Япъян Зеберг

В ледовитое море

Поиски следов Баренца на Новой Земле в российcко-голландских экспедициях с 1991 по 2000 годы

© J. J. Zeeberg, 2005

© ООО «Паулсен». Издание на русском языке переработанное и дополненное, 2022

Путешествие в историю параллельным курсом

Предисловие научного редактора

До сегодняшнего дня я ни разу не встречался с Япъяном Зебергом. На его книгу Into the Ice Sea («В ледовитое море») я наткнулся весной 2020 года, работая над статьей об эффекте Новой Земли для журнала «Наука и жизнь» (см. № 6, 2020). Редакция журнала попросила меня найти портреты главных действующих лиц той истории: Виллема Баренца и Геррита де Вейра. В тот момент я знал наверняка, что известный портрет Баренца – это новодел XIX века, и был уверен, что портретов де Вейра не сохранилось вовсе. Однако в одном из подстрочных примечаний в книге Япъяна утверждалось, что в Историческом музее Амстердама хранится групповой портрет, написанный в 1599 году, на котором изображены Баренц и де Вейр. И я недолго думая написал автору с просьбой уточнить источник его сведений. Так завязалась наша переписка.

И еще я внимательно погрузился в «Ледовитое море». На первый взгляд могло показаться, что это обычный экспедиционный дневник, рассчитанный на западного читателя, – рассказ об экзотических местах и необычных людях. Но я взглянул на него с другой точки зрения: знакомые события, знакомые места, имена, которые давно на слуху – в том числе в совершенно ином контексте, чем в книге, – но увиденные автором с необычного ракурса, совмещающего взгляд изнутри и взгляд со стороны одновременно. И мне подумалось, как бы было здорово, если бы его голос зазвучал по-русски. Я глубоко благодарен издательству Паулсен и его генеральному директору Раисе Яковлевне Неягловой-Колосовой за поддержку этого необычного начинания.

Сегодня, почти ровно год и 580 электронных сообщений спустя, перед вами – результат нашей работы. Книга не только переведена, но существенно переработана, дополнена и отредактирована научным редактором.

Автор книги – специалист в области геотехнологий и наук о Земле, тема его диссертации, защищенной в университете Иллинойса в Чикаго (UIC): «Климат и гляциологическая история архипелага Новая Земля». Еще он – человек, искренне увлеченный историей Нидерландов и внимательно относящийся к истории России.

Япъян Зеберг несколько раз бывал в нашей стране, причем география его российских поездок: Новая Земля, Воркута, Лабытнанги, Диксон – для большинства наших соотечественников лежит дальше самого дальнего зарубежья.

Сюжет книги Япъяна Зеберга непривычен. Действие разворачиваются в двух исторических параллелях: с одной стороны, это события недавнего прошлого – новоземельские экспедиции 1991, 1995, 1998, 2000 годов, многие участники и свидетели которых – наши современники, живущие как в России, так и в Нидерландах, а с другой стороны – события, случившиеся более четырех веков назад и положившие начало тому тесному переплетению фактов, историй, документов и лиц, что крепко-накрепко связало наши две страны.

В своей редакторской роли я оказался в уникальном положении – мне достаточно было написать электронное письмо или позвонить по телефону, чтобы поговорить с героем событий – участником исторических экспедиций. Но этим дело не исчерпывалось. Когда работаешь с текстами, картами, документами, порой случается, что из нагромождения дат и фактов (а также и мифов) вдруг проступает фигура человека с его обстоятельствами, сомнениями, решениями и находками, связывающая ряд событий в одно логическое целое, и тебе трудно отделаться от впечатления, что и с этим человеком, жившим столетия назад, у тебя состоялся прямой и откровенный разговор.

Что же касается портрета, с которого завязались наши отношения с автором, то изображен на нём не Баренц – в 1599 году его уже два года как не было в живых. Рядом с Герритом де Вейром – а это несомненно он! – стоит Корнелис Клас, амстердамский издатель морской литературы. Анализ портрета и идентификация изображенных на нём людей были выполнены более 130 лет назад (J. Six. Cornelis van der Voort. Een eerste poging tot het terugvinden van zijn werk als portretschilder. – Oud Holland. Vol. 5. 1887). Любопытно, что безжалостно отретушированный (от Геррита де Вейра остался лишь рукав) и лишенный своих корней (то есть ссылки на имя живописца, название картины и место ее хранения), портрет этот был какое-то время назад запущен в сеть как портрет Баренца. А в 2020 году попал даже в этой роли на специальную марку, выпущенную в Баренцбурге.

Рота капитана Яна де Бисхопа и прапорщика Питера Эгбертса Финка. Групповой портрет стрелков гражданского ополчения, написанный Артом Питерсом в Амстердаме в 1599 году. Фрагмент с изображением Геррита де Вейра и Корнелиса Класа. Кварт-блок (2020), на котором отретушированное изображение Корнелиса Класа представлено в качестве портрета «Вилли Баренца». Из коллекции Дениса Хотимского

CООБЩЕНИЯ О НИДЕРЛАНДСКИХ АРКТИЧЕСКИХ ПЛАВАНИЯХ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ

По-видимому, самыми ранними сообщениями о нидерландских полярных плаваниях на русском языке стали две короткие анонимные заметки, опубликованные в академических Календарях за 1734 и 1735 годы[1]. В первой из них представлены события плавания Виллема Баренца к северной оконечности Новой Земли в 1594 году (достижения южной экспедиционной партии в составе зеландского и энкхаузенского кораблей никак не отражены). В основе текста лежит, очевидно, «Дневник» де Вейра, причем, судя по транслитерации топонимов, был использован какой-то его немецкий перевод. Вторая заметка содержит краткое сообщение об экспедиции 1595 года. Транслитерация топонимов (Крейцъ-Эккъ, Цвистъ-Эккъ) и некоторые детали повествования (два мертвых кита на берегу залива) указывают на то, что перевод был сделан с сокращенной адаптации нюрнбергского издания.

Первое полное сообщение о нидерландских арктических экспедициях на русском языке было опубликовано в 1738 году в пяти последовательных выпусках Примечаний на Санктпетербургские ведомости под названием «О мореплавании в север». Его составителем был академик Петербургской Академии наук Христиан-Николай фон Винсгейм (1694–1751). По признанию автора, в основу сообщения было положено «краткое известие, которое взято из Атласа, сочиненнаго чрез Амстердамскаго бургомистра Николая Витсена»[2]. В нём же, в свою очередь, был использован как «Дневник» де Вейра, так и отчет Линсхотена. Описанию собственно плаваний предпослан исторический очерк, объясняющий источники интереса к поиску северного пути в Азию. В части, посвященной первой экспедиции 1594 года, изложены действия как северной (Виллем Баренц), так и южной (Корнелис Най) экспедиционных партий. Кроме того, по-видимому, впервые на русском языке увидело свет известие об экспедиции 1596–1597 годов и о зимовке Баренца на Новой Земле.

Титульный лист и заглавная страница первого опубликованного на русском языке сообщения о нидерландских арктических плаваниях. Календарь-месяцеслов. 1734. Из коллекции Дениса Хотимского

Заглавный лист «Примечаний на Ведомости» от 23 марта 1738 года с сообщением о третьем плавании Виллема Баренца и Якоба ван Хеймскерка. Музей книги Российской государственной библиотеки

Когда в 1788–1789 годах Василий Васильевич Крестинин (1729–1795), архангелогородский гражданин и историк-краевед, опубликовал свое описание Новой Земли, составленное по рассказам поморов-промышленников[3], единственным доступным ему историческим источником было сообщение фон Винсгейма. «По старинному преданию Мезенцов, – писал В. В. Крестинин о мысе Спорый Наволок, – на сем месте некогда зимовали Голландцы. Надлежит сие приключение, по Истории о мореплавании в север Агличан и Голландцов, относить к 1596 году» [4].

В 1792 году Географическим департаментом правительства был издан «Российский атлас», пришедший на смену академическому атласу 1745 года. Составлением атласа, который призван был отразить новое административное устройство империи, разделенной на губернии и наместничества, руководил математик, географ и астроном Александр Михайлович Вильбрехт (1757–1823). Близ северной оконечности Новой Земли, изображенной на карте Тобольского наместничества, была помещена легенда: «Здесь перезимовали Голанские Корабли в 1596 году». На более ранних российских атласах – Ивана Кириллова 1734 года и Жозефа Николя Делиля 1745 года – упоминаний о новоземельской зимовке не было.

В 1819 году Василий Николаевич Берх (1781–1834), морской офицер и историк флота, подготовил к печати книгу об истории географических открытий россиян, но опубликовать смог лишь отдельные фрагменты. В одном из таких фрагментов он рассказывает в том числе и о третьем плавании Баренца, открытии им Шпицбергена, зимовке на Новой Земле, а также о смерти «самого искусного из всех ранних путешественников» при возвращении зимовщиков в Колу[5].

Также перу В. Н. Берха принадлежит двухтомное сочинение под названием «Хронологическая история всех путешествий в северные полярные страны», первый том которого, вышедший в 1821 году, содержит более подробный рассказ обо всей нидерландской арктической эпопее, в особенности – о событиях первой и третьей экспедиций. Изложение основано как на «Дневнике» де Вейра, так и на отчете Линсхотена[6].

Любопытно, что и Х. Н. Винсгейм, и В. Н. Берх подчеркивают преждевременное наблюдение солнца зимовщиками на Новой Земле 24 января 1597 года, хотя попыток объяснить это явление ни тот ни другой не предпринимают.

В 1821–1824 годах будущий адмирал и президент Академии наук, а в то время – капитан-лейтенант флота Федор Петрович Литке (1797–1882) возглавлял ежегодные научные экспедиции в Белое море и к берегам Новой Земли. Результатом плаваний стала вышедшая в 1828 году книга «Четырехкратное путешествие в Северный Ледовитый океан»[7]. Начиная свой труд с исторического обзора, Литке посвящает более тридцати страниц подробному изложению истории нидерландских арктических плаваний, привлекая для этой цели работы как де Вейра, так и Линсхотена, и делая особый упор на истории новоземельской зимовки. При этом он замечает, что «из всех случаев, повстречавшихся Голландцам, наибольшаго внимания заслуживает раннее появление солнца», и подробно разбирает свидетельства де Вейра, включая его сообщение о наблюдении зимовщиками соединения Юпитера и Луны.

Читателю может показаться, что информация о нидерландской арктической эпопее 1594–1597 годов в России была общедоступной, хотя на самом деле она была практически исключена из научного оборота или по меньшей мере оставалась малоизвестной. Во всяком случае, в 1936 году при подготовке первого полного издания «Дневника» де Вейра на русском языке (речь об этом издании ниже) его переводчик профессор Александр Иустинович Малеин (1869–1938), по-видимому, не был знаком ни с одним из них. По его мнению, «впечатление от путешествий голландцев отразилось наконец и в России» лишь в 1895 году, когда историк-архивист Сергей Алексеевич Белокуров (1862–1918) опубликовал в журнале «Чтения в Императорском обществе истории и древностей Российских» трехстраничный текст относящийся предположительно к 1598 году. Происхождение, палеографическое описание и место хранения рукописи остались невыясненными.

