета. Может показаться, что в этом нет ничего сложного, но сходить по-большому в тесной открытой корзине на высоте 1500 м над землей при температуре –10 °C все же не шутка. Как ни странно, туалетная тема больше всего интересовала множество теле- и радиожурналистов и представителей печатной прессы, с которыми я связывался с шара. Никаких загадок в этом нет. Я просто натянул целлофановый пакет на ведро и приладил к нему специально изготовленный стульчак. Этот стульчак был покрыт мехом – не ради комфорта и не в качестве изощренного фетиша, а исключительно ради того, чтобы моя попа не прилипла к пластмассе на морозе. Закончив, я сбросил пакет за борт, надеясь, что внизу не окажется белых медведей. Не считая песка из балластных мешков, это единственная вещь, от которой я планировал избавиться в ходе путешествия. Я считаю, что Арктика должна оставаться такой, какая есть, и потому намеревался забрать все остальное домой.

Я проснулся после полутора часов неглубокого сна, совершенно сбитый с толку. Солнце светило круглые сутки, и потому я потерял счет времени. Мне пришлось заглянуть в бортовой журнал, чтобы определить, что идет третий день полета, вторник, 30 мая. И все же я не мог понять, утром я проснулся или днем.

Предположив, что время утреннее, я позавтракал апельсинами, которые купил в Лонгйире незадолго до взлета. Вкупе с имбирным печеньем они составили мой основной рацион. Я хранил их, свесив за борт корзины, отчего они были полузамерзшими и особенно освежающими.

После завтрака я заменил баллоны с пропаном. Два из них почти опустели. Я боялся, что не услежу за расходом топлива и питающий горелки баллон исчерпается, а это лишит меня возможности снова разжечь пламя. Чтобы не допустить этого, я менял баллоны, пока в них оставалось около десяти процентов топлива.

Я спал в кислородной маске. После незапланированного подъема на 2900 м я не мог рисковать. Я надевал ее перед сном, но только теперь понял, что кислород в нее не поступал: расходомер показывал нулевые значения. К счастью, у меня было несколько бутылей со сжатым кислородом, с помощью которых я мог выиграть время в экстренной ситуации, но очень плохо, что жидкий кислород не работал. Мы отдали целое состояние, чтобы доставить его в большом сосуде Дьюара в Лонгйир, и его должно было хватить на 10–14 дней. Без него длительность моего возможного полета на большой высоте сильно ограничивалась. Я молился, чтобы погода не изменилась и мне выпал бы шанс долететь на небольшой высоте до самого полюса, ведь иначе моей миссии пришел бы конец.

Хуже того: автопилот по-прежнему не работал как следует. Я сказал об этом Клайву во время следующего ежечасного сеанса связи.

– Кажется, мы поняли, в чем дело, старик, – ответил он.

– Правда, юноша? И каков вердикт?

– Если вспомнить последние пару дней, он нормально работал ночью, при меньшем солнечном нагреве. Он плохо справляется с задачей днем, поэтому использовать его следует только по ночам. Днем будешь управлять шаром вручную, а ночью – спать.

Я не слишком обрадовался таким новостям. Я был измотан. С момента взлета из Лонгйира прошло более сорока часов, а проспать мне удалось меньше трех. Мне казалось, что у меня не получится весь день управлять полетом вручную. Раздосадованный, я высказал свое недовольство Клайву.

– Смотри сам, старик… Это ведь тебе лететь на этом шаре. Чего ты хочешь? Вернуться? – ответил он.

Он был прав. У меня не оставалось выбора, кроме как лететь дальше. Я решил запустить автопилот, надеясь, что в какой-то момент он зафиксируется на заданной высоте. Я проверил курс и скорость, пока «Британник Челленджер» поднимался на 3000 м, отмечая направления движения шара при наборе каждых 30 м высоты. Затем я вернулся на 1200 м, слушая переговоры пилотов на высокочастотном радио, и стал ждать своей очереди выйти на связь с радио «Исландия».

– Здравствуйте, это «Спидберд» ноль-пять-четыре.

Позывной рейса «Бритиш Эйрвейз». Я прослушал переговоры пилота с исландским диспетчером и при первой возможности подал голос.

– Это гольф-браво-янки-зулу-икс-рей.

Пилот, должно быть, решил, что я лечу на реактивном самолете, пересекающем Северную Атлантику. Я попросил его передать мои координаты исландскому диспетчеру.

– Говори, старик, – кратко ответил он.

– Высота: тысяча двести метров. Скорость: шесть узлов. Прием.

– Можешь повторить?

– Высота: тысяча двести метров. Прием.

– Повтори, пожалуйста, еще раз? Может, двенадцать тысяч метров?

– Нет, тысяча двести метров.

– А скорость?

– Шесть узлов.

– Можешь повторить? Шестьсот узлов?

– Нет, шесть узлов.

Пилот «Бритиш Эйрвейз» не сразу понял, кто я такой, но затем догадался, что говорит с воздухоплавателем, о котором предупреждали в извещении NОТАМ[21]. Теперь ему не хотелось прерывать сеанс связи.

– Как дела, «Британник Челленджер»?

– Очень хорошо. Но болтать не могу. Садится батарея.

Пилот немного подбодрил меня, передал мне последнюю метеосводку и пожелал удачи. Затем снова воцарилась тишина.

Около 17:30 система GPS сообщила, что я прошел важную веху – оказался к северу от 85-й параллели. Это была точка невозврата, отмеченная красным на карте. Теперь, совершив посадку, я оказался бы вне досягаемости спасательного самолета. Мне пришлось бы, как и Андре, тащить сани по льду, чтобы добраться до места, откуда меня смогут забрать на самолете или вертолете. Даже в этом случае спасательная операция могла закончиться неудачей, поскольку подтаявший лед вполне мог не выдержать веса самолета. Тогда мне пришлось бы разбить на льду лагерь и ждать, когда мимо пройдет один из летних ледоколов, держащих курс на Северный полюс.

Клайв позвонил и велел выбросить дымящуюся литиевую батарею. Он объяснил, как через автомобильный прикуриватель подключить автоматическую систему позиционирования и спутниковый телефон к свинцово-кислотному аккумулятору. Я приладил детали друг к другу и сам удивился, когда устройства заработали. Затем я провалился в полусон.

– Гольф-браво-янки-зулу-икс-рей, прием! Говорит Исландия.

Я услышал позывной, но решил, что он мне приснился.

– Гольф-браво-янки-зулу-икс-рей, прием! Говорит Исландия.

И снова я не ответил. Мне хотелось, чтобы радио замолчало. Затем я вдруг понял: вызывают меня. Я схватил высокочастотное радио и ответил исландскому диспетчеру.

– Срочно. Инструкция немедленно сменить курс на ноль-один-ноль, – сказал он, а затем подключил меня к контакт-центру.

Раздался голос Клайва. Звучал он напряженно.

– Старик, я прочитаю тебе письмо Люка, – начал он. – AVN12Z показывает сильные изменения обстановки. Передайте Дэвиду, чтобы он поднялся и обязательно взял курс ноль-один-ноль. Это очень срочно. Люк.

Я врубил горелки на полную мощность, выбросил дымящуюся батарею и опустошил три 10-килограммовых мешка с песком. «Британник Челленджер» взмыл в небо с такой силой, что у меня подогнулись колени.

Клайв по-прежнему был на связи.

– У тебя полчаса, чтобы найти путь, иначе тебя развернет. Идет новый погодный фронт, и он отнесет тебя обратно на Шпицберген, если тебе не удастся взять курс ноль-один-ноль, чтобы уклониться от него.

Пока шар поднимался, я оценивал направление вет-ра на каждой высотной отметке. За 270 м оно сменилось на 8 градусов, но этого было недостаточно. Сначала я держал курс на 350 градусов, поэтому мне нужно было сменить путь и идти на 20 градусов восточнее.

«Британник Челленджер» продолжал набирать высоту. На отметке 1510 м я нашел путь на 008 градусов. Этого тоже было мало. На высоте 1580 м ветер снова сменился на западный. Он дул по курсу 004 градуса, поэтому я снова разжег горелки. На отметке 1670 м обнаружился путь на 015 градусов.

– Здесь полный сумбур, Клайв, – передал я в штаб экспедиции по исландскому каналу.

Небо напоминало сложнейшую транспортную развязку, где ветровые потоки на разной высоте следовали в разных направлениях, подобно множеству эстакад над трассой. Мне нужно было найти поток, направленный на 10 градусов к востоку от направления на север, то есть взять курс 010, и это было все равно что попробовать запрыгнуть на эстакаду, ведущую в нужном направлении и находящуюся прямо над головой.

– Я спущусь обратно на тысячу шестьсот пятнадцать метров. Может, там найдется путь ноль-один-ноль. Позвоню через полчаса, когда ситуация стабилизируется.

Через 45 минут я взял курс 010 и полетел со скоростью 7,4 узла на высоте 1540 м. Я был спасен и надеялся, что у меня появится возможность еще немного поспать. Но стоило мне задремать полчаса спустя, как Клайв снова вызвал меня по радио.

– Пришло новое сообщение от Люка. Еще более срочное, чем прошлое. Он говорит, что к западу от шара ветра резко изменили направление. Письмо слишком длинное, я не буду вдаваться в детали. Он говорит, что в следующие десять часов тебе нужно лететь со скоростью не менее восьми узлов, а лучше – десять. Если ты окажешься западнее двенадцати градусов восточной долготы, то поток понесет тебя обратно на Шпицберген. Люк советует тебе подняться на три тысячи метров.

Я сверился с GPS: 85°48′ с. ш., 12°20′ в. д. Я был на границе – всего треть градуса отделяла успех от провала. Мне не хотелось подниматься на 3000 м, ведь там я не мог обходиться без кислорода, который у меня был в дефиците. Я снова начал тщательно записывать курс и скорость полета «Британник Челленджера» при изменении высоты на каждые 15 м.

Час спустя, в 23:00, я по радио связался с командным пунктом.

– Я держу курс ноль-два-ноль и иду на скорости восемь узлов. Я могу развить девять узлов, если поднимусь немного выше, но там курс будет ноль-три-ноль.

– Ноль-два-ноль лучше, – ответил Клайв. – Надеюсь, я не ошибаюсь. В письме Люка говорится, что надо до полуночи держать курс в диапазоне от ноль-один-ноль до ноль-один-пять. Далее с полуночи до шести утра по Гринвичу следует держать курс в диапазоне от ноль-один-пять до ноль-два-пять. С шести утра до полудня подойдет курс в диапазоне от ноль-два-пять до ноль-три-пять, но эту инструкцию он уточнит завтра утром.

– Похоже, спокойной ночи не предвидится, – сказал я.

– Боюсь, что так, старик, – ответил Клайв. – Как ты себя чувствуешь?

– Я устал и весь пропитался ветром.

– Тогда высунь задницу из корзины и пусти ветерок. Может, так и девять узлов удастся выжать?

От изнеможения я не мог даже смеяться. Чем дольше шел этот полет, тем меньше мне удавалось поспать. Я находился в воздухе 54 часа, но подремал из них от силы четыре.

– У тебя есть еще какие-либо пожелания? – спросил Клайв.

– Да. Мне, пожалуйста, мягкую постель и пиццу с анчоусами. Не пожалейте сыра и заверните все с собой.

Глава 10

Поход

Северный Ледовитый океан

14 июля 1897 года

Андре, Френкель и Стриндберг стояли на арктическом льду и смотрели на «Орла», который лежал, как выброшенный на берег кит, поверженный и потерявший упругость. Во все стороны простирались суровые и бесконечные просторы снега, льда и воды. Кое-где теплое летнее солнце растопило участки льдин, оставив на пути полынью. В других местах льдины разошлись и образовались рассекающие снежный ландшафт разводья шириной от метра до полутора километров. Путешественники понимали, что им предстоит найти путь к цивилизации – или к погибели – в этом лабиринте из ледяных глыб, торосов и водных преград.

Они проголодались, устали и упали духом, но у них было много работы. Прежде чем отдохнуть, они должны были обезопасить шар, а затем подготовить свой первый лагерь. Андре тотчас принялся отдавать приказы. Френкелю он вверил ведение метеорологического журнала, установку палатки и организацию жизни лагеря. Стриндберга назначил ответственным за приготовление пищи, учет провизии и заполнение журнала астрономический наблюдений. Сам он взял на себя навигацию и разведку, охоту – он застрелил первого белого медведя через пять дней после посадки «Орла» – и описание их злоключений в дневнике. «Каждый день мы первым делом смазываем жиром сапоги, – написал он позже. – Когда палатка прибрана и стол установлен, я провожу рекогносцировку, а Френкель делает метеорологические наблюдения, чистит оружие, разрезает сэндвичи и накрывает на стол. Нильс варит и жарит пищу – мы дважды в день едим медвежье мясо. Френкель у нас эконом, Нильс – повар».

У них ушла неделя, чтобы снять провизию с «Орла», собрать лодку и сани, погрузить на них снаряжение и взвесить все свои немногочисленные варианты. Мороз, однако, стал неожиданностью, к которой они оказались совершенно не готовы. У них было мало теплой одежды – лишь толстые свитеры да крепкие сапоги, – и ничто не спасало путешественников от ледяного ветра, который пронизывал их до костей. Из-за снега и льда погрузка лодки и снаряжения на сани шла тяжело и медленно. Чтобы избежать обморожения, они каждые полчаса делали паузу и грели руки, прячась в брезентовой палатке или за лодкой, которую поставили на бок, соорудив тем самым заслон от ветра.

Всем троим было сложно смириться с ситуацией, но Стриндберг испытал облегчение, когда опасный полет на «Орле» подошел к концу.

– Если бы при одном из столкновений вылетела хоть единая искра, нас бы сразу объяло пламя, – однажды вечером сказал он спутникам, когда они ужинали в палатке. – Нам повезло, что небольшой пожар в конце полета не привел к катастрофе.

Но его радость от безопасного приземления омрачалась опасениями, что на сушу они больше не вернутся. «Может, нам стоило постараться поднять “Орла” над облаками, – думал он. – Тогда, возможно, мы добрались бы до суши всего за несколько дней, но пешком у нас уйдут на это целые недели, а то и месяцы».

Вскоре под полуночным солнцем путешественники потеряли счет времени. В течение суток температура почти не менялась и небо оставалось одинаково светлым, поэтому в первую неделю они обычно спали ранним утром, а работали днем и ночью. За ужином, который был главным приемом пищи и приходился на время завтрака, они часами спорили о том, как двигаться дальше. Каждый день Андре немало времени проводил на плетеной гондоле «Орла», отчаянно, но тщетно вглядываясь в горизонт в поисках земли. Он видел лишь нагромождение торосов, которые возникали, когда льдины наезжали друг на друга и более мягкий лед раскалывался на огромные глыбы, встававшие вертикально и формировавшие ледяные барьеры наподобие гигантских живых изгородей.

21 июля Андре принял решение.

– Лучше всего нам направиться на юго-восток, к мысу Флора, – сказал он Стриндбергу и Френкелю. На мысе Флора, находившемся на одном из островов в архипелаге Земля Франца-Иосифа, располагался склад провизии для экспедиции. – От Нансена я знаю, что на островах можно выжить зимой, – добавил он, пока они сытно ужинали мясом белого медведя, которого Андре застрелил двумя днями ранее.

Взглянув на руку Стриндберга, державшего сковородку, на которой на примусе жарилась дополнительная порция мяса, Андре поразился, насколько она грязна.

– Надеюсь, вы помылись, прежде чем готовить ужин? – спросил он.

– Помылся? – переспросил Стриндберг. – Я мылся позавчера. Осталась только грязь, которая намертво прилипла к телу.

Андре посмотрел на лица Френкеля и Стриндберга. «Если и мое лицо выглядит примерно так же, – подумал он, – то оно исчерчено полосами, оставшимися от стекающего по недельной грязи пота». Не имея возможности нормально помыться, путешественники воняли потом, мочой и естественным жиром, от которого у них слипались волосы, а усы висели, как мочалка, и который притягивал грязь, как магнит притягивает железную стружку.

После ужина Стриндберг устроился в тесной палатке. Зажатый между Андре и Френкелем в одном большом спальном мешке, он еще долго писал Анне.

Моя дорогая возлюбленная, я пишу тебе после недели молчания. Я заставил тебя беспокоиться и потому прошу прощения, но все равно не сомневаюсь, что таким образом закладываю фундамент нашего будущего счастья. Наслаждаясь сладостью нашего союза, мы будем вспоминать эти трудные времена, которые нам пришлось провести далеко друг от друга, и оттого нам будет лишь отраднее.

Он подробно описал ужасные моменты перед взлетом шара из деревянного ангара в Виргохамне.

На мгновение я подумал о тебе и о своих родных. Я спросил себя: как пройдет полет? На меня тотчас нахлынули чувства, но мне пришлось их сдержать. Я попросил Машурона, который стоял ближе всех ко мне и которого я нахожу очень приятным человеком, передать тебе мою любовь. Я знаю, что у меня по щекам катились слезы, но я прятал их, проверяя фотокамеру и готовясь в любой момент сбросить балласт. Доброй ночи, дорогая моя.

Путешественники проспали бо́льшую часть дня и проснулись ближе к вечеру. Позавтракав, Стриндберг продолжил письмо к Анне.

Сейчас почти семь часов вечера, и мы только что погрузили вещи на сани. Мы готовы отправиться в путь, покинув место посадки. Посмотрим, насколько сложно будет добраться до мыса Флора. Тащить сани очень тяжело. Да, мы выдвигаемся!

Когда шведы начали свой долгий переход к мысу Флора, было туманно. Самые легкие сани весили более 180 кг, и вскоре путешественники выяснили, что не могут тащить такой вес в одиночку. Только на санях Андре лежали четыре доски для перехода через разводья, три бамбуковых шеста, опорное кольцо, лодочный багор, брезент, мешок с личными вещами, 3,5-килограммовая жестяная банка с жиром для смазки сапог, шланг, большие клещи, лопата с запасной рукояткой, крюк с веревкой и три корзины с медикаментами, провиантом и снаряжением. Все вместе это весило более 210 кг. Сани Френкеля и Стриндберга, нагруженные снаряжением, провизией и напитками, были столь же тяжелы. На санях у Френкеля также лежала парусиновая лодка[22].

– Так не пойдет, – сказал Френкель вскоре после выхода. – Я сильнее всех, но долго тащить сани не смогу. Нам нужно сделать какую-нибудь упряжку.

Путешественники понимали, что Френкель прав. Они решили, что будут впрягаться в одни сани, проходить несколько сотен метров, затем снимать с себя упряжь, возвращаться за вторыми санями, впрягаться в них, перетаскивать их к первым, а после этого повторять весь процесс с третьими санями.

– Нам придется очень долго идти к мысу Флора, – сказал Стриндберг. – Поступая так, мы в пять раз увеличиваем расстояние, которое необходимо пройти.

– Выбора нет, – ответил Андре, наклоняясь, чтобы поднять упряжь первых саней. – Идем дальше.

Они сделали первый шаг.

– Берегись! – крикнул Стриндберг, оказавшись по колено в талой воде, когда сани соскользнули в полынью. Он сцепился в сани и удерживал их, пока Андре и Френкель не втащили поклажу на следующую льдину.

– Сани спасены, – объявил Андре.

– Но только не мои письма к Анне! И не единственный ее портрет, который у меня с собой. Они промокли.

Стриндберг пришел в отчаяние. Он сделал лишь несколько шагов по льду, но мешок с его самыми дорогими вещами, которые связывали его с любимой Анной, уже получил повреждения. Просушить содержимое мешка на месте было невозможно, поэтому Стриндберг засунул мешок под брезент, которым были накрыты сани, и приготовился вместе с двумя компаньонами тащить свою ношу дальше.

Позже той же ночью Стриндберг снова написал Анне.

Теперь твой Нильс знает, каково ходить по полярному льду. В самом начале путешествия произошла небольшая авария. Первые сани накренились на бок, когда мы переходили с первой льдины на вторую, и провалились, и лишь ценой огромных усилий нам удалось их вытащить. Я ходил по колено в воде и держал сани, чтобы они не утонули. Андре и Френкель перебрались на следующую льдину, и вместе мы смогли втащить на нее сани. Случилось ужасное – мой мешок, лежавший на санях, промок насквозь. И именно в нем лежали все твои письма и твой портрет! Да, они станут моими главными сокровищами в эту зиму.

Вытащив сани, мы пошли дальше по льдинам, перемежающимся разводьями. Чтобы пересечь их, мы притягивали льдины друг к другу. Конечно, толкать большие льдины получается медленно. В конце концов мы оказались на огромном ледяном поле, по которому прошли с санями около двух-трех километров… Дорогая моя, о чем ты будешь думать этой зимой? Лишь это меня и волнует…

Несмотря на разделяющее их расстояние, Стриндберг думал об Анне и скучал по ней. Он представлял, чем она занимается, с кем общается, кому улыбается своей ленивой улыбкой. Но времени на эти мечтания было немного. После быстрого обеда Андре велел Стриндбергу и Френкелю продолжать путь. Впереди их ждал долгий ночной переход.

В конце этого пути путешественники разбили лагерь на льдине, испещренной торосами, и Стриндберг приготовил ужин. Прежде чем лечь спать, он написал Анне:

Мы остановились на живописной льдине и поставили палатку. Внутри разложен наш спальный мешок, в котором мы сейчас лежим бок о бок. Нам тесно, но у нас установились хорошие товарищеские отношения. Мне нужно о многом написать, но сейчас пора спать. Спокойной ночи, дорогая моя.

Проснувшись, Андре, Стриндберг и Френкель потратили несколько часов, чтобы позавтракать, свернуть лагерь и закрепить груз на санях. Было холодно, и края полыней замерзли. На пути встречались обширные разводья – чтобы их пересечь, путешественникам приходилось ставить сани на лодку. Через 9 часов они остановились, преодолев не более 3 км. Стриндберг сварил противный суп из гороха, галет, бульонных кубиков и мясного порошка – по его свидетельству, этот «скудный ужин» съели с маслом, чтобы повысить потребление калорий.

Следующий день оказался еще хуже. Лед пересекали маленькие трещины и полыньи, шел небольшой снег. Путешественники с трудом перетаскивали сани через самые высокие торосы, которые пока встречались на пути. Весь день они теряли силы, перебираясь через ледяные стены, многие из которых были в несколько раз выше человеческого роста, а затем брели по полям, усеянным глыбами льда, рискуя повредить суставы и поломать сани. Чтобы их перетащить, путешественникам приходилось по три раза пересекать этот сложный рельеф, отчего они уставали гораздо сильнее. Они впервые задумались о возможности бросить часть снаряжения и провизии и тем самым облегчить ношу.

К концу третьего дня пути, в ночь на 25 июля, они остановились и четыре раза громко крикнули «ура!» в честь дня рождения Анны. Полчаса спустя, изнуренный и голодный, Стриндберг сел писать письмо своей любимой.

Мы только что остановились на привал после десятичасового перехода с санями. Я очень устал, но перед сном хочу сказать тебе несколько слов. Прежде всего я поздравляю тебя, ведь наступил день твоего рождения. Как бы мне хотелось лично сказать тебе, что я пребываю в добром здравии и бояться за меня не стоит. Со временем мы точно вернемся домой…

В Гётеборге Йохан Оскар Стриндберг предложил Анне, которая не видела Нильса с 17 мая, погостить в доме его семьи. И Анна, и близкие Нильса не пропускали ни одной газетной статьи с момента выхода экспедиции с острова Датский. Из писем, доставленных «Лофотеном» и Алексисом Машуроном, Анна знала, как сильно Нильс по ней скучал. Каждое утро она просыпалась в надежде увидеть письмо, которое Нильс обещал послать с «Орла». За завт-раком она неизменно первым делом спрашивала Окку, не переслал ли Машурон это письмо. Изо дня в день Окка разочаровывал ее, и через несколько недель Анна перестала задавать вопрос и потеряла надежду получить весточку. Она понимала, что письмо уже не придет, и, хотя и верила в Нильса, начинала бояться худшего.

15 июля, спустя четыре дня с вылета «Орла» с острова Датский и спустя один день с его посадки на лед, норвежское китобойное судно «Алкен» проходило у северной оконечности Шпицбергена, когда на мачту села странная птица, за которой летели две белых чайки. Шкипера Уле Хансена разбудили около половины второго ночи, чтобы он взглянул на птицу.

– Вы меня ради птицы разбудили? Да это просто полярная куропатка, – сказал он, недовольный ночным подъемом. – Принесите ружье.

Капитан Хансен забрался на такелаж и пристрелил птицу, которая упала за борт.

– Пусть отправляется в воду, там ей самое место, – пробурчал он и вернулся в каюту. – Не дай бог, увижу, как кто-нибудь из матросов вылавливает ее, чтобы полакомиться мясом. Она того не стоит.

«Алкен» пошел дальше и на следующий день встретился с другим китобойным судном. Хансен обменялся информацией о ходе охоты с его шкипером. Постепенно к капитану пришло тревожное осознание.

– То есть это была не полярная куропатка, а один из почтовых голубей, отправленных экспедицией Андре? – с сомнением в голосе спросил он. – Я знать не знал, что этот чокнутый швед все же взлетел.

Моряки еще немного поговорили, а когда «Алкен» отошел, Хансен крикнул старшему помощнику:

– Принесите корабельный журнал. Надо выяснить, где я пристрелил ту птицу.

Старпом сообщил ему координаты – 80°44′ с. ш., 20°20′в. д., – и капитан отдал новый приказ:

– Полный ход к этой точке.

Полдня спустя с «Алкена» спустили две шлюпки, чтобы найти тушку почтового голубя. Поразительно, что одна из них действительно сумела ее отыскать. Изучив голубя, Хансен заметил прикрепленный к его лапке латунный цилиндр. На внешней стороне цилиндра была инструкция на норвежском:

От полярной экспедиции Андре в газету «Афтонбладет» в Стокгольм. Откройте шляпку цилиндра и вытащите два письма. Содержание рукописного телеграфируйте в «Афтонбладет», а другое, написанное скорописью, при первой же возможности отправьте в газету почтой.

Хансен обнаружил лишь письмо, написанное от руки на пропитанном парафином пергаменте.

От полярной экспедиции Андре в газету «Афтонбладет» в Стокгольм. 13 июля. 12:30, полдень. Шир. 82°2′. Долг. 15°5′ в. Хорошая скорость на 10° к югу от вост. На борту все в порядке. Это третья голубиная почта.

Андре

Отчета, написанного скорописью, в котором должны были содержаться все сведения о ходе экспедиции и, как надеялась Анна, личное сообщение от Нильса, в цилиндре не было.

Пока Анна ждала вестей от жениха, Стриндберг только и мечтал о том, чтобы снова увидеться с невестой. «Днем все это занимает мои мысли, – написал он вечером в день ее рождения. – У меня здесь много времени на раздумья, и мне очень приятно радовать себя столь приятными воспоминаниями и строить счастливые планы на будущее!»

Но время шло, и Стриндбергу становилось все больнее вспоминать о чудесном времени, проведенном с Анной. Любое напоминание о прошлом счастье – о том, как Анна крутила рулетку на балу и какими мягкими при поцелуе казались ее губы, – лишь заставляло острее почувствовать, насколько бедственно теперь их положение, и усугубляло неуверенность в завтрашнем дне. Как Андре и Френкель, Стриндберг цеплялся за любые хорошие воспоминания, которые выуживал из глубин памяти, и все же ему казалось, что его положение отличается от положения спутников. У него были более определенные планы на будущее, а еще он рисковал потерять гораздо больше, если его мечтам о жизни с Анной не суждено было сбыться.

Приготовив для своих компаньонов ужин из сэндвичей с сыром, галет, кофе и сиропа – Андре и Френкель выпили все до последней капли, дважды промыв бутылку водой, – Стриндберг снова сел за послание любимой, посасывая карамель, которую назвал в письме «настоящей роскошью».

Мы остановились на ночь на открытом месте. Вокруг один лед, лед во всех направлениях. Торосы, стены и трещины в море перемежаются подтаявшим льдом – и эта монотонность бесконечна. Сейчас идет снег, но зато нет ветра и не особенно холодно. Дома наверняка стоит теплая летняя погода.

Мысль о том, что мы, вероятно, не встретимся и на следующий твой день рождения, кажется странной, но нам, возможно, придется провести здесь не одну зиму. Мы идем вперед так медленно, что можем не добраться до мыса Флора этой зимой, и тогда нам придется провести зиму в землянке, как сделал Нансен.

Бедняжка моя, как же грустно тебе будет, если мы не вернемся следующей осенью. Мне страшно думать об этом, но я беспокоюсь не о себе. Пусть меня ждет немало тягот, главное, чтобы в конце концов я вернулся домой, к тебе.

Та ночь была полна кошмаров. Лежа в шаткой брезентовой палатке, свернувшись в общем спальном мешке, Андре, Стриндберг и Френкель в ужасе прислушивались, как льдины шириной по несколько десятков метров сталкивались и наезжали друг на друга, гонимые сильными течениями Северного Ледовитого океана, которые клубились и завихрялись под ними. Ледяные поля сотрясались. Мир вокруг ломался и рушился с жутким скрежетом, который раздавался, когда налетал сильный ветер и гигантские ледяные глыбы откалывались от новых торосов. Время от времени лед трескался с хлопками, похожими на винтовочные выстрелы. О сне не было и речи. Что, если льдина, на которой они лежали, перевернется и окажется погребенной под ледяными глыбами, когда рядом вырастет 10-метровая гряда? Больше всего Стриндберг боялся, что лед расколется и они вместе с палаткой и спальным мешком провалятся в ледяной океан.

В такие моменты Стриндберг закрывал глаза и пытался забыть о настоящем, вспоминая свою жизнь в Стокгольме. Он вспоминал тот день, когда катался на велосипеде с Густавом Лангом, а затем заглянул к Петерсам и Валлингам после обеда. Он вспоминал, как читал книги и преподавал в университете. Но чаще всего он грезил об Анне. Как бы он ни старался думать о других вещах и других людях, на первый план всегда выходило доброе лицо Анны с теплой, ленивой улыбкой.

Усталость и травмы уже давали о себе знать, но хуже всего было раздражение от того, что путешественникам приходилось по 10–16 часов идти по ледяным булыжникам, проходя за день не больше мили. Мужчины редко обсуждали свои невзгоды, предпочитая вместо этого стиснуть зубы и шагать дальше по ужасному рельефу. Пока они поднимали сани на торосы выше человеческого роста, Андре украдкой бросал взгляды на лица спутников и пытался понять, не готовы ли они сдаться. Пока никто не собирался признавать поражение, и все же Андре гадал, как долго их воля к жизни будет торжествовать над растущей усталостью. Он понимал, что в какой-то момент их дух окажется сломлен и тогда начнутся мелкие споры, которые могут привести всех к гибели. Он надеялся лишь, что им повезет добраться до цивилизации до наступления этого дня.

На следующий день путешественники испытали новый способ перемещения саней: они потащили свою поклажу по гладкому льду вдоль разводий, надеясь, что таким образом смогут пройти большее расстояние. Но вскоре этот эксперимент закончился.

– Быстрее! Помогите!

Обернувшись, Френкель увидел, как Стриндберг оступился, шагая вдоль разводья, и позвал на помощь.

– Держитесь! – крикнул он, сбрасывая упряжь с плеч.

Андре тоже поспешил освободиться. Стриндберг по плечи погрузился в ледяную воду, по-прежнему пристегнутый к саням, которые путешественники тащили по гладкому льду. Он был у самой кромки льдины, но никак не мог выбраться из воды. Он пытался ухватиться за выступающие края, но они обламывались у него в руках. Осторожно проверяя толщину льда, Андре и Френкель подползли к краю протоки и вытащили Стриндберга, замерзшего и испуганного до дрожи, на лед.

– Снимайте одежду. Ее нужно выжать, – предложил Андре Стриндбергу, который, дрожа, искал сменную одежду на санях. Натянув какие-то бриджи, он пошел дальше и попытался справиться с шоком, громко разговаривая со спутниками о тюленях и чайках, которые встречались на пути.

Каждый день Андре изучал лед и небо в поисках фауны и часто выбуривал пробы льда. Решительно настроенный сохранить хотя бы некоторую научную ценность экспедиции, он делал скрупулезные заметки о немногочисленной флоре и фауне, которую замечал вокруг. «Голова трески. Череп. В вымоине мы нашли маленькую рыбу. Она не испугалась, но удивилась, увидев нас. Я убил ее лопатой. Образец номер девять», – написал он однажды. Только так рациональный ученый в Андре и мог справляться с неопределенностью будущего. Кроме того, Андре надеялся, что эта стратегия позволит ему дать отпор таким критикам, как контр-адмирал Маркем и генерал Грили, которые, как стоило признать, совершенно верно назвали его план добраться до полюса идеалистической утопией. Они также отметили, что полет к полюсу не дает никаких научных преимуществ, и Андре полагал, что собранные образцы докажут обратное.

Стриндбергу тоже все сложнее было представлять путешествие в выгодном свете, хотя он и приходил к осознанию, что Анна и родные, возможно, никогда не прочитают его писем. Позже в тот же день, когда они вышли к обширному разводью и Андре с Френкелем отправились искать переправу, Стриндберг, не теряя времени, сел возле саней и снова написал Анне.

Погода оставляет желать лучшего – мокрый снег и туман, – но настроение у нас хорошее. Весь день прошел за разговорами. Андре рассказывал, как поступил на работу в Патентное бюро, и так далее. Они с Френкелем ушли на разведку, а меня оставили с санями, и вот я пишу тебе письмо. Дома, должно быть, вечер, и день у тебя, как и у меня, выдался приятный.

Здесь все дни похожи друг на друга: мы тащим сани, едим и спим. Самое приятное время наступает, когда в постели вспоминаю о счастливых моментах, которые мы провели вместе. Сейчас нам главное решить, где мы остановимся на зимовку. Мои компаньоны возвращаются, поэтому я кончаю письмо и снова берусь за сани. Au revoir, любимая моя.

На следующее утро Стриндберг проснулся и обнаружил возле палатки следы, которые свидетельствовали, что ночью мимо лагеря прошли взрослая медведица с медвежонком. Хотя Андре и Френкель обрадовались увидеть отпечатки лап и решили, что рядом явно должен быть надежный источник пропитания, Стриндберг счел их пугающим напоминанием о том, что их жизнь висит на волоске.

Измученные болью в стертых ногах, уставшие тащить тяжелые сани и раздосадованные чрезвычайно медленным продвижением к цели, после завтрака путешественники решили бросить почти половину снаряжения и провизии. Они призывали друг друга безжалостно выкидывать как можно больше, чтобы снизить вес поклажи, и смогли таким образом облегчить сани почти на 90 кг, а затем починили полозья. Покончив с этим, они набили животы оставленной провизией. «Мы набросились на пищу, в которой прежде себя ограничивали», – отметил Андре в дневнике.

После обеда Стриндберг застрелил своего первого белого медведя. Путешественники установили, что медвежье мясо становится гораздо вкуснее, если в течение часа перед едой вымачивать его в морской воде. На следующий день Френкель пополнил запасы, пристрелив особенно смелого медведя, которого не отпугнули ни свисток, ни охотничий рог. Аккуратно снятую шкуру использовали для починки спального мешка, с которого так и сыпалась оленья шерсть. «Потеряй одну, и найдешь целую тысячу», – шутил Андре о шерстинках, которые попадали в пищу, приставали к одежде и прилипали к грязной и сальной коже путешественников.

28 июля, погрузив на сани медвежье мясо, мужчины выбросили еще часть запасов мясного порошка и хлеба и запили галеты с медом бутылкой шампанского, а вскоре после полуночи пошли дальше.

Впервые с посадки на лед температура упала значительно ниже нуля, и путешественники обмотали ноги осокой, которую лапландцы использовали для теплоизоляции, а поверх нее натянули вторые носки и смазанные жиром сапоги. Андре также смазал ворванью руки, чтобы защититься от холода. Ветер дул им в спину, и он надеялся преодолеть немалое расстояние в тот день.

– Северо-западный ветер должен помочь нам, ведь он гонит льдины в юго-восточном направлении, к мысу Флора, – крикнул Андре, когда они вышли из лагеря.

Но вскоре его надежды разбились, когда на пути им друг за другом встретились 14 разводий. Чтобы переправиться через самое широкое из них, им пришлось по очереди привязывать сани к лодке и переправлять поклажу по воде. На это опасное предприятие ушло немало времени: путешественники гребли осторожно, стараясь не допустить, чтобы под весом саней лодка потеряла равновесие, и им пришлось осуществить маневр три раза, так как каждые сани они перевозили отдельно. Когда они снова оказались на льду, удача им так и не улыбнулась: весь день дорогу преграждали многочисленные ледяные глыбы.

Торосы и глыбы стали встречаться реже лишь к концу следующего дня. Впервые надев снегоступы, путешественники пришли на большое ледяное поле, которое было ровнее всех виденных ранее. Его сразу прозвали ледовым раем. Несколько часов мужчины бодро шагали вперед, наслаждаясь относительным комфортом, который переход по ровной поверхности дарил их усталым ногам. Им теперь не нужно было искать опору среди подвижных ледяных булыжников, таща за собой тяжелые сани, и Стриндбергу это казалось настоящим блаженством. Несколько раз он сам и его спутники подворачивали ноги, повреждали колени и тянули мышцы, перебираясь через гряды торосов, и ходьба по плоскому и ровному ледяному полю и правда казалась им раем. Но скоро возникли новые сложности. Завершив 16-часовой переход, путешественники остановились у самого широкого из всех встречавшихся им ранее водного пространства. Следующий день не принес ничего нового: изнурительные переходы по торосам перемежались переправами через воду, а океанические течения подо льдом осложняли и без того тяжелую работу.

– Мы должны идти на юго-восток, чтобы выйти к мысу Флора, но море несет льдины на юго-запад, – заметил Андре, оторвавшись от своих расчетов. Френкель каждый день записывал их координаты и проводил большую часть метеорологических наблюдений, но Андре как руководитель экспедиции сохранял за собой право прокладывать курс. – Чтобы противостоять влиянию дрейфа и двигаться на юго-восток к мысу Флора, мы должны идти прямо на восток, – решил он, и путешественники сменили направление, надеясь, что смогут обогнать океаническое течение, которое толкало их назад.

В тот день проблемы возникли у каждого из троих путешественников. Андре поскользнулся и упал в озеро талой воды, у Френкеля развилась снежная слепота, а Стриндберг понял, что у него больше не получается счищать с себя грязь, которой накопилось слишком много. Единственное облегчение наступило в конце этого злосчастного дня, когда Стриндберг сообщил, что часть провизии на санях Андре испортилась при падении в воду.

– Что именно испортилось? – спросил Френкель.

– Детское питание, – ответил Стриндберг, имея в виду кашицу из заменителя молока. – Наш десерт.

– Отлично! Тогда придется его съесть, – сказал Френкель, у которого явно поднялось настроение.

Пока Стриндберг готовил еду, он попытался вымыть одну руку и долго и упорно тер ее мокрым носком, но пот и грязь, налипшие на нее за четыре недели, никак не поддавались. В конце концов Стриндберг сдался. Тем не менее Андре с характерной для него беспристрастностью отметил, что полуотмытая рука Стриндберга отличалась от грязной примерно так же, как «белый человек от чернокожего».

В последний день июля путешественники вышли в путь в густом тумане, который не позволил Андре найти оптимальный маршрут. Они столкнулись с белой мглой, обескураживающим явлением, которого боится любой полярный исследователь: облака и лед под ногами сливаются в однообразный белый простор, где не видно ни глубины, ни контуров, ни теней. Мужчины осторожно шли вперед, опасаясь, что в любой момент могут случайно наступить на фрагмент льдины, который не выдержит их вес. На переправу через 10 разводий понадобилось 6 часов, а затем на пути возникли гряды торосов, которые рассекали лед на протяжении более полутора километров. Затем торосы и глыбы пропали, лед выровнялся, а снег стал глубже, чем где-либо прежде. Стриндбергу порой приходилось слишком тяжело, колени у него подкашивались, и он в изнеможении падал в снег, радуясь краткой передышке на изнурительном пути, но затем заставлял себя подняться и продолжить бесконечный переход. «Пять утра, выходим. Мы ползли по глубокому снегу на коленях, – записал Андре в дневнике. – Все ползли и ползли вперед. Нильс открыл для себя прелести падений. С самого выхода ландшафт очень труднопроходимый».

В 18:40 они с удовольствием залезли в палатку и свернулись в спальном мешке, но радость отдыха померкла, как только Стриндберг озвучил результаты астрономических наблюдений. Несмотря на все их усилия, сказал он, океанические течения в тот день отнесли их дальше на запад, чем у них получилось пройти на восток. «Это не вселяет надежды, – написал Андре, сильно преуменьшая серьезность ситуации, – но нам следует держать курс на восток еще некоторое время, хотя бы пока в этом остается некоторый смысл».

Забравшись в спальный мешок с Андре и Френкелем, Стриндберг снова написал несколько слов своей возлюбленной. «Прошло несколько дней с моей последней беседы с тобой. Наше положение с тех пор значительно ухудшилось», – начал он, а затем рассказал, как они бросили почти половину провизии, чтобы облегчить сани, и описал, насколько сложно им бывает переправляться через разводья.

Нильс больше не писал, что скучает по Анне. Мечты о совместном будущем уступили место описаниям холодной реальности, в которой ему приходилось выживать. Время для нежных слов прошло. Он слишком устал и слишком упал духом, чтобы и дальше надеяться на прекрасное и счастливое будущее, о котором писал всего несколькими днями ранее. В тот вечер, написав последние строки – «и потом мы разобрали вещи, чтобы оставить здесь часть провизии и снаряжения», – он больше не нашел в себе сил подумать о доме. Он никогда прежде не чувствовал такого утомления. В последний раз отложив ручку, он вздохнул с облегчением, понимая, что больше ему не придется притворяться перед Анной, что этот поход – отважное предприятие, по окончании которого он непременно вернется в ее объятия. Он сунул тетрадь, в которой писал письма Анне, под голову, повернулся и провалился в глубокий сон, знакомый только тем, кто знает настоящую усталость.

В первые дни августа Андре, Стриндбергу и Френкелю стало легче идти – возможно, как предположил Андре, это объяснялось тем, что самая сильная часть полярного течения осталась позади. Им по-прежнему приходилось перебираться через торосы, но в основном они шли по широким просторам плоского и твердого льда, преодолевая большие расстояния, чем когда-либо раньше. 2 августа путешественникам улыбнулась удача. Примерно через полчаса после того, как мужчины позавтракали остатками медвежьего мяса, мимо них прошел белый медведь. Френкель и Стриндберг промахнулись, но Андре убил его единственным выстрелом в грудь. Хотя медведь был старый – позже Андре написал, что приготовленное мясо показалось ему «жестким, как галоши», – путешественники вырезали у него почки, язык, ребра и немного филейного мяса, а тушу оставили чайкам в надежде, что таким образом сумеют приманить другого медведя, который пойдет за ними.

Погода тоже существенно улучшилась, и уже 4 августа Стриндберг впервые с того момента, как двумя неделями ранее они бросили «Орла» на льду, сумел произвести точные астрономические наблюдения и определить, где именно они находятся. На этот раз новости были плохими.

– В тех пор, как мы бросили «Орла», – сказал он Андре и Френкелю, – мы прошли пятьдесят три километра на юго-юго-запад. В последние четыре дня дрейф был таким сильным, что мы отклонились почти на тринадцать километров на северо-северо-запад.

Их усилия оказались тщетными. По оценке Стриндберга, после нескольких дней пути, в каждый из которых они перетаскивали сани более чем на 6 км, путешественники оказались севернее, чем были изначально.

Следующие несколько часов Андре изучал горизонт в бинокль, надеясь увидеть землю, но вокруг был только лед. Рано утром он потерял надежду добраться до мыса Флора. «У нас не получается победить течение и лед, и нет никакой надежды, что мы добьемся хоть чего-нибудь, если будем и дальше идти на восток, – написал он в дневнике. – В связи с этим мы намерены при следующем переходе взять курс на Семь островов, до которых надеемся добраться за шесть-семь недель».

Все это удручало путешественников. Они растратили силы, пытаясь продвинуться на юго-восток, но теперь находились лишь слегка юго-юго-восточнее той точки, из которой вышли, и собирались пойти в другом направлении. Их разочарование усугублялось и тем, что на Семи островах их ждал лишь небольшой запас провизии, которого могло не хватить для зимовки. И все же Андре полагал, что у них не остается иного выбора, кроме как отправиться туда.

Глава 11

Крах

Северный Ледовитый океан

4 августа 1897 года

– У нас заканчиваются запасы продовольствия, – сказал Стриндберг, оторвавшись от списка продуктов в учетном журнале. Рядом с ним, сидя за перевернутой лодкой, Андре и Френкель доедали завтрак, состоящий из какао и медвежатины. Они подозревали, что продуктов осталось мало, так как нескольких кусочков мяса, пожаренных Стриндбергом, было недостаточно, чтобы они набрались сил на целый день перехода по ровному льду, не говоря уже о множестве ледяных стен, торосов и разводий, лежавших на пути к Семи островам.

– Особенно мало осталось хлеба, а многое из девяноста килограммов провизии, которую мы везем на санях, не обладает достаточной питательной ценностью, – добавил Стриндберг, сверяясь со списком.

Кофе, соль и суповые кубики обладали низкой калорийностью – если содержали хоть сколько-нибудь калорий вообще, – а такие богатства, как шоколад, портвейн и черничный джем, неплохо поднимали настроение, но вряд ли способствовали укреплению сил.

Зима стремительно приближалась, а вместе с ней наступали холод и постоянная темнота, которых путешественники боялись больше всего. Температура уже упала до –2 °C, но множество водных преград на пути, по свидетельству Андре, приходилось пересекать ползком, перебираясь от одного ледяного островка к другому «на четвереньках, как в далеком детстве». Когда перед ними оказалась полоса воды шириной в полтора километра, путешественники потеряли четыре часа, переправляясь через нее на льдине.

Восемь часов спустя они остановились и расстроились сильнее прежнего, когда Стриндберг приготовил скудный обед из остатков хлеба, масла и галет, – этого явно было недостаточно, чтобы напитать их энергией еще на один семичасовой переход с тяжелыми санями, которые приходилось тащить по льду. В лучшем случае они преодолевали пять с половиной километров за 12 часов, и это по относительно ровному льду, но обычно проходили гораздо меньше. По прямой до Семи островов было около 210 км – а из-за дрейфа это расстояние могло увеличиться в два и даже в три раза, – и отсутствие прогресса медленно, но верно убивало теплившиеся у них надежды рано или поздно добраться до суши.

Так продолжалось еще неделю. Лед портился, температура упала до –8 °C, ветер дул в лицо и увеличивал расстояние, которое необходимо было пройти, толкая льдины им навстречу, а рацион пришлось ограничить до минимума. Одежда путешественников промокла от дождя, снега и пота, а сапоги начали разваливаться. Все трое уставали все сильнее, Френкель чаще прибегал к опиуму, чтобы сдерживать мучившие его приступы диареи, а из спального мешка продолжала лезть оленья шерсть. «Оленья шерсть идет еде на пользу, – написал Андре, как всегда стараясь не унывать, несмотря на бедственное положение. – Необходимость убрать ее спасает человека от слишком быстрого и жадного поглощения пищи».

Однако к 11 августа Андре стал менее оптимистичен. «Первым делом утром я упал в воду вместе с санями. Почти все промокло насквозь. Стриндберг врезался в сани Френкеля и повредил лодку крюком. Все сани за день успели несколько раз перевернуться. Мои дважды переворачивались вверх ногами. Ландшафт был ужасен. Мы столкнулись со всеми возможными трудностями, и потому к вечеру стали совсем несчастны». Несмотря на тяготы, в палатке часто царил домашний уют: Стриндберг штопал одежду, а Френкель смазывал ружья, а потом все трое вместе залезали в спальный мешок.

Но запасы мяса быстро иссякали, как отметил Стриндберг, хотя они и готовили медвежатину лишь раз в два дня. И без того отчаянное положение усугубилось, когда Френкель и Стриндберг не смогли подстрелить прошедшего мимо крупного белого медведя, а затем и тюленя, который нежился на льдине. При любой возможности они питались белыми чайками, а пересечение 82-й параллели отметили, разделив на всех маленькую банку сардин и миндальный пирог.

В пятницу, 13 августа, они доели остатки медвежатины на завтрак и отправились в путь, понимая, что им нужно как можно скорее найти новый источник белка. Попытка пристрелить тюленя окончилась неудачей, а пойманная Андре мелкая рыбешка не смогла утолить сильный голод путешественников. Затем, когда они перебрались через очередное разводье, им наконец повезло.

– Три медведя! – крикнул Андре Френкелю и Стриндбергу.

Они пустились в погоню, по опыту зная, что им потребуется сноровка, чтобы выследить добычу. Вот как описал эту охоту в своем дневнике Андре:

Мы спрятались за грядой и стали ждать, но медведи не появлялись. Затем я вызвался стать приманкой и пополз вперед по ровному льду, тихонько посвистывая. Медведица заметила меня и пошла ко мне, принюхиваясь. Я отвернулся от нее и зарылся в снег. Лежа без движения, я вскоре замерз и крикнул своим спутникам, что нужно застать медведей врасплох. Почти сразу медведица снова направилась ко мне, но остановилась, когда прозвучал неточный выстрел. Я вскочил и выстрелил снова. Убегающие медведи замерли на месте.

Раздался еще один выстрел, на этот раз сделанный Стриндбергом или Френкелем. Им удалось ранить медведицу с расстояния около 80 м. Она заревела и бросилась бежать, но Андре прицелился и прикончил ее одной пулей. Четвертым выстрелом он убил одного из медвежат. Френкель ранил другого медведя, который заревел, захлебываясь кровью. Последний выстрел Стриндберга убил зверя.

«Мы очень обрадовались и, довольные, разрезали медведей на части», – написал Андре тем вечером. Разделка туш заняла целый день: вырезав сердца, мозги, ребра, почки и языки, путешественники погрузили 63 кг свежего мяса на сани. Этого запаса было достаточно на двадцать три дня. «Мы весь день пробыли мясниками, – продолжил Андре свою дневниковую запись. – Теперь я пытаюсь обжечь кожу, чтобы с помощью нее починить спальный мешок. Кажется, лучше всего для этого подходит кожа с передних лап, поскольку она тоньше всего».

Той ночью они устроили пир. Стриндберг сварил суп из мяса белого медведя и зажарил его сердце, мозг и несколько ребер. Медвежатину съели с хлебом и пшеничными галетами. «В половине седьмого утра мы легли спать, помыв руки и наевшись досыта!» – заключил Андре, наконец-то удовлетворенный.

Проснувшись в четыре часа дня, они продолжили пировать, приготовив медвежье мясо и почки, а также чайку, накануне застреленную Андре. Свой завтрак путешественники дополнили галетами, хлебом и кофе. Остаток дня ушел на сон после сытной еды и починку спального мешка, пальто и очков. Андре сделал себе непромокаемое пальто и наложил пластыри Стриндбергу на порез на опухшей руке и нарыв на верхней губе.

После того как Андре обработал его раны, Стриндберг перечислил в своем учетном журнале возможные улучшения, которые, как он надеялся, гарантируют успех их следующей полярной экспедиции на воздушном шаре.

Гайдропы необходимо оплести металлом; корзину поместить внутрь опорного кольца; водород немного нагревать кипячением воды в корзине, а сам шар поместить внутрь еще одной оболочки объемом около 6000 кубических метров, изготовленной из такой же ткани. Конденсацию пара осуществлять в чаше из листового железа, помещенной внутрь внешней оболочки.

Даже перспектива долгой и холодной зимовки на льду, а также вполне реальная возможность снова исчерпать запасы продовольствия не лишали Стриндберга надежды вернуться в Швецию и предпринять третью попытку долететь до Северного полюса.

На следующий день у Андре и Стриндберга развилась диарея, но, несмотря на долгие и болезненные приступы, вечером путешественники все равно съели немало жареной и вареной медвежатины и медвежьего супа. Пир закончился 16 августа, через три дня после того, как им удалось пристрелить медведей.

Пока мужчины отдыхали, погода испортилась. Чтобы защититься от холодного ветра и сильного снега, они надели кожаные куртки и башлыки – клетчатые шерстяные капюшоны с наушниками, которые носили поверх более тонких шерстяных шапок, завязывая под подбородком. На следующий день небо прояснилось, и Стриндберг смог определить их местоположение. И снова он сообщил спутникам плохую новость.

– За последние шесть дней течение отнесло нас на девятнадцать километров на юго-восток.

По иронии судьбы теперь они дрейфовали в направлении мыса Флора, куда хотели дойти изначально. И все же путешественники понимали, что он еще слишком далеко.

– Чтобы добраться до Семи островов, нам нужно взять более западный курс, – ответил Андре, – и надеяться, что с каждым шагом мы будем в достаточной степени противостоять течению, чтобы продвигаться на юго-запад.

Однако за пределами палатки была масса мелких и пребывающих в постоянном движении льдин, которые не позволяли существенно продвинуться ни в одном направлении. «Мы не прошли и тысячи метров», – написал Андре после долгого и утомительного дня, когда они по очереди грузили каждые сани на лодку, пересекали разводья на веслах, затем возвращались за следующими санями и повторяли процесс, пока все трое саней не оказывались на твердом льду. «Лед здесь ужасно спрессован и расколот на маленькие фрагменты. До полудня мы пять раз переправились через открытую воду, и это за четыре и три четверти часа, а затем, поев, сразу снова взялись за работу. Судя по раздробленности льда, мы должны быть недалеко от моря». Быстрые и непредсказуемые течения убедили Андре, что земля недалеко, и он часто с надеждой всматривался в горизонт, но видел кругом один только лед.

Той ночью, пока Андре чинил свои брюки, а Стриндберг готовил ужин, за стенкой палатки раздался шум. Выглянув сквозь щель у входа, Андре увидел прямо перед собой медведя. Как ни в чем не бывало он продолжил шить.

– Смотрите! Вот и очередной медведь, – невозмутимо сказал он спутникам.

Френкель схватил ружье, которое чистил, и выполз из палатки. Прямо перед ним стоял медведь, готовый на него напасть. Когда он бросился на него, Френкель спустил курок и уложил зверя единственной пулей. Затем, словно в убийстве медведя не было ничего необычного, он вернулся в палатку, чтобы закончить дела и поужинать. Позже, осмотрев мертвого медведя, мужчины пришли к выводу, что он был самым крупным и крепким самцом из всех убитых к тому моменту. Даже после того как они срезали 10 кг лучшего мяса, на скелете осталось достаточно пищи для чаек.

На следующий день, выйдя из палатки, путешественники снова оказались в белой мгле. Густые облака на небе, идущий снег и лед под ногами сливались воедино. Не отличая землю от неба, путешественники шагали на свой страх и риск. Андре написал:

Рельеф все менее проходим, и под свежим снегом не видно неровностей, на которых неожиданно подпрыгивают сани. Из-за озер с пресной водой, которые еще не замерзли, нам пришлось не раз делать крюк. За этот день я очень устал.

Я провожу разведку. Это очень сложно, потому что часто мне приходится преодолевать немалые расстояния по ледяным глыбам, между озерами и вдоль проток. Хуже всего скопления пресной воды, которые бесконечно петляют, образуя настоящие лабиринты. Обычно я забрасываю винтовку на плечо, когда отправляюсь на разведку, а Стриндберг и Френкель остаются меня ждать, дрожа от холода. Иногда они разведывают путь в одном направлении, пока я иду в другом.

Нам часто приходится преодолевать опасные переправы. Сани переворачиваются, а порой застревают, нависая над обрывом. «Лежи спокойно!» – кричим мы тому, кто падает, таща эти сани. И он лежит, удерживая сани, пока мы не приходим ему на помощь.

Часто они трудились целый день, но проходили не более полутора километров, с трудом передвигая сани по кошмарному рельефу. Главное было понимать, как адаптировать свои методы к постоянно меняющемуся ландшафту. Порой сани приходилось быстро перетаскивать по хрупкому льду, который мог в любой момент проломиться. Иногда нужно было аккуратно и медленно двигать сани, а затем осторожно поворачивать их вокруг своей оси, пока они балансировали на вершине гряды или ледяной глыбы. Нередко путешественникам приходилось с помощью лопат и топоров прорубать путь среди торосов и даже полностью разгружать сани, а затем передавать поклажу из рук в руки, таким образом перенося ее через непроходимые места. Им также случалось часами переправлять сани по воде, поставив на лодку. Когда же они вздыхали с облегчением, наконец высадившись на другом берегу, вдруг оказывалось, что тонкий лед там не выдерживает их веса. Их сани тотчас соскальзывали обратно в воду, а снаряжение и продукты промокали насквозь.

С каждым шагом и каждым торосом битва путешественников со льдом становилась все более отчаянной: голод и усталость лишали их сил, и все же они пробирались дальше и дальше на запад, надеясь добраться до Семи островов до наступления зимы.

21 августа они перестали готовить медвежатину на обед и стали есть ее сырой. «Почки, приправленные солью, на вкус похожи на устриц, – написал Андре. – Нам не хотелось их жарить. Сырые мозги тоже очень хороши». Но они сильно рисковали, ведь им было известно, что в мясе белых медведей часто содержатся личинки паразитического червя трихины, убить которые можно было, только если готовить мясо на протяжении нескольких часов. Распространяясь по телу, личинки из зараженного мяса лишают человека сил, вызывают тошноту, рвоту, диарею, жар, отеки и острую мышечную боль. При достаточно высокой концентрации личинок в сердечной мышце трихинеллез может привести к летальному исходу.