В 1915 году в двух последовательных выпусках «Записок по Гидрографии» был опубликован перевод «Плаваний на север» Яна Хёйгена ван Линсхотена, выполненный баронессой О. М. Дризен[8]. Хотя текст, описывающий события первых двух арктических экспедиций 1594 и 1595 годов, был значительно сокращен по сравнению с оригиналом, на сегодняшний день это наиболее полный вариант книги Линсхотена, доступный на русском языке.

Первое полное издание книги Геррита де Вейра на русском языке вышло в 1936 году в переводе с латинского языка, выполненном Александром Иустиновичем Малеиным под редакцией известного полярника Владимира Юльевича Визе (1886–1954)[9].

Сравнительно недавно, в 2011 году, вышел еще один перевод, уже со староголландского языка, выполненный Ириной Михайловной Михайловой под общей редакцией Петра Владимировича Боярского[10]. В книгу вошли дополнительные исследовательские материалы, добытые археологическими экспедициями 1993 и 1995 годов, а также перевод на русский язык избранных фрагментов из книги Яна Хёйгена ван Линсхотена, относящиеся к июлю – августу 1594 года.

ИМЯ АВТОРА ПОЛЯРНОГО ДНЕВНИКА И HET BEHOUDEN HUYS

В книге, которую вы держите в руках, цитируются записки о трех плаваниях Виллема Баренца, написанные Герритом де Вейром. Приходится признать, что такое написание его имени по-русски пока еще не является устоявшимся. Перевод А. И. Малеина 1936 года называет его Геррит де-Фер. В последующие годы можно встретить также варианты Геррит де Веер и Геррит де Вер. В издании 2011 года он предстает как Херрит де Вейр. Что касается фамильного имени, то мы следуем образцу 2011 году, соглашаясь, что де Вейр – наиболее обоснованный фонетически и исторически вариант его русского написания. В написании собственного имени мы отдали предпочтение варианту «Геррит», чтобы различить имена, начинающиеся с букв G и H (как у героев книги – Jacob van Heemskerck или Henk van Veen).

Построенное на Новой Земле жилище, в котором нидерландские моряки под началом Виллема Баренца и Якоба ван Хеймскерка провели зиму 1596–1597 годов, известно во всём мире как Het Behouden Huys. Василий Берх и Федор Литке называют его хижиной (последний, если быть точным, – хижинкой). Б. В. Милорадович в 1933 году – избою. Владимир Визе в своем предисловии к изданию 1936 года – домом. Петр Боярский в 2011 году – приютом, хотя в исследовательских материалах этого издания выражение оставлено без перевода. Виктор Державин – зимовьем и Ледяной Гаванью. Вадим Старков – зимовочным домом. В последние годы некоторые авторы стали переводить выражение Het Behouden Huys как «Дом спасения», подчеркивая при этом, что это название дали дому при постройке сами голландские моряки.

Действительно, «дом спасения» – подходящее название для убежища, построенного на незнакомом берегу для защиты от морозов и пург. Но оно вовсе не эквивалентно оригинальному нидерландскому выражению. Назвать построенный ими дом Het Behouden Huys зимовщики не посмели. Сколько бы мы ни искали, мы не найдем этих слов в «Дневнике» де Вейра. Нидерландские моряки называли свое жилище просто – дом (huys, что произносится как «хаус»). Впервые выражение Het Behouden Huys появляется лишь на картах Баренца и де Вейра, напечатанных и опубликованных весной 1598 года, через несколько месяцев после возвращения выживших участников зимовки в Амстердам.

Обратим внимание на толкование, данное Ириной Михайловой в книге 2011 года: «В переводе с нидерландского «Охраняемый, спасаемый дом» [подразумевается: Господом Богом]. Так, с кальвинистским оттенком, стали называть дом, в котором перезимовали голландцы на Новой Земле, после выхода в свет книги Херрита де Вейра». [Де Вейр, 2011. С. 215].

Чтобы назвать зимовье Het Behouden Huys, недостаточно построить его. Нужно пережить в нём жестокую зиму, сохраняя твердость духа и веру в свои силы, поддерживая вахтенную дисциплину и друг друга, затем – собрать и упаковать вещи, запереть дверь и вернуться домой тысячемильным морским переходом в открытых лодках, имея, быть может, один шанс на спасение из тысячи. И лишь потом, оглянувшись назад, можно поразиться достигнутому и осознать – должно быть, всё это время кто-то держал над тобой свою простертую десницу.

Зимовье Хеймскерка (Hybernatio Hemskirchis. A.1596) на карте Йоганна Баптиста Хоманна «Generalis Totius Imperii Moscovitici Novissima Tab». Нюрнберг. Печатная доска в состоянии 1710 г. Публикуется с любезного разрешения Барри Рудермана (Сан-Диего)

Вот поэтому в нашем переводе выражение Het Behouden Huys передано как «Благохранимый дом» (впервые этот перевод был использован в журнале «Наука и жизнь», № 6, 2020). Кому-то это название может показаться излишне высокопарным. Мол, подумаешь, Новая Земля… Это далеко, холодно и к тому же радиоактивно, а потому что-то кем-то построенное там много столетий назад никакой пышности не заслуживает. Однако давайте задумаемся на минуту. Het Behouden Huys – единственная в истории человечества отдельно стоящая постройка, которую, презрев жесткие каноны картографической генерализации, космографы всего мира изображали и подписывали на своих картах вне зависимости от их масштаба! Тогда как, скажем, Москва, Лондон или Амстердам удостаивались лишь кружочка.

ТРЕТЬЕ СВИДЕТЕЛЬСТВО

Рассказывая в главах 12 и 13 о событиях экспедиции 1595 года, Япъян Зеберг отмечает в отношении ряда драматических эпизодов (столкновение кораблей, протаскивание под килем виновных в воровстве, казнь бунтовщиков), что их описание вместе с иллюстрациями присутствует лишь в нюрнбергском издании Дневника [Hulsius 1598]. В русские переводы 1936 и 2011 годов, в основе которых лежали оригинальные тексты, изданные Корнелисом Класом в Амстердаме в 1598 году, эти эпизоды также не вошли.

Впервые на эту особенность немецкого издания обратил внимание в 1853 году Чарльз Тилстон Бик. Возмущенный использованием имени де Вейра в отношении не принадлежащего ему текста, Ч. Т. Бик не поскупился на критические слова в адрес нюрнбергского издателя: «непозволительная вольность», «не заслуживает доверия», «обман публики» и проч. Лишь на рубеже 1920-х годов Комбертус Питер Бургер-младший (1858–1936), служивший в течение четверти века библиотекарем Амстердамского университета, смог пролить свет на источник различия в текстах. В том же 1598 году, когда была опубликована написанная по горячим следам книга де Вейра, в Кёльне на немецком языке вышел сборник морских историй под названием Meer oder Seehanen Buch, составителем которого значился Конрад Лёв (Conrad Löw). В состав сборника входило анонимное сообщение о втором нидерландском арктическом плавании 1595 года. По содержанию это сообщение отличалось от описаний Линсхотена и де Вейра и при этом содержало детали, совпадающие с добавлениями, сделанными в немецком издании.

Готовя к публикации «Дневник» де Вейра в 1936 году, Владимир Юльевич Визе располагал как комментариями Ч. Т. Бика, так и копией сочинения Конрада Лёва (чего у Бика в 1853 году не было). Хотя В. Ю. Визе и счел «небезынтересным» процитировать два развернутых фрагмента из этой книги, он автоматически распространил на нее предостережение, вынесенное Чарльзом Биком в отношении нюрнбергского издания: «Достоверность некоторых добавлений, имеющихся в книге Хульсиуса, поставлена Б. Беке (sic), редактором английского издания Де-Фера (1853), под большое сомнение. С еще большей осторожностью следует отнестись к указанной книге Конрада Лёв» [C. 11]. Тем самым В. Ю. Визе фактически вынес этой книге приговор, оспорить который никто, видимо, и не пытался. Между тем дело обстоит ровно наоборот!

Конрад Лёв, разумеется, лишь составитель сборника, поэтому его личность и заслуги не имеют отношения к делу. Об авторе же анонимного сообщения можно сказать, что он был непосредственным участником экспедиции 1595 года и при этом находился именно на корабле Виллема Баренца. Корабль этот – Gulden Winthont, или «Золотая борзая», – был самым большим во флотилии из семи судов, и на нём, кроме собственно команды, находились пассажиры: купцы, ремесленники, городские депутаты – те, чье присутствие считалось необходимым для установления торговых отношений с далекими восточными странами. Впечатления человека, сведущего в навигации и мореплавании, автор сообщения не производит, ибо его суждения в этом деле поверхностны и путаны. Вместе с тем ему нельзя отказать в наблюдательности и в проницательности, когда речь касается человеческих отношений. В особенности его интересуют законы, обычаи и нравы северных народов, и он посвящает целые страницы их описанию. Кроме того, он настолько хорошо осведомлен о деталях переговоров, которые ведут нидерландцы с местными жителями, что К. П. Бургер предположил, что он являлся одним из переводчиков.

Анонимное сообщение раскрывает уникальные детали многих неприятных эпизодов, включая конфликты между руководителями экспедиции и случаи гибели людей. По-видимому, его автор не ощущал своей принадлежности к морскому цеху и искренне полагал, что императив «не выносить сор из избы» на него не распространяется. В отличие от него, Ян Хёйген ван Линсхотен и Геррит де Вейр в своих предназначенных для широкой публики отчетах обходили такие эпизоды молчанием или же ограничивались полунамеками. Поскольку по времени своего выхода в свет неизвестный нидерландский оригинал предшествует на только «Плаванию» Линсхотена (1601), но и «Дневнику» де Вейра (май 1598 года), любые совпадения между ними прямо свидетельствуют о достоверности анонимного сообщения. В тех же случаях, когда событие, детально описанное анонимным автором, в более поздних отчетах упомянуто лишь вскользь, есть все основания полагать верными и детали.

Таким образом, анонимное сообщение в сборнике Конрада Лёва можно рассматривать в качестве третьего независимого источника сведений о плавании 1595 года, в дополнение к двум известным – де Вейра и Линсхотена.

Исключительно любопытна карта, приложенная к сборнику Конрада Лёва, которая может служить дополнительным свидетельством в пользу оригинальности анонимного сообщения. Это наивная карта, составленная явно непрофессионалом на основании случайно услышанных отрывочных сведений, радикальным образом отличается от карт Баренца и де Вейра. Достаточно обратить внимание на мыс Табин, который стал северной оконечностью Новой Земли! Будь эта карта частью мистификации, она бы непременно была более правдоподобной. Изображенная на ней виселица с повешенными нашла свое место и на карте в издании Хульсиуса.

Карта Новой Земли из сборника Meer oder Seehanen Buch. Cöln: Bertram Buchholtz, 1598. John Carter Brown Library

Также интересно отметить, что гравюры Хульсиуса, основанные на анонимном сообщении, по своей информационной насыщенности и драматизму выгодно отличаются от более академических иллюстраций, использованных в амстердамских изданиях Дневника. Не случайно многие из позднейших издателей предпочитали использовать их в своих публикациях. Однако в сочетании с классическим текстом Дневника они оказываются лишенными своего контекста и при внимательном рассмотрении могут вызвать недоумение. Так, в московском издании 2011 года гравюра, изображающая столкновение судов 6 августа 1595 года, использована для иллюстрации плавания 1594 года и снабжена безобидной подписью «… но поднялся такой сильный западный ветер, что пришлось убрать марсели…» [Де Вейр, 2011. С. 38]. На гравюре между тем изображены два явно терпящих бедствие корабля, Guilden Windehunde и Vice Admiral, у первого из которых сломана мачта, четыре человека гибнут в волнах, а одного спасает яхта Rotterdam.

КАК ВОСКРЕСЕНЬЕ СТАЛО ВТОРНИКОМ

Среди религиозных праздников, которые зимовщики на Новой Земле отмечали «весельем», был канун Великого поста, 16 февраля. Геррит де Вейр писал: «мы немного повеселились среди наших тягот и горестей: каждый внес свой вклад в виде сбереженной порции вина, чтобы выпить за то, что зима идет на убыль». В нидерландском оригинале этот день назван словом Vastelavont, которое означает буквально «канун поста», но само по себе не привязано ни к какому определенному дню недели. Великий пост в западных церквах начинается в Пепельную среду (англ. Ash Wednesday), а предшествующий день – последний день карнавала – носит название Жирного вторника (англ. Shrove Tuesday, хотя, пожалуй, на слуху в большей степени его французское название – Mardi Gras). Именно таким толкованием слова Vastelavont, по-видимому, руководствовался в 1609 году первый английский переводчик Дневника Уильям Филлип, решивший, что 16 февраля – это Жирный вторник. Вслед за У. Филлипом день этот называют вторником и другие комментаторы. Однако любой электронный календарь подскажет, что 16 февраля 1597 года было воскресеньем. В чём здесь дело?

Действительно, в соответствии с кальвинистскими традициями торжества и «веселье» можно было устраивать только по воскресеньям. Точное название последнего воскресенья перед постом – Papenvastelavont, что можно перевести как «папский канун». Смысл этого названия заключается в том, что священнослужителям полагалось начинать поститься на два дня раньше – в понедельник, а не в среду, – дабы они могли своим благочестивым примером удерживать паству от излишеств Жирного вторника. По-видимому, Геррит де Вейр или его издатель Корнелис Клас сочли, что в кальвинистском Амстердаме неуместно упоминать папу римского даже в столь нейтральном контексте, и сократили название праздника, чем ввели в заблуждение переводчиков и комментаторов.

ГДЕ ВИЛЛЕМ БАРЕНЦ СПРЯТАЛ СВОЮ ПРОЩАЛЬНУЮ ЗАПИСКУ

О событиях того дня, когда зимовщики покинули Благохранимый дом (13 июня 1597 года), де Вейр записал в «Дневнике»: Баренц заранее составил короткую записку («een cleyn cedelken» – в этом слове легко узнать русскую цидулю), вложил ее в «een muskets mate» и затем сам подвесил в дымоходе. Устаревшее и при том многозначное слово mate, по-видимому, вводило в заблуждение комментаторов, которые понимали его как «нечто сопутствующее мушкету».

В латинском переводе (1598) место хранения записки названо «огнестрельной мерой» (sclopi mensura), в английском (1609) – мушкетным зарядом (a muskets charge). С немецким переводом приключился курьез. В нюрнбергском издании 1598 года находим выражение «мушкетный орех» – ein Muscet Nuẞ. Орехом называлась деталь спускового механизма арбалета – барабан с выступами для курка и тетивы. Нелепость перевода бросалась в глаза: не только деталь эта отсутствует в затворе мушкета, но и записку в таком барабане спрятать негде. И уже в следующем немецком издании (1602) на его месте появляется «мускатный орех» – ein Muscatnuẞ. По-видимому, нюрнбергский редактор решил, что этот вожделенный предмет ост-индской торговли с его драгоценной оболочкой – идеальное место для сохранения послания!

В русских переводах «Дневника» де Вейра судьба контейнера, в котором хранилась записка, приняла другой оборот. В издании 1936 года он назван «мушектным разрядом» со сноской: «В голландском оригинале “положил ее в мушкетный патрон”». В издании 2011 года – «мушкетный патрон». Встречается еще и «мушкетная гильза». Но вот только в XVI веке мушкеты были дульнозарядными: ни гильз, ни патронов в нашем сегодняшнем понимании еще не существовало.

Записку Баренца обнаружил в 1876 году англичанин Чарльз Гардинер. Передавая свою находку лейтенанту Колемансу Бейнену, Чарльз Гардинер надписал на пакете: «Fragments of manuscript found in powder-hom,» то есть «Фрагменты рукописи, найденные в пороховом рожке». Когда пакет попал в Морское министерство и Государственный архив, там прочитали: пороховой рог, или пороховница. Среди реликвий Благохранимого дома такой рог имелся, и всё сразу стало на свои места! В настоящее время этот пороховой рог находится в коллекции Национального музея в Амстердаме, и вплоть до сегодняшнего дня его сопровождает пояснительный текст: «Покидая зимовье, Баренц и ван Хеймскерк поместили прощальное письмо в пороховой рог. Три столетия спустя рог был обнаружен вместе с находившимся в нём письмом. Выставить письмо не представляется возможным ввиду его ветхости».

Пороховой рог, в котором якобы хранилась итоговая записка (апология) Виллема Баренца и Якоба ван Хеймскерка. Rijksmuseum, Amsterdam (шифр хранения: NG-NM-7764)

Казалось бы – записка, или апология, Виллема Баренца и Якоба ван Хеймскерка, найденная на месте зимовки, должна была поставить точку в спорах о достоверности «Дневника» Геррита де Вейра, ведь ключевые даты обоих документов полностью совпали! Однако этого не произошло. Выходило, что де Вейр либо не видел, куда Баренц положил записку, и эпизод выдумал, либо не знал, как правильно назвать пороховницу. Столь очевидную предвзятость несложно объяснить: в 1870-е годы, когда записка Баренца было найдена и прочитана, за де Вейром тянулась репутация легковесного сочинителя историй о путешествиях.

Заряжание кремневого мушкета в XVI веке было трудоемким делом и состояло из ряда действий, которые нужно было выполнить в строгой последовательности. Порох, пули и пыжи хранились отдельно друг от друга. Объём порохового заряда, засыпаемого в ствол, необходимо было тщательно отмерять, ибо просчет мог привести либо к неэффективному выстрелу, либо к разрыву ствола с печальными последствиями для незадачливого мушкетера. Полагаться на безошибочность действий в боевой обстановке было бы опрометчиво. Поэтому стрелок использовал индивидуальные пороховые заряды, которые сам отмеривал заранее и помещал в специальные контейнеры, которые в зависимости от материала и формы можно было назвать зарядными пеналами, трубками, стаканчиками, мешочками и проч.

Солдат с мушкетом и открытой пороховой мерой (kruitmaat). Якоб де Гейн. Ок. 1597–1608. Rijksmuseum, Amsterdam. PD

Стрельцы в 1613 году. Иллюстрация 106 из книги «Историческое описание одежды и вооружения российских войск» под редакцией А. В. Висковатова, Том 1. СПб, 1841

Мерные пороховые рожки из новоземельской коллекции Национального музея в Амстердаме. Слева – рожок в кожаной оболочке (шифр хранения: NG-NM-7708-2); справа – рожок без оболочки и без донышка, что позволяет понять, как он был сделан (шифр хранения: NG-NM-7765-1-2)

Около дюжины таких контейнеров крепилось на шнурах к перевязи стрелка-мушектера.

Использование мерных пороховых зарядов не ограничивалось Западной Европой. Так, в Московском государстве в снаряжение стрельца (он же – мушкетер) входила перевязь-берендейка, к которой крепились зарядцы – деревянные мерные пеналы с заранее отмеренным количеством пороха, рассчитанным на один выстрел.

Одно из значений староголландского слова mate – мера. В современном нидерландском языке ему соответствует слово maat. Выражение, употребленное де Вейром: in een muskets mate – относится именно к такому мерному пороховому контейнеру. Пороховые зарядцы, применявшиеся зимовщиками на Новой Земле, изготавливались из листовой латуни и обтягивались кожей. Они имеют характерную коническую форму, как хорошо видно на примере экспонатов того же Национального музея. Как охотник, Чарльз Гардинер догадался о назначении предмета, в котором им была найдена записка, и употребил наиболее подходящее выражение, отвечающее его форме – пороховой рожок, или, по-английски, powder-horn.

Любопытно, что в каталоге коллекции Национального музея в Амстердаме такие мерные пороховые рожки названы общим термином musketmaat, что с поправкой на 400 лет эволюции языка полностью соответствует слову, употребленному автором Дневника. Геррит де Вейр был точен – как всегда!

ЛЕЙТЕНАНТ ФЛОТА Л. Р. КОЛЕМАНС БЕЙНЕН И ЯХТСМЕН ЧАРЛЬЗ ГАРДИНЕР

Кроме моряков XVI века и исследователей века XX, у книги, которую вы держите в руках, есть еще целый пласт героев – те, кто шел по следам Баренца в XIX веке. Среди них есть яркие неординарные личности, о которых нам не стоит забывать.

Лауренс Рейнхарт Колеманс Бейнен (1852–1879) прожил короткую и яркую жизнь, прославившись в первую очередь как страстный сторонник возвращения Нидерландов в арктические моря. Младший сын фармацевта из Гааги (два его брата стали генералами), в 19 лет получил звание мичмана, в 22 – лейтенанта флота. Участвовал в двух арктических плаваниях на борту английской яхты Pandora (1875–1876). В возрасте 24 лет выполнил работу, которую принято считать уделом убеленных сединами ученых мужей, – редактировал 2-е английское аннотированное издание «Дневника» де Вейра, вышедшее в свет после открытий Карлсена, Гундерсена и Гардинера. Умер в возрасте 27 лет в Индонезии, когда нестерпимые боли – результат обострившейся в тропическом климате хронической болезни – привели к самоубийству.

Его 260-страничная биография вышла 19 изданиями на нидерландском и английском языках (1880–1918). Имя Л. Р. Колеманса Бейнена последовательно носили несколько кораблей, последний, пятый из которых получил его в 1964 году.

Чарльз Гардинер, в 1876 году изменивший под обаянием личности Колеманса Бейнена свои планы и отправившийся на Новую Землю, где среди других важнейших свидетельств обнаружил записку Баренца и Хеймскерка, писал ему по возвращении: «Я не могу выразить словами, насколько я обязан Вам за тот интерес, который Вы явили к реликвиям Баренца, и за Ваше согласие позаботиться о них. Если Ваши соотечественники готовы их принять, я сочту за великую честь и буду лишь безмерно гордиться тем, что в моих силах было сделать им этот дар» [De Jonge 1877: 39].