Тем вечером, пока путешественники ставили палатку, на них напали еще три медведя. Френкель и Стриндберг застрелили по одному, а Андре попал в третьего, но тот сумел убежать, раненый. И снова они взяли лучшее мясо с каждой туши. На ужин Стриндберг опробовал новый рецепт, смешав медвежью кровь с овсянкой, чтобы сделать кровавый блин, который поджарил на масле. Ночью он пошел дальше и соорудил целый торт из детского питания, воды и дрожжей, а еще сварил суп из водорослей, которые они нашли на льду. Андре был очень впечатлен. «Получившийся суп следует считать довольно важным открытием для путешественников, которые окажутся в этих краях», – написал он, как всегда заботясь о будущих поколениях.

Понимая, что ученые и полярные исследователи, высмеявшие его амбициозный план на Международном географическом конгрессе, непременно сочтут полет «Орла» провалом, Андре был особенно решительно настроен раздобыть в ходе этой экспедиции какие-нибудь ценные научные данные. Он по-прежнему исправно, детально и удивительно беспристрастно описывал всю встреченную флору и фауну. Вот характерный пример его заметок:

Молодая белая чайка; вес 450 г (взрослая), застрелена мною. Кончики большого хвоста, маховых перьев и более коротких кроющих перьев – черные. Некоторые перья на верхней части и по бокам шеи с серым оттенком. Голова серо-черная у основания клюва, вокруг глаз и в передней части. Клюв черный. Молодые особи кричат «пёут-пёут». Когда мать встревожена или хочет предупредить об опасности, она издает звук «пьюрррр» с твердым, подчеркнутым «р». Молодая чайка внизу белая, но лапы у нее того же цвета, что у более взрослых особей, пойманных ранее.

Мучения на льду продолжались. На следующий день положение стало еще хуже. «Сложно найти хотя бы пару квадратных метров льда, на которых не было бы очевидных следов сжатия: весь рельеф представляет собой бесконечное поле больших и малых торосных гряд», – жаловался Андре. Температура не поднималась выше –7 °C: этого было достаточно, чтобы большинство разводий замерзло, но возникала новая проблема, поскольку при движении льдин свежий лед на разводьях выталкивался наверх, в результате чего формировались новые торосы. И все же порой эти трудности компенсировались красотой окружающего ландшафта.

Мы шли по великолепному венецианскому ландшафту, где каналы тянулись меж высоких торосных гряд, стоящих по обе стороны от них. Мы даже увидели одну водную площадь с ледяным фонтаном и лестницей, ведущей к каналам. Красота неземная!

Но пока Андре наслаждался видами, его спутников мучила боль. При переходе через гряду с санями Френкель сделал слишком сильный рывок и вывихнул колено, а Стриндберг жаловался на боль в пальце ноги, из-за которой ему было сложно идти и которая, как опасались путешественники, могла быть первым признаком обморожения. Хуже того, она могла быть и симптомом трихинеллеза, но вслух об этом никто не говорил.

Сутки спустя у Френкеля возникла сильная диарея и начались мышечные спазмы, а через два дня он упал в воду, что также не пошло ему на пользу. У Стриндберга уже болела вся ступня, а Андре, как и Френкель, испытал несколько приступов диареи. Тем не менее каждый день они проходили около 6,5 км, возможно благодаря тому, что Стриндберг увеличил пайки и стал давать каждому более 1,4 кг медвежатины в сутки на следующий день после того, как путешественники заметили новые медвежьи следы.

– Такое впечатление, что вокруг нас бродит целая мясная лавка, – пошутил Андре.

В последующие дни, когда на смену августу пришел гораздо более холодный сентябрь и солнце впервые коснулось горизонта, здоровье мужчин становилось все хуже. Андре и Френкель принимали морфий, глуша боль в желудке, и глотали опиум, чтобы справляться с диареей. Температура опустилась до –20 °C, а при порывах ветра, скорость которого достигала 30 км в час, казалось, что мороз вдвое сильнее. По ночам путешественники прижимались друг к другу в палатке. «Температура падает. С каждым градусом мы залезаем все глубже в спальный мешок», – написал Андре. Днем у них с трудом получалось тащить сани по прямой, поскольку на морозе лед и снег превращались в твердые, как сталь, глыбы. Даже непоколебимый Андре упал духом.

Ночью 29 августа он с тоской написал о том, как скучает по комфорту и безопасности Швеции. «Сегодня вечером я впервые подумал о домашних радостях, – отметил он, с трудом держа карандаш в дрожащей руке, не снимая варежки и представляя, как Гурли Линдер лежит в теплой постели, а рядом с его фотографией на прикроватной тумбочке в ее спальне в вазе стоит неизменная африканская фиалка. – Стриндберг и Френкель, напротив, уже давно о них говорят. Палатка изнутри обледенела, а двойная подстилка стала твердой и потому с трудом сворачивается. Я каждое утро и каждый вечер подметаю ее до и после приготовления еды».

Хотя Стриндберг перестал писать Анне, в мыслях он снова и снова возвращался к возлюбленной всякий раз, когда у него возникала свободная минутка в той суровой реальности, в которой он пытался выжить. Постепенно он свыкался со страхом, который оставался невысказанным с момента помолвки. С каждым днем Стриндберг все отчетливее осознавал, что мрачные мысли, о которых они с Анной не смели говорить вслух – «вдовой остаться тяжело, но потерять любимого еще до свадьбы, возможно, даже хуже», – вероятно, найдут воплощение.

На следующий день, пока Андре подметал в палатке вскоре после того, как путешественники разбили лагерь, Стриндберг крикнул:

– У нас тут медведь!

В десяти шагах от них стоял огромный самец белого медведя. Френкель схватил ружье и, не раздумывая, выстрелил. Раненый зверь побежал прочь, и Френкель бросился за ним. Раздалось еще три выстрела. Френкель убил медведя, но тот упал в воду. Андре подбежал к кромке воды и крюком подтащил тушу ко льдине. Затем он накинул лассо на шею и переднюю лапу животного. Стриндберг зацепил тушу багром, и Френкель с Андре вытащили добычу на лед. Ободренный охотой, Андре сфотографировал, как Стриндберг и Френкель, словно заправские охотники на крупного зверя, стоят возле убитого медведя. Они срезали с туши 30 кг мяса, которое привязали к своим телам, чтобы оно не замерзло. Решив съедать по 2,15 кг медвежатины в сутки, они пришли к выводу, что смогут продержаться еще две недели.

3 сентября путешественники столкнулись с новой проблемой. Они оказались на полуострове из тонкого льда, с трех сторон окруженном водой. Андре решил, что теперь им остается лишь выйти в море на лодке. Из дневника Андре:

Мы погрузили все на лодку и три часа в хорошем темпе шли на веслах к Семи островам. Осознавая важность момента, мы опробовали новый способ передвижения в 13:50, когда начали медленно скользить по зеркальной поверхности воды между крупными льдинами, на которых лежали гигантские глыбы льда. Тишину нарушали лишь крики белых чаек, плеск тюленей, ныряющих в воду, да короткие приказы нашего рулевого.

Они наконец двигались с солидной скоростью, гораздо быстрее, чем по льду. Было чудесно. Дрейфуя по извилистым разводьям, они мечтали добраться таким удобным способом до самых Семи островов. Они измучились тащить сани по льду, и мысль о том, что можно преодолевать большие расстояния, затрачивая меньше сил, была очень соблазнительной.

Однако к пяти вечера их радости пришел конец. Путешественники оказались в ловушке, которая захлопнулась, когда позади них сдвинулась большая льдина, вытащили лодку на лед, переложили вещи на сани и продолжили свой трудный путь на запад.

4 сентября началось с празднования, поводом к которому стал двадцать пятый день рождения Стриндберга.

Андре разбудил друга и передал ему целую пачку писем от Анны и родных и приказал приготовить всем по дополнительной порции еды в ознаменование радостного дня. Затем он вручил Стриндбергу золотой медальон, который Анна передала ему накануне их отъезда из Гётеборга. Внутри были ее фотография и локон ее прекрасных волос.

Со слезами на глазах Стриндберг молча рассматривал медальон. Почти четыре месяца Нильс не видел Анну и не слышал ее ласкового голоса. Знай он, что ее портрет и локон все время были так близко, его тоска, возможно, стала бы чуть менее острой. Он провел пальцем по волосам любимой и осторожно вдохнул их аромат. Уловив легкий запах Анны и ощутив шелковистую гладкость золотистого завитка, Стриндберг тотчас вспомнил о драгоценных последних неделях, проведенных вместе, когда он гладил Анну по волосам, придерживая рукой ее затылок, пока они целовались.

Ему не нужно было показывать свою радость Андре и Френкелю, ведь они и так ее видели. Впервые за несколько недель Стриндберг не говорил о том, как сильно скучает по Анне и дому. Вместо этого он так и светился от удовольствия.

«Было очень приятно видеть его таким счастливым, – написал Андре тем вечером, но остаток дня оказался для Стриндберга не столь удачным. – Нильс отметил день рождения, вместе с санями искупавшись в жиже». Одежда быстро примерзла к телу, и на Стриндберга стало больно смотреть. Его спутникам пришлось поставить палатку, высушить его и помочь переодеться, что, как отметил Андре, оказалось «весьма проблематично и заняло немало времени». Хуже всего, что погибла большая часть хлеба и галет, а также весь сахар, лежавший на санях. Стриндберг попытался спасти подпорченные продукты, добавив растаявший сахар в кофе и шоколад и сделав смесь для шоколадных блинчиков из промокших галет, но все было тщетно.

Не позволив инциденту омрачить праздник, исследователи отметили день рождения Стриндберга самым роскошным торжественным ужином, который только смогли приготовить в стесненных обстоятельствах. После ужина Стриндберг сказал речь и снова поблагодарил Андре за медальон – столь неожиданный и приятный подарок. Затем наступила не самая приятная ночь – их одеяла, лежавшие на санях у Стриндберга, не успели просохнуть. Андре, в частности, жаловался на холод, потому что ему пришлось завернуться в одно одеяло вместо привычных двух.

Несмотря на все попытки изменить режим, путешественники по-прежнему спали днем и передвигались ночью. Но в сентябре в Арктику постепенно возвращалась темнота, а потому все чаще им приходилось идти и плыть на лодке в холодной и промозглой мгле. Впрочем, это не имело особенного значения, так как все понимали, что совсем скоро тьма и вовсе установится на круглые сутки.

Через три дня после дня рождения Стриндберга путешественники сделали парус из куска брезента, рукоятки лопаты и стола. Они надеялись, что с его помощью смогут преодолевать большие расстояния на лодке, но даже его оказалось недостаточно, чтобы справиться с самым сильным за все время их похода дрейфом. В период с 6 по 9 сентября их отбросило на 29 км назад. Они словно шли по гигантской конвейерной ленте: лед у них под ногами и вода за бортом лодки двигались быстрее, чем люди продвигались на запад. Вместо того чтобы идти на юго-запад, к Семи островам, они фактически держали курс на юг, с небольшим отклонением к востоку.

Кроме того, у них подходили к концу запасы медвежатины, а также, что было гораздо хуже, заканчивались патроны.

– Спускайте курок, только если велик шанс убить двух птиц одним выстрелом, – велел Андре, когда Стриндберг и Френкель стреляли по чайкам.

В дополнение к этому у Френкеля все сильнее болела нога: уже к 9 сентября он больше не мог тащить сани. Той ночью Андре осмотрел Френкеля и записал в дневнике:

Я выпустил гной из нарыва, промыл его и наложил повязку. Надеюсь, он заживет. Мы вряд ли справимся, если [Френкель] не восстановит силы. Диарея, кажется, прекратилась. Вчера у меня впервые за четыре дня был стул. Он был нормальным по объему и консистенции. У Френкеля стул бывает часто, и постоянно довольно жидкий, однако он более не жалуется на боль в желудке. Мы со Стриндбергом по очереди возвращаемся за санями Френкеля. Это отнимает у нас силы. Нас хватило лишь на шесть часов пути, особенно с учетом очень сложного рельефа. Как только мы остановились, я упал в воду. Я перепрыгнул на льдину, которая казалась совершенно твердой, но была, как выяснилось, сформирована из ледяного сала и проломилась, когда я коснулся ее.

Андре перевернулся на спину и лежал на воде лицом вверх, пока Стриндберг и Френкель не вытащили его с помощью пары весел. Он был очень смущен. «Я понятия не имел, что ледяное сало бывает таким разным, – написал он позже в тот же вечер. – Обычно оно состоит из тонких пластинок, нагроможденных друг на друга. Естественно, они обладают некоторой плавучестью и сбиваются в кучу, но выдерживают лишь небольшой вес».

За следующие восемь дней исследователи не написали ни единого слова. 17 сентября Андре объяснил причину молчания.

С тех пор, как я сделал прошлую запись, многое изменилось. Шагая с санями, мы поняли, что свежий снег задерживает нас. Из-за травмы ноги Френкель не мог тащить сани, поэтому мне и Стриндбергу приходилось по очереди возвращаться за ними. Стриндберг тоже повредил ногу.

Мясо у нас на исходе, а идти по льду все тяжелее. Но главная проблема в том, что течение и ветер по-прежнему толкают нас к морю между Северо-Восточной Землей и Землей Франца-Иосифа. Нам нечего и надеяться добраться до Северо-Восточной Земли. 12 и 13 [сентября], сражаясь с суровыми западными ветрами, мы вынуждены были признать, что зимовать нам придется на льду. Положение наше не слишком хорошо.

И это было очень мягко сказано. Путешественники измучились и ослабли, двое из них страдали от травм, и впереди их ждали долгие месяцы постоянной темноты и сильных морозов. Их снаряжение поломалось, не соответствующая климату одежда износилась, а запасов продовольствия было недостаточно, чтобы пережить зиму.

Первым делом им необходимо было найти подходящую льдину для зимовки в водах Северного Ледовитого океана. 14 сентября они сели в лодку и обнаружили крупную льдину, на которой решили построить ледяную хижину. Сложив стены и крышу из ледяных глыб и снега, они залили щели водой, которая, застыв, преградила путь внутрь пронизывающему ветру.

На следующий день Андре подстрелил тюленя. Понимая, что им, вероятно, не скоро снова удастся добыть свежее мясо, путешественники съели все, оставив чайкам лишь шкуру и кости. Они съели даже тюлений желудок и потроха вместе с пустыми панцирями ракообразных, которые обнаружились в кишках зверя. Тюленье мясо, как и медвежье, оказалось весьма неприятным на вкус. Оно плохо жевалось и сочилось рыбьим жиром, но Андре так проголодался, что счел его довольно аппетитным.

Все части тюленьей туши вкусны в жареном виде. Нам особенно понравились мясо и ворвань. Я очень надеюсь, что мы подстрелим несколько десятков тюленей и спасемся от голода. Медведей больше не видно, и мы охотимся на чаек, которых едим вместо вместо медвежатины. Они вкусные, но патронов на них уходит слишком много. Нам нужно как можно скорее раздобыть достаточное количество продовольствия, если мы рассчитываем продержаться здесь хотя бы некоторое время.

Дав волю своей инженерной смекалке, Андре принялся разрабатывать другие методы обогащения рациона путешественников белком. Он уже делал рыболовные крючки, нанизывал на них медвежье мясо и вырезал во льду отверстие, чтобы добраться до воды, но пока не сумел поймать ни единой рыбы. Теперь он соорудил из чайного ситечка и аэростатной ткани сеть, которой надеялся ловить в воде планктон и все, что было пригодно в пищу. «Если эксперимент сработает, положение наше, возможно, улучшится», – отметил он. К несчастью, вскоре он понял, что вода под льдиной не богата пищей, и это открытие не повысило шансы путешественников на выживание. Записи Андре становятся менее оптимистичными, хотя он и старается демонстрировать бодрость духа:

Нога Френкеля выглядит лучше, но, скорее всего, не заживет еще несколько недель. Ноги Стриндберга тоже в плохом состоянии. Настроение у нас довольно хорошее, хотя мы редко шутим и улыбаемся. Мои молодые товарищи справляются лучше, чем я смел надеяться. Вчера нас ободрило известие о том, что за последние три дня нас отнесло еще на 59 км южнее. Может, в конце концов мы достаточно продвинемся в южном направлении, чтобы добывать пропитание в море, и, может, в море будет не так холодно, как на паковом льду. Кто выживет, тот узнает.

Затем Андре объяснил, почему снова взялся за перо, хотя не писал уже более недели.

Этот день стал для нас особенным. Мы впервые с 11 июля увидели землю. Несомненно, это Новая Исландия[23]. Но высадка на нее невозможна, поскольку весь остров представляет собой гигантскую глыбу льда, окаймленную ледниками.

18 сентября путешественники отметили серебряный юбилей правления короля Оскара, устроив банкет, который был тщательно организован и подробно описан в учетном журнале Стриндберга. День был примечательным и по двум другим причинам: ровно четыре месяца назад они покинули Гётеборг на «Свенскунде», а их поход по льду продолжался уже чуть более двух месяцев.

Пока над палаткой развевался шведско-норвежский флаг, они начали праздник с закуски – запеченного тюленьего мяса и жаренной в масле и тюленьем жире белой чайки. В качестве основного блюда подавали тюленьи почки, мозги и печень, дополненные хлебом и маслом. Свой обед путешественники запили бутылкой вина. На десерт Стриндберг приготовил торт из шоколада, детского питания, галет и масла, а также кекс с изюмом с соусом из малинового сиропа. Они подняли тост за короля, откупорив бутылку портвейна «Антонио де Феррара» 1834 года, и исполнили государственный гимн. В завершение праздника они выпили еще вина с галетами, сыром и маслом.

На следующий день их кулинарные перспективы улучшились. «Сегодня мы пополнили запасы продовольствия и теперь вполне можем протянуть до февраля, – записал Андре в дневнике. – Я пристрелил двух чаек и огромного тюленя. Не могу описать, как обрадовался я сам и как довольны мои спутники, ведь наши шансы теперь заметно возросли». Большую часть дня путешественники резали добычу, сохраняя кровь, чтобы Стриндберг мог готовить кровяные блины, смешивая две части тюленьей крови с одной частью тюленьего жира, половиной ложки муки, щепоткой соли и щепоткой сухих дрожжей. «Блин не вызывает того отторжения, которое возникало у нас со Стриндбергом в первые несколько раз, когда мы ели тюленье мясо и ворвань», – признал Андре, хотя Стриндберг не смог приготовить блины на следующий день, поскольку примус отказывался работать, а попытки пожарить пищу на нескольких жировых лампах ни к чему не привели. Вынув оставшуюся ворвань из самодельных горелок, Стриндберг нарезал ее и на хлебе подал компаньонам.

– Очень вкусно, – сказал Андре, стараясь мужественно переносить любые невзгоды. – Прямо как бекон на хлебе. Мне нравится!

И все же, поев бутербродов с ворванью, Андре не прекратил попыток починить примус. Он несколько часов колдовал над ним, пока у него наконец не получилось сварить суп из тюленьего мяса, ворвани, детского питания и воды, после чего он отметил, что «тюленье мясо практически тает при варке и через несколько минут становится чрезвычайно мягким и нежным».

Желая продолжить строительство ледяной хижины, Стриндберг ушел, оставив Андре и Френкеля доедать не очень вкусный обед. Вскоре ему помешали.

– Медведь! – крикнул Стриндберг друзьям, которые сидели в палатке.

Запаниковав из-за внезапного появления огромного зверя, Андре и Стриндберг сделали по выстрелу и оба промахнулись, но Френкель спокойно прицелился и убил медведя одной пулей. «Какая радость! Великолепный огромный медведь, – восхищался Андре. – Мы пополнили запасы продовольствия, чтобы продержаться до апреля, до конца зимы, и добыли роскошную шкуру. Медведь – лучший друг полярного путешественника… Теперь у нас столько мяса и ворвани, что по ночам нам сложно охранять запасы от других медведей. Мы сложили все возле палатки и прикрыли вещами. Здесь, на морозе, нам очень сложно поддерживать порядок в доме».

Медведь помог путешественникам справиться с продовольственным кризисом, но мысль о предстоящей зимовке на льдине подрывала боевой дух. Изнуренные огромными физическими нагрузками от переходов с санями по льду и противоборством со стихией, мужчины не имели ни сил, ни желания говорить друг с другом, когда в конце трудового дня забирались в общий спальный мешок. Неделями они обменивались словами лишь при необходимости, молчаливо сплоченные в своих страданиях. Несколькими днями ранее Андре написал, что они редко улыбались и шутили, но теперь, когда ежедневные переходы закончились и началось строительство ледяной хижины, приближение холодной, темной и одинокой зимы вбило клин между путешественниками. За десять недель мучений на льду они успели вкусить плоды слепого нежелания Андре прислушаться к критике «Орла». Стриндберг и Френкель грызлись с Андре, обвиняя его в приключившихся невзгодах, а Андре, в свою очередь, злился, что из-за их наивного оптимизма накануне взлета он закрыл глаза на свои сомнения в успехе полета.

«Погода в последние два дня стоит прекрасная, – написал Андре тем вечером, – но в нашем стане, напротив, начинается раздор. Надеюсь, его семени прорасти не удастся».

Следующие несколько дней льдина дрейфовала вдоль восточного побережья острова Белый, пока не оказалась в нескольких километрах от его юго-восточной оконечности. Путешественники тем временем закончили возведение хижины. Каждую ночь рядом рыскали белые медведи, которые плавали в ледяной воде и перепрыгивали со льдины на льдину, чуя запах припасенного мяса. Андре выбежал за одним из них прямо в носках, но пристрелить зверя не сумел. «Похоже, ночью медведи приходят воровать, – написал он. – Вчерашний дважды пытался утащить нашего большого тюленя. Мы потеряли бы его, если бы Стриндберг не напугал зверя и не заставил его бросить добычу». Но главной проблемой, как и раньше, оставались океанические течения.

Вот запись из дневника Андре, сделанная 29 сентября:

Льдина, на которой мы построили хижину, быстро уменьшается, поскольку под напором льда нас прижимает все ближе и ближе к берегу. Уйти от острова у нас не получается. Прошлой ночью мы переехали в хижину, названную нами «домом». Мы переночевали в ней, и нам было довольно хорошо, но все станет еще лучше, когда мы перенесем мясо внутрь, подальше от медведей.

В половине шестого утра 2 октября, пока Андре, Френкель и Стриндберг спали в хижине, случилась катастрофа. С глухим рокотом, вслед за которым раздался громкий треск, похожий на щелчок кнута, льдина с лагерем раскололась на десятки фрагментов. «Мы услышали шум и рев, когда вода хлынула в хижину, – написал Андре. – Выбежав наружу, мы увидели, что наша чудесная большая льдина раскололась на множество маленьких, а одна из трещин прошла прямо возле внешней стены. Оставшаяся часть льдины была всего двадцать пять метров шириной, и одна стена хижины более не подпирала крышу, а свисала с нее. Наши виды на будущее сильно изменились».

«Дом» пришел в плачевное состояние, а выбранная для зимовки льдина раскололась на части и остаток ночи путешественники провели в полуразрушенной хижине. «День выдался утомительный», – признал Андре. Еще бы! Их вещи, а также мясо двух медведей, на котором они рассчитывали продержаться четыре месяца, оказались разбросаны по нескольким льдинам, и мужчинам пришлось их собирать. В последней хорошо читаемой дневниковой записи Андре отметил:

К счастью, погода была прекрасная, поэтому работа спорилась. Никто из нас не лишился мужества. С такими товарищами, как у меня, продержаться можно в любых обстоятельствах.

Глава 12

Полюс

Северный Ледовитый океан

31 мая 2000 года

В 10:40 утра на четвертый день путешествия я превзошел достижение Андре. «Британник Челленджер» к этому моменту провел в воздухе больше, чем «Орел». Это были просто цифры – почти 65 часов непрерывного полета, – но мне в них виделась важная веха. Я уже забрался гораздо дальше на север, чем Андре, и чувствовал, что дальше пойду один, не ступая по следам своего героя, а исследуя неизведанную территорию. Никто прежде не залетал так далеко на север на воздушном шаре. У меня было странное чувство: я уже многого достиг, но впереди ждал долгий путь. Я порадовался успеху, а затем напомнил себе, что теперь чем ближе я подбираюсь к полюсу, тем больше рискую потерять при неудаче.

Я устал как собака. Мне удавалось урывать по паре часов сна, но полноценно отдохнуть не получалось. Записывая координаты в бортовом журнале, я заметил, что у меня испортился почерк, но я слишком мало спал, чтобы улучшить свои каракули.

Автопилот снова сбоил. С прошлой ночи, когда Люк велел мне найти новый курс к полюсу, я старался управлять шаром вручную. Путь, по которому я летел изначально, привел меня слишком близко к точке, где воздушный шар могло бы засосать в антициклон и отбросить обратно к Шпицбергену. Мне пришлось резко сменить направление и двигаться со скоростью не менее десяти узлов. Это было чертовски сложно – все равно что лететь на шаре по запутанному вертикальному лабиринту пересекающихся и непредсказуемых ветров. Немного подняться, проверить курс и скорость. Еще немного подняться, проверить курс и скорость. Сильно спуститься, проверить курс и скорость. Спуститься еще ниже, проверить курс и скорость. Затем быстро посчитать в уме и определить высоту, на которой показатели ближе всего к идеальным. Получив ответ, я нацелился на эту высоту и скрестил пальцы, надеясь, что ветра там по-прежнему дуют в нужном мне направлении. У меня не было права даже на малейшую ошибку. Стоило мне взять курс на несколько градусов западнее необходимого, и ветра унесли бы «Британник Челленджер» в такие погодные условия, из которых у меня не получилось бы выбраться.

Когда до полюса осталось около 240 км, начало холодать. До этого температура держалась на относительно высокой отметке, не ниже –10 °C, и это было значительно теплее, чем я ожидал. Я летел по ветру и потому не чувствовал его влияния: мне было не хуже, чем на залитом солнцем горнолыжном склоне в Альпах. Большую часть полета я рисковал получить солнечный ожог, а не обморожение, но теперь мороз начинал испытывать меня на прочность. Температура упала до –30 °C, и я стал замерзать. Хотя было не так морозно, как в 1998 году, когда я шел к Северному полюсу пешком, мне было гораздо холоднее, потому что в загроможденной корзине я никак не мог достаточно свободно двигаться, чтобы согреть руки и ноги. Казалось, мышцы замерзают и отвердевают прямо на костях. В такие моменты у меня возникало ощущение, что жизнь покидает тело, а кровь больше не струится по сосудам пальцев. Икры сводило от жутких спазмов. Мне не оставалось ничего, кроме как свернуться клубком на полу корзины, подтянуть ноги к груди, чтобы унять судороги, и шевелить пальцами, надеясь, что у меня получится избежать обморожения.

Затем Клайв по графику вышел на связь через исландского диспетчера.

– Как дела, старик?

– Чертовски холодно, юноша, и судороги замучили, но в остальном все неплохо, – ответил я. – Автопилот по-прежнему чудит, но сбои начались в то же время, что и вчера, – видимо, дело в солнечном нагреве. Я на высоте три тысячи шестьсот метров, а кислородная маска так и не работает. В остальном все хорошо.

– У меня хорошая и плохая новости от Люка, старик.

– Давай сначала хорошую.

– Он говорит, что ты идешь по удачному пути, но хочет, чтобы ты спустился ниже трех тысяч метров и нашел путь ноль-четыре-ноль. Тебе нужно притормозить.

– С радостью. Здесь дьявольски холодно. В чем плохая новость?

– Он считает, что не сможет привести тебя прямо к полюсу. Прямо над ним сформировалась область низкого давления.

– Вот черт! Плохо. У нас есть запасной план?

– Он сейчас над ним работает. Возможно, тебе придется пролететь мимо полюса, зайти восточнее, а затем вернуться и подойти ближе.

Меня это устраивало. Я готов был на все, лишь бы только добраться до полюса.

– Главное, чтобы он довел меня до последнего градуса, – сказал я. Спортсмены-воздухоплаватели говорили мне, что этого хватит, чтобы меня сочли покорившим Северный полюс, но если Люк сможет доставить меня ближе, то будет только лучше. – Я израсходовал два баллона с топливом, а в третьем осталось всего двадцать процентов, но все идет хорошо. У меня полно топлива и балласта.

– Хорошо. Хорошо. Теперь слушай внимательно, старик. Я назову широту и долготу той точки, к которой тебя хочет направить Люк. Тебе нужно ввести координаты в GPS-приемник и взять соответствующий курс.

– Юноша, ты ведь знаешь, что это мне по силам. Я умею обращаться с GPS и еще не слишком стар, чтобы учиться новому.

– Я побоялся, что это сложновато для такого дедули, как ты. Ты так себя ведешь, что может показаться, будто ты летишь уже шестьдесят пять часов и почти не спишь.