Л. Р. Колеманс Бейнен

Траулер «Л. Р. Колеманс Бейнен» в море. 1964–1979

Сам Чарльз Лоренс Вир Гардинер (1849–1925) был состоятельным молодым человеком, унаследовавшим значительные земли в Южном Оксфордшире, который вел «холостяцкий образ жизни» в поместье на берегу Темзы (впоследствии превращенном в яхт-клуб). Яхта Glowworm была построена по его заказу в 1876 году на верфях Day & Summers в Нортаме и предназначалась для «развлекательных круизов». Встреча с Колемансом Бейненом стала судьбоносной. Плавание на Новую Землю оказалось его первым и единственным таким круизом. Навсегда вписав свое имя в историю полярных исследований, он в 1878 году продал Glowworm, а в 1891 году женился и перебрался в Девоншир, где прожил до конца своих дней на берегу моря, но в морских экспедициях более участия не принимал.

БЛАГОДАРНОСТИ

Завершая редакторское вступление, я бы хотел выразить свою искреннюю благодарность и глубокую признательность всем тем занятым и прежде незнакомым мне людям, которые с готовностью откликнулись на мои просьбы помочь разобраться с тем или иным вопросом, возникшим в процессе редактирования книги. Среди них – Джордж Маат (Лейден), Елена Шамильевна Галимова (Архангельск), Петр Владимирович Боярский (Москва), Эрки Таммиксаар (Тарту), Эндрю Янг (Сан-Диего), Мила Зинкова (Сан-Франциско), Йоррит-Ян Верлаан (Утрехт). Моя особая благодарность и низкий поклон Марии Смольяниновой за предоставленные тексты оригинальных отчетов Дмитрия Федоровича Кравченко.

Денис Хотимский

От автора

Это книга о людях, которые живут мыслями о Виллеме Баренце и отправляются по его стопам на Новую Землю в завершающем десятилетии XX века, как только Российская Арктика становится открытой для иностранцев.

Через 400 лет после исторических арктических плаваний нидерландцы вернулись на место, где зимовали их соотечественники. Для всех нас, чье детство и юность пришлись на эпоху холодной войны, Новая Земля находилась словно на другой планете. Лежащий за непроходимыми многолетними льдами, а позже накрепко закрытый железным занавесом, архипелаг оставался недосягаемым на протяжении многих поколений. Но мир изменился быстро и неожиданно. Вместе с нашими вновь обретенными русскими друзьями нидерландские исследователи и искатели приключений изучали останки зимовья и занимались поисками судна и могил нидерландских первопроходцев. Двадцать пять лет спустя, листая наши старые экспедиционные журналы, мы видим, что они удивительным образом отражают дух того времени: нашу радость от узнавания этой необыкновенной земли и от встречи друг с другом.

История девятимесячной зимовки на Новой Земле приобретает новое значение в XXI веке. С наступлением глобального потепления снег и лед постепенно отступают, и тайна, покрывавшая эти места до недавнего времени, рассеивается. Мы застали исчезающий пейзаж: руины полярных станций, на поддержание которых в рабочем состоянии на протяжении десятилетий шли огромные усилия и которые теперь быстро разрушаются под воздействием стихий. То тут, то там на заднем плане присутствует Баренц – своим отражением в разводьях между льдинами или же тенью на истлевших бревнах зимовья.

Виллем Баренц, опытный мореплаватель и картограф, которому между 1594 и 1597 годами не было и сорока, хотел показать, что на вершине мира есть открытый океан или, по крайней мере, проход под полуночным солнцем. Он добился своей цели, нанеся на карту Новую Землю и Шпицберген и убедившись в наличии океанских глубин между ними. Семнадцать человек оказались выброшенными на берег этого ледовитого моря. Исследователи былых времен ступили в мир, полный чудес, задолго до того, как арктические поиски превратились в противоборство с природой. Судьба не застигла их врасплох: их экспедиция стала первым примером успешной зимовки европейцев в высоких арктических широтах. Север в их глазах был столь же чужд и непонятен, как «Затерянный мир» – фантазия, родившаяся много лет спустя. Новая Земля была диким, необитаемым местом на границе между атлантическими штормами и арктическим паковым льдом. Прилегающий к ней с юга Вайгач – безмолвный, окутанный туманами, с сакральными местами северных кочевников. Отчеты нидерландских мореплавателей – дневники, составленные Герритом де Вейром и Яном Хёйгеном ван Линсхотеном, – ничуть не утратили своей выразительности и сегодня. Столетия спустя мы словно бы идем рядом с ними, когда они впервые встречаются с «самоедами» или упорно продвигаются вперед сквозь ледяные поля. Находясь в безопасности, мы отслеживаем передвижения выживших участников зимовки от одного залива к другому по нашим спутниковым картам, в то время как они шли через бурные моря и неизведанные земли.

Наши полярные дневники были написаны на исходе XX века, но мы испытывали то же искреннее удивление, которое чувствуется на каждой странице в отчетах первых исследователей. Всё то, что в наши дни определяет скорость и удобство арктических путешествий: современные стальные суда ледового класса, оснащенные мощными дизельными и ядерными двигателями, современные вертолеты и сетевые электронные карты, – бесконечно далеко от того первого прыжка в неизведанное. Наши сегодняшние экспедиции кратковременны – у нас обычно не хватает средств, да и нет времени, чтобы надолго останавливаться в одном месте. В 2021 году последствия ускоряющегося изменения климата и таяния полярных льдов ощущаются по всему миру. Природа оказалась побеждена и подчинена, как и предсказывал Йост ван ден Вондел в 1613 году в своей поэме, которую мы здесь приводим. Беспримерный переход через ледяные поля и коварные проливы, который совершил Валериан Альбанов в 1914 году, руководствуясь книгой Фритьофа Нансена, сегодня сочли бы разве что экстремальным спортом. Это также книга об Арктике и о том, что чувствует человек, попадая туда. Мы не просто следовали за Баренцем, а стремились заново пережить его классические путешествия, восстанавливая те величественные детали, которые будоражили воображение людей на протяжении столетий.

Япъян Зеберг

Наймеген, 31 января 2021 года

Глава 1

В ледовитое море!

Утром 3 марта 1991 года, когда зима поливала последними холодными дождями насквозь промокшую голландскую землю, Дмитрий Кравченко прибыл в Амстердам. Больше 10 лет все мысли Кравченко, сухопарого, седобородого человека с впалыми щеками, занимала сцена из прошлого, возникшая перед его глазами на далеком, запорошенном снегом арктическом острове. Он был человеком цели – историком и искателем приключений. Теперь он направлялся в Рейксмузеум, расположенный в самом центре города. В небольшом чемоданчике он вез план – довершить задуманное Виллемом Баренцем плавание вокруг Евразийского континента. Кравченко рассчитывал, что в Нидерландах его репутация полярного исследователя и специалиста по зимовке Баренца откроет перед ним множество дверей и позволит получить доступ к щедрому финансированию. Уверенный в успехе, он оказался перед входом в музей и теперь, стоя среди заезжих гостей в очереди за билетами, тщательно подбирал английские слова.

– Мне нужно встретиться со специалистом по Баренцу доктором Браатом, – объявил Кравченко, сделав несколько решительных шагов к билетной стойке.

– Здравствуйте, сэр! Это вход в музей, – ответила женщина через окошко в толстом стекле. – Может быть, вы хотите купить билет?

– У меня 20-летний опыт исследований в Арктике, – невозмутимо продолжал Кравченко. – Мы соорудили 6-метровый крест и сложили пирамиду из камней на том месте, где стоял зимовочный дом, в честь Баренца и его людей. Этот знак также должен послужить предупреждением: это историческое место, оно находится под охраной!

Служащая за стеклом вежливо кивнула (в те времена люди были терпимее, чем сейчас) и знаком подозвала сотрудника службы безопасности. Кравченко попросил подошедшего музейного охранника устроить ему встречу с Йостом Браатом, куратором и архивистом отдела истории Нидерландов. За последние 12 лет они несколько раз встречались в Москве, и теперь Кравченко вернулся с новым планом. Охранник, однако, объяснил Кравченко, что тот пришел не по адресу: офисы и архивы располагались в другом здании, на противоположной стороне улицы.

– Простите, сэр, но вы задерживаете очередь, – сказал он ему. – Пожалуйста, отойдите в сторону.

Кравченко поколебался и затем, добавив пару фраз по-русски, вышел через вращающуюся дверь на улицу.

– Невелика беда, – бормотал он, шагая прочь от внушительного здания, построенного в XIX веке. Перейдя улицу, он подошел к ничем не примечательному дому и, найдя на дверях медную табличку с надписью «Рейксмузеум», позвонил. Раздался сигнал, и дверь распахнулась. За дверью его снова встретили сотрудники службы безопасности. Но несколько минут спустя он увидел знакомое лицо. Наконец-то Кравченко мог вздохнуть с облегчением – он нашел Йоста Браата.

В 1974 году Йост Браат убедил правительство Нидерландов обратиться с дипломатическим запросом к Советскому Союзу, предложив совместный проект по сохранению остатков зимовья Виллема Баренца – Благохранимого дома. В годы холодной войны такие усилия требовали хороших личных связей. Браат, который в то время был убежденным членом Нидерландской коммунистической партии, ранее встречался с Михаилом Беловым[11], заведующим отделом в Арктическом и антарктическом научно-исследовательском институте (ААНИИ). Браат сразу же поинтересовался у него, что в действительности сохранилось от Благохранимого дома. «Ничего… – последовал ответ. – Там ничего не осталось». Тем не менее в 1977 году Белов организовал для Дмитрия Кравченко возможность посетить север Новой Земли и уточнить ответ на вопрос Браата. В тот год суровые погодные условия вынудили Кравченко вернуться в Архангельск раньше, чем планировалось, но двумя годами позже удача ему улыбнулась. Между 2 и 6 августа 1979 года, а затем в 1980-м Кравченко сумел найти и зарисовать остатки бревенчатого дома и еще около 130 объектов: куски кожи, черепки, железные гвозди, инструменты, оружие и одежду [Kravchenko 1983, Floore 1998]. В лежавшем на берегу большом, 4-метровом фрагменте борта корабля, ранее описанном Э. Карлсеном в 1871 [Koolemans-Beijnen 1876] и Б. В. Милорадовичем в 1933 [MIloradovich 1934] годах, были обнаружены кованые гвозди, идентичные тем, что использовались при строительстве зимовья. На северной оконечности Новой Земли Кравченко нашел несколько сложенных из камней пирамид – гуриев, – а также вкопанный в землю деревянный столб с отчетливо читавшимися на нём буквами BAR. Как только информация об этих находках достигла Нидерландов, местные газеты вышли с заголовками «Могила Виллема Баренца обнаружена на Новой Земле» (Telegraaf 25-8-1979, NRC Handelsblad 10-9-1979) и «Русские энтузиасты нашли корабль Баренца» (NRC Handelsblad 13-9-1979). Настойчивость Браата себя оправдала: местность вокруг Благохранимого дома до сих пор была усеяна различными предметами, погруженными в толстый слой мха. «Находки сыпались одна за другой как из рога изобилия, словно бы сама Фортуна решила присоединиться к экспедиции», – писал Кравченко о своем первом обследовании объекта [Kravchenko 1981, 16]. 18 октября 1980 г. по советскому телевидению показали его документальный фильм «В поисках сокровищ». Всё еще под впечатлением от зимовки, Кравченко начал готовиться к своему самому экстремальному эксперименту: в честь Баренца он планировал пройти на двух небольших судах Северным морским путем.

«Мы планируем выйти из Амстердама в конце мая, – взволнованно объяснял Кравченко, сидя перед столом Браата. – Первая половина плавания проходит мимо Северной Европы и Советского Союза по направлению к Японии, куда мы прибудем в ноябре. В 1992 году мы вернемся через Аляску, Канаду, Гренландию и Исландию. Если вы захотите, мы можем организовать остановку на Новой Земле, чтобы вы могли изучить место зимовки Баренца». Браат, улыбаясь, объяснил, что нидерландское исследование – это чисто бумажный проект: очистка и описание предметов, найденных на зимовке, и их подготовка для экспозиции. Для предприятия, которое задумал Кравченко, нужно найти людей, которые уже участвовали в подобных плаваниях. В любом случае Рейксмузеум не то место, где можно найти экипаж для подобных судов. Не зная, как отделаться от настойчивого русского, Браат позвонил Хенку ван Вейну, бывшему производителю мотоциклов и спонсору археологических экспедиций, проводивших раскопки китобойных станций на Шпицбергене 10 годами ранее. Хенк ван Вейн посоветовал Кравченко посетить Мореходную школу в Энкхаузене, где, возможно, удастся найти экипаж и какое-то снаряжение для осуществления его планов. Поскольку Кравченко утверждает, что берёт на себя все расходы, добровольцы для его проекта обязательно найдутся. И его поездку в Нидерланды можно будет считать успешной.

На следующий день Кравченко сел в поезд и поехал в Энкхаузен, древний город моряков, расположенный в 50 километрах к северо-востоку от Амстердама, где у него состоялась встреча с директором школы. «В этом году мы впервые получили разрешение провести иностранцев Северным морским путем, – сказал Кравченко. – Мы определенно хотели бы, чтобы экипаж был из Нидерландов, как и сам Баренц». В результате перестройки Советский Союз начал постепенно смягчать ограничения, действовавшие в Арктике. Советский лидер Горбачев заявил в Мурманске, что Северный морской путь будет открыт для прохода иностранных кораблей с мирными и коммерческими целями [Brigham 1991]. Северный морской путь пересекает пять различных морей, каждое со своими собственными сроками навигации. Самое непредсказуемое, с большими полями многолетнего льда, – это Карское море, ширина которого составляет 1700 километров. Оно представляет собой коварную ледяную ловушку: его открытая поверхность может замерзнуть в мгновение ока, если ветер поменяет свое направление.

Мореходная школа сочла предложение Кравченко редкой возможностью для курсантов приобрести практический опыт в самых суровых условиях, какие только можно себе представить. При этом участие в проекте сулило им неоценимую пользу, не в последнюю очередь – получение профессиональной оценки перспектив транспортной навигации по этому маршруту в обозримом будущем. Директор остановил свой выбор на двух курсантах: Франс Херес, 33 лет, Мориц Грун, 28 лет, – и в присутствии Кравченко позвонил им. Вскоре после этого Кравченко стоял на пороге дома Франса Хереса.

«А что, если нас зажмет во льдах?» – спросил Франс Херес. «Тогда пойдем пешком», – ответил Кравченко. «Отлично, тогда я согласен». Франсу не требовалось времени на раздумья, и Кравченко вручил ему билет на самолет до Москвы. Потом Кравченко поехал в Вейк-ан-Зее и там, в городке, окруженном дымовыми трубами металлургического завода, встретился с родителями Морица Груна. «Я понимаю, вы беспокоитесь за своего сына, – осторожно начал он. – Ему предстоит опасное плавание на необычном корабле с неизвестным капитаном. Но я сделаю всё от меня зависящее, чтобы вернуть его вам живым и здоровым. Я требую много от своей команды, но от себя я требую еще больше».

Три месяца спустя, в конце июня 1991 года, Франс и Мориц стояли в мурманских доках, недоверчиво разглядывая два судна, на которых им предстояло отправиться в арктические моря старшими помощниками капитанов. «Аспол» (Мориц Грун) и «Виллем Баренц» (Франс Херес) оказались спускаемыми спасательными катерами, вроде тех что используются на больших судах. Эти катера с двойными стенками из полиэстера – 10 метров в длину, абсолютно водонепроницаемые и выкрашенные в ярко-оранжевый цвет, каждый с экипажем из шести человек, – должны были стать им домом на несколько месяцев. За несколько дней они оборудовали катера радарами, глубиномерами и приборами спутниковой навигации из Нидерландов. Залив в баки 700 литров дизельного топлива, которого должно было хватить на неделю плавания, они отчалили в последний день июня. Кравченко оставил инструкции забрать его и остальных членов экипажа в Нарьян-Маре – небольшом портовом городе в устье реки Печоры, до которого оставалось три дня пути на восток. Так началось их захватывающее приключение.

Через Карские Ворота

3 июля 1991 года

«Аспол» и «Виллем Баренц» ловко маневрировали в лабиринте островов, которые составляют дельту реки Печоры. «Это весело!» – передал по рации Мориц из рубки «Аспола». «Еще как весело!» – откликнулся Франс, который управлял «Виллемом Баренцем».

«Такими темпами мы к полудню будем в Нарьян-Маре», – ответил Франс. Среди песчаных берегов и отмелей, так похожих на побережье Северного моря, курсанты Энкхаузенской мореходной школы чувствовали себя как дома. Они затянули все отверстия в стенах ходовой рубки брезентом, чтобы не пустить внутрь злобных северных комаров. При закрытом переднем люке под палубой было тепло и влажно. Катера обошли вокруг песчаных отмелей, взбаламутив болотистую прибрежную полосу, поросшую тростником. Было 3 часа утра, и солнце поднялось над уровнем горизонта на высоту ладони.

ИЗ ДНЕВНИКОВ ФРАНСА ХЕРЕСА [Ф. Х.] И МОРИЦА ГРУНА [М. Г.]

4 июля 1991 года

[Ф. Х.] «Мы будем плыть, пока не уткнемся в сплошной лед», – сказал Дмитрий журналисту. Дмитрий [Кравченко], должно быть, очень влиятельный человек, если ему удалось получить для нас допуск в закрытую Советскую Арктику. По пути из Мурманска в Нарьян-Мар мы испытали наше оборудование. За четыре с половиной дня плавания с нами произошли все возможные неприятности: масло внезапно вылилось из двигателя, и нас стало сносить по течению. «Аспол» ничего не заметил и уплыл вперед приблизительно на 5 километров. Связаться с ними по радио не удалось, а они даже не удосужились оглянуться. Особой угрозы не было, поэтому мы не стали подавать сигналы из ракетницы. Мы бросили якорь на глубине 10 метров и своими силами остановили утечку масла. Русские, которые нас снабжали, не имели ни малейшего представления о дегазации дизельного топлива. В Нарьян-Маре я немного повозился с мотором. К счастью, вся справочная документация была у меня с собой. Я читал, что Дмитрий хочет, чтобы наше плавание проходило в условиях, похожих на те, в которых оказался Баренц. Что ж, наша стальная пила была такая старая и ржавая, что вполне могла принадлежать кому-то из его спутников. Перед отплытием я на скорую руку отскреб палубу, чтобы удалить остатки дизельного топлива. Невероятно! Они просто проходят мимо, как будто их это не касается. Палуба неимоверно скользкая. Запастись продуктами тоже непросто, потому что всё выдается строго по нормам. Деньги не имеют ценности в России: сигареты – вот настоящая валюта. За шесть пачек можно получить килограмм лосося, а за двенадцать пачек – бутылку 95-процентного спирта. Нарьян-Мар – столица тундры. Город расположен в обширной болотистой местности и живет торговлей древесиной, углем, пушниной, рыбой, олениной и нефтью. Прямо на улицах стоят прилавки с товарами, главным образом помидорами, колбасой, одеждой и обувью. В городе почти нет развлечений. Я купил четыре шкуры северного оленя (они мягкие и теплые – на них очень удобно спать), а также кофе, мед и кетчуп. К настоящему моменты суда загружены почти под завязку, но вот только у «Аспола» крен на левый борт.

Экспедиция покинула Нарьян-Мар 15 июля. Вскоре после полуночи они вышли из речного устья в открытое море. «Первое, что мы увидели, была косатка, игравшая с корягой. Надо внимательно следить за плавником», – записал в дневнике Франс. На следующее утро суда встретили первый лед: глыбу длиной около 10 метров. «Восхитительного голубого цвета», – написал Мориц, чувствуя, как душа уходит в пятки при виде массивной ледяной громадины, и втайне желая повернуть назад.

«Шкипер Валера показал жестами, что лед здесь – нормальное дело и он насмотрелся на него вдоволь – по горло», – писал Франс. «Потом туман и снова лед. Погода меняется, начался мелкий дождь. Приближался фронт высокого давления – погода должна будет улучшиться. В этих местах погода меняется очень быстро».

Они шли в густом тумане, и Мориц решил спуститься вниз за теплыми вещами. К вечеру остров Вайгач замаячил перед маленькими суденышками большим темным силуэтом, с грозными контурами отвесных утесов, поднимающихся из океана, как исполинские чудовища. Глядя вперед, Мориц снова поежился. «Я тут был много раз, – пробасил капитан «Аспола» Геннадий Гришин сквозь свою густую бороду. – Волноваться не о чем!»

Остановка на Вайгаче была запланирована заранее, поскольку Кравченко хотел навестить одно из своих предприятий. На севере Вайгача, в Долгой Губе, длина которой составляет около 16 километров, они заметили несколько десятков маленьких лодок, из которых молодые мужчины и женщины в желтых и оранжевых дождевиках добывали водоросли.

[М. Г.] Наш корабль идет в тумане, окруженный небольшими глыбами льда. Мы медленно плывем по направлению к небольшой галечной бухте, в глубине которой виднеется небольшой деревянный домик. Каждое утро людей отвозят к полям ламинарии в больших баркасах из полипропилена, и целый день они занимаются тем, что вытаскивают водоросли из ледяной воды. Их лодки плывут по воле ветров и приливов.

[Ф. Х.] Эта водоросль называется ламинария, она помогает выводить из организма радиоактивные элементы. Они перегружают ее на судно, где потом замораживают. Это чертовски надоедает – болтаться целый день по заливу, без четкой цели. «Авось», – говорят они; это значит – плана нет. Дмитрий никуда не торопится. Пролив Карские Ворота – начальная точка Северного морского пути – покрыт льдом, поэтому мы не можем войти в Карское море. Ширина пролива около 50 километров. Наши катера могут дойти до Новой Земли за шесть часов, но сегодня шквалистый ветер – выходить в море нельзя. Думаю, мы должны отправиться туда как можно скорее; экспедиция по следам Виллема Баренца просто обязана побывать на Новой Земле.