– Но ведь так и есть, юноша. И это непросто, – ответил я. От усталости у меня совсем пропало чувство юмора. Затем я понял, что Клайв меня разыгрывает. – Тебе там, в Бирмингеме, хорошо. Тепло и сухо, есть горячая еда и напитков хоть отбавляй, а ночью можно забраться в теплую постель, – сказал я. – Здесь собачий холод. Тут нелегко.

– Попробуй поработать в командном пункте, старик, – парировал Клайв. – Никто из нас за эти четыре дня ни разу не был дома и даже душ не принял. Здесь воняет. Люди в основном думали, что вернутся домой на следующий день после взлета. Клэр Ингремс взяла с собой только помаду, а дома в прошлый раз была в субботу.

– Я тоже не благоухаю, юноша, – ответил я.

– Теперь слушай, старик. Следующие сутки будут очень напряженными. Ешь, пей, спи и перди сейчас, дальше у тебя такой возможности не будет. Тебе нужно отдохнуть, чтобы ты был собран, то есть понимал, что делаешь. Сбавь скорость и найди путь. Тебе нужен курс ноль-четыре-ноль. Затем свяжись со мной через исландского диспетчера.

Сказав это, Клайв отключился. Они с Брайаном Смитом стали для меня связью с внешним миром, и порой мне казалось, что Клайв летел со мной в корзине, подбадривал меня и приказывал мне стиснуть зубы, когда усталость становилась невыносимой. Брайан был спокоен и уверен, но, как выяснилось, мне требовался именно Клайв. Дерзкий, нахальный, заряженный «Ред Буллом», он толкал меня вперед, демонстрируя безграничный энтузиазм, и его шутки поднимали мне настроение.

Ближе к вечеру облака рассеялись, и моему взору предстал невероятный вид, о котором я мог только мечтать. Он был восхитителен. Я уселся на сумку-холодильник в углу корзины, глядя на льды и вперед, в сторону полюса, представляя, что видели во время своего полета Андре, Френкель и Стриндберг. Я летел гораздо выше, чем у них получилось подняться на «Орле», и гряды торосов казались мне морщинками на льду, а не массивными замерзшими стенами из ледяных глыб, которые я помнил по своим пешим походам к Северному полюсу.

Лед сверкал на солнце, напоминая роскошный золотистый диск, разрезанный широкими искрящимися разводьями. Я летел со скоростью одиннадцать с половиной узлов, держась на высоте 2000 м надо льдом, и меня поражал контраст между моим комфортом и судьбой Андре. Мы одинаково подходили к задаче, и мой полет пока был именно таким, о каком мечтал Андре: природа и технологии в нем чудесным образом дополняли друг друга, действуя в интересах человека. Мы оба искали способ добраться на воздушном шаре до Северного полюса, но использовали совершенно разные средства. Его метод, возможно, сработал бы, если бы гайдропы не оторвались при взлете, но в моем распоряжении были накопленные за целое столетие метеорологические знания и усовершенствованные коммуникационные технологии, что позволяло Люку Трюллемансу из Бельгии находить нужное направление ветра и вести меня над полярным скоплением льда. В остальном мы с Андре действовали очень похоже. В реальном выражении Андре даже потратил на подготовку к путешествию значительно больше денег и времени, чем я.

Такие мысли сбивали с меня спесь. Грань между успехом и провалом очень тонка, и Андре вполне мог преуспеть, если бы обладал хотя бы частью доступных мне метеорологических знаний. Уже не раз за свой полет я чувствовал, что не один в корзине. Я не религиозен, но у меня возникало сверхъестественное ощущение, что кто-то наблюдает за мной, желая мне победы. Возможно, это Люк следил за погодой из Бельгии и удаленно направлял меня к полюсу. Возможно, в корзине со мной был Андре, желавший, чтобы я преуспел там, где он потерпел поражение. Возможно, на меня просто давили ожидания друзей, родных, спонсоров и командного пункта в Англии. А может, я хотел долететь на полюса на воздушном шаре не только ради себя, но и чтобы доказать, что человек, которого я считаю самым смелым искателем приключений всех времен, был не безрассудным мечтателем, а опередившим свой век путешественником.

Клайв снова вышел на связь.

– Какого черта ты делаешь? Я уже больше часа пытаюсь с тобой связаться! Ни высокочастотное радио, ни спутниковый телефон не отвечают!

– Расслабься, юноша, я просто спал. Впервые поспал по-нормальному.

Когда я сказал Клайву, что от усталости у меня начались галлюцинации, он посоветовал мне вздремнуть с 17:00 до 18:30. Было 19:00. Я не понял, в чем проблема, и сообщил об этом Клайву.

– Спать, конечно, надо, старик, – ответил он. – Но у меня должен быть способ связаться с тобой в экстренной ситуации. Если у меня не получается выйти на связь в запланированное время, я сразу думаю, что случилось худшее.

– Но вы ведь разрешили мне все выключить, – заметил я.

– О… правда? Значит, мы ошиблись. Больше так не делай, даже если мы тебе разрешим. С этого момента все должно работать. Автопилот включен! «Иридиум» включен! Радио включено! Хватит плевать в потолок!

Клайв был грозен лишь на словах. За последние месяцы мы неплохо узнали друг друга и говорили друг с другом прямо, не боясь обидеть собеседника. Я выключил высокочастотное радио, потому что переговоры на радио «Исландия» не давали мне уснуть. Я получил разрешение у командного пункта, который потом понял свою ошибку, но мне хотя бы удалось урвать почти два часа сна.

– Слушай, старик, – сказал Клайв. – У меня важные инструкции насчет бутылей с кислородом. Элгар Хэй и профессор Деннисон из Управления научных исследований и оценочных испытаний в Фарнборо говорят, что тебе не следует подниматься выше четырех с половиной тысяч метров, а расходовать нужно по одному литру в минуту. Если ты поднимешься не выше пяти с половиной тысяч метров, то подачу нужно увеличить до двух литров в минуту.

В углу корзины стоял большой стальной сосуд Дьюара с жидким кислородом. Я надеялся именно на него, но он не работал. Использовать бутыли с кислородом было неудобно, но выбора у меня не оставалось.

– При расходе в один литр в минуту кислорода хватит примерно на сорок три часа, но подавать его нужно через трубочку, подведенную к ноздрям. Очень важно, чтобы вдохи были медленными, а выдохи – быстрыми. С трубочкой будет проще говорить по радио, чем с маской, но возникнут проблемы со сном. Если ты захочешь спать, старик, тебе придется лечь на спину и заклеить себе пасть скотчем. После этого – приклеить трубочку прямо под носом. Если скотча нет, надень и закрепи маску.

– Смотри-ка, Клайв, похоже, тебе очень хочется, чтобы я заткнулся.

– Наоборот, юноша. Я хочу, чтобы ты сидел сложа руки и болтал со мной. Тебе нужно увеличивать подачу кислорода, если приходится двигаться, и от меня избавиться не удастся. Я хочу, чтобы мы регулярно выходили на связь. Если ты начнешь нести какую-то чепуху, если у тебя будет странный голос или если язык вдруг станет заплетаться – и тогда тебе, кстати, придется отложить бутылку с бренди, которую, не сомневаюсь, ты прихватил с собой, – то я крикну, чтобы ты увеличил подачу кислорода. Понял, старик?

– Да, юноша. Все ясно.

К счастью, мне пока не пришлось доставать скотч. Одна мысль о том, чтобы заклеить рот и оказаться под постоянным наблюдением, подсказывала мне, что я сделаю что угодно, лишь бы только не подняться выше 3000 м, то есть той высоты, на которой я обычно начинаю использовать кислород.

Я до сих пор нормально не поел. Меня слегка мутило. Может, дело было в высоте, а может, в утомлении, но я слишком устал, чтобы готовить еду. Я питался имбирно-ореховым печеньем, шоколадом, свиными шкварками и апельсинами. Рацион не самый здоровый, зато простой.

Через два часа я услышал голос спокойного и обходительного Брайана Смита, который, очевидно, сменил шумного Клайва в командном пункте. Брайан передал мне последнюю метеорологическую сводку от Люка и посоветовал плавно спуститься на 1200 м, чтобы найти путь, который выведет меня на курс 360° с текущего курса 27°.

Через час после этого Брайан снова вышел на связь.

– Дэвид, ты уходишь слишком далеко на восток. Ты уверен, что идешь по верному пути?

– Да, Брайан. Я держу нужный курс по GPS.

GPS показывал мое местоположение, ориентируясь на сигналы целой сети спутников. Предполагалось, что точность составляет около десяти метров.

– Странно, – ответил Брайан. – Ты летишь не туда. Я скоро вернусь.

Вскоре я снова услышал голос Брайана, который через исландского диспетчера вызвал меня по высокочастотному радио.

– Скажи, Дэвид, в каком режиме работает твой GPS-приемник? С привязкой к сетке или в истинном?

– По сетке. А что?

– Нужно выбрать истинный. Отсюда и расхождение.

Ему не пришлось объяснять мне, что случилось. Режим с привязкой к сетке используется при навигации по картам. Он прекрасно работает в большинстве мест, но вблизи полюсов его точность снижается, поскольку координатные линии на карте идут параллельно друг другу, а на полюсе меридианы сходятся в одной точке. В «истинном» режиме используются верные значения долготы и широты, и потому устройство работает совершенно точно. Я сообщил Брайану, что переключился на «истинный» режим.

– В таком случае тебе нужно повернуть налево. Я попрошу Люка найти новый путь и свяжусь с тобой при первой возможности, – ответил он.

Горький опыт подсказывал мне, что малейшая техническая заминка может стать причиной поражения. В 1998 году я несколько дней бился над системой «Аргос», которая упорно не работала как надо. Маячок отправлял данные о моем местоположении на спутники, но точность каждый час менялась, даже если я просто сидел в гараже в Резольюте в Канадской Арктике. Через три дня мы поняли, что данные о местоположении передавались в метрических единицах, а не в градусах, минутах и секундах. Мы скорректировали настройки, и система заработала как часы. Нам повезло, что мы заметили проблему до начала похода, ведь иначе наш начальник лагеря Джон Перрин не сумел бы найти нас, чтобы пополнить наши запасы. В той же экспедиции сломались три топливных насоса на нашей печке, и мы не могли ни готовить еду, ни отапливать палатку, пока нам не сбросили запасное снаряжение с самолета. Другим путешественникам приходилось прерывать свои миссии, когда их подводила какая-нибудь незначительная деталь, например зажим топливопровода на шаре «Брайтлинг Орбитер», который должен был облететь вокруг света. Деталь, стоившая жалкие 69 пенсов, стала протекать, и шар в результате приземлился в Средиземноморье всего через несколько часов после взлета. Бертран Пиккар, пилотировавший «Брайтлинг Орбитер II», после этого пошутил, что ему, возможно, следовало купить зажим хотя бы за полтора фунта. Легко смеяться над такими ошибками, но я прекрасно знаю, что отказ маленькой детали может раньше времени поставить крест на приключении.

– Так, – сказал Брайан, когда вскоре снова вышел на связь, – Люк говорит, что тебе нужно найти путь три-три-ноль. Выходи на связь каждые пятнадцать минут, пока мы снова не выведем тебя на нужный курс к полюсу.

Я возблагодарил Бога за ребят, которые поддерживали меня издалека. Не стоит и говорить, что без них у меня бы ничего не получилось.

И снова я принялся скрупулезно фиксировать направление ветра на разной высоте, чтобы выбрать высоту, где ветер дул в нужную мне сторону. На это ушло несколько часов, но в конце концов «Британник Челленджер» снова взял верный курс и полетел к далекой точке неба, на которую мне указал Люк. Поскольку я переключился с режима «по сетке» на «истинный», теперь у нас с Люком не возникало расхождений.

Лететь с такой точностью было сложно, и это меня утомило. Около 14:45 в четверг, 1 июня, на пятый день полета, прекрасно видя льды в тысячах метров под корзиной «Британник Челленджера», я сказал Брайану, что попробую урвать два часа сна. Он напомнил, чтобы я не выключал автопилот, спутниковый телефон и высокочастотное радио. Почему-то я решил надеть страховку и пристегнуться к корзине. Затем я убедился, что работают обе горелки, на случай если в одном из баллонов закончится топливо, включил автопилот и сирену. Бывало, что воздухоплаватели падали, пока спали, и мне, естественно, хотелось этого избежать, поэтому я настроил автопилот таким образом, чтобы сирена зазвучала, если я опущусь на 150 м ниже заданной высоты 900 м.

Была ночь, и, хотя солнце по-прежнему ярко сияло над головой, его тепла не хватало, чтобы газ в оболочке нагрелся и «Британник Челленджер» набрал высоту. В таких условиях автопилот работал прекрасно, заранее прогнозируя изменения высоты, ориентируясь на колебания атмосферного давления. Я не всегда понимал, как он работает. Пока я лежал на полу корзины, пытаясь заснуть, автопилот без очевидной причины два-три раза включил горелки на долю секунды, а затем выключил снова. Через несколько минут я заметил, что давление падает, и стало очевидно, что таким образом он поддерживал высоту и направление движения.

Я последний раз взглянул на фотографию Клэр с детьми, лежащую в бортовом журнале, напомнил себе чуть позже позвонить Амелии, моей младшей дочери, у которой был день рождения, и свернулся на полу, подготовившись ко сну. Неровный пол в тесной корзине имел наклон в сторону моей головы, а длина корзины не позволяла мне вытянуться. Тем не менее уже через несколько секунд я провалился в очень глубокий сон, изнуренный долгим бодрствованием, холодом, высотой и постоянным напряжением из-за управления воздушным шаром.

Я не мог понять, где я и почему там оказался. Я знал лишь, что у меня под ухом звучит тревожный сигнал, а это значит, что я должен немедленно подняться. Я был в опасности, а путь к спасению перекрыт барьером высотой мне по пояс. И тут я перекинул ногу через барьер. По другую сторону клубился густой туман, и мне оставалось лишь надеяться, что я ступлю на твердую землю. Но, как бы я ни пытался, у меня никак не получалось перелезть через барьер. Я тянулся вперед, но что-то мне мешало.

Затем я проснулся. Я стоял в корзине, перекинув одну ногу через борт. Я по-прежнему не понимал, где я и почему внизу плывут облака. На секунду мне показалось, что я уже в раю. Лишь страховка не давала мне выпрыгнуть из корзины, но я пытался вырваться. Тут меня, будто молотом, ударило порывом ветра, и наконец я запрыгнул обратно в корзину, глотнул воздуха и понял, что лечу в нескольких сотнях метров над вечным полярным льдом и мне остается сделать один крошечный шаг, чтобы выбраться из гондолы. Я застыл на месте, и мои горло и легкие так сильно сжались от страха, что вместо крика я издал какой-то сдавленный вой. Блин! Черт! Боже мой! В голове у меня зазвучали проклятия, но с губ сорвалось лишь несколько нечленораздельных восклицаний.

У меня так сильно задрожали руки и колени, что я схватился за борт корзины и медленно опустился на сумку-холодильник, которая играла роль стула. Боже, я чудом спасся. Если бы не страховка, я бы, несомненно, выпрыгнул из корзины в бесконечность. Я потянулся к радио, но из-за адреналина, пульсирующего по венам, сердце так отчаянно стучало у меня в груди, что говорить я не мог. Голос не успевал за мыслями, которые проносились в голове, и первые мои слова оказались совершенно смазанными. Я постарался успокоиться, но дышал быстро и неглубоко, отчего у меня кружилась голова. Ну же, успокойся. Соберись. Дыши глубоко и медленно, велел я себе. Постепенно я взял себя в руки. И тут наступил шок.

Я почувствовал страх, настоящий страх, такой, какого прежде не знал. Слезы навернулись на глаза и покатились по щекам. Мне стало легче. Страх и напряжение отступили, я смог поднять микрофон высокочастотного радио и вызвать командный пункт. Мне ответил Брайан Смит.

– Брайан, Брайан, я пытался вылезти из корзины. Я чуть не потерял контроль.

– Что?! – ответил он.

– Я проснулся, перекинув одну ногу за борт. Клянусь, я чуть не спрыгнул за борт. Меня спасла страховка. Видимо, я устал сильнее, чем казалось.

– Господи… Ты в порядке?

– Кажется, да. Немного дергаюсь. У меня бывали опасные моменты, но ничего подобного еще не случалось. Скоро я приду в норму, как только сердце вернется на свое место в груди.

– Не переживай об этом, – сказал Брайан, и его серьезный и трезвый голос меня успокоил. Он задал мне несколько вопросов. Я понимал, что он проверяет мою реакцию, и старался отвечать правильно.

И снова у меня возникло чувство, что за мной наблюдают. Опять удача оказалась на моей стороне. Каждый раз, когда что-то могло пойти не так, мне удавалось уклониться от катастрофы. Это было необъяснимо. Брайан посоветовал мне надеть страховку – прежде я спал без нее, – и примерно час спустя она спасла мне жизнь. При взлете у меня было крайне мало шансов оказаться так далеко, но пока я справлялся со всеми испытаниями на пути. Я думал лишь, что кому-то на небесах очень хотелось, чтобы я добрался до Северного полюса.

– Кажется, ты в порядке, – заключил Брайан. – Теперь проведи проверку безопасности.

Рутинная проверка помогла мне расслабиться. К концу процедуры я почувствовал себя нормально.

– Поешь, Дэвид, – посоветовал Брайан.

– Что-то не хочется.

– Тогда выпей чего-нибудь горячего. После такого испуга у тебя подскочит уровень сахара в крови. Через несколько минут придет усталость.

Тут я вспомнил: у Амелии день рождения.

– Брайан, сегодня четверг? Мне нужно поговорить с Амелией. В четверг ей исполняется пять лет.

– Не спеши, Дэвид. Еще только три часа ночи по британскому времени. Позвонишь ей позже. Прямо сейчас ты всего в восьмидесяти восьми километрах от полюса. У тебя другие задачи.

У Амелии был день рождения. Ей исполнялось пять лет. Казалось, она только вчера появилась на свет – моя третья дочь, самая младшая в семье. Я стал вспоминать, что было пять лет назад.

Воспитывая двух дочерей, я считал, что знаю все. Я даже пришел в родильную палату с газетой «Дейли Телеграф» под мышкой, уверенный, что рожать Клэр будет долго. Я оказался прав. Амелия была крупной и весила более 4,5 кг, но Клэр упрямо не соглашалась на обезболивание. Не знаю, что было тому виной – продолжительность родов или испытанная боль, – но через несколько секунд после рождения Амелии Клэр потеряла сознание. Врач тотчас сунул Амелию мне в руки, а акушерка нажала на тревожную кнопку. За считаные минуты прибыла реанимационная бригада. Застыв на месте, я наблюдал, как врачи суетятся вокруг Клэр, и боялся, что жена может умереть. Я запаниковал, представив, как буду в одиночку растить трех дочерей, и стал молиться, чтобы Клэр выжила. Минут через пять она очнулась. Врачи вышли из палаты, и мы с Клэр посмотрели друг на друга. Между нами была Амелия. Я хотел что-то сказать, но у меня не находилось слов, ведь я вдруг понял, как дорога жизнь и как порой легко ее лишиться.

Вспомнив этот момент, я почувствовал себя ужасно виноватым. Я понимал, что в жизни главное, но иногда не мог совладать с собой и подвергал себя опасности. Полет над полярным льдом был самым опасным из всего, что я делал, и меня не покидала мысль о том, что почувствовала бы Клэр, если бы это ей пришлось одной растить трех дочерей.

И снова я разрывался между домом, где было мое место, и дикими пустошами, которые не переставали манить меня к себе. Я огляделся и заметил в тесной плетеной корзине лыжи, которые взял с собой на тот случай, если шар упадет и мне придется пешком идти к той точке, куда за мной прилетит самолет. Это были те самые лыжи, на которых я шел к Северному полюсу в 1998 году, таща за собой сани, и на них сохранились рисунки Амелии и двух других моих дочерей, Камиллы и Алисии. Два года назад, когда я оказывался в белой мгле, а температура из-за ветра падала до –60 °C, я смотрел на лыжи и видел разноцветных динозавров, солнце и цветы, нарисованные дочерьми. Бывали дни, когда детские рисунки, напоминавшие мне о доме, становились единственными цветными пятнами в белом круговороте снега и льда. И неизменно, продвигаясь на север, я разглядывал рисунки дочерей и думал, что с каждым километром и каждым днем приближаю тот момент, когда снова увижу родных.

Может показаться странным, что я так часто забывал о комфорте и подвергал себя опасности, когда на самом деле мне хотелось лишь сидеть за столом на кухне и наблюдать за тем, как дочери играют в свои игры, а еще, может, помогать им с домашним заданием. В конце концов, никто не заставлял меня залезать на этот шар, отказываться от сна и целыми днями мерзнуть над пустынным ландшафтом. Но как бы мне ни хотелось, я не мог найти простой ответ на вопрос, зачем я это делаю. Отчасти я любил товарищеский дух, который возникал, когда единомышленники работали бок о бок, стремясь к общей цели. Отчасти меня подталкивало стремление бросать себе вызов и искать приключения. Что ни говори, а это лучше, чем сидеть за столом на работе. А если говорить начистоту, я еще хотел доказать всему миру, что я чего-то стою и что я сделал нечто, что не каждому по плечу. Андре рассуждал точно так же. Ему не хотелось закончить свои дни, гадая, чего он мог бы достичь, если бы поверил в свою мечту. В этом мы с ним похожи.

До полюса оставалось 80 км, но сверху и снизу шар был укутан в толстые одеяла из облаков. Цель миссии достигнута. «Британник Челленджер» вошел в полярное кольцо и оказался на последнем градусе широты, к северу от 89-й параллели. Теперь я мог бы повернуть назад, но ничто на свете не могло заставить меня пойти на это. Я был решительно настроен подобраться как можно ближе к полюсу.

Когда солнце скрывается из виду, температура резко падает и газовые клапаны покрываются льдом. Пламя на горелке стало желтым – что было тревожным знаком – и не гасло около секунды после каждого закрытия клапана. Я привязал к клапану нагревательный элемент и сменил код на «Аргосе» на 3, сообщая о технической проблеме.

В такие моменты не стоит пренебрегать суевериями, поэтому я вытащил четки, подаренные Радживом Вахи, управляющим директором компании «Тайфу», которая выступила спонсором моего пешего похода к Северному полюсу в 1998 году. У меня на шее уже висел кусочек гранита с Эвереста. Я надеялся, что гранит и четки вместе помогут мне добраться до полюса.

Час спустя, когда до полюса осталось 65 км, Клайв считал тревожный код с «Аргоса» и вызвал меня по трещащему радио.

– В чем дело, старик?

– Я плохо тебя слышу, юноша, – ответил я.

– А ты думал? Чем ближе ты к полюсу, тем хуже прием. Связь может прерваться.

– Клайв, горелки горят желтым пламенем.

– Ничего не делай. Я позвоню Питу Джонсону. Посмотрим, что он скажет.

Пит Джонсон создал эти горелки. Он должен был знать, отчего пламя пожелтело.

Еще час спустя до полюса осталось 50 км, и Клайв снова вышел на связь.

– Так, старик, слушай меня. Звонил Люк. Тебе нужно найти путь три-шесть-ноль на высоте полторы тысячи метров. Я говорил с Питом Джонсоном. Он сказал выключить горелку с желтым пламенем. Иначе может расплавиться проводка зажигания.

– Понял. Что, если мы потеряем связь, когда я подберусь к полюсу?

– Просто держи курс три-шесть-ноль. Возможно, тебе придется пробыть в полярном регионе целые сутки. Если увидишь, что GPS показывает девяносто градусов северной широты, положи правую руку на левое плечо и похлопай себя по спине.

Если бы я долетел до 90° с. ш., то оказался бы прямо над Северным полюсом. С точностью до миллиметра. Это была лишь точка на карте, но с практической точки зрения добраться до этого места на воздушном шаре было невозможно. Даже пешком было очень сложно дойти прямо до Северного полюса, поскольку лед на вершине мира дрейфует быстрее, чем идет человек.

– У меня никак не получается найти три-шесть-ноль, – ответил я. – Ветер дует во все стороны, но я еще сообщу, как у меня дела.

Ветер стих, и скорость шара, которая недавно составляла около восьми узлов, упала ниже трех. У меня ушло полчаса, чтобы преодолеть еще 3 км, а за час я пролетел лишь 7 км. Тем не менее к полудню я оказался всего в 34 км от полюса и смотрел на GPS-приемник не в силах поверить, как близко к Северному полюсу я подлетел. От конуса с горячим воздухом в верхней части шара разлетались снежинки, падавшие на меня алмазным дождем. И снова у меня появилось чувство, что я нахожусь под защитой кого-то, кто хочет, чтобы я подошел еще ближе к цели.

Я вызвал Клайва по радио, но тот ответил не сразу. Пресса прознала, что «Британник Челленджер» пересек полярное кольцо, и теперь осаждала его запросами на интервью. Клайв говорил всем, что цель достигнута, но мне хотелось большего.

– Я на восьмидесяти девяти градусах и тридцати девяти минутах северной широты, юноша, – сказал я. В правой руке я сжимал счастливые четки Раджива, намотанные на микрофон радио. – Какой теперь план? Я могу взять курс на Канаду, ведь я добрался до последнего градуса. Цель достигнута и все такое, но сдается мне, еще не время возвращаться домой. Я хочу пойти дальше.

– Молодец, старик. Не останавливайся. Пока мы даем интервью, ты можешь лететь вперед. Пусть тебя не смущают сильные колебания направления ветра вблизи полюса, просто держи курс на север и смотри, куда тебя принесет. Проверь, что автопилот включен, «Иридиум» работает, а страховка на тебе. И помни: ничего не усложняй.

Ветер снова усилился, поэтому я приклеил кислородную трубочку к носу, включил исправную горелку и взмыл в небо. На высоте 3500 м нашелся ветровой поток, направленный практически прямо на север, и мне удалось вывести «Британник Челленджер» на нужный курс.

Медленно, но верно шар приближался к Северному полюсу. Прогнозы Люка были великолепны. В последний момент он сказал мне повернуть налево, словно на небесном перекрестке, и теперь я двигался прямо к цели. Я никак не мог отделаться от чувства, что нечто гораздо более значительное, чем мы с командой, хочет, чтобы я добрался до макушки мира, оберегает меня и следит, чтобы со мной ничего не случилось. Долететь до последнего градуса без серьезных проблем было невозможно, и теперь, когда я повернул налево и направился к полюсу, мне не верилось, что это происходит наяву.

Час за часом я приближался к цели, двигаясь на высоте 3650 м и дыша кислородом через трубочку, приклеенную к носу. В 13:10 до полюса осталось 26 км.

– Ты ведь скажешь нам, когда доберешься до девяностой параллели? – спросил Брайан Смит по радио.

Уже в 13:50 я оказался на 3 км ближе к полюсу.

Затем я остановился. Ветер стих. Клайв посоветовал мне плавно спуститься на высоту 2750 м и попытаться найти там путь к полюсу, но это не помогло. Я не продвинулся вперед. Я был совсем близко, но в то же время ужасно далеко. И шар стало сносить к западу. Час спустя Клайв изменил план и предложил мне медленно подняться обратно на 3000 м. Я последовал его совету, но «Британник Челленджер» не пролетел ни дюйма в северном направлении.

– Может, хватит, старик? – спросил Клайв. – Ты сейчас так близко к полюсу, как не мог и мечтать. Люк говорит, что можно подобраться еще ближе, но нужно подняться на семь тысяч метров, а кислорода у тебя нет.

– Да, наверное, ты прав, юноша, – ответил я, не признаваясь, что пока не собираюсь сдаваться.

Я включил горелки и поднялся на 3950 м. Посматривая на GPS, я видел, что «Британник Челленджер» медленно движется на север. Он словно дразнил меня, показывая, куда мог бы долететь. Я сосредоточенно вел наблюдения, записывая показания прибора каждую минуту, и если верить сжатому в моей руке GPS-навигатору, в какой-то момент до полюса оставалось менее 15 км. «Аргос» же снимал показания один раз в час, и эти независимые данные говорят о том, что от вершины мира меня отделяло 19 км. В конце концов шар снова остановился, и на этом я решил поставить точку. Я высчитал, что преодолел более 98 % расстояния до полюса. И снова мне показалось, что нечто притягивает меня к полюсу, как гигантский магнит, но теперь говорит, что на этом хватит. У тебя получилось. Пора возвращаться домой. Лучшие из лучших руководили моим полетом из командного пункта и из Бельгии, но это было не под силу даже им. Происходило нечто странное. Кто-то наблюдал за мной. Может, сам Андре.

Где-то там, внизу, в пределах видимости, лежал Северный полюс, накрытый толстым облачным одеялом, и, понимая, что достиг того, что казалось мне невозможным, я закричал от радости. Я исполнил мечту Андре увидеть Северный полюс с воздуха. По его критериям я бы добился успеха, даже если бы развернулся за несколько десятков километров до этой точки. На вершине мира не было ни горы, ни континента, как предполагал Андре. Там было лишь огромное ледовое поле, дрейфующее над воображаемой точкой, в которой сходятся меридианы и путь откуда лежит лишь на юг.