Энтузиазм и мастерство молодых курсантов, а также их горячий интерес к Новой Земле так понравились Кравченко, что он внезапно решил сходить с ними к месту зимовки Баренца. Это был импульсивный жест. Технически этого делать не стоило, поскольку окно возможностей для прохода между ледяными полями становилось меньше с каждым днем. С бюрократической точки зрения это также было очень трудно. Самое узкое место Северного морского пути – пролив Вилькицкого. Из навигационного альманаха Arctic Pilot, за год до того переизданного Британским адмиралтейством, Франс знал, что, как правило, пролив судоходен только с конца августа до конца сентября. Если они не обогнут мыс Челюскин до конца сентября, то окажутся в ловушке. Мориц возражал против захода на Новую Землю, поскольку считал, что времени у них почти не осталось, но, по мнению Франса, попробовать стоило. Кравченко загорелся этой идеей: другой возможности вернуть нидерландских моряков к месту, где зимовали их соотечественники, может и не представиться. Экспедиция превратилась в гонку со временем.

На берегу Ледяной Гавани. Август 1979 года. Фото: Юозас Казлаускас

22 июля 1991 года

Когда катера стояли на якоре у мыса Болванский, самой северной точки острова Вайгач, мимо них прошел длинный бронированный корабль: это были пограничники. Машина-амфибия с ревом съехала на берег и, подпрыгивая на кочках, отвезла экипажи «Аспола» и «Виллема Баренца» на военную базу для допроса. Модульные домики, служившие казармой, стояли посреди голой каменистой земли. Там размещалось около 50 военнослужащих. Разговор длился пять часов, но Кравченко не смог убедить командира дать разрешение на поездку на Новую Землю. «Я первый раз попал на Новую Землю в составе экспедиции, которая разыскивала остатки немецких подводных лодок времен Второй мировой войны, – объяснял Кравченко. – А потом кто-то спросил меня: почему бы тебе не съездить в Ледяную Гавань, где зимовал Баренц? Я тогда был просто моряком и ничего не знал про зимовку Баренца, но потом члены нашей экспедиции стали про это читать, и в 1977 году я первый раз побывал в Ледяной Гавани». Однако после того, как в прошлом, 1990 году активисты Гринпис высадились на Новой Земле в знак протеста против сброса в океан радиоактивных отходов, меры по охране побережья были ужесточены. По просьбе Кравченко Франс написал письмо командиру базы, в котором объяснил, что его интерес к Новой Земле носит чисто исторический характер, но на офицера это не произвело никакого впечатления. Теперь Дмитрию еще больше захотелось добраться до места зимовки, и он тут же отправился в Амдерму, откуда можно было вылететь в Москву, чтобы получить разрешение от вышестоящего начальства.

29 июля 1991 года

[Ф. Х.] Дмитрий и его жена Ирина улетели в Москву. В Амдерме мы от нечего делать пьем, сплетничаем, запасаем продукты и ходим на катерах в пробные рейсы. Побывали на гидрографическом исследовательском судне. Нам устроили экскурсию по всему кораблю. Мы были вместе с капитаном, когда всё судно, 60 метров длиной, внезапно задрожало. Мы не могли понять, что случилось, но вскоре забыли об этом происшествии. Мы сидели все вместе и пили кофе, когда неожиданно ввалился наш кинооператор вместе с каким-то своим пьяным в стельку напарником. Мы с Морицем слегка разозлились. Затем этот выпивоха смял карту и, наконец, пролил кофе на ковер. Я отнял у него чашку, и мы распрощались. Оказалось, они пришли за нами на катере и стали колотить по обшивке этого прекрасного корабля – первого русского судна, которое мы увидали в хорошем состоянии и в надежных руках. Я сам встал за руль, когда мы отчаливали, но потом этот пьяный негодяй рванул на полной скорости в открытое море. Это стало последней каплей. Крича и чертыхаясь, мы направили катер обратно в бухту.

Сегодня мы ходили по берегу в аэропорт, чтобы посмотреть на четырехмоторный турбовинтовой самолет. На нём прилетела группа ученых, которые направлялись на Новую Землю для проведения исследований магнитного поля земли. Они собирались лететь вдоль острова на север. Мы сразу же спросили их, как далеко от Благохранимого дома они планируют остановиться. «А где это? – спросил один из ученых. – Может, поднимешься к нам и покажешь?» Я запрыгнул прямо внутрь. Одно из окон было выпуклым, как купол, а в полу находился еще один иллюминатор. На борту этого самолета не существовало никаких строгих правил. Ходить можно было везде. Мне даже дали посидеть за штурвалом, но самолет так рыскал по курсу, что все сбежались посмотреть, в чём дело. Полёт туда и обратно занял 10 часов. Мы видели множество ледников и замерзшее море. Я также видел Ледяную Гавань ровно там, где она должна быть по карте. Надеюсь, Дмитрий добудет разрешение, чтобы мы смогли там побывать. Вечером мы с Морицем порыбачили часок со шлюпки прямо у входа в бухту.

На север к Новой Земле

5 августа 1991 года

[Ф. Х.] Кравченко вернулся с разрешением посетить Новую Землю. Теперь сроки стали критически важны, и напряжение возросло. Кравченко высказал всё, что думает насчет дисциплины, и отстранил капитана «Виллема Баренца». Валера расстроен, но, по словам Кравченко, два капитана на одном судне – это вдвое больше, чем нужно.

После этого мы взяли курс на остров Белый, чтобы залить баки топливом. Оттуда мы должны были идти на север по 70-му меридиану к Благохранимому дому. Карта, которой мы сейчас пользуемся, наверное, попадет в музей. Прокладка курса до Благохранимого дома – это исторический момент.

Линия горизонта терялась между морем и затянутым тучами небом. Ветер изменился на северный, и волны теперь накатывались с левого борта. Мориц развернул катер на несколько румбов к ветру, поскольку крохотный «Аспол» боролся с волнами из последних сил. Тут же раздался сигнал радиотелефона, и Мориц получил GPS-координаты новой промежуточной точки в пяти морских милях от берега, возвращающей нас на прежний курс. Погода ухудшилась и все на борту страдали от морской болезни. Волны были такими высокими, что временами «Аспол» совсем останавливался, как будто упирался в стену.

7 августа 1991 года

[Ф. Х.] Прибыли на остров Белый (который совсем не белый). Три человека отправились к домику рыбака, который живет в 6 километрах отсюда. Они хотят воспользоваться его радиостанцией, чтобы запросить прогноз погоды. Оба капитана сошли на берег. Весь экипаж, кроме меня и Миши, лег спать. Миша спит, укрывшись бушлатом. Когда я спросил: «Почему ты укрываешься бушлатом?» – он ответил: «Мне не выдали спального мешка». К востоку от острова в море впадает река Обь – одна из крупнейших российских рек. Она порождает быстрое течение. Иногда мимо нас проплывает целая куча деревьев, срубленных или просто поваленных. Что мне делать: забросить сеть или просто порыбачить с удочкой? Здешняя полярная станция – это зона бедствия. В былые дни эта станция запускала метеорологические ракеты, которые достигали высоты 100 километров. Но потом здесь произошел мощный взрыв, вызвавший чудовищный пожар. Бочки из-под горючего по-прежнему валяются по всей округе. На экологию всем, похоже, наплевать. В жизни не видел ничего подобного.

Мы идем вдоль российского побережья в густом тумане, против течения. Наши карты устарели, песчаные мели появляются там, где их раньше не было. В 2 часа дня погода внезапно прояснилась, туман рассеялся, и выглянуло солнце. Мы снова встретили больших белых китов, которых видели, когда стояли на якоре. Это край суровой красоты: изобилие рыбы, множество птиц и тюлени. Прогноз погоды, переданный нам тремя танкерами, неплохой, но для нас не слишком благоприятный: ветер 4–5 баллов по шкале Бофорта и туман. Наши катера очень легкие и ныряют по волнам, как лошадки на карусели. Оказавшись рядом с большим ржавым сухогрузом, мы пополнили запасы воды и сходили в душ. У них на борту я разжился вилками, ножами, ложками и стаканами, потому что у нас была лишь одна кружка и две ложки. Поскольку наша шлюпка набирала много воды, я выбрал веревку, чтобы подтянуть ее поближе к катеру и закрепить в наклонном положении. Когда Дмитрий это обнаружил, он здорово рассердился. А что оставалось делать? Тащить на буксире, как субмарину, или привязать ее так, чтобы вода, которую она набирает, сразу уходила обратно? В итоге он тоже не стал менять ее положения, так что, похоже, и сам не придумал ничего получше. А может, он просто был не в духе или страдал от морской болезни. Надеюсь, клюз для перлиня выдержит, в противном случае у нас будут большие неприятности.

Вид на лагерь Д. Кравченко со стороны Благохранимого дома. Лето 1979 года

[Ф. Х.] 20 часов 00 минут. Море покрывается тоненькой корочкой льда. Большая льдина перекрывает нам путь к открытой воде. Неужели тупик? После 15 минут столкновений ледяных полей мы нашли полосу свободной ото льда воды, которую «Аспол» быстро пересек. Затем задний ход и поворот, и мы свободны. На расстоянии 20 километров от берега я могу разглядеть Новую Землю – черный силуэт с белыми пятнами снега, освещенный ярким солнцем. До Ледяной Гавани остается еще 120 километров пути, это приблизительно 12 часов ходу. Но настроение на борту опять поменялось.

[M. Г.] Мы увидели Новую Землю под великолепным небом: яркое солнце и небольшие перистые облака. Ветра совсем нет, и, поскольку мы окружены льдами, поверхность воды гладкая как зеркало.

Экспедиция достигла Новой Земли 10 августа. Вдали виднелись гигантские пики ледяных торосов, поднимающиеся из замерзшего моря. Вечером Мориц услышал, как лед трется о пластиковую обшивку их маленького судна, и скомандовал «Право на борт, сбавить ход!», а затем «Прямо руль, полный вперед!». На льдине и на поверхности воды остались следы облупившейся краски.

[Ф. Х.] Следующие несколько часов мы идем во льдах, закрывавших от 10 до 30 % поверхности моря[12]. Нас окружают поля толстого льда. Время от времени мы видим тюленей, и я пристально вглядываюсь в даль в надежде увидеть белого медведя. Холод сегодня собачий; прошлой ночью наши катера начали покрываться льдом. Ветер только что сменил направление на несколько румбов – с юго-западного на западный – и стал сильнее. Я спрыгнул на льдину, чтобы понять, что происходит. Когда пришло время обедать, лед стал снова смыкаться. С трудом нашли небольшой участок свободной воды, достаточный, чтобы выбраться наружу. Тут уж нас как ветром сдуло, и мы снова направились на юг, поскольку прогноз ледовой обстановки не сулил ничего хорошего.