Я вспомнил тот день, когда чуть более двух лет назад мы с Руне дошли до Северного полюса. Вторник, 28 апреля 1998 года, я не забуду до самой смерти. В тот день я наконец закончил собирать свой «Большой шлем». 17 лет я пытался добраться до Северного полюса, моей мечте в тот день настал конец, и мне повезло, что конец этот получился счастливым. Среди навалов льда, где арктическое солнце пробивается сквозь облака, мы с Руне дошли до точки 89°59′59,4" с. ш. и решили, что ближе к полюсу мы уже не подберемся. Физически и эмоционально истощенные, прошедшие испытание на прочность, мы обнялись. Судя по GPS, мы стояли в 17 м от полюса, то есть чертовски близко к нему. Подойти ближе не получалось. Годом ранее Руне видел, как я рыдал, когда наша полярная экспедиция 1997 года окончилась провалом. В тот день он снова увидел мои слезы, но теперь я плакал от радости, потому что наконец покорил вершину мира.

Обнявшись и поздравив друг друга, мы посмотрели по сторонам. В тот момент пейзаж показался нам поразительно прозаичным. Северный полюс не отличался от других участков льда, снега и торосов, по которым мы шли целых восемь недель. Тогда я вспомнил слова Роберта Пири, когда в 1909 году он первым покорил Северный полюс, хотя его достижение и оспаривается по сей день: «Наконец-то я на полюсе! Сбылась моя мечта, достигнута цель последних двадцати лет! Он покорился мне! Я никак не могу это осознать. Все кажется совсем простым и обыденным. Как Бартлетт, повернув назад, сказал о своем пребывании в этих уникальных местах, где не ступала прежде нога смертного: “Это просто обычный день”».

Руне возликовал и обнял меня еще раз. Затем он повернулся ко мне и повторил девиз, ставший частью ритуала, который мы всегда исполняли перед разбивкой лагеря.

– Боже, храни твою королеву, – сказал он и отдал мне честь.

– Боже, храни твоего короля, – ответил я.

Мы сильно замерзли и потому разбили лагерь вдвое быстрее обычного. Затем мы забрались в палатку, чтобы приготовить поздний обед и устроить себе праздник. Устанавливая печку, Руне в последний раз взглянул на GPS. И снова до меня донесся его радостный возглас из предбанника палатки.

– Смотри, Дэвид, – воскликнул он, показывая мне экран GPS-приемника.

Пока мы ставили палатку, льдина подошла ближе к полюсу. На GPS высветились координаты: 89°59′59,9" с. ш. – мы оказались в трех метрах от полюса, то есть так близко к вершине мира, что человеческие приборы уже не могли точнее определить наше местоположение. Несколько секунд мир в буквальном смысле крутился вокруг нашей палатки. Затем льдина, на которой мы сидели, отошла от полюса, и место нашего триумфа осталось позади.

Вспоминая о тех чудесных моментах, я страдал от одиночества. Где-то внизу, среди полярных льдов, Руне шел по Арктике из Сибири к Северному полюсу, а затем в Канаду. Двумя годами ранее я рассказал ему о своей мечте долететь до полюса на воздушном шаре. Год назад он вместе со мной летал на воздушном шаре в Чили. Он внес огромный вклад в мой успех, и мне очень хотелось, чтобы он был рядом. Это путешествие к Северному полюсу было физически гораздо легче моего похода с Руне, но ставки были выше, а последние мгновения оказались тяжелее, поскольку я был совсем один.

Тут я вспомнил, что у Амелии день рождения. Когда я был в 32 км от Северного полюса, я думал лишь о том, что нужно позвонить дочери, но в попытках управлять шаром совсем об этом забыл. Я набрал на спутниковом телефоне домашний номер.

Трубку взяла Клэр. Услышав мой голос, она ответила так спокойно, словно я звонил из офиса:

– Молодец, дорогой. Как думаешь, когда ты будешь дома?

Я рассказал ей о полете, но мысли у нее были заняты другим: в гостях у нас было двадцать пять девочек из школы Амелии. Затем я поговорил с самой Амелией, которая явно обрадовалась моему звонку, но гораздо больше интересовалась своим праздником, чем моим достижением.

– Ты скоро вернешься, папочка? – спросила она. – Мы скучаем.

Мы немного поболтали, а потом я спел Амелии песенку в честь дня рождения. Она сказала, что видела шар по телевизору, и тут же убежала – вернулась в бедлам, шум которого я слышал на заднем фоне.

Я выключил телефон, глотнул воды из бутылки и съел плитку шоколада и кусочек вяленого мяса. Пора домой, решил я.

Глава 13

Агония

Остров Белый, Норвежская Арктика

2 октября 1897 года

После ночи на 2 октября, когда льдина раскололась прямо возле хижины, с огромным трудом построенной участниками экспедиции Андре, события развивались стремительно. 3 и 4 октября Стриндберг написал в своем альманахе лишь два слова: «Положение волнительное». Затем, 5 октября, он добавил еще три: «Перебрались на сушу». Они оказались на острове Белый. Спустя 86 дней со взлета с острова Датский Андре, Френкель и Стриндберг снова ступили на твердую землю. В их сердцах поселилась робкая надежда пережить грядущую зиму. Измученные и обмороженные, они тащили за собой тяжелое снаряжение, и когда полозья саней заскрежетали о камни и под ногами вместо ненадежного и опасного льда оказалась суша, путешественники воспряли духом.

Но положение их было безнадежным. Остров Белый, покрытый крупным гравием и льдом и скованный вечной мерзлотой, не имел естественных укрытий и не давал возможности построить теплое и безопасное подземное убежище. Тем не менее 6 октября путешественники в метель вышли на разведку, чтобы изу-чить лишенный растительности и открытый всем ветрам остров. Радуясь новому шансу на выживание, они забрались на ледник в центре острова и пережили очередное крушение надежд. Вокруг не было ничего, кроме моря и льда.

– Нам придется провести здесь зиму, – сказал Андре Френкелю и Стриндбергу. – Только так у нас появится шанс выжить.

На следующий день Стриндберг написал в своем альманахе одно слово: «Переезжаем». Чуть в стороне от места высадки на остров Белый они обнаружили несколько низких скал, стоящих на небольшой возвышенности. Укрытие они давали слабое, но Андре объявил, что именно там путешественники разобьют лагерь, который назвал «Местечком Мины Андре» – в честь любимой матери Вильгельмины, родившейся в этот день. Затем мужчины установили палатку и приготовили обед из медвежьего и тюленьего мяса, которое сложили в лодку после того, как спасли провизию с расколовшейся льдины. Над ними переливалось северное сияние, струящееся по небу зелеными и пурпурными реками.

В следующие несколько дней они передвинули сани и лодку выше, ближе к лагерю, после чего сняли с них груз и разложили вещи возле палатки. На обледенелом берегу они собрали китовый ус и коряги, которые сложили в кучи. Затем они построили надежное укрытие от непрестанных снегопадов и ветров: западную стену они соорудили из китового уса, а северную и восточную – из коряг, в то время как роль южной выполняла скала. Чтобы сделать крышу, на каркас из дерева и китового уса натянули палатку и остатки аэростатной ткани, которые закрепили у земли с помощью снаряжения, снятого с саней. Наконец-то путешественники, проведшие несколько месяцев в тесной палатке, смогли улечься с относительным комфортом. Укрытие было во много раз просторнее палатки, а вдоль каменной стены тянулся уступ, который подходил для ночного отдыха. Кроме того, укрытие спасало от непогоды. Если узкий вход в северо-восточном углу был наглухо закрыт, а примус работал на полную, внутри становилось довольно тепло и уютно.

После трех месяцев тяжелой физической работы на льду путешественникам было чрезвычайно приятно дать отдых измученным телам и попробовать залечить свои травмы. Им нужно было лишь охранять свои запасы продовольствия и разумно расходовать топливо, но, судя по всему, отдохнуть и восстановиться исследователи не смогли. Десять дней никто из них ничего не писал в своих дневниках. 17 октября Стриндберг сделал последнюю запись: «Дома в 7:05 утра». После этого воцарилась тишина.

В один из следующих дней – возможно, даже пару недель спустя – Стриндберг вышел из укрытия за продуктами для следующего приема пищи. Страдая от симптомов трихинеллеза, которым он заразился, когда ел сырое медвежье мясо, и дрожа крупной дрожью от холода, Стриндберг остановился, пошатнувшись под напором ледяного северного ветра. Шерстяной свитер, рубашка и куртка не могли защитить его от ветра, который проносился по сотням километров полярного пакового льда, прежде чем достигнуть пустынного берега острова Белый. Примерно в 3 м к западу от укрытия Стриндберг обнаружил тушу одного из тюленей, которого Андре подстрелил, пока они дрейфовали на льдине возле острова. Срезанное с туши тюленье мясо не слишком отличалось на вид от того, которым они питались ранее: жир под толстой шкурой замерз на морозе, но мясо оставалось сочным – правда, было уже не розовым, как свежее, а серым. Других признаков испорченности при этом не наблюдалось.

Стриндберг срезал с туши несколько килограммов мяса и вернулся к товарищам, прикрыв мясо курткой, чтобы оно не успело замерзнуть. В укрытии он принялся готовить обед. Держа тупой нож в поврежденной и распухшей от трихинеллеза руке, он мелко порезал одни подмерзшие куски, чтобы сварить из них суп, а другие подготовил к жарке.

Попытавшись разжечь примус, Стриндберг обнаружил, что он опять перестал работать – прямо как в тот раз, когда ему пришлось готовить еду на свечах из ворвани.

– Похоже, сегодня приготовить обед не получится. Как думаете, каков тюлень на вкус в сыром виде? – спросил он у Френкеля и Андре и положил в рот маленький кусочек полуоттаявшего мяса. – В отличие от медвежатины, сырым мы его не ели. Может, это настоящий деликатес?

Он тотчас получил ответ на свой вопрос. В сыром виде тюленье мясо было еще противнее, чем в приготовленном, даже хуже медвежьего. Стриндберг ощутил гадкий вкус тухлятины – кусок был совсем маленьким, но достаточно пропитался рыбьим жиром, чтобы смазать язык, небо и горло.

– А-а-а! – вскрикнул Стриндберг, закашлялся и выплюнул мясо. – О чем я думал? Тюлени едят одну рыбу. На вкус как рыбный рынок, где несколько месяцев не убирались.

Пока Френкель чинил одежду и смазывал карабин, Андре возился с примусом. В конце концов на плитке загорелся коптящий и дымящий огонек. Его оказалось достаточно, чтобы Стриндберг приготовил обед, но суп, который несколько часов варился на медленном огне, так и остался чуть теплым. Стриндберг постарался приготовить стейки, но внутри они немного не прожарились. Путешественники запили пищу бутылкой вина.

После обеда они около часа беседовали, пока Стриндберг, который жаловался на тошноту и тяжесть в веках, не предложил лечь спать. Как и каждую ночь на протяжении трех месяцев, путешественники вместе забрались в общий спальный мешок и легли бок о бок, по-солдатски, на скалистом уступе в задней части укрытия, пока ветер трепал главную стену, отчего палаточный брезент и шелковая аэростатная ткань натягивались на каркасе из китового уса и коряг.

Впервые с прибытия на остров Белый Стриндбергу не было холодно. Он потел, его мучила жажда, у него болело горло. Пока Андре и Френкель пытались заснуть, Стриндбергу стало хуже. Он ворочался в спальном мешке. Он сказал, что у него болят все мышцы и кости, а говорить ему сложно, потому что во рту пересохло.

– Ниссе, может, попьешь воды? – предложил Френкель, встревоженный внезапной болезнью друга, лежавшего совсем рядом. – Я растоплю снег.

Но ответить Стриндберг не смог: казалось, рот у него парализовало. У него не получалось и открыть глаза. Сквозь смеженные веки он видел, как двоятся силуэты обеспокоенных друзей, склонившихся над ним. Собравшись с силами, он кивнул, но оказалось, что он может лишь слегка наклонить голову.

– Думаю, это значит да, он хочет пить, – сказал Андре Френкелю, который открыл вход в палатку и набрал снега в алюминиевый ковш. Он поставил ковш на примус и стал растапливать снег и лед, добавляя все новые пригоршни.

Пока Френкель возился со снегом, Андре присматривал за Стриндбергом и заметил, что друг стонет и теребит свой жилет. Андре никак не мог понять, что Стриндберг пытается сказать. Затем он догадался, что Стриндберг тянется к медальону с фотографией Анны, который лежал у него в кармане. Он хотел взглянуть на фотографию невесты. Андре вытащил медальон из жилетного кармана, где он лежал рядом с билетами на выставку, которую Стриндберг с Анной посетили накануне расставания. Осторожно открыв медальон, Андре увидел локон золотистых волос. Он вытащил его и вложил в руку Стриндбергу. Затем он поднес медальон с выгравированными инициалами «Н. С.» к полузакрытым глазам друга.

Не в силах сфокусировать взгляд, Стриндберг тщетно пытался рассмотреть фотографию Анны. Зрение у него затуманилось, ему казалось, что в палатке слишком темно. У него с губ сорвался какой-то звук. Андре не расслышал сказанного.

– Повтори! – велел он и поднес ухо прямо к губам несчастного. – Скажи еще раз!

Стриндберг снова что-то промычал и указал глазами с сильно расширившимися зрачками на стоящую неподалеку ворваневую лампу.

– Он хочет лампу, чтобы лучше видеть, – сказал Френкель, не отходя от примуса. – Он хочет увидеть Анну.

Андре схватил лампу, поставил ее прямо возле Стриндберга и снова поднес медальон к глазам друга, убедившись, что пламя отбрасывает свет на фотографию. Стриндберг кратко кивнул, тихонько вздохнул и улыбнулся едва заметной улыбкой. Андре взглянул на портрет. Стриндберг с огромной любовью рассказывал о теплой улыбке Анны в первые ночи на льду, и теперь в золотистом пламени свечи она казалась еще более привлекательной, чем в его описаниях.

Затем Стриндберг закрыл глаза и дернул рукой, давая понять, что лампу нужно убрать. От света его тошнота усилилась. Пламя горело слишком ярко и вызывало галлюцинации. Андре забрал локон Анны из сложенных пальцев Стриндберга и вернул в медальон в форме сердца. Плотно закрыв медальон, он положил его на потную ладонь друга и обмотал цепочку вокруг его пальцев. После этого он закрыл кулак Стриндберга, словно говоря: держи крепко и никогда не отпускай.

Растопив достаточно снега, Френкель поднял голову Стриндберга и поднес кружку к его пересохшим губам. Поняв, что Стриндберг не может сделать глоток, он налил воды ему в рот и запрокинул ему голову, чтобы вода стекла в горло. Несколько раз Стриндберг дернулся, словно давясь водой, но у него не получилось ни закашляться, ни сплюнуть.

Следующие несколько часов Андре и Френкель наблюдали, как Стриндбергу становится все хуже, но ничего не могли сделать. Стриндберг потел и стонал, а его ноги порой извивались, словно змеи, пока паралич спускался по телу. Через пять-шесть часов после того, как Стриндберг приготовил обед, его дыхание стало коротким и хриплым – паралич добрался до легких. Несколько минут он пытался сделать вдох, и дыхание клокотало у него в груди. Затем клокот прекратился так же внезапно, как начался, и Стриндберг затих, лежа на боку с открытым ртом.

Андре опустился на колени рядом с человеком, который не отвернулся от него при двух попытках взлететь на шаре с острова Датский, с компаньоном, поддержавшим его тогда, когда Экхольм и многие другие заявили, что «Орел» не пригоден для полета. Он понимал, что Стриндберг стал ему настоящим другом, и этот друг предложил руку и сердце своей невесте Анне, потому что не сомневался, что вернется с полюса героем. Никто сильнее Стриндберга не верил, что амбиции Андре были не мечтами глупца, соблазненного романтикой приключений и желающего во что бы то ни стало вписать свое имя в историю, а планами визионера, опередившего время.

Положив руку на плечо Стриндбергу, Андре склонился над ним, пытаясь расслышать, дышит ли он, в шуме ветра, трепавшего палатку. Он ничего не услышал, но почувствовал, как легкое, поверхностное дыхание Стриндберга касается его щеки. Он посмотрел на Френкеля, округлил глаза и кивнул, показывая, что их друг еще жив, но жить ему осталось недолго. Затем грудь Стриндберга опала, он испустил последний тихий вздох, и Андре понял, что все кончено. Стриндберг не терял надежды дольше, чем каждый из его компаньонов, но снова увидеть Швецию и любимую Анну ему было не суждено.

– Все. Это конец, – сказал Андре, ссутулившись и поднимаясь с колен. – Помогите мне его перевернуть.

Они положили Стриндберга на спину и скрестили ему руки на груди. На левой руке он носил помолвочное кольцо. В правой – крепко сжимал медальон с фотографией Анны.

– Нужно вынести его отсюда. Я схожу за санями, – сказал Френкель, с трудом выговаривая слова. В последний раз взглянув на человека, который менее года назад был ему совсем чужим, но которого он полюбил, как брата, Френкель подполз к тому месту, где брезент и аэростатный шелк у входа в укрытие трепыхались на ветру. Раздвинув ткань, он поморщился и отпрянул, когда внутрь хлынул поток света. – Свет! Снаружи слишком светло, меня от этого тошнит. Нужно найти снежные очки.

– Я тоже плохо себя чувствую, – ответил Андре. Даже в теп-лом свете лампы Френкелю показалось, что кожа Андре стала восковой, как у больного.

Накинув одеяло на голову, Френкель выбрался из укрытия, прошел мимо тюленьей туши, с которой Стриндберг всего несколько часов назад срезал мясо, и направился к саням. Покопавшись в ящиках, стоящих на снегу, Френкель нашел и надел очки, а затем вернулся в палатку. Внутри Андре стоял на четвереньках, опустив голову. Его рвало.

– Если мы хотим похоронить Ниссе как подобает, работать нужно быстро. Я слишком слаб, чтобы его поднять, – сказал Френкель. Язык у него заплетался.

Андре и Френкель вытащили Стриндберга из укрытия. Они взяли его за ноги и, стиснув зубы, чтобы побороть приступы тошноты, потащили его по льду. Его руки оставались скрещенными на груди. Примерно в 9 м от укрытия Андре оглянулся и заметил, что правая рука Стриндберга волочится по земле. Медальон лежал у него в кулаке, но цепочка размоталась.

– Заберите у него медальон, – велел Андре Френкелю, но тот согнулся пополам, глотая воздух. Андре вытащил медальон из руки у Стриндберга и сунул во внутренний карман его куртки. Затем он снял куртку со Стриндберга и снова положил правую руку ему на грудь, накрыв ее левой.

– А флаг? Нужно завернуть Ниссе во флаг, – сказал Френкель, стоя над телом Стриндберга. – Так будет правильно.

Но Андре не ответил. Он понимал, что ни у него, ни у Френкеля не осталось ни сил, ни охоты искать флаг шведско-норвежской унии, чтобы завернуть в него тело друга. Мужчины молча потащили мертвого товарища дальше, к давно примеченной расселине между крупными скалами, стоящими примерно в 30 м от укрытия.

У них не нашлось сил поднять Стриндберга и перенести прямо в расселину, поэтому им пришлось втащить его туда, сделав две передышки: в первый раз Андре почувствовал головокружение, стоя на нижней из двух скал, а во второй у Френкеля помутилось в глазах. В конце концов они сдались, и ноги Стриндберга остались торчать наружу. Френкель забрал из его куртки альманах и перьевую ручку. Андре вытащил кошелек, где лежал маленький серебряный кабанчик, которого Стриндберг носил на шее, вложил туда же серебряный медальон в форме сердца с выгравированными инициалами «Н. С.» и сунул в карман собственной куртки.

Остатки сил и воли путешественников ушли на то, чтобы собрать несколько десятков камней и забросать ими тело Стриндберга. Сдерживая тошноту и слабость, они несколько секунд постояли возле арктической могилы, молча отдавая последнюю дань своему компаньону. Не найдя в себе сил поставить крест, они вернулись в укрытие, запыхавшиеся и дезориентированные, и упали на пол.

Андре взял одноствольную винтовку и заполз на скалистый уступ в задней части укрытия. Он уже не мог двигаться и лежал, дрожа и потея в своей изношенной одежде. Рядом с ним лежали топор, удочка, сделанная в походе по льду, и жестяная банка с ланолином. В куртке остался его дневник. Он хотел написать последние слова, но зрение у него затуманилось, а яркий свет стал ему невыносим.

Френкель подполз к аптечке, открыл крышку и разбросал содержимое, а затем повалился на спину, отравленный, как Андре и Стриндберг, съеденным им мясом серого тюленя.

В этих позах мужчины и умерли несколько часов спустя, когда паралич, вызванный ботулотоксином, добрался до легких, что привело к медленному и ужасному удушению. Рядом с ними, на скалистом уступе, стоял примус. На земле лежали позолоченный фруктовый нож, кухонная утварь и коробка с денежными запасами экспедиции, которые могли пригодиться, если бы путешественники добрались до Аляски или Сибири: в ней было 160 рублей и 80 долларов серебром и золотом.

Исследователи продержались более трех месяцев после того, как на волне оптимизма покинули остров Датский. Возле палатки стояли трое брошенных и частично разгруженных Андре и Френкелем саней, которые указывали выше, на склон, где мужчины испустили последний вздох. Одни сани были разгружены, а на двух других по-прежнему лежала большая часть груза, включая лодку. В последующие месяцы их постепенно занесло снегом, а затем, когда снег растаял и выпал снова, они покрылись льдом и стали ждать, когда 33 года спустя их обнаружит команда «Братвога» и молодой репортер Кнут Стуббендорф.

Мечта Андре погибла в полярных льдах, но желание долететь до Северного полюса осталось. Было сделано еще несколько попыток отправиться в воздушную экспедицию с острова Датский, в основном выглядевших значительно более безрассудно, чем полет «Орла» в описаниях его главных критиков.

В 1906 году американский исследователь Уолтер Веллман доставил на Датский дирижабль, но из-за слабости его двигателей так и не стартовал. На следующий год он снова приехал на Датский и пролетел 25 км, а затем, в 1909 году, успел преодолеть 65 км, но вынужден был вернуться на остров из-за механической неисправности.

В 1925 году Руал Амундсен, норвежец, который опередил Роберта Фалкона Скотта в экспедиции к Южному полюсу в декабре 1911 года, отправился к Северному полюсу на двух гидропланах «Дорнье» вместе с американским исследователем Линкольном Элсуортом. Вынужденный приземлиться примерно в 120 морских милях от полюса, он эвакуировал оба экипажа на одном из самолетов.

В 1926 году американский морской офицер Ричард Бэрд объявил, что достиг полюса, прилетев туда со Шпицбергена вместе с американским летчиком Флойдом Беннеттом, но большинство полярных историков сомневаются в его словах. В тот же год Амундсен возглавил новую экспедицию, на этот раз на дирижабле «Норвегия», который пролетел над полюсом и добрался до Аляски. Как правило, считается, что в ходе этого полета человек впервые достоверно достиг Северного полюса, а значит, норвежец Амундсен, возможно, первым покорил оба полюса. Американец Роберт Пири в 1909 году добрался до полюса на собачьих упряжках и пешком, однако на этот счет существуют большие сомнения, поскольку Пири утверждал, что на последних этапах пути преодолевал по 65 км в день, но повторить такое достижение никому не удавалось до сих пор.

Два года спустя Амундсен погиб при попытке спасти Умберто Нобиле, итальянского генерала военно-воздушных сил, который сконструировал «Норвегию» и потерпел крушение во время собственного полета к полюсу на дирижабле «Италия», после чего началась масштабная международная спасательная операция.

Все это время, пока Северный полюс покоряли по воздуху и, возможно, пешком, тела Андре, Стриндберга и Френкеля лежали подо льдом. Их судьба и местонахождение оставались неизвестными до 5 августа 1930 года, пока Олаф Сален и другие охотники с «Братвога» не наткнулись на останки в вечной мерзлоте острова Белый.

Через две недели Кнут Стуббендорф, амбициозный молодой репортер стокгольмской газеты «Дагенс нюхетер», уже сидел в каюте на борту «Исбьёрна», ветхого рыболовного шлюпа, который направлялся на остров Белый. Он проиграл в безумной гонке газетчиков, спешивших встретить «Братвог» по прибытии с острова, но в процессе одержал гораздо более важную победу. Услышав по радио, что научная комиссия, отправленная изучить стоянку Андре, нашла лишь два тела, Стуббендорф убедил своего редактора, что он должен отправиться на остров Белый в надежде обнаружить третье.

Утром 5 сентября, по завершении богатого на происшествия плавания, Стуббендорф сошел на берег острова Белый в сопровождении отряда из шестерых мужчин. Стоило им оказаться в тундре, как на них напали три белых медведя, которых они пристрелили.

После того как «Братвог» отплыл с останками двух тел, снег и лед сильно подтаяли. Из-под них появились еще одни сани и десятки предметов, принадлежавших Андре, Френкелю и Стриндбергу. Стуббендорф скрупулезно описывал их в своей записной книжке, но самые поразительные открытия ждали его впереди.

Когда он отошел от пирамиды из камней, сложенной в память об Андре доктором Гуннаром Хорном и другими участниками экспедиции «Братвога», то обнаружил на льду почти целый человеческий скелет. Вместе лежали позвоночник, тазовая и бедренная кости; неподалеку – вторая бедренная кость, коленная чашечка и ступня. Стуббендорф пошел дальше, внимательно смотря под ноги перед каждым шагом. Чуть поодаль на каменистом берегу он нашел плечевую кость в обрывках полосатой рубашки. Он продолжил поиски, скрупулезно изучая точную географию лагеря, и на исходе дня обнаружил возле коряги человеческий череп, вмерзший в лед рядом с другими костями.

На следующий день, полагая, что искать больше нечего, Стуббендорф с товарищами применили грубую силу, чтобы раскопать другие вещи. Разрубая скалы и лед, Стуббендорф вдруг почувствовал, как железный лом налетел на нечто хрупкое и полое.

– Стоп! – крикнул он, чтобы никто больше не ударял по льду. Упав на колени, он смахнул осколки льда, раздробленного ломом.

Молодой репортер поднес лицо к гладкой поверхности. Глубоко во льду он разглядел едва различимый силуэт головы и торса мужчины, лежащего на левом боку. Стуббендорф расчистил лед рукавом пальто, обрадованный, что обнаружил место, где умер последний участник экспедиции Андре. Он сделал паузу и вынул записную книжку. «В нескольких сантиметрах от места, где я стою, – написал он, – человек, который был полон жизни, когда в его жилах струилась теплая кровь, провалился в царство вечного холода».

Он снова потер поверхность льда. Постепенно он разглядел, что мужчина лежал, подложив левую руку под голову, словно заснул в такой позе. Стуббендорф стал осторожно скалывать лед, с каждым слоем возвращаясь все дальше во времени, пока не обнажил торс, примерзший к земле в том положении, в котором Кнут Френкель умер тридцатью тремя годами ранее.

С помощью команды «Исбьёрна» Стуббендорф осторожно подсунул руки под тело Френкеля, чтобы вытащить его из ледяной могилы. Он понял, что торс без проблем отделится от вечной мерзлоты, но голова Френкеля, примерзшая к выемке в скале, никак не хотела не двигаться.

– Дайте мне нож, – потребовал Стуббендорф.

Один из членов команды «Исбьёрна» протянул ему короткий кинжал, который он аккуратно просунул в узкий зазор между черепом и скалой и принялся стачивать лед, чтобы поднять торс и голову, не отделяя их друг от друга, и положить в корзину. Примерно сутки спустя, когда тело Френкеля переносили во временный гроб на борту «Исбьёрна», голова все же отпала.

За следующие три дня Стуббендорф обнаружил немалое количество снаряжения, включая еще одни сани, аэростатную ткань, брезент, три пары снегоступов, секстант, металлический ящик с провизией, аптечку, одежду, мешок с геологическими образцами в медных футлярах, два ящика патронов и одно весло. Но главное, что он нашел важнейшие документальные свидетельства о судьбе экспедиции Андре: несколько жестянок с отснятой фотопленкой, записные книжки Френкеля, учетный журнал и записи Стриндберга, а также журнал метеорологических наблюдений.

В последний день «Исбьёрн» поднял сигнальный флаг, сообщая о приближении шторма. Северный ветер грозил поймать шлюп в ловушку среди льдин у острова Белый. Экспедицию пришлось немедленно эвакуировать.

Когда «Исбьёрн» направился домой по беспокойному морю, Стуббендорф ушел в свою каюту, где начал изучать документы. Репортер не мог противиться соблазну узнать, что именно случилось с Андре, Стриндбергом и Френкелем, ведь он прекрасно понимал, что по прибытии шлюпа в Тромсё шведская правительственная комиссия изымет у него дневники, записные книжки и пленки. Стуббендорф знал, что держит в своих руках последние главы истории, которую шведы хотели услышать на протяжении трех десятков лет, и ни один уважающий себя журналист не смог бы упустить возможность рассказать ее.

Работая при тусклом свете фонаря и маломощной настольной лампы, Стуббендорф трудился круглые сутки и был так сосредоточен, что не замечал, какой сильный шторм бросает «Исбьёрна» с волны на волну. Разбирая замерзшие документы, обнаруженные на острове Белый, Стуббендорф клал каждую стопку бумаг оттаивать под скудным теплом настольной лампы, пока страницы дневника и письма не получалось отделить от фрагментов одежды и других предметов, к которым они пристали. Работа была кропотливая. Стуббендорф подсушивал каждую записную книжку, но только до той степени, чтобы листы можно было отделить друг от друга с помощью ножа. Если он пытался разделить их, пока они были слишком влажными, то бумага рвалась, как промокшая салфетка, а если позволял им сильнее просохнуть, то они спрессовывались в картон, а их содержание оставалось тайной до конца времен.

Стуббендорф занимался этим более суток, не смея прерваться даже на еду, не говоря уже о сне. Прежде всего он взялся за записи Стриндберга, первые страницы которых разделились без особых проблем, хотя текст на них и остался нечитаемым. Поняв, что листы снова слипнутся при высыхании, Стуббендорф принялся вырывать драгоценные страницы из записной книжки и сушить по одной, раскладывая на всех доступных плоских поверхностях на подложке из грубой бумаги.

Вскоре тесная каюта Стуббендорфа наполнилась запахом гнилой бумаги, которая лежала повсюду: на койке, на столе, на стульях, на полках и даже на полу. Мокрые страницы шли в том порядке, в котором репортер вынимал их из дневника. Подсохшие листы он вешал на веревку, и они висели в узкой каюте на манер гирлянды из флажков, покачиваясь вместе с судном на высоких волнах. Пока тонкие, как шелк, документы сохли, на них постепенно проявлялись слова. Бумага становилась светлее, и на ней проступали темные чернила, которые рассказывали историю мертвецов, словно голоса, доносящиеся из могилы и описывающие последние недели одного из приключений золотого века, последнего путешествия в стиле Жюля Верна, предпринятого тогда, когда технологии, казалось, открывали все возможности тому, кто дерзал их применить.

Родные и близкие исследователей 33 года гадали, что привело к их гибели. Может, шар упал в ледяные воды и трое пассажиров за считаные минуты умерли от переохлаждения? Некоторое время, пока Северный полюс оставался непокорен, кое-кто полагал, что путешественники обнаружили на севере континент и остались живы, но не смогли вернуться в цивилизацию. Высказывались и предположения, что, сев на лед, они попытались вернуться на Шпицберген, но умерли от усталости, голода и холода. Теперь у Стуббендорфа были ответы на все вопросы.

Хотя Андре, Стриндберг и Френкель пропали и, очевидно, не смогли добраться до Северного полюса, в Швеции их считали героями. Как Британия оплакивала капитана Роберта Фалкона Скотта, так и Швеция скорбела по Андре и его спутникам, которые стали воплощением отваги и мужественности, хоть и встретили трагический конец. Их катастрофическая экспедиция была такой же героической, как экспедиция Скотта. Возможно, она была столь же плохо спланирована и точно столь же безрассудна. И все же в ней было величие, ощущение невозможной романтики, которое чувствовалось даже в 1930 году, когда были наконец обнаружены их тела.

Вторя последним словам Скотта – «Наши тела расскажут историю за меня», – останки, найденные на льду острова Белый, начали выдавать свои секреты. «Исбьёрн» полным ходом шел в Тромсё, а трое шведских исследователей постепенно выступали из тумана времен, пока Стуббендорф читал их дневниковые записи. Они рассказывали ему о своих попытках выжить, своих страхах, надеждах и приключениях, но главным образом – о тоске, которую испытывали в разлуке с близкими, с любимыми женщинами, которым осталось лишь оплакивать несбывшееся и гадать, что случилось с тремя отважными исследователями из Швеции.

Пока Стуббендорф работал в своей каюте, в Гётеборге женщина среднего возраста готовилась подняться на борт парохода, уходящего в Саутгемптон. Анна Хоутри провела немало времени в гостях у родственников и теперь возвращалась в город Пейнтон в графстве Девон, где ее ждал муж Гилберт.

Август прошел прекрасно, но всякий раз, приезжая в Швецию, Анна вспоминала о прошлом, когда была помолвлена с блестящим молодым физиком. Казалось, это было в прошлой жизни, но боль не стихала даже по прошествии тридцати с лишним лет.

Как всегда, Анна навестила родственников бывшего жениха, с которыми прожила некоторое время после помолвки. Как всегда, ей было тяжело проститься с ними. Багаж уже подняли на борт, билеты проверили, и Анна со слезами на глазах прощалась с подругой, когда по пристани к ней подбежал запыхавшийся юноша.

– Они нашли его! – воскликнул он. Анна узнала в юноше сына друга семьи. – На острове Белый, – продолжил он. – Во льду. Два тела, и одно из них принадлежит Нильсу. У него на пальце осталось помолвочное кольцо.

Анна пошатнулась. Тридцать три года молчания, а теперь такое.

– Откуда вы знаете? Что вам известно? – спросила она.

Постепенно история обрела форму. Оказалось, что охотники на моржей обнаружили тела, нашли вещи, а затем «Братвог» привез Андре и ее любимого Нильса обратно в Швецию. Об этом писали в газетах, но семья, где гостила Анна, не сообщала ей новости, пока не было получено подтверждение, что нашли именно Нильса.

Наконец Анна узнала, что случилось с ее первым возлюб-ленным, которого она не забыла и который завещал ей все свое имущество. Его портреты висели у нее дома в Девоне. На нее нахлынули яркие воспоминания о счастливых временах ее юности: о бурном романе и помолвке, о долгих воскресных днях за городом и пристрастии Нильса к фотографии, о его признаниях в вечной любви перед отъездом на остров Датский, о письмах из Виргохамны, о его снимках в газетах.

Она вспомнила первый день, который они провели вместе, когда Нильс позаимствовал лошадь и бричку, чтобы устроить волшебное свидание на природе в Сконе. Она вспомнила и как Нильс бросал на нее взгляды, и как красиво он смотрелся, когда сидел, выпрямив спину и держа в руке поводья. Позже он подробно описал ей, какой очаровательной казалась ему ее улыбка, и этих слов Анна не забыла. Затем она вспомнила, как через два года после первой встречи Нильс вдруг появился снова и пригласил ее на ужин в дом своих родителей. Но лучше всего она помнила безусловную радость, которую испытала на следующий день, когда Нильс привел ее на стокгольмский остров Шеппсхольмен и предложил ей руку и сердце прямо напротив королевского дворца.

Но вместе со счастливыми воспоминаниями пришли и печальные: как она переживала молчание и молилась, ожидая хоть весточки, хоть знака вместе с отцом Нильса, Юханом Оскаром Стриндбергом, и другими его родственниками. Многие месяцы она не смела и думать, что Нильс может не вернуться назад: ей казалось, что допустить такие мысли значило предать его, ведь он был уверен, что вернется, наконец покорив полюс. Но пришла зима, и Анна потеряла веру и погрузилась в глубокую депрессию. Ее главный страх потерять возлюбленного еще до свадьбы не давал ей покоя.

Единственное указание на то, что Нильс может быть еще жив, пришло через несколько дней после его вылета с острова Датский, когда капитан норвежского китобойного судна «Алкен» Уле Хансен сообщил, что пристрелил одного из 36 почтовых голубей экспедиции. Птица принесла короткую записку, в которой говорилось о «хорошей скорости» и отмечалось, что на борту «Орла» все в порядке, но письма от Нильса не было. Анна цеплялась за эти слова и письма, которые друг Нильса Алексис Машурон привез с Датского. Лишь они и остались у нее на память об истинной любви.

Через год после того, как Стриндберг, Андре и Френкель уплыли из Гётеборга в лучах славы, шведское правительство отправило несколько поисковых отрядов, надеясь найти путешественников живыми на льду. Один из них даже высадился на острове Белый и побывал в нескольких метрах от могилы Стриндберга, но вернулся ни с чем.

В сентябре 1899 года, когда с начала экспедиции прошло более двух лет, капитан норвежского катера «Марта Ларсак» обнаружил предмет, который позволил Анне снова надеяться, что Нильс жив и скоро вернется домой. Это был полярный буй, найденный на берегу Земли Короля Карла, которая относилась к Исландии. Предполагалось, что этот буй сбросят с «Орла», когда шар пролетит над Северным полюсом, но в итоге его сбросили, когда «Орел» отяжелел из-за льда и тщетно пытался подняться над облаками. Маленького флага шведско-норвежской унии, который должен был подняться, когда буй ударится о лед, на нем не оказалось. Медная проволока в верхней части была оторвана, а пробка внутри – повреждена. Но хуже всего было то, что никакого письма в буе не нашли. В газетах появились спекуляции, от которых Анне стало лишь больнее.

– Я бы лучше узнала, что Нильс никогда не вернется, чем постоянно мучиться от мысли, что он, возможно, еще жив и отчаянно пытается добраться домой, а может, страдает от боли совсем один, не в силах даже скрыться от холода, – сказала она однажды вечером отцу Нильса.

Юхан Оскар Стриндберг бессильно наблюдал, как Анна погружается в пучину отчаяния. Он тоже вспоминал счастливые времена, например тот вечер, когда Нильс вернулся из первой экспедиции на остров Датский. Он очень гордился сыном, хотя шар тогда и не смог взлететь. В его доме Анне всегда были рады, но порой ему казалось, что ее присутствие обостряет чувство утраты, ведь он скорбел из-за исчезновения Нильса лишь сильнее, когда видел боль Анны. «Порой она тоскует, но никогда не терзает никого своей болью и печалью, – написал он в дневнике. – Сколько это будет продолжаться, если неопределенность так и не разрешится с течением лет?»

В августе 1900 года, когда Юхан Оскар Стриндберг решил, что больше Анна не выдержит, нашли еще один буй, на этот раз на северном побережье Норвегии. Его обнаружил рабочий, который чистил пляж. Буй провел в море 1142 дня, но в нем по-прежнему лежало послание, написанное Андре в последний день полета «Орла». В записке говорилось, что путешествие идет хорошо, погода великолепна и все пребывают в прекрасном настроении, а шар летит на северо-восток на хорошей высоте. В конце была приписка, сделанная узнаваемым почерком Нильса, но и она не содержала никаких слов утешения и привета Анне: «Над облаками с 19:45 по Гринвичу».

И снова в газетах начались спекуляции. Анна заболела плевритом и несколько недель была прикована к постели, размышляя о судьбе возлюбленного. «Ее упрямая вера разбивает мне сердце, – писал в то время Юхан Оскар Стриндберг. – Я боюсь, что у нее не получится выздороветь и хотя бы попытаться справиться со скорбью и утратой, пусть и эта попытка и будет тщетной. Но как ужасно было бы, если бы ее Ромео вернулся и нашел свою Джульетту мертвой. Поверить не могу, какой жестокой порой бывает жизнь».

Анна тринадцать лет не оставляла надежды, что Нильс вернется. Затем она познакомилась с англичанином Гилбертом Хоутри. Они отправились в Америку, а позже поселились в Англии. Наконец она снова обрела счастье, и все же не проходило и дня, чтобы она не подумала о Нильсе.

К тому моменту, когда на пристани в Гётеборге Анна узнала, что ее Нильса наконец нашли, она прожила уже бо́льшую часть жизни. Как выяснилось, прошедшие годы не сделали его судьбу менее трагичной.

Юноша умолял Анну остаться, говоря, что будут организованы торжественные похороны, но она не могла изменить свои планы.

– Скажите, как нашли Нильса, – потребовала Анна. – Мне нужно знать все. Не скрывайте никаких подробностей.

– Его нашли похороненным в скальной расселине под слоем аккуратно сложенных камней. Он лежал в безымянной арктической могиле. Похоже, он умер первым, – сказал юноша. – На нем были брюки и жилет, в котором нашли два билета на выставку в Стокгольме.

Анна ахнула.

– Видимо, он сохранил их с нашего последнего вечера вместе. Что еще нашли?

– Очень мало. На ногах у него по-прежнему были сапоги, но медведи добрались до его тела. На кости одного из пальцев обнаружили помолвочное кольцо.

Слезы покатились у Анны по щекам.

– А медальон в форме сердца?

– Его нашли в чужой куртке. В куртке Андре, – ответил юноша. – Насколько я знаю, у него был и дневник, написанный Нильсом.

Повернувшись к подруге, Анна тихо заплакала у нее на плече. Наконец спустя столько лет она узнала, что случилось с ее первым возлюбленным. Через несколько недель с ней связался Стуббендорф, который, пока она плакала на пристани Гётеборга, осторожно сушил адресованные ей письма Нильса. Анне наконец довелось прочесть дневники и письма, в которых Нильс рассказывал о мечте, заставившей его покинуть ее и погибшей, как и любовь Анны, во льдах Арктики.

Анне Хоутри было неважно, от чего именно умер ее любимый Нильс. Она давно оплакала его к тому моменту, когда останки бывшего возлюбленного вернулись в Швецию из арктических пустошей, и все же она его не забыла. В доме в Пейтоне, в графстве Девон, где Анна жила со своим мужем Гилбертом, висели фотографии Нильса. Одна комната была посвящена ему, и гостям она казалась святилищем.

Но Нильс был не единственным участником экспедиции Андре, покинувшим свою несбывшуюся любовь. В стокгольмском доме Гурли Линдер тоже был небольшой алтарь, посвященный мужчине, которого она тайно любила, прежде чем он впервые отправился на остров Датский в 1896 году.

«Сегодня, как всегда, у твоего портрета стоит фиалка, – написала она вскоре после обнаружения тела Андре, говоря о цветке, который, как она и предсказывала, всегда напоминал ей о нем. – Стоит мне вдохнуть ее аромат, как исчезает все, что стоит между нами. Дорогой Август, я вижу и слышу тебя. Но меня терзает один вопрос. Что сталось с тобой? Существуешь ли ты в какой-то другой форме в бесконечной вселенной? Может ли моя любовь хоть как-то помочь тебе? Осень 1894 года стала для нас самой счастливой, хотя в глубине души мы и понимали, что другой такой у нас не будет. Тогда я вела необычную двойную жизнь. Но любила я только тебя. Моя любовь была неизменной и неисчерпаемой, хотя и безответной. Я до сих пор чувствую боль, которую испытала, когда ты сказал мне: “Экспедиция для меня важнее”».

«А потом ты приехал в Стокгольм, – продолжила Гурли, имея в виду торжественные похороны и национальный траур, которым сопровождалось возвращение останков Андре, Стриндберга и Френкеля. – Сам король приветствовал тебя. Я смотрела на это с Гретой и Сигне. Было очень странно. Я ничего на самом деле не чувствовала. Казалось, будто это не ты, будто ничего из этого меня не заботит. Я видела нас такими, какими мы были. Все, что случилось после, стало нереальным и неважным.

Спокойной ночи, любимый мой. Сегодня я буду с тобой. Позволь мне насладиться несколькими мгновениями спокойствия и счастья в твоих объятиях. Дай мне знать, что ты любишь меня».

В августе 1949 года, через 19 лет после возвращения останков Нильса в Швецию, Анна умерла и была похоронена на городском кладбище Пейтона. Теперь она лежит в безымянной могиле, не отмеченной ни надгробным камнем, ни памятником, и ничто не говорит, что в могиле ее мужа Гилберта покоятся и ее останки.

У нее не было детей от брака с мужчиной, который никогда не упрекал ее из-за любви к Нильсу и знал, что и много лет спустя она испытывает боль, вспоминая, как юный исследователь поцеловал ее на прощание в мае 1897 года. Завещание Анны было коротким. Анна Альбертина Констанция Хоутри, в девичестве Шарлье, оставила все своему мужу, но сделала одну оговорку.

Когда поверенный, читавший завещание, дошел до конца, он сделал паузу и передал бумагу Гилберту, чтобы тот прочел последнюю просьбу жены. Она была просто и ясно сформулирована, но все равно удивила Гилберта.

– Все годы с Анной я понимал, что если бы Нильс Стриндберг вернулся из Арктики или вовсе не уехал на остров Датский, то я никогда не встретил бы такую чудесную женщину, – сказал он поверенному. – Учитывая, в каких обстоятельствах мы познакомились, я исполню ее просьбу в точности.

Несколько дней спустя Анну похоронили на кладбище в Пейтоне, но перед погребением у нее из груди вынули сердце. Его кремировали, а прах поместили в серебряный сосуд, который был немного больше медальона в форме сердца, подаренного Нильсу на день рождения 52 года назад. Этот сосуд отправили в Швецию и похоронили вместе с кремированными останками Нильса Стриндберга в Стокгольме, где более полувека назад случилась их помолвка. Наконец молодые влюбленные, не забывшие о своих чувствах друг к другу, воссоединились у себя на родине.

Глава 14

Возвращение домой

Северный Ледовитый океан

1 июня 2000 года

– Какой теперь план, Брайан?

Полюс был покорен, и чувствовалось облегчение, даже некоторое разочарование, но в прошлом я поднимался на Эверест и знал, что именно в этот момент наиболее высока вероятность, что что-нибудь пойдет не так. Я никогда не забывал мудрую присказку о том, что на спуске с вершины погибает больше альпинистов, чем на пути к ней. Когда цель достигнута, они теряют внимание, забывают об осторожности и потому совершают больше ошибок на спуске. Мне же хотелось этого избежать.

– Я говорил с Уэйном Дэвидсоном с погодной станции в Резольюте. Он сказал, что с канадской стороны облачно от полюса до восемьдесят пятого градуса, – сообщил Брайан. – Но это просто для сведения, потому что в Канаду мы тебя, похоже, не приведем.

Я этому не обрадовался. Я планировал приземлиться в Канаде и отправил Джона Перрина, который должен был меня встречать, в Резольют. Мне была знакома Канадская Арктика, и оттуда улететь мне было проще, чем из России. Что до Аляски, то я подозревал, что у меня не хватит ни топлива, ни выносливости.

– Я также говорил с Люком, – продолжил Брайан. – Давать прогноз погоды еще рано, но пока у нас три варианта. План А: лететь на юг. Когда прояснится, приземлиться примерно в пятистах километрах к северу от Шпицбергена. План Б: лететь к материковой части России. И план В… ах… – Последовала долгая пауза. Брайан мычал и ахал. – Слушай, третий я забыл.

– Значит, выбора, по сути, нет. Так, Брайан? – сказал я. – Либо Шпицберген, либо Россия. До Канады точно не долететь?

– Только если поднимешься выше семи тысяч трехсот метров. Учитывая, что ты устал, а кислород барахлит, это не вариант.

Канада подошла бы мне идеально. Если бы я долетел до острова Элсмир, то вертолет «Си Кинг» забрал бы меня из Юрики. Если бы я сел на лед к северу от Элсмира, то прилетел бы самолет «Твин Оттер», которому достаточно 30 м для посадки и 240 м для взлета, но значительная часть полярной шапки уже слишком сильно подтаяла, чтобы выдержать его вес.

Садиться в России было проблематично. Я знал, что вертолеты не покрывают зону к северу от Мурманска в направлении Земли Франца-Иосифа. Если я хотел улететь на самолете, то садиться нужно было в Сибири, а шансы вернуться из России с шаром и снаряжением стремились к нулю: у меня все украли бы. Приземлившись западнее, я был бы вынужден около месяца ждать ледокола, который, как я знал, возил туристов к полюсу. В корзине шара лежала провизия на десять дней – я до сих пор не съел ничего существенного, – а на санях были пайки еще на двадцать пять. Сократив паек вдвое, я протянул бы на льду шестьдесят дней, но думать об этом мне не хотелось.

– Что ж, Брайан, придется выбрать план А, – сказал я. И снова ветра решили мою судьбу. – Какой там путь и на какой высоте я смогу его обнаружить?

– Я вернусь на связь, когда поговорю с Люком. Пока держись текущего потока. Он быстрый и несет тебя в нужном направлении.

Удаляясь от полюса, я оглянулся назад и подумал, что теперь могу сказать, что подлетел близко к полюсу, а может, даже прямо к нему. В конце концов, никто не заметит разницы. В отличие от некоторых заявлений о покорении полюса, например утверждения Роберта Пири, что он дошел до него пешком в 1909 году, мои слова будут вполне правдоподобны. Но я отправился в этот полет не для того, чтобы похвастаться в пабе. Он должен был стать моим личным достижением. Я летел ради себя одного, и если люди не понимают, почему я доволен достигнутым, то это их проблема. Я все еще не мог поверить, что мне удалось так близко подобраться к полюсу. Мне чрезвычайно повезло.

И снова я почувствовал, что здесь не обошлось без вмешательства силы, которая была значительно могущественнее всех людей, усердно трудившихся, чтобы «Британник Челленджер» добрался до полюса. Во все непростые моменты удача оказывалась на нашей стороне. Мы смогли взлететь с острова, обдуваемого мощными ветрами, которые практически стихли за мгновение перед взлетом, и большинство людей сочло бы одно только это огромной удачей. Затем все средства связи снова заработали, когда их отказ уже грозил полету, и это тоже невероятно. Мне несказанно повезло и когда я надел страховку, прямо перед тем как провалиться в сон, в котором я едва не выпрыгнул из корзины. Исключительной удачей можно считать и поворот налево, который позволил мне по прямой пролететь дальше полярного кольца, окружающего последний градус и служившего моей главной целью, и оказаться в 19 км от полюса. Теперь для полного счастья мне оставалось лишь вернуться обратно – туда, откуда я прилетел.

– Гольф-браво-янки-зулу-икс-рей, прием! – вызвал меня исландский диспетчер. Я ответил. – «Британник Челленджер», соединяю с базой.

Со мной связался Клайв.

– Мы поговорили с Люком. Он сказал лететь на высоте две тысячи сто метров. Это идеальный скоростной путь к Шпицбергену. Будешь дома к восьми утра в субботу.

Получалось, что обратный полет должен был занять менее 36 часов, то есть закончиться более чем вдвое быстрее, чем путешествие к полюсу.

– Как самочувствие, старик?

– Такой усталости я никогда не чувствовал, юноша. Я только что часок поспал, и мне немного лучше, но этого все равно мало.

– Советую настроить автопилот и подремать еще. Делать пока нечего. Как погода?

– Наверху ясно, внизу местами облачно. Вижу лед, и приятного в нем мало. Буду спать. Поговорим через два часа.

Два с половиной часа спустя Брайан разбудил меня звонком по спутниковому телефону.

– Дэвид, что случилось? Ты не вышел на связь.

Голова гудела от усталости, но я тотчас пришел в чувство, когда взглянул на навигационное оборудование. Высотомер показывал 1300 м – я так утомился, что заснул, не включив автопилот. «Британник Челленджер» за это время спустился почти на 900 м. Еще пара часов – и шар ударился бы о лед. И снова везение было на моей стороне и мне удалось спасти миссию, которая оказалась на грани провала.

– Господи, Брайан! Слава богу, что ты позвонил.

Я рассказал ему, что случилось.

Он был непоколебим, и его бесстрастный голос успокаивал.

– Я останусь здесь на всю ночь, Дэвид, и буду присматривать за тобой, так что держи меня в курсе, как ты себя чувствуешь. Спи как можно больше, а когда спать уже не захочется, говори со мной.

Теперь, когда полюс был покорен, адреналин больше не зашкаливал и справляться с усталостью стало гораздо сложнее. Я плохо соображал, а веки, казалось, готовы были упасть на землю, подобно тяжелому занавесу. Я всегда подозревал, что труднее всего в этой экспедиции будет держаться на обратном пути, когда я устану, и мои прогнозы оправдались.

– Люк пошел спать, а нужный ему компьютер Национального управления океанических и атмосферных исследований[24] не работает, поэтому ночью можешь просто лететь вперед. Он говорит, что ты сейчас идешь по удачному пути, но если захочешь сойти с него, то снижайся, чтобы повернуть направо, или поднимайся, чтобы повернуть налево.

Мне нужно было о многом позаботиться, прежде чем отдыхать, поэтому я остался глух к позывам собственного тела, которое требовало сна, и прошелся по логистике с Брайаном. Необходимо было удостовериться, что на вертолете, который прилетит за мной, будет подвеска для переноски оболочки «Британник Челленджера», и выполнить все предпосадочные проверки. Кроме того, мне хотелось убедиться, что все, кто намеревался присутствовать при посадке, – главным образом газетчики и телевизионщики – прибудут на Шпицберген раньше меня. Больше всего я желал свести расходы к минимуму и потому сказал Брайану, что подумываю сесть к востоку от Шпицбергена.

– Судя по моим термографам, лед там должен выглядеть неплохо, – отметил я. – Вертолет заберет меня очень быстро и без лишних расходов, а лететь туда дольше, поэтому репортеры успеют добраться до Шпицбергена.

– Что насчет белых медведей, Дэвид? В той зоне их больше всего.

– С этой проблемой я разберусь, когда она возникнет.

У меня была винтовка, которую я купил в Лонгйире, и хотя мне не хотелось ее применять, я готов был выстрелить, если возникнет нужда.

Я уже встречался с белым медведем. Однажды ночью в феврале 1984 года, вскоре после того, как я отправился из Резольюта на острове Корнуоллис к Северному магнитному полюсу, планируя совершить одиночный пеший поход без поддержки, я услышал, как кто-то скребется и принюхивается возле моей палатки. Было два часа ночи, а за день я очень устал, но мгновенно проснулся от этого звука. Я не знал, что нахожусь в Полар-Бэр-Пасс, где наблюдается самая высокая в мире концентрация белых медведей, и все же узнал шум вторжения. Расстегнув вход в крошечную одноместную палатку, я увидел огромного взрослого белого медведя, который стоял в 20 м в стороне и смотрел прямо на меня.

Схватив винтовку, я сделал предупредительный выстрел, но медведь, казалось, и ухом не повел. Гигантский зверь, не евший несколько дней, явно выбрал меня своей жертвой. В сравнении с тюленями, которые составляли основу рациона белых медведей на острове Корнуоллис, я был очень вкусным, и поэтому предупредительный выстрел не мог отпугнуть зверя от следующего обеда.

Медведь отошел на пару шагов, затем развернулся и весьма решительно и грозно направился к палатке. Хотя события разворачивались относительно медленно, у меня не возникло сомнений, что меня атакуют.

Я крикнул медведю: «Негодяй!» – и обрушил на него шквал пуль. Жители Резольюта говорили мне, что нужно хорошо прицелиться и делать одиночные выстрелы, но в момент опасности я забыл о разумном самоконтроле и выпустил в медведя все пули, которые были в винтовке. Медведь упал. Несколько пуль попали в цель, но даже после этого рисковать мне не хотелось. Под завязку накачанный адреналином, я пустил еще две пули медведю под лопатку, в единственную точку, которая давала доступ к жизненно важным органам, а потом перезарядил винтовку, вставив еще пять патронов и опустошил магазин в огромную белую тушу. Медведь был истерзан, но я выжил.

Успокоившись, я почувствовал себя ужасно. Мне вовсе не хотелось убивать местных диких животных, не говоря уж о таком великолепном звере, как белый медведь. У меня не было права быть там, где я был, ведь это я зашел на территорию медведя, а не наоборот, но именно медведю выпал неудачный жребий. Чувствуя себя виноватым, я связался по радио с Резольютом и сказал прислать самолет.

Когда прилетел «Твин Оттер», летчики были потрясены. Медведь лежал в паре метров от моей палатки: было очевидно, что я спасся чудом. Ругаясь и проклиная тяжесть зверя, летчики погрузили тушу в самолет и увезли в Резольют, где ее разделали и освежевали, после чего была сделана соответствующая пометка в ежегодной квоте деревушки на отстрел белых медведей. Шкуру продали, мясо скормили хаски, а я попал на страницы английских газет как первый за многие годы британец, убивший белого медведя.

Летя в ночи, я сидел на сумке-холодильнике и вспоминал тот день, делая небольшие корректировки высоты, чтобы держать «Британник Челленджер» на курсе 161° в направлении Шпицбергена. Я также думал о бедняге Андре, который заслуживал лучшего. Я прекрасно понимал, что если бы Андре, Стриндберг и Френкель совершили свое путешествие сегодня, то спасательная команда эвакуировала бы путешественников со льда вскоре после того, как у них возникли проблемы. В худшем случае они бы отделались легким обморожением и ударом по самолюбию.