11 августа 1991 года

[Ф. Х.] Мы шли близко к берегу и наблюдали с моря широкий ледник. Айсберги были повсюду. Вскоре после этого мы прибыли в Ледяную Гавань. На берегу мы нашли большой фрагмент судна, вероятно, часть обшивки корпуса с поперечными балками и множеством мелких крепежных деталей. Большой крест, который установил там Дмитрий, стоит рядом с местом зимовья. Мы обошли вокруг мыса, чтобы не уничтожить оставшиеся следы. Дмитрий сказал, что мы не должны ничего трогать. Мы поставили катера вплотную друг к другу, кормой к берегу, и спустили трапы. Выше на берегу до сих пор стоят столы, оставшиеся от старого лагеря Дмитрия. Отсюда 10 минут пути до Благохранимого дома. От дома не осталось почти ничего, кроме четырех бревен нижнего венца и подпорки крыши. Рядом с домом лежат железные обручи от старых бочек. Внутренний размер длинной стороны дома – 28 футов[13] (я измеряю своим приставным шагом). Очаг располагался в середине. Я взял один маленький уголек. Повсюду валялись черепки, кучки гвоздей и остатки прогнивших досок. Всё еще можно было догадаться, где у них был нужник. Два отверстия между бревнами, скорее всего, соответствовали дверям, ведущим в сени и наружу. За домом Мориц нашел пулю. Я сам подобрал кусочки кожи и материи, а также осколки стекла. Дмитрий был здесь уже пять раз, и, по его словам, снега сейчас совсем мало: лишь местами сохранились его многолетние нетающие скопления – снежники, а в море виден лишь один одинокий айсберг. Каменистый, покрытый мелкой галькой берег практически лишен растительности – лишь кое-где виднелись редкие моховые кочки.

На берегу у края снежника мы нашли синюю рубашку с длинными рукавами и шлюпочную банку[14]. Банка полностью вмерзла в грунт. Мы разожгли костер, чтобы вскипятить воды. С помощью топора, лопаты и того небольшого количества горячей воды, которое нам удалось добыть, мы смогли извлечь ее из мерзлоты. В Нидерландах нет никаких материальных свидетельств с Новой Земли[15], поскольку КГБ засекретил всё, что связано с этим регионом[16]. Наш счетчик радиации показывал 40 × 10^7 милликюри. Парень, который носил его с собой, не особенно об этом распространялся. Он говорит, что всё в порядке (думаю, в Москве счетчик показывал 18 милликюри). Будем надеяться на лучшее. Я не буду из-за этого нервничать. Чернобыль был пострашнее[17]. Съемки фильма обернулись сплошной чередой провалов: каждый раз оказывалось, что ничего не готово. Они просто стояли и смотрели, как мы сходим на берег, идем к Благохранимому дому, пытаемся достать из земли вмерзшую в нее банку… А потом нам приходилось повторять всё это на камеру. Мориц дьявольски сердит из-за этого, да и я тоже! Мы пробыли на Новой Земле 10 часов. Погода была отличная.

[M. Г.] Четыре бревна указывали на место, где стоял дом. К западу от него лежало несколько ржавых железных обручей, которые когда-то скрепляли клепки бочек. Кроме того, мы нашли там осколки стекла и фарфора, обрывки ткани и каблук от ботинка. Также на земле валялось много гвоздей с квадратными шляпками. По словам Дмитрия, всё это может служить убедительным доказательством того, что Баренц действительно зимовал здесь. Он также указал на тропинку, которой, как он считает, пользовались 400 лет назад, чтобы перетаскивать вещи между кораблем и зимовьем. Франс нашел кусок старой доски, который оказался обломком скамьи для гребца. Мы поместили ее в пластиковый мешок. Дмитрий не стал больше ничего брать – только скамью, которую он собирался отдать на экспертизу. Он также сказал, что где-то неподалеку должны лежать еще корабельный колокол и пушка. Франс был счастлив и болтал без умолку.

12 августа 1991 года

[Ф. Х.] После посещения Новой Земли мы стараемся избежать встречи с дрейфующими льдинами. Только что несколько штук проплыло мимо нас. Чёрт! Дмитрий никак не может правильно определить координаты, каждый раз промахивается на 2–3 километра. Потом мы видели еще несколько льдин и моржа. Мы возвращаемся на остров Белый. Погода испортилась. Три часа назад налетел шквал, а теперь у нас ветер 4 балла, и когда мы выходим изо льдов, начинают образовываться волны. Ветер всё усиливается, и волны всё выше. В 18:00 мы решаем идти по ветру. На острове Белом мы найдем укрытие и сможем дозаправиться. Ветер уже 6 баллов по шкале Бофорта. Несмотря на работающий двигатель, нам уже сложно перемещаться.

15 августа 1991 года

[Ф. Х.] В какой-то момент невероятных размеров льдина грозила выдавить наше утлое суденышко на лед. Ее обширная подводная часть прошла прямо под днищем нашего катера. С помощью крюков нам удалось оттолкнуться от нее подальше. Отваливай! Мы шли в 60 метрах позади «Аспола» по узкому проходу между двумя ледяными полями. Выйдя из него, мы едва успели пройти каких-нибудь 20 метров, когда льды сомкнулись у нас за спиной. Возможно, всё произошло не слишком быстро, но урок по плаванию во льдах мы усвоили мгновенно. Массивные ледяные образования возникли между нами и берегом. Во время моей вахты Дмитрий каждый час заходил, чтобы уточнить обстановку. Но вдруг, незадолго до того как сменить меня в рубке, он набросился на меня с упреками за то, что я слишком отклонился от берега. Тут я тоже вышел из себя. Как можно всё время следовать за «Асполом», который даже не знает, где находится! Потом он пришел извиняться. Прогноз ледовой обстановки очень неблагоприятный. Дмитрий говорит, что Диксон намеренно спускает нам ложные прогнозы. Это вызывает разногласия в команде. Вечером мы обсуждали положение дел. Идея созвать команду на совет на этот раз принадлежала Дмитрию. Мне тоже было что сказать. Они никогда не спрашивают моего мнения и не возражают мне, и это заставляет меня задуматься: они вообще-то понимают, что я говорю? Они уверены, что прохождение фронта низкого давления невозможно предсказать, но на самом деле это не так. Внезапная смена направления ветра и ледяная крупа – обычные явления для циклона. А теперь Дмитрию внезапно понадобилось отправиться на поиски потерянной экспедиции 1912 года. Он хочет продолжать попытки идти вперед еще одну неделю. Некоторые согласны, но кто-то возражает. Где мы найдем прибежище, если ситуация будет ухудшаться? Разговор увяз в обсуждении методов выживания. Дмитрий заявил, что мне наплевать на то, что будет с нашим судном, и раздраженно удалился. Меня это задело до глубины души. Как он может так говорить? Будто это я повредил винт, налетев на лед! Я пошел за ним, и после долгих препирательств мы выяснили, что у нас с ним одна цель: сохранить катер и вернуться домой целыми и невредимыми. Получается, что мы с ним «добрые друзья» и оба можем идти спать со спокойным сердцем.

Прямо сейчас, в 14:00, путь назад нам отрезан. Мы шли курсом на восток-северо-восток, и лед сомкнулся у нас за кормой. Я видел проход к северо-востоку, но Дмитрий воспользоваться им не решился. Мы ходили кругами – ждали. В конце концов решили идти вперед, и тут начался самый настоящий ад. Дмитрий пытался протиснуться между льдинами и сразу же застревал. Тогда он стал требовать, чтобы мы отталкивали лед от носа баграми. Я предложил ему оттолкнуть лед от кормы и дать задний ход, потому что тогда судно развернется кормой против ветра. В ответ он рассердился и отправил меня в каюту. Ценой невероятных усилий нам удалось высвободить катер, причем Дмитрий едва не утопил шлюпку. Оттолкнув наконец массивную льдину, мы получили какое-то место для маневра. «Аспол» призвали на помощь, но делать ему ничего не пришлось. Дмитрий едва не угробил нас всех к чертовой матери. Вчера он обещал держать себя в руках, а сегодня словно с цепи сорвался: выгнал меня с моей вахты и отказался уходить из рубки. Я сказал, что если он не хочет отдыхать, то я сделаю это за него. В 3:30 утра я нанес наши координаты на карту и улегся спать. Мы окружены толстым льдом с ледовитостью 60 % и пытаемся выбраться наружу.

19 августа экспедиция прибыла в Диксон, в устье реки Енисей. Было холодно, и на горизонте проплывал караван айсбергов. Заходя в порт, мы увидели, как навстречу по причалу бегут два милиционера, а с ними несколько солдат-пограничников. «Если по Диксону бегает милиция, значит, произошло что-то серьезное», – сказал Кравченко… И тут пришли новости из Москвы об отстранении Горбачева.

[Ф. Х.] Что происходит? Переворот? Путч? Революция? В чём дело? Михаил хочет лететь в Москву. Сообщают, что там на улицах всюду танки. Слышны выстрелы. Столкновения в аэропорту. Около Белого дома – республиканского парламента – идет манифестация его защитников. Чтобы их поддержать, из Парижа прилетел сам Мстислав Ростропович. Мы все прилипли к приемникам.

Трое суток у катеров стоял милицейский пост. Власти забрали документы экспедиции на проверку. Двое из экипажа «Виллема Баренца» решили покинуть судно. Франс и Мориц тоже взвешивали свои шансы и подумывали о том, чтобы отказаться от попытки пройти Северным морским путем. Кравченко поднял над «Виллемом Баренцем» российский флаг, перешив его из флага Нидерландов. Милиционеры потребовали его спустить, но Кравченко отказался, а те не стали настаивать. А потом всё кончилось… Пост исчез, документы вернули. В невеселом настроении из-за потери еще двух членов команды члены экспедиции взяли на борт запас пресной воды и во второй половине дня 23 августа вышли в море.[18]

Дмитрий Кравченко с сыном Федором и экипажем осматривают найденную шлюпочную банку. 11 августа 1991 года. Фото: Юозас Казлаускас

К 8:00 вечера мы снова оказались в окружении льда. Мориц поставил наблюдателя на нос и аккуратно вел «Аспол» от одной полыньи к другой. Геннадий стоял рядом с ним и напряженно вглядывался в даль, на лице его проступила усталость. Арктическое лето подходило к концу, и с каждой ночью сумерки становились всё гуще. Луч радара на экране скользил по чудовищным нагромождениям льда. Человек на носу жестами показал, что «Аспол» должен сдать назад. Мориц поставил двигатель на задний ход, и катер снова оказался на чистой воде.

[Ф. Х.] Есть надежда, что лед немного отступит и у нас будет возможность пройти проливом Вилькицкого, но при таком прогнозе погоды море может замерзнуть за неделю. Мы почти не общаемся: мысли у всех заняты льдом. Днем температура была 13 °C, но морская вода переохлажденная: перемена направления ветра может привести к резкому понижению температуры и быстрому образованию льда во всей акватории.

Перед тем как превратиться в лед, поверхность морской воды покрывается слоем ледяной каши, которую называют шугой или ниласом. Это густая сероватая масса, медленно качающаяся на поверхности моря. Нилас может затвердеть в одно мгновение. Кристаллы льда начинали забивать патрубок подачи воды в двигатель.