Мысль о том, что в любом приключении твоя судьба во многом зависит от воли богов, учит смирению, и этот полет проиллюстрировал ее нагляднее, чем любое из моих прошлых путешествий. Можно все тщательно спланировать, но в конечном счете успех определяется чем-то другим. В моем случае все зависело от погоды и действий других членов команды. Работая за компьютером в Бельгии, Люк Трюллеманс, по сути, привел «Британник Челленджер» к полюсу. Хотя нельзя назвать Люка шарманщиком, а меня – обезьянкой, вполне справедливо сказать, что он мог бы направить к полюсу любого достаточно компетентного пилота, но я, напротив, не добрался бы до цели без его поддержки. Я щедро оплатил три месяца его напряженной работы, и он заслужил каждый пенни. Люк стал самым важным элементом миссии. Без него я бы даже не взлетел.

Эверест научил меня смирению, но полет стал испытанием другого класса. Я вовсе не пытаюсь обесценить подъем на Эверест – это очень сложно, – но в полете к тому моменту я не расслаблялся и не терял концентрацию внимания почти сотню часов. Я уверен, что не смог бы сделать это, когда был моложе, – мне не хватило бы психологической выносливости. Мне, несомненно, помогло воспитание троих детей – особенно моменты, когда всю ночь сидишь с больным ребенком, но затем каким-то образом находишь в себе силы работать на следующий день. Благодаря этому я узнал, что такое настоящая усталость, и понял, где нужно черпать последние запасы физической энергии и психологической решимости, чтобы не сдаваться. Дети научили меня идти до конца, даже когда мне казалось, что я не могу сделать больше ни шага.

Утром в пятницу, 2 июня, я пересек 85-ю параллель и вошел в зону комфорта. По дороге к полюсу 85-я параллель была точкой невозврата, а на обратном пути она обозначала границу зоны, куда мог добраться спасательный отряд со Шпицбергена. Даже если бы мне пришлось сесть прямо сейчас, миссия осталась бы успешной.

– Молодец, старик. Как самочувствие? – спросил Клайв.

– Неплохо, юноша. Я поспал, и отдых пошел мне на пользу. Погода хорошая, шар в порядке, но я до сих пор не проголодался.

– Пей воду, ешь конфеты и печенье. Не забывай, ты должен питаться макаронами и выпивать по три литра воды в день. Тебе еще многое предстоит.

– В таком случае, пожалуй, сяду прямо сейчас, – ответил я. – Мне надоело томиться в этой тесной корзине. Я сяду, а дальше сами меня забирайте.

Клайв, как всегда, был полон энтузиазма.

– Если бы я знал, что ты станешь капризничать, то давно бы тебя разбудил. Лучше бы мы не давали тебе спать, а то теперь, когда ты начал думать сам, слишком возросла вероятность, что что-нибудь пойдет не так.

– Батарея спутникового телефона почти села, – сказал я. – Что мне делать?

– Колин Хилл рассказал, как подключить его к свинцово-кислотному аккумулятору. Так он проработает еще некоторое время, – ответил Клайв.

Затем я перечислил свои требования и отдал распоряжения.

– Что-то ты раскомандовался, старик. Не забывай, мы еще можем уронить тебя в дерьмо. Лучше дай нам думать, а сам зай-мись делом.

Я понимал, что Клайв прав, но переживал из-за посадки.

– Можешь связаться с вышкой в Лонгйире? Спроси насчет ветров и ледовой обстановки и выясни, где садиться лучше всего.

– Дэвид, расслабься. Все под контролем. Институт полярных исследований говорит, что предпочтительно сесть в точке с координатами восемьдесят один градус северной широты и двадцать один градус восточной долготы. Если не получится, то в тридцати семи километрах к югу оттуда есть три маленьких острова. Один из них совсем плоский, там высаживался Нельсон – с корабля, конечно, а не с шара. Я связался с вертолетной компанией «Эйрлифт», которая работает в аэропорту Лонгйира, и сообщил им размеры и вес самых крупных предметов, не считая твоей головы. Теперь я просто жду от губернатора разрешения забрать тебя на вертолете. Кроме того, я связался с белыми медведями и сказал, что завтра в восемь утра к ним прилетит корзина для пикника.

– А мне тогда что делать, юноша?

– Просто продолжай в том же духе, отдыхай и готовься к посадке. Время пролетит быстрее, чем кажется.

И снова усталость навалилась на меня, словно накрыв лицо теплой и влажной фланелью. Я принял пару таблеток кофеина. Они не подействовали, поэтому я проглотил еще парочку. К счастью, в следующие несколько часов у меня было очень мало дел. Настроив автопилот, я сел на холодильник и попытался подключить спутниковый телефон к свинцово-кислотному аккумулятору. В конце концов «Иридиум» заработал, но оказалось, что аккумулятор тоже почти разряжен. И все же так я мог хотя бы отвечать, когда поступали запросы на интервью.

– Вы разочарованы тем, что не долетели до полюса? – спросил один журналист.

Я пришел в ступор.

– Что вы имеете в виду?

– Вы ведь остановились в девятнадцати километрах от полюса.

Мне хотелось закричать, но я должен был сохранять спокойствие. Я сказал, что моей целью было выполнить критерий Андре – оказаться там, где полюс был в пределах видимости. Для этого достаточно было войти в полярное кольцо, то есть побывать в 95 км от полюса, но я добился большего.

– Я мог бы подлететь еще ближе, но в таком случае мне нужно было бы подняться на высоту семь тысяч триста метров, а жидкий кислород у меня не работал, – сказал я. – В этом путешествии я не ставил себе цели попасть ровно на полюс, главное было справиться с самыми непредсказуемыми ветрами на земле, и это у меня получилось. Последний градус определяется в воздухоплавательных терминах, но Северный полюс – нет. Я оказался в 19 км от него и вовсе об этом не жалею. Было бы глупо утверждать, что я долечу до самого полюса. Это невозможно. В этих краях никогда не знаешь, где окажешься, даже если летишь на шаре, наполненном горячим воздухом.

На самом деле мне хотелось спросить у него, бывал ли он когда-нибудь на полюсе и летал ли хоть раз на воздушном шаре. В таком случае он понял бы сложность стоявшей передо мной задачи. Если бы я хотел достичь самого полюса, то пошел бы пешком, вместо того чтобы лететь на шаре, самом неуправляемом из транспортных средств. В сравнении с этим даже попытки совершить кругосветное путешествие на воздушном шаре имели гигантские рамки для зачета. Полет нужно было начать и закончить на одной широте, но долететь до самого полюса и обратно было все равно что взлететь у одной палки, добраться до другой, преодолев 1139 км, в затем вернуться к первой.

Я долетел до яблочка мишени, однако не попал в самый его центр. Пролететь 1139 км и оказаться в 19 км от полюса значило выполнить задачу с точностью в пределах 2 %. Спортсмены-воздухоплаватели понимают, как сложно лететь с такой точностью, поскольку на соревнованиях они попадают в метровую мишень с расстояния в несколько километров, но могут выбирать, откуда именно взлетать в пределах этого радиуса. Если бы им сказали, что нужно попасть в цель, взлетев из заранее определенного места и сначала дождавшись, когда ветер подует в нужном направлении, они бы отказались[25].

Я не советую никому лететь со Шпицбергена к Северному полюсу и обратно – и не потому, что я сомневаюсь в силах людей, а потому, что самому мне неимоверно повезло. На всех этапах все сложилось удачно, и крайне маловероятно, чтобы кто-нибудь снова оказался таким же счастливчиком. Восхождение на Эверест, пеший поход к Северному и Южному полюсу, парусная кругосветка и даже полет на Луну не сравнятся в этим по одной простой причине: их можно повторить. Другие могут взлететь из России, добраться на воздушном шаре до полюса и приземлиться на Аляске, но никто больше не взлетит со Шпицбергена, не окажется в 19 км от полюса и не прилетит обратно на Шпицберген. Я сомневался, что такое вообще возможно, – именно поэтому я направил встречающих на север Канады, – но мое везение оказалось умопомрачительным. Всякий раз, когда что-то могло пойти не так, все заканчивалось хорошо. Я не блестящий пилот. Такое под силу любому пилоту, но в моем случае все решила удача. Это было исключительное достижение всей команды. И потому, когда журналист спросил меня, не разочарован ли я, мне оставалось лишь ответить, что о разочаровании не может идти и речи.

Вскоре после полудня Брайан снова вышел на связь.

– Есть новости?

– Почти нет, Брайан. Все идет как по маслу. Я только что облегчился. Впервые за несколько дней. Пришлось выбросить дерьмо за борт.

– Держу пари, ты сразу взмыл в стратосферу, – сострил Брайан. – Я говорил с погодным богом. Тебе нужно немедленно найти путь один-четыре-ноль. Люк сказал, что ты уходишь слишком далеко на запад от Шпицбергена и нужно развернуть тебя восточнее.

Надеясь, что больше мне не придется разводить эту канитель, я снова принялся медленно набирать высоту и проверять направление ветра каждые 15–30 м. Я поднялся с 2300 м на 2700 м, но так и не нашел путь на 140° и потому стал спускаться. В конце концов он обнаружился на высоте 2250 м.

Прежде чем связаться с командным пунктом и сообщить, что я взял нужный курс, я сбросил за борт севший аккумулятор высокочастотного радио. Это оказалось большой ошибкой. Шар взлетел на высоту 4900 м. Запаниковав из-за потери балласта, я надел кислородную маску и случайно активировал огнетушитель. Залп вышел коротким, но я весь покрылся белым порошком, пока пытался выпустить горячий воздух из оболочки «Британник Челленджера». В итоге я взял шар под контроль, и он медленно опустился на высоту 2750 м, где Брайан вызвал меня по радио.

– Гольф-браво-янки-зулу-икс-рей, назови свои координаты, высоту, курс и скорость, – сказал он.

Я озвучил показатели.

– Дэвид, у тебя не получается найти путь?

– Не совсем. Я нашел его на высоте две тысячи двести пятьдесят метров.

– Почему же ты летишь в неверном направлении на высоте две семьсот пятьдесят?

Я рассказал об аккумуляторе и огнетушителе.

– Так ты у нас побелел? Прекрасно, теперь сольешься с ландшафтом при приземлении, а вертолет найдет тебя в два счета. Но хоть медведи тебя не тронут.

– Брайан, я возвращаюсь на две тысячи двести пятьдесят метров, – сказал я, слишком устав для шуток. – Что мне еще сделать?

– Спустись на высоту около тысячи шестисот и оставайся там. Держись подальше от облаков, иди стабильно, низко и медленно – прямо как ты любишь.

Час спустя Брайан снова связался со мной. Тем временем я установил контакт с диспетчерской вышкой Лонгйира.

– Какой теперь план, Брайан?

– Не торопись. Расстояние небольшое, осталось около ста шестидесяти километров, но лететь еще примерно десять часов. Расчетное время прибытия – ноль-семь-ноль-пять по Гринвичу, или девять пятнадцать утра по твоему времени. Неплохо, учитывая, что пару дней назад Люк ожидал, что ты сядешь в восемь. Он хорош!

Мне вовсе не хотелось, чтобы в последний момент все пошло наперекосяк, и потому я надел страховку и проверил автопилот. Я хотел поспать, но вместо этого смотрел на лед. Он сильно растрескался. Судя по термографам, лед в этом районе был вполне надежен, но я прекрасно видел, что на самом деле это не так. Когда через час Клайв вышел на запланированный сеанс связи, я сказал ему о своих сомнениях.

– Лед здесь выглядит не слишком хорошо, – сказал я. – Если все так плохо здесь, на севере, то, боюсь, южнее он меня не выдержит. Думаю, мне стоит пойти на снижение.

– Забавно, что ты сказал об этом, старик. Мы думали о том же. Время идет, а твоя усталость меньше не становится. Я бы предпочел, чтобы ты сел пораньше и подождал вертолет, вместо того чтобы оставаться в воздухе.

Тут раздался голос Брайана.

– Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, – сказал я.

– Проверь все необходимое перед посадкой. Клайв тебе поможет. Выйдешь на связь и сообщишь свои координаты, когда все будет проверено и подготовлено к снижению. Не торопись, время есть.

– Ясно. Понял. Что с погодой?

– Нижняя граница облаков на высоте четыреста пятьдесят метров и выше. Видимость двадцать километров и более. Возможен легкий снег.

– Понял. Выйду на связь, когда буду готов.

– Хорошо. Ждем код четырнадцать на «Аргосе».

Мы знали, что код 14 сигнализировал об успешной посадке, но теперь, когда полет близился к завершению, мне вовсе не хотелось его заканчивать. Я ждал встречи с женой и детьми и не сомневался, что буду рад, когда жизнь снова пойдет своим чередом, но в то же время понимал, что, приземлившись, попрощаюсь с человеком, который сопровождал и оберегал меня в этом полете, – с Андре.

Сидя на холодильнике со слезами на глазах, я определил свое местоположение и понял, что второй раз в этом путешествии оказался там, где «Орел» петлял на второй день своего неудачного полета. Не будь Андре, я бы, вероятно, и не подумал отправиться к полюсу на воздушном шаре. Я чувствовал, что очень многим обязан ему, Стриндбергу и Френкелю, и надеялся, что в некотором роде сумел отдать свой долг, показав, что их амбициозный план сработал. Мы с Андре осуществили полет в одном возрасте, в сорок три года. Он описал свою мечту, а я воплотил ее в жизнь.

Хотя у меня все получилось, я сомневаюсь, что мой успех будут помнить столько же, сколько помнят провал Андре. И на это есть веская и справедливая причина: Андре был настоящим исследователем, который отправился на неизведанную территорию, в то время как я могу назвать себя лишь искателем приключений или спортсменом, по-новому проходящим старые пути. Что касается полярных исследований, то публика предпочитает трагические провалы героическим триумфам, и именно поэтому Скотта помнят лучше, чем Амундсена и Шеклтона, которые были величайшими полярными исследователями всех времен. Когда у тебя все получается, людям кажется, что было легко.

В полете у меня несколько раз возникало ощущение, что кто-то или что-то мне помогает. Я не особенно религиозен, но все же я чувствовал, словно Андре был со мной в корзине, став компаньоном, о котором я мечтал. Звучит надуманно, но я уверен, что Андре толкал меня вперед и присматривал за мной, чтобы по прошествии более ста лет после того, как другие исследователи высмеяли его идеи, а его полет закончился бесславно, я доказал бы, что в своем стремлении он все же был прав.

Надежно привязав баллоны с пропаном к борту корзины, отключив подачу кислорода, пристегнув все снаряжение, сняв тент, дважды проверив страховку и надувной плот и надев гидрокостюм, в 3:42 утра в субботу, 3 июня, я повел «Британник Челленджер» на снижение, потянув за белую пятнистую и красно-белую полосатую веревки, чтобы выпустить из шара гелий и нагретый воздух. Несколько мгновений шар оставался на месте, словно не желая покидать небеса, но затем великолепный гигант начал медленное и величественное снижение.

Час я сидел в корзине, тревожно изучая лед. Выглядел он неважно. За пятнадцать минут я не заметил ни одной достаточно крупной льдины для посадки. Несколько раз я увидел идеальную тень шара на растрескавшемся льду. В памяти всплыл момент, когда я заметил, как она скользит к полюсу по ровным ледяным полям. Тот миг был чудесен, но теперь я еще сильнее обрадовался тени, ведь ее появление означало, что я почти дома.

Через час с четвертью после того, как «Британник Челленджер» пошел на снижение, я услышал тихое стрекотание вертолетного винта, а затем на горизонте показался и сам спасательный вертолет, который стал для меня первым за пять дней ярким пятном на монохромном пейзаже. Я постепенно возвращался из пребывания в изоляции, которого жажду всякий раз, когда не могу его получить, и снова окунался в реальный мир.

Следующие полчаса прошли незаметно. На высоте 300 м, понимая, что твердый лед, пригодный для посадки, заканчивается, я встал на полосатую веревку. Так делать не положено, но только так я мог держать клапан выхода нагретого воздуха постоянно открытым. Вскоре до земли осталось всего 30 м, но лед внизу был в раздрае. В поисках подходящего места для посадки я летел прямо надо льдом, поддерживая скорость в 10–12 узлов, и говорил с «Британник Челленджером»:

– Давай, старик, помоги мне найти ровное местечко, достаточно мягкое и просторное, чтобы я мог аккуратно тебя посадить.

Но воззвания к моему коню не помогли: через несколько секунд «Британник Челленджер» с силой налетел на льдину. Жалея, что у меня недостает опыта, чтобы выровнять корзину и снизить скорость шара, я подпрыгнул вместе с ней, снова упал и рикошетом отскочил на 30 м в воздух. Полосатая веревка по-прежнему лежала у меня под ногой, но сам я пытался хоть за что-нибудь ухватиться, пока «Британник Челленджер» устраивал мне аттракцион, который был не менее ужасен, чем путешествие «Орла» по ухабистым льдам, состоявшееся в 1897 году.

Прежде чем шар снова ударился о лед, я потянул за красную веревку. Она должна была полностью выпустить гелий из внутренней камеры, но ничего не вышло. Я подумал, что удача все же отвернулась от меня, и упал, когда корзина столкнулась с грядой торосов, отскочила от нее и потащилась по неровному льду на скорости в 12 узлов. Пока корзина содрогалась, у меня перед глазами пронеслись последние пять дней. Я вспомнил, как взлетел, как решил идти дальше, достигнув 85-й параллели, и как испугался, чуть не спрыгнув с шара. Я вспомнил, как обрадовался и какое облегчение испытал, когда пересек 89-ю параллель и добрался до полюса, и какую усталость почувствовал на обратном пути. Но этим дело не ограничилось. У меня перед глазами, как в кино, стали мелькать картинки из собственной жизни. Я увидел Клэр и дочерей, отца и мать, а еще всех друзей, с которыми покорял горы и ходил по льду. И наконец, я увидел, как Руне вытаскивает меня из ледяных вод Северного Ледовитого океана в минуту, когда я уже готовился к встрече с создателем.

Когда пустые баллоны из-под пропана, пристегнутые к корзине с внешней стороны, заскрежетали по льду, я пришел в чувство и ухватился за полосатую веревку за мгновение до того, как корзина упала в черную воду. Холодный поток хлынул внутрь сквозь плетенку, за секунды добрался до моих колен и замедлил стремительное движение шара. Не успел я выпрямиться, как порыв ветра выбросил «Британник Челленджер» на лед и шар стал снова набирать скорость.

Так продолжалось пятнадцать кошмарных минут и несколько километров. Холодный ветер бросал меня со льдин в воду, а затем швырял обратно на льдины. Несомненно, ничего более опасного я прежде не делал. На тренинге для летчиков-истребителей меня к такому не готовили: в сравнении с этим там я просто спокойно купался в море. Когда вода поднялась до моих бедер, я понял, что могу утонуть: «Британник Челленджер» угодил в разводье шириной около 10 м. Я стал молиться. Вот мне и пришел конец, думал я. Везение не безгранично, и запасы моего только что иссякли.

Вода почти остановила «Британник Челленджер», и если бы шар замер на месте, то я погрузился бы в воду вместе с ним. Возможности отстегнуть оболочку не было – на шаре была лишь труба, разом выпускающая весь газ, но она не работала. Я понял, что действительно могу пойти ко дну вместе с шаром, и решил срезать страховку, чтобы остаться невредимым и дождаться вертолета в воде. Однако не успел я освободиться, как «Британник Челленджер» снова сдвинулся, и шар выбросило из воды на лед.

Пол корзины превратился в каток. Стоять на нем было невозможно, даже ухватившись за бортик. Жалея, что у меня нет большого якоря на длинной веревке, и боясь, что пропановые баллоны, висящие на корзине, взорвутся от ударов, я подумал выпрыгнуть из шара. Но мне стало стыдно бросать дом, в котором я преодолел более 2500 км. Капитану не пристало покидать корабль: если бы я спрыгнул, «Британник Челленджер» поднялся бы в воздух на сотни метров, и тогда я потерял бы его навсегда.

В конце концов корзина ударилась о торос, перевернулась и остановилась. Из оболочки вышло достаточно гелия, чтобы шар более не мог взлететь, но я оказался в ловушке. Прижатый снаряжением к бортику корзины, я наблюдал, как снижается вертолет. Экипаж выпрыгнул на лед и прорезал оболочку ножами, чтобы выпустить остатки газа и горячего воздуха. Постепенно шар сдулся, и мои испытания закончились.

Выбравшись из корзины, я подбежал к лебедчику[26] и обнял его. Таким стал мой первый человеческий контакт после 132 часов одиночества надо льдом.

– На это нет времени, – крикнул он сквозь оглушительный рев вертолетного винта. – Через десять минут вертолет должен взлететь!

Я побежал собирать снаряжение и первым делом вытащил электронику и газовый клапан – самое дорогое оборудование. Тем временем два фотографа и телевизионный оператор, прилетевшие на вертолете, пытались сложить оболочку. Я показал лебедчику на кучу снаряжения и прокричал в облаке снега и льда, которое образовалось из-за вращения огромных лопастей винта:

– Вот что надо забрать!

– Нет, – ответил он, – мы забираем все.

– Что?

– Мы забираем все с собой, – повторил он.

– Я слышал. Я просто поверить не могу, что повредил шар и нанес ему урон тысяч на пять фунтов, а теперь вы говорите, что все войдет в вертолет.

Лебедчик лишь пожал плечами.

Мы погрузили оболочку шара в вертолет и сложили снаряжение в багажный отсек. Через несколько минут мы поднялись в воздух и взяли курс на две маленькие хижины, стоящие на самом кончике Шпицбергена, где меня уже шесть часов ждали Билл Хейнс и Стюарт Нанн из «Британник Эшуранс», одетые в гидрокостюмы и имеющие лишь один маленький пистолет для защиты от белых медведей. Их высадили там на пути ко мне, поскольку вертолет не смог бы поднять и их двоих, и оболочку «Британник Челленджера».

Билл и Стюарт дрожали от холода и явно обрадовались, увидев нас. Билл заключил меня в объятия.

– Молодец, дружище! Я не сомневался, что у тебя получится.

– Спасибо, Билл, – сказал я. – Спасибо за все, но главное – спасибо, что не испугался и поверил в меня.

Билл проводил меня в хижину.

– Летчики сказали, что если они не вернутся через два часа, то это значит, что у них возникла проблема, а потому ждать вас придется дня три. – Он показал на груду слежавшихся матрасов. – Я лег на один и накрылся другим, но все равно замерз до дрожи. Я решил, что надо двигаться, поэтому мы вышли и немного побросали лопатами снег, а потом прогулялись, но вспотели в этих гидрокостюмах. Только я подумал, что больше не вынесу, как наконец увидел вас.

Корзину и оболочку шара оставили на маленьком острове, а Билл и Стюарт сели в вертолет, и мы направились в Лонгйир. Я наконец был на пути к цивилизации, гордый своим достижением и довольный, что сумел преуспеть, хотя многие пророчили мне провал. Я первым долетел до Северного полюса на воздушном шаре и ждал возможности отметить это с женой, дочерьми и друзьями. Но празднование не могли не омрачить печальные мысли об Андре, Френкеле и Стриндберге, которые более сотни лет назад умерли в одиночестве на острове, скованном льдом.

Моя мечта, которая зародилась в ледовом походе с Руне двумя годами ранее, воплотилась в жизнь. Несколько раз, особенно при посадке и когда я чуть не выпрыгнул из корзины, я думал, что меня, как и Андре, ждет катастрофа, но неведомая сила помогла мне остаться целым и невредимым.

Мне нравится думать, что этой силой был человек, которому я посвящаю это приключение, человек, отважившийся бросить вызов природе, опередив свое время, – Саломон Август Андре.

В заключение

Чтобы рассказать истории Саломона Августа Андре, Нильса Стриндберга, Кнута Френкеля, Нильса Экхольма и полета «Орла» как можно более интересно и полно, пришлось обращаться к их дневникам и записным книжкам, различным письмам, воспоминаниям третьих лиц и недавно опубликованным исследованиям. В результате в этой книге опровергнуты некоторые из господствовавших ранее мнений, в частности о том, что Андре, Стринберг и Френкель умерли на острове Белый либо из-за трихинеллеза, либо из-за отравления угарным газом, либо из-за усталости и холода.

В Приложении 1 подробнее объясняется, почему ботулизм – самая вероятная причина смерти исследователей. Похоже, что эта гипотеза лучше соответствует свидетельствам и кажется гораздо более разумной, чем любая другая. Необходимо поблагодарить Хокана Йориксона, куратора великолепного музея Андре в шведском городе Гренна, который посоветовал нам обратиться к Марку Персонну, в прошлом врачу-реаниматологу, а ныне директору Шведского токсикологического информационного центра. Исследование доктора Персонна, опубликованное в шведском медицинском журнале «Лэкартиднинген», легло в основу рассказа о гибели путешественников в тринадцатой главе. Большое спасибо доктору Персонну за помощь и разрешение перепечатать перевод его исследовательской статьи.

Хокан Йориксон также ответил на множество вопросов об экспедиции Андре и позволил приводить в этой книге цитаты из дневников и записных книжек исследователей и журналов метеорологических наблюдений, которые они вели. Все процитированные записи были сделаны на шведском языке и затем переведены и при необходимости отредактированы для прояснения смысла. Большинство прямых цитат взято из дневников, писем и воспоминаний третьих лиц. Они также были переведены со шведского и отредактированы. Однако в нескольких случаях цитаты использованы, чтобы двигать историю вперед, простыми словами объяснять техническую и дополнительную информацию, описывать характеры путешественников и проливать свет на разночтения между задокументированной версией событий и тем, что, очевидно, происходило на самом деле. В таких случаях слова приводятся в пересказе, который как можно лучше отражает дух источника.

Изучение и описание истории экспедиции Андре осложнялось из-за противоречий в информации о произошедшем и последующих рассказах. Отчасти дело в том, что дневники путешественников неполны и повреждены. Часто в них не хватает слов, а порой и целых предложений. В таких случаях пробелы заполнялись подходящими по смыслу словами и словосочетаниями. Иногда сложно установить, когда именно происходили события, поскольку Андре и Стриндберг записывали время, ориентируясь на разные часовые пояса. Кроме того, очевидно, что путешественники пытались представить свое положение в лучшем свете, ожидая, что их история станет известна будущим поколениям. В связи с этим не следует понимать их записи буквально. В своих дневниках Андре, Стриндберг и Френкель также применяли сокращения и скоропись. Все слова, написанные таким образом, приводятся здесь в полном виде, чтобы их было проще понять.

Также автор выражает благодарность Хокану Вазену, предоставившему перевод писем Нильса и Анны, а также Нильса и его брата Туре и ответившему на множество вопросов о семье Стриндберга и романе Нильса с Анной. Спасибо ему еще раз.

Приложение 1

Причина смерти

Далее приводится статья Марка Персонна, директора Шведского токсикологического информационного центра, опубликованная в 2000 году в шведском научном медицинском журнале «Лэкартиднинген».

УЧАСТНИКИ ЭКСПЕДИЦИИ АНДРЕ, ВЕРОЯТНО, УМЕРЛИ ОТ БОТУЛИЗМА. НОВАЯ ГИПОТЕЗА ОБЪЯСНЯЕТ ЗАГАДКУ ИХ ГИБЕЛИ

КРАТКОЕ ИЗЛОЖЕНИЕ

Причины смерти трех участников полета на воздушном шаре к Северному полюсу, состоявшегося в 1897 году, не были установлены однозначно. Выдвигался целый ряд теорий (отравление витамином А, переохлаждение, отравление угарным газом, само-убийство, цинга, трихинеллез, обезвоживание и т. д.), но ни одна из них не безупречна.

Когда в 1930 году тела были обнаружены на последней стоянке на острове Белый к северо-востоку от Шпицбергена, полноценное вскрытие не проводилось. После возвращения в Швецию человеческие останки были кремированы. Остальные предметы хранятся в музее Андре в Гренне.

Далее излагаются три новых теории о причинах смерти, и наиболее вероятной из них представляется отравление ботулотоксином.

Полет Саломона Августа Андре, Кнута Френкеля и Нильса Стриндберга на воздушном шаре начался 11 июля 1897 года и завершился жесткой посадкой на полярный лед три дня спустя. Далее последовал пеший переход по льду, который закончился 5 октября 1897 года, когда они высадились на берег острова Белый.

Андре вел подробный дневник, последние страницы которого, однако, так сильно повреждены, что текст на них читаем лишь частично. Френкель и Стриндберг тоже делали записи. Эти заметки и результаты исследования последней стоянки обнаруживают ряд обстоятельств, которые необходимо учитывать при разработке любой теории о смерти, претендующей на правдоподобность.

Стриндберг умер раньше остальных. Он был похоронен в неглубокой могиле в 30 м от лагеря, но без савана, креста, флага и других памятных знаков. На нем были брюки и жилет, но его куртка и личные вещи лежали в другом месте.

Останки Андре и Френкеля обнаружили в непосредственной близости друг от друга внутри палатки, но при этом не в общем для всей группы спальном мешке. На Френкеле была шапка. Рядом с его черепом лежали солнечные очки.

Поход по льду продолжался почти три месяца, но высадка на остров Белый произошла за несколько дней до гибели путешественников. Идти по паковому льду порой было исключительно тяжело, однако ничто не говорит о том, что к моменту прибытия на остров мужчины были при смерти.

В дневниках упоминаются следующие симптомы болезни: периодическая диарея (у всех троих), запор (у Андре), боли в желудке, насморк (у всех троих), мышечные спазмы (у Френкеля), снежная слепота в начале похода по льду (у Френкеля), выраженная мышечная усталость (у Френкеля, а также в некоторой степени у Стриндберга). Письменных свидетельств о симптомах, наблюдавшихся на заключительном этапе похода по льду, не сохранилось.

Дневниковые записи обрываются примерно 7 октября, и, насколько можно судить, смерть наступила вскоре после этого. На последних фрагментированных страницах дневника Андре не упоминается ни о болезни, ни о смерти, ни о несчастном случае, ни о разладе, ни о других возможных факторах, приведших к смерти. Там описывается природа, фиксируются данные, полученные при разведке местности, сообщается о погоде, а также приводятся названия места их высадки и других объектов. Почерк разборчивый, а орфографические ошибки и другие признаки серьезного нарушения умственных способностей отсутствуют.

Если допустить, что все трое умерли по одной причине, то, очевидно, умирали они достаточно долго, так как одного из мужчин успели похоронить, но при этом так быстро, что не осталось ни времени, ни возможности описать его смерть в дневниках.

Возле тела Андре лежала винтовка, но непонятно, была ли она заряжена. Не сообщается ни о пулевых ранениях, ни о следах других травм на телах, и нет сведений о повреждении одежды, не считая небольшой дырки на куртке Стриндберга. В лагере найдены большие запасы продовольствия, главным образом сырого мяса и консервов в жестяных банках. Мясо и жир тюленей, моржей и белых медведей, убитых во время похода по льду, перево-зили на санях.

В палатке были примус, бутылка, кружка и тарелка с остатками пищи. Горелка была обнаружена в исправном состоянии, с тремя четвертями литра керосина. Клапан был закрыт. В лагере отсутствовали следы костра.

В мясе белого медведя, взятом с места обнаружения трех тел, впоследствии были найдены личинки трихины.

У участников экспедиции были: спирт для приготовления пищи, опиум и морфин.

ТЕОРИИ О ПРИЧИНАХ СМЕРТИ – СТАРЫЕ И НОВЫЕ

Трихинеллез. Датский врач Э. А. Трюде, написавший целую книгу на соответствующую тему, представил эту теорию в 1950-х годах. Он обращал внимание, что в мясе белого медведя, взятом с места обнаружения трех тел, были найдены трихины. Некоторые неспецифические симптомы болезни, упоминаемые в дневниках, соответствуют трихинеллезу (диарея, запор, мышечные боли, но последние были временными). Ожидаемые симптомы отсутствуют (периоды высокой температуры, эдема век [сильная отечность, вызванная задержкой жидкости], конъюнктивальное кровотечение, постоянные мышечные боли, пневмония [воспаление легких]). Если развивается летальный миокардит [воспаление сердечной мышцы], то обычно это происходит примерно через 4–8 недель после попадания личинок трихины в организм. Даже в отсутствие лечения трихиноз, как правило, не приводит к смерти. Крайне маловероятно, чтобы три человека примерно в одно время умерли от этой инфекции. Нансен и другие полярные путешественники выживали в этом регионе, несмотря на многократное употребление в пищу мяса белых медведей.

Вывод: возможная причина некоторых симптомов болезни, но крайне маловероятная причина смерти.

Цинга. Распространенная в прошлом причина смерти моряков, в рационе которых было мало витамина C, но трех месяцев недостаточно, чтобы болезнь стала угрожать жизни. У путешественников постоянно был доступ к пище, содержащей витамин C, например к свежему мясу и водорослям. В дневниках не описываются типичные симптомы болезни. Нет свидетельств о расшатывании зубов.

Вывод: не может быть причиной смерти.

Отравление витамином А. Судя по дневниковым записям, путешественники не употребляли в пищу печень белого медведя, богатую витамином А. Не описывается никаких типичных симптомов заболевания, таких как сильная головная боль, шелушение кожи, выпадение волос, эдема и склонность к кровотечениям. Также маловероятно, чтобы отравление витамином А убило всех троих мужчин в столь короткий период времени.

Вывод: не может быть причиной смерти.

Отравление угарным газом. Согласно этой теории, примус был источником угарного газа. Маловероятно, однако, чтобы примус использовался для обогрева палатки ночью, поскольку топливо нужно было беречь. Двое человек в палатке, вероятно, умерли днем, поскольку тела были обнаружены не в спальном мешке. В состоянии бодрствования человек замечает симптомы отравления угарным газом и принимает меры. Потрепанная палатка, вероятно, продувалась насквозь и хорошо проветривалась. Двое людей, отравившиеся угарным газом, но умершие чуть позже третьего, не смогли бы провести похороны своего товарища. В примусе оставался керосин, и клапан был закрыт, а следовательно, в момент наступления смерти горелкой не пользовались.

Вывод: крайне маловероятная причина смерти.

Отравление свинцом. Давно известно, что у участников арк-тических экспедиций часто наблюдается очень высокий уровень свинца в тканях организма. На острове Бичи в Канадской высокоширотной Арктике были обнаружены хорошо сохранившиеся тела двух участников экспедиции Франклина 1846 года. В 1980-х годах было проанализировано содержание свинца в образцах кости, мягких тканей и волос, взятых с этих тел. В скелете содержалось от 110 до 228 мг свинца на 1 кг. В недавнем исследовании продемонстрировано, что нормальный уровень свинца в ногтях составляет около 5 мг на 1 кг[27]. Было выдвинуто предположение, что отравление стало сопутствующим фактором гибели экспедиции Франклина[28], но мнения по этому вопросу расходятся[29].

Андре, как и Франклин, взял с собой продовольствие, упакованное в металлические банки, запаянные свинцом. Известно, что в таком типе банок опасное количество свинца может просачиваться в содержимое.

В музее Андре в Гренне хранится варежка, в которой в 1979 году были обнаружены три фрагмента ногтя. Содержание свинца в ногтях было проанализировано двумя различными методами. В декабре 1997 года рентгеноскопии подвергся участок площадью 0,25 кв. см из центра одного из ногтей. Содержание свинца в нем составило 60 мг на 1 кг, то есть в 10–20 раз превысило нормальное значение.

Чтобы подтвердить этот результат, в июне 1998 года в Лундском университете был проведен новый анализ с применением рентгеновского излучения, индуцированного потоком протонов. Содержание свинца измерялось в 12 точках, расположенных по продольной оси ногтя. В этом случае образцы были взяты с нижней части ногтя, чтобы свести к минимуму риск загрязнения образца экзогенным [внешним] свинцом. Анализ показал повышенное содержание свинца – от 27 до 486 мн на 1 кг (при среднем значении в 65 мг на 1 кг).

В шведском исследовании людей, долгое время взаимодействовавших со свинцом, содержание свинца в пальце скелета составляло 55 мг на 1 кг (в контрольной группе – 3 мг на 1 кг)[30]. В другом исследовании содержание свинца в скелете у 13 пациентов, работающих со свинцом, колебалось в диапазоне от 26 до 410 мг на 1 кг (в контрольной группе – от 4 до 18 мг на 1 кг)[31].

Первые симптомы хронического отравления свинцом заметить трудно: наблюдаются усталость и раздражительность, пропадает энтузиазм. При более долгом взаимодействии со свинцом появляются новые симптомы, которые часто воздействуют на желудочно-кишечный тракт: потеря аппетита, рассеянные боли в желудке, запор и диарея. Далее начинаются мышечные боли и боли в суставах, ноги теряют чувствительность. После этого возникают свинцовые колики с сильными приступами боли в желудке. Нарушается координация, развивается паралич, сознание спутывается, а память отказывает. На последней стадии возникают спазмы и человек теряет сознание.

Ногти отрастают на 0,5–1,2 мм в неделю. Экспедиция продолжалась примерно 88 дней, а значит, за этот период ногти должны были вырасти на 6–15 мм. Если допустить, что скорость роста находится в этом диапазоне, то лишь первые семь контрольных точек при отсчете от корня 12-миллиметрового ногтя приходятся на часть, сформировавшуюся в ходе экспедиции. Самое высокое значение – 486 мг на 1 кг – наблюдалось в точке 10, которая точно находится за пределами обозначенных временных рамок, и если значение верно, то накопление свинца произошло до начала экспедиции.

В дневниках упоминаются различные неспецифические симптомы, соответствующие отравлению свинцом, но вызвать их мог и ряд других причин. Поскольку отравление свинцом нарушает высшие функции мозга, можно предположить, что участники экспедиции не могли здраво рассуждать и принимать рациональные решения. Однако в дневниках нет очевидных признаков психических или функциональных нарушений, которые проявляются в последние дни жизни при смертельном отравлении свинцом.

Одним только отравлением свинцом невозможно объяснить, каким образом трое мужчин умерли за один или несколько дней.

Вывод: возможная причина некоторых симптомов болезни, но крайне маловероятная причина смерти.

Отравление метанолом. У участников экспедиции был спирт для приготовления пищи, и на территории лагеря на острове Белый были обнаружены две пустые канистры из-под спирта. Пока не получилось установить, содержал ли этот спирт метанол. Возможно, мужчины пили спирт, не зная об опасности. Поскольку они нашли плавниковую древесину, необходимость беречь спирт для приготовления пищи стала не такой острой, как прежде, а вино и другие спиртные напитки к моменту прибытия на остров закончились.

Употребление 40–60 мл чистого метанола может привести к летальному исходу. Отравление развивается в течение одного-двух дней, причем время болезни сильно варьируется в каждом индивидуальном случае.

При отравлении метанолом часто ослабевает зрение, что может затруднить ведение дневника. Судя по всему, на похоронах Стриндберга его компаньоны были в плохой форме. Эта теория предполагает, что в спирте для приготовления пищи было высокое содержание метанола и все трое мужчин выпили не менее двух больших рюмок спирта примерно в одно время.

Вывод: возможная причина смерти, но вероятность невысока.

Самоубийство. Не было обнаружено прощальных писем. В дневниках нет никаких намеков на мысли о самоубийстве. Коллективные самоубийства случаются чрезвычайно редко. Характеры мужчин и дух времени свидетельствуют против этой версии. Вероятно, в сложившихся обстоятельствах у них хорошо работал инстинкт выживания. Можно ожидать, что если бы его смерть наступила в результате самоубийства, то Стриндберга похоронили бы с большей тщательностью, так как двое выживших физически были в полном порядке.

Вывод: возможная, но маловероятная причина смерти.

Обезвоживание, частое переохлаждение, усталость и т. д. Эти состояния приводят к летальному исходу гораздо медленнее, чем позволяют предположить обстоятельства смерти путешественников. Андре и Френкеля нашли в палатке, но при этом не в спальном мешке, хотя именно там ожидаешь найти людей, убитых усталостью и переохлаждением. Возможно, они умерли, когда вылезли из спального мешка, страдая от предсмертного жара, но это кажется маловероятным. Стоит отметить, что на Френкеле при обнаружении его тела также была надета шапка. Топлива в форме плавникового дерева и керосина было в избытке. Физические нагрузки на острове, вероятно, были меньше, чем в походе по льду. В последних дневниковых записях ничего не говорится об усталости.

Вывод: маловероятная причина смерти.

Нападение белых медведей. С белыми медведями мужчины встречались регулярно. Большое количество медведей было убито. В момент смерти патроны еще не закончились.

Вывод: может в лучшем случае объяснить смерть Стриндберга, но не остальных.

Ботулизм. Ботулотоксин – сильнейший органический яд. Он вырабатывается анаэробными бактериями (Clostridium botulinum) в продуктах, хранившихся некоторое время без доступа кислорода. Он особенно часто вырабатывается в мясе морских животных, поскольку клостридии живут преимущественно в иле на дне водоемов. Ботулизм гораздо чаще встречается среди коренных жителей полярных регионов, поскольку они традиционно питаются пищей, которая хранится долгое время и недостаточно нагревается в процессе приготовления (обычно это мясо тюленей, моржей и китов)[32]. Ботулотоксин типа E, господствующий в этих зонах, обычно не приводит к появлению признаков гниения и порчи пищи.

Токсин блокирует передачу нервно-мышечных импульсов и вызывает общий мышечный паралич. Обычно симптомы проявляются через 12–36 часов после попадания токсина в организм. Быстрее болезнь развивается при попадании в организм больших доз токсина и серьезном отравлении. Первые симптомы часто бывают рассеянными: болезненность, тошнота, слабость, неразборчивая речь, головокружение, туман в глазах, чувствительность к свету, мидриаз [расширение зрачков], сухость во рту и трудности при глотании. К более специфическим симптомам относятся двоение в глазах и птоз [опущение верхнего века]. Далее на первый план в картине болезни выходит нисходящий мышечный паралич, и через 6–8 часов после появления первых симптомов паралич охватывает дыхательную систему.

Ботулизм соотносится со следующими данными:

Трое мужчин умерли за один-два дня, но смерть наступила не одновременно.

У них было время похоронить Стриндберга, но могила оказалась неглубокой, поскольку Андре и Френкель испытывали слабость из-за симптомов отравления.

В дневниках не упоминается о смерти Стриндберга, поскольку из-за проблем со зрением и мышечной слабости писать было невозможно.

Рядом с черепом Френкеля были обнаружены солнечные очки (чувствительность к свету – ранний симптом отравления). В обычных обстоятельствах солнечные очки, скорее всего, не понадобились бы в этих широтах 7 октября.

Бактерии ботулины с достаточно высокой вероятностью могли присутствовать в мясе тюленей или моржей, привезенном экспедицией на санях на остров Белый. Тюлень, убитый 19 сентября, был снова упомянут на страницах дневника десять дней спустя, когда его попытался украсть белый медведь. Останки этого тюленя были обнаружены в лагере. Печка периодически барахлила, и это также может значить, что пища не всегда нагревалась в достаточной степени.

Эта причина смерти не предполагает никаких маловероятных событий и хорошо соотносится с известными фактами.

Вывод: вероятная причина смерти.

Из упомянутых выше теорий о причине смерти отравление ботулотоксином кажется наиболее вероятной. Как известно, в коллекции больше нет никаких органических останков, в которых можно с применением современных лабораторных методов продемонстрировать содержание токсина.

Приложение 2

Снаряжение

Снаряжение Дэвида Хемплемана-Адамса

ГОРЕЛКА/НАГРЕВАТЕЛЬ

Нагревательная установка, электрический клапан, автопилот, искровые и кремниевые зажигалки, химические обогреватели, баллоны с пропаном, клапаны быстрого закрытия, холодные заплатки, график расходования топлива.

ПИЛОТАЖНЫЕ ПРИБОРЫ

Аналоговый высотомер, предупреждающее устройство высотомера, «флайтек», два будильника, два вариометра, шаровый вариометр, два барографа.

КИСЛОРОДНОЕ СНАРЯЖЕНИЕ

Резервуар для жидкого кислорода, жидкий кислород, три маски, две трубки, шланги и сумка, запасной набор кислорода в бутылях и запасные баллоны.

СНАРЯЖЕНИЕ В КОРЗИНЕ

Солнцезащитный крем, корабельный компас, питьевая вода, балласт и балластные мешки, силиконовое масло, антифриз, маячок для определения местоположения, водонепроницаемый фонарь, карта для прокладки курса, изоляция и коврики, одеяло, кронштейн для топливного бака, винты для продувки топливного бака, обогреватель, ведро-унитаз, лестница, стул, подставка для плитки, плитка, топливо для плитки, планшет, восковые карандаши, инструкции, три огнетушителя, противопожарное полотно, аптечка, набор инструментов и запасных частей, мешки для мусора, туалетная бумага, бутылка для мочи, аптечка, спички, зажигалка, ледоруб, сумка-холодильник, шлем, страховка, веревка, лодочный багор, щетка и совок, нож, очки, бинокль, провизия, пакеты для провизии, фляжки, химические источники света.

СРЕДСТВА СВЯЗИ

Два сверхвысокочастотных радио ICOM с антеннами, литиевые аккумуляторы типа AA, мобильный телефон, спутниковый телефон и аккумуляторы, высокочастотное радио, расписание частот и график выхода на связь, аккумуляторы, спутниковая система Argos, два термометра, радио Spilsbury с двумя наборами аккумуляторов и двумя антеннами, два аварийных радиомаячка, три навигационных GPS-приемника с литиевыми аккумуляторами и аккумуляторами типа AA и чехлы для них, спутниковый телефон Iridium с аккумуляторами.

СНАРЯЖЕНИЕ ДЛЯ ВЗЛЕТА

План полета, разрешение на взлет, списки радиочастот, водонепроницаемая подстилка, гелий, шланги для подачи гелия, пропан, шланги для подачи пропана, азот, шланги для подачи азота, этан, шланги для подачи этана, жидкий кислород, шланги для подачи жидкого кислорода, перчатки, соединительные элементы, адаптеры, инструменты, весы, безмен.

СНАРЯЖЕНИЕ ДЛЯ ВЫЖИВАНИЯ

Сапоги Alfa Mørdre Extreme Boots, две пары укрепленных шерстяных стелек Katangaer, две пары тонких носков, носки для пароизоляции, три пары толстых носков, две пары кальсон, две кофты Karrimor Polartec, одна флисовая кофта, лыжный комбинезон, парка Rab, ветровка, три балаклавы, шапка-ушанка, овчинная накладка на нос, четыре пары внутренних перчаток, четыре пары средних перчаток, три пары наружных перчаток, флисовые термокарманы, переносной коврик, два утепленных жилета, два тонких спальных мешка, один спальный мешок для пароизоляции, один толстый мешок, три походных плитки с подставками, два котелка, держатель, деревянная ложка, кувшин, кружка с крышкой, ложка, топливная воронка, запасы продовольствия на 25 дней, вода и пакеты с перекусом, сани, страховка, веревка, лыжи, палки, палатка, ледоруб, лопата для снега, ружье, патроны, гелиограф, зажигалка, спички, клейкая лента, щетка и совок для палатки, комплект для ремонта палатки, стыки для палаточных стоек, клейкая лента для палаточных стоек, пластиковые бутылки для топлива, бутылка MSR, двое часов, будильник, коротковолновое радио, аккумуляторы типа AA, два гидрокостюма, спасательный плот, спасательный жилет, сигнальные огни, мел.

ДРУГОЕ СНАРЯЖЕНИЕ

Карты различного масштаба, ручки, дневник, четки и фотографии, паспорт, деньги, кредитные карты, два фотоаппарата Olympus, два фотоаппарата Canon, пленка, батарейки, видеокамера Sony Hi8 с видеокассетами и батарейками, флаги (норвежский, шведский, британский, канадский и российский).

Снаряжение экспедиции Андре

Этот список максимально полон. Он составлен на основе списков покупок, описей, списков в дневниках и записных книжках, открытий на острове Белый и других источников.

НА ШАРЕ ПРИ ВЗЛЕТЕ

Два якоря, три крюка, 350 кг песчаного балласта, 560 кг продовольствия (на три с половиной месяца), 200 кг воды и спирта для приготовления пищи, 130 кг запасного продовольствия (еще на два с половиной месяца), специально сконструированная плитка для использования на шаре, примус, 12 буев, 36 почтовых голубей в отдельных клетках, трое саней, лодка, флаг.

ИНФРАСТРУКТУРА НА ОСТРОВЕ ДАТСКИЙ

Деревянный ангар для шара, аппарат для производства водорода.

ОДЕЖДА

У каждого из мужчин было шесть пар шерстяных кальсон, три рубашки, девять пар носков, три пары тонких шерстяных носков, одна пара шерстяных гольф, три фланелевые рубашки, одна исландская фуфайка, один свитер, один кожаный жилет с шерстяной подкладкой, четыре пары варежек или перчаток, один костюм, одна пара английских сапог с шерстяной подкладкой, одна пара теплых бот, две пары ботинок на шнуровке, шерстяное пальто, охотничьи брюки, кожаные наколенники и поножи, шапка, носовые платки.

ПРОДОВОЛЬСТВИЕ

72 большие банки с галетами и спрессованным хлебом, одна банка яблок, 14 маленьких банок галет, один банка сахара, две банки мясного концентрата, один ящик консервированной буйволятины, 73 ящика молока, 12 ящиков сухого молока, 24 ящика мясного порошка Rousseau, 20 ящиков масла, 13,5 банок мясного порошка Cloetta, какао, девять ящиков масла, четыре ящика черничного джема, кофе, малиновый сироп, шоколад и сок лайма, ящики сардин, порошковое детское питание, печеночный паштет, бельгийские шоколадные конфеты, суповые кубики.

САНИ АНДРЕ

Четыре ледовых мостика, три бамбуковых шеста, одна планка опорного кольца, один лодочный багор, один лист брезента для подстилки, один мешок с личными вещами (включая пробирки для сбора научных образцов), одна корзина, одна банка со смазкой для сапог, один шланг, один большой пресс, одна лопата с запасным поперечным упором для рукояти, две корзины с продовольствием, крюк и веревка. Общий вес саней – 210 кг до 27 июля 1897 года, когда экспедиция бросила около половины снаряжения, в результате чего общий вес саней Андре снизился до 130 кг.

САНИ ФРЕНКЕЛЯ

Лодка, один мешок с личными вещами, патроны, альтазимут с треногой, различные метеорологические и навигационные инструменты, включая барометр-анероид, психрометр, секстант, хронометры, отвес, выравнивающее зеркало, компасы, гигрометр, термометр, актинометр, навигационные карты, один фотоаппарат, одна плитка, два бинокля, спички, спальный мешок, три одеяла, посуда и столовые приборы, ружье с чехлом, снаряжение для чистки ружей, мешок с книгами. Общий вес саней – 135 кг до 27 июля 1897 года, когда Френкель, Андре и Стриндберг бросили около половины своего снаряжения.

САНИ СТРИНДБЕРГА

Судя по всему, Стриндберг вез главным образом продовольствие и личные вещи, но следующие предметы также распределялись между тремя путешественниками и, возможно, изначально лежали на санях у Стриндберга: аптечка, патроны, несколько винтовок, один секстант, фотографическое оборудование, одна палатка, две палаточные стойки, инструменты, принадлежности для шитья, теодолит с треногой, лопата.

Примечания

1

Имеются в виду Эверест (Азия), Аконкагуа (Южная Америка), Килиманджаро (Африка), Эльбрус (Европа), Денали (Северная Америка), Винсон (Антарктида), Пунчак Джая (Австралия и Океания) (прим. ред.).

2

Гайдроп – свисающий с воздухоплавательного аппарата канат, касающийся земной поверхности и служащий для управления полетом (прим. ред.).

3

Гурли Линдер (1865–1947) – шведская журналистка и писательница, феминистка (прим. ред.).

4

Около 7120 фунтов стерлингов в то время, что приблизительно эквивалентно 530 тыс. долларов в 2021 году (здесь и далее, если не указано иное, – прим. автора).

5

Катабатический ветер – плотный холодный поток воздуха, движущийся вниз по склонам (прим. ред.).

6

Позже, в начале 1999 года, Брайан сменил Тони Брауна в качестве второго пилота в экипаже Бертрана Пиккара. Вдвоем они стали рекордсменами, впервые совершив беспосадочный кругосветный перелет на воздушном шаре. Это было выдающееся достижение.

7

«Предвестники бури» (Thunderbirds) – серия британских фантастических фильмов о спасателях, борющихся с мировыми катаклизмами (прим. ред.).

8

Розьер – разновидность воздушного шара, отличающаяся наличием двух камер. Одна из них заполнена летучим газом, вторая – горячим воздухом. Конструкция позволяет контролировать высоту без потери летучего газа и вместе с тем требует меньше горючего, чем просто шар с горячим воздухом – монгольфьер (прим. ред.).

9

Полный список снаряжения приводится в Приложении 2 на странице 291.

10

Геомагнитные полюса Земли – условные точки, в которых находились бы магнитные полюса, будь магнитное поле нашей планеты симметричным (что, увы, не так). Концепция геомагнитных полюсов используется для упрощения некоторых расчетов (прим. ред.).

11

Виргохамна, или «бухта “Вирго”», получила свое название в честь экспедиционного корабля Андре через несколько лет после того, как исследователь вылетел с этого места на Северный полюс.

12

Английский карикатурист, который прославился своими рисунками невероятных и необоснованно сложных приспособлений для выполнения простых задач (прим. пер.).

13

Перевод М. Лозинского (прим. пер.).

14

Z обозначает «время зулу», или GMT. Следовательно, 6Z – это 06:00 GMT.

15

Ба́нши́, или бэ́нши – в ирландском фольклоре и у жителей горной Шотландии особая разновидность фей, предугадывающих смерть. Принимают различный облик: от страшной старухи до бледной красавицы (прим. ред.).

16

ОВЧ – очень высокие частоты (прим. ред.).

17

RTFM – Read The Following Manual, «Читайте прилагаемую инструкцию» – стандартный ответ службы поддержки пользователя в тех случаях, когда ей нечего больше сказать (прим. ред.).

18

«Подождите минуту. Спокойствие!» – фр. (прим. ред.).

19

Машурон прочесал мыс Голландский, но так и не нашел письмо Стриндберга к Анне. Послание до сих пор не обнаружено и на острове Фогельзанг.

20

Если бы этого не случилось, «Орла», вероятно, за ночь принесло бы обратно к Шпицбергену.

21

NОТАМ (Nоtice тo Airмen) – извещение летному составу о введении в действие, состоянии или изменении аэронавигационного оборудования, обслуживания и правил или об опасности, связанной с выполнением полетов (прим. ред.).

22

Полный список снаряжения и продовольствия приводится в Приложении 2 на стр. 293.

23

Остров Белый, самый восточный остров архипелага Шпицберген.

24

Американская метеорологическая служба.

25

Именно поэтому впоследствии Британский клуб воздушных шаров и дирижаблей (BBAC) сказал, что «совершенно невозможно» подлететь к Северному полюсу ближе, чем получилось у меня. Представители Книги рекордов Гиннесса признали, что я подлетел к полюсу ближе, чем кто-либо прежде, и добавили, что вероятность повторения этого достижения крайне мала. После консультации с BBAC в «Гиннессе» объявили, что признают мой полет первым полетом на воздушном шаре к Северному полюсу, хотя сначала сказали, что засчитают рекорд, только если я подойду к цели на расстояние метра. Из-за скорости течений подо льдом о таком достижении могут безоговорочно утверждать лишь немногие из тех, кто добирался до полюса пешком (и даже GPS в лучшем случае показывает местоположение с точностью до 10 м).

26

Лебедчик – в данном случае член экипажа, управляющий лебедкой для подъема грузов на борт вертолета (прим. ред.).

27

Bu-Olayab AH, Al-Yakoob SN, Alhazeem S. Lead in drinking water from water coolers and in fingernails from subjects in Kuwait City, Kuwait. Sci Total Environ 1996; 181:209–14 (здесь и ниже в Приложении 1 – прим. Марка Персонна).

28

Kowal W, Krahn P, Beattie O. Lead levels in human tissues from the Franklin Forensic Project. International Journal of Environmental Analytical Chemistry 1989; 35:119–26.

29

Farrer KTH. Lead and the last Franklin Expedition. Journal of Archaeological Science 1993; 20:399–409.

30

Börjesson J, Gerhardsson L, Schutz A, Mattsson S, Skerfving S, Österberg K. In vivo measurements in fingerbone in active and retired lead smelters. Int Arch Occup Environ Health 1997; 69:97–105.

31

Kiewski K, Lowitz HD. Determination of lead in hydride form in bone biopsies of patients with long past lead poisoning. Arch Toxicol 1982; 50:301–11.

32

Dolman CE. Human botulism in Canada (1919–1973). Can Med Assoc J 1974; 110:191–7; Wainwright RB, Heynard WL. Food-borne botulism in Alaska 1947–1985: epidemiology and clinical findings. J Infect Dis 1988; 157:1158–62; Hauschild AH, Gauvreau L. Food-borne botulism in Canada> 1971–84. Can Med Assoc J 1985; 133:1141–6.

Content

Дэвид Хемплеман-Адамс
По воле ветра
Два удивительных путешествия к Северному полюсу: героя нашего времени и романтика викторианской эпохи

К читателю

От автора

Благодарности

Пролог Находка

Глава 1 Искра

Глава 2 План

Глава 3 Подготовка

Глава 4 Обратный отсчет

Глава 5 Помолвка

Глава 6 Обратный отсчет

Глава 7 Начало пути

Глава 8 Путешествие

Глава 9 Полет

Глава 10 Поход

Глава 11 Крах

Глава 12 Полюс

Глава 13 Агония

Глава 14 Возвращение домой

В заключение

Приложение 1 Причина смерти

Приложение 2 Снаряжение

Примечания