В ледяной ловушке

Геннадий разбудил Морица в 6:00 утра, и, когда нидерландец поднялся в рубку, он обнаружил, что «Аспол» пришвартовался к «Виллему Баренцу». Выглянув в окно, он увидел о чём-то совещавшихся между собой Геннадия и Кравченко. Франс, заметив за стеклом Морица, указал на необъятную стену льда, простиравшуюся до самого горизонта. «Мы возвращаемся в Диксон?» – спросил Мориц. «Думаю, что нет, – ответил Франс, – они ищут обходной путь». Франс предпочел бы повернуть назад. После Диксона на «Виллеме Баренце» не хватало экипажа. Вернувшись в рубку, Геннадий сообщил о решении: «Будем пока что плыть вдоль ледяного барьера». Мориц завел мотор и повел свое судно за «Виллемом Баренцем». Катера несло течением вместе с дрейфующими льдинами. К вечеру ветер усилился, и в сумерках экспедиция наконец нашла прибежище в небольшой бухте на полуострове Михайлова в архипелаге Шхеры Минина. Дмитрий сообщил нидерландцам, что в этом самом месте укрывался знаменитый русский полярный исследователь Владимир Русанов на «Геркулесе» во время его печально закончившейся экспедиции 1912–1913 годов. В 1973–1975 годах Кравченко возглавлял одну из поисковых групп, шедших по следам экспедиции Русанова. В полумраке северной ночи льдины, подгоняя друг друга, проплывали мимо исторической бухты.[19]

Когда на следующее утро Мориц и Геннадий взобрались на ближайшую сопку, чтобы осмотреться по сторонам, настроение у них упало. Далеко, насколько мог видеть взгляд, их окружал сплошной лед. «Дальше идти невозможно», – уверенно заявил Геннадий. Но когда они вернулись на катера, Дмитрий и слышать об этом не желал. Оставив свои суда стоять на якоре в безопасной бухте, они прошли 9 километров до расположенной на полуострове метеостанции, чтобы разузнать на ней про ледовую обстановку в этом районе.

Два дня спустя Кравченко решил, что ждать больше нет смысла. 30 августа, спустя неделю после выхода из Диксона, они покинули полуостров Михайлова. Перед тем как сняться с якоря, Мориц записал их координаты – 75°04’ N, 86°29’ E и направление – 40° на северо-восток. Около 12:30 Дмитрий вызвал Морица по рации и приказал «Асполу» идти вперед. «Лед становится всё толще, но его по-прежнему можно сравнить с кубиками льда в стакане с кока-колой», – написал Мориц. Радар показывал паковый лед в 22 морских милях (40 километров) впереди. Мориц повернул на восток, чтобы избежать столкновения с ледяным полем, но вскоре они опять увидели перед собой блеск льда. Через непродолжительное время маленькая флотилия вошла в полосу быстро сгущавшегося тумана. В 18:00, передав вахту Геннадию, Мориц дополз до своей койки, но уснуть не получалось. Лежа с открытыми глазами, он слышал, как двигатель глох и заводился снова. «Они пытаются освободиться ото льда», – думал он. Через некоторое время он решил было, что лучше уж ему снова подняться, как тут наше маленькое суденышко жутко накренилось, последовал мощный удар и стук двигателя оборвался.

[Ф. Х.] Ближе к вечеру лед сомкнулся позади нас. После того как мы много часов плыли на северо-восток поперек дрейфующего льда, все просто валились с ног от усталости. Потом широкий проход закончился, и мы вошли в узкий извилистый коридор. «Аспол» шел первым, а я сзади смотрел, как у него получится пройти. Геннадий, стоявший у руля, развернулся слишком широко, а затем резко крутанул в другую сторону, и я увидел, как катер налетел кормой на паковый лед. «Вот упрямец, ты своего добился!» – подумал я. Естественно, «Аспол» сразу остановился, и люди вышли осмотреть винт. Руль был поврежден, и лопасти винта погнулись. Дмитрий крикнул мне, чтобы я готовил буксирный конец. Я уже держал его наготове. Двигаясь носом против ветра, мы вернулись к «Асполу» по сужавшемуся коридору. Когда буксирный конец был закреплен, нам еще надо было развернуться. Дул сильный ветер, и лед постоянно перемещался. Теперь «Аспол» отделяла от «Виллема Баренца» лишь небольшая льдина. Дмитрий приказал встать на носу, чтобы отталкиваться баграми: у нас получилось немного отжать лед. С «Асполом» на буксире Дмитрий попытался двигаться вперед. Движущийся паковый лед грозил в любую минуту раздавить наши суда. Угол ледяного поля уже начал вдвигаться в пространство между ними. Очевидно, что он скоро разделит нас, даже если мы вытравим буксирный конец. Внезапно мы дали крутой дифферент, словно бы вся корма «Виллема Баренца» поднялась из воды. Дмитрий выбросил буксирный конец за борт, пробормотав что-то вроде: «Сам теперь разбирайся».

[M. Г.] Нос «Аспола» продолжал подниматься, и крен на правый борт составлял уже почти 40 градусов. Крик стоял неистовый. Мы зависли на льду на несколько секунд. Все стояли неподвижно. Затем лед под нами затрещал, и «Аспол» провалился в воду. Мы вздохнули с облегчением и перевели взгляд на «Виллема Баренца». Но он тоже оказался в трудном положении. Геннадий понятия не имел, что делать дальше. «Бога ради, подай сигнал бедствия!» – сказал я ему. Немного поколебавшись, он схватил рацию и выкрикнул: «Мэйдэй, мэйдэй, мэйдэй!»[20]

[Ф. Х.] Мы медленно дрейфовали в разные стороны, двигаясь с ледяными полями. «Каждому свое!» – прокричал я Морицу. Сквозь туман мы смотрели, как течение уносит от нас «Аспол». Я сказал Дмитрию, что, как по мне, пора подавать сигнал SOS… Когда я спустился под палубу, чтобы забрать ракетницу с патронами, а также наш журнал и карты, Дмитрий сосредоточенно повторял: «Мэйдэй!» Быстро записав наши координаты и направление дрейфа, я стал собирать самые нужные вещи на тот случай, если «Виллем Баренц» получит серьезные повреждения: рацию, батареи, сигнальное зеркало, рукавицы и теплые вещи, мои меховые сапоги, примус и канистру с бензином. Потом запихнул в сумку навигационные инструменты, компас, одежду, карты и шоколад. Вокруг нас льдины с треском наталкивались друг на друга, вздымались и рушились. Видимость была не больше 100 метров.

[M. Г.] Тем временем мы готовились покинуть катер. Мурат задраил все люки «Аспола». Даниил стоял на палубе, стараясь разглядеть в паковом льду хоть какие-нибудь разводья. «Если белые медведи это умеют, значит, у нас тоже получится!» – думал он. Однако лед сносило в открытое море со скоростью 3 узла в час. Дело было безнадежно. Так, по крайней мере, нам казалось. Я упаковал навигационные инструменты и карты. Герман раздал ракетницы, а Алекс – оранжевые спасательные гидрокомбинезоны. Взяв с собой лишь самые необходимые личные вещи, все члены команды собрались на палубе. Мы пытались выйти на связь с другими судами, но на частоте 2182 кГц не было слышно ничего, кроме треска электростатических разрядов. Геннадий, совершенно подавленный, стоял на палубе в темноте. «Ничего хорошего нам не светит», – сказал он мне. Затем он спросил, готовы ли мы покинуть судно. Я сказал, что все готовы. «Нам надо оставаться на борту как можно дольше», – сказал Геннадий. В следующий момент мы почувствовали, что лед подбирается под днище катера и нас снова выжимает наверх. «Аспол» накренился, но затем, как и раньше, провалился сквозь лед. Мы стояли, понурившись, на палубе и держались за ограждение, только Даниил теперь оставался у рации, монотонно повторяя призыв о помощи. Ответа по-прежнему не было – возможно, рация сломалась. Геннадий спустился в каюту и вызвал Дмитрия по морскому УКВ-радио, чтобы узнать, не подают ли они, как и мы, сигнал бедствия, но ответа не было. Наконец рация ожила. Дмитрий установил связь с ледоколом, и они должны быть здесь через час. Мы все вздохнули с облегчением.[21]

[Ф. Х.] Из радиопереговоров мы поняли, что ледокол «Вайгач» находится где-то недалеко от нас, но его точное месторасположение мы узнали только тогда, когда «Аспол» уже подняли на борт. Пока же мы дрейфуем по направлению 40° на северо-восток со скоростью 2 узла в час и, судя по карте, приближаемся к каменистой отмели. Ситуация настолько напряженная, что GPS с разрешением 160 метров во всех направлениях не дает нам точного ответа – наткнемся мы на нее или нет. Напряженно вглядываясь в сумрак, мы внезапно видим, что впереди на отмели лед взламывается, образуя нагромождение торосов, и нас несет прямо туда. Прыгать на лед не имело смысла: даже если вы найдете хорошую льдину, ее вскорости раздавит под напором остальных. Кроме того, лед может скопиться перед торосами. На «Вайгаче», видя, в каком положении мы оказались, раздумывали, не прислать ли за нами вертолет. Но им надо было действовать быстро, иначе будет поздно.

[M. Г.] Сначала ледокол выглядит маленькой крапинкой на экране радара. «Вайгач» тоже нас увидел, поскольку они шли прямо на нас. Луч мощного прожектора на мгновение выхватил нас из тумана. В ответ мы включили наш фонарь. Только на расстоянии 100 метров мы смогли различить в тумане ходовые огни «Вайгача». Мурат включил два ручных прожектора. Мы с Даниилом опустили небольшую мачту, на которой крепились антенны, и приготовили стропы для подъема «Аспола». На нас надвигался небоскреб, сияющий множеством окон. Гигантский форштевень ледокола навис над «Асполом», как инопланетный корабль. В вышине над собой мы увидали улыбающиеся лица людей над фальшбортом.

[Ф. Х.] Я взбираюсь на ходовую рубку, чтобы посмотреть, стоит нам прыгать на лед или нет, и неожиданно замечаю вдалеке маленькую светящуюся точку. За ней из тумана вырастает махина ледокола. Меня охватывает страх, что нас раздавит лед, вспоротый исполинским судном. Грохот от ломающегося льда стоит оглушительный, словно рядом стреляют из пушек. «Вайгач» медленно приближается, и вот я уже могу разглядеть маленькие фигурки людей на палубе и кричу им, чтобы они меня заметили. Луч их прожектора освещает нагромождения серо-голубого льда неподалеку от нас, и уходит в сторону. «Правей! Правей!» Внезапно луч упирается в нас, и ледокол стопорит ход прямо перед нами. Каждый старается дотянуться и потрогать рукой его стальной борт. Я стою на носу, держа наготове швартовый конец. Большой палубный кран спускает крюк весом полтонны. Поначалу они попытались поднять наш маленький катер вместе с людьми, но «Виллем Баренц» не поддается, он облеплен льдом. Лед по-прежнему движется, и наш кормовой швартов теперь стал чуть ли не в два раза длиннее. Лед скапливается и вокруг носа ледокола. И вдруг наш канат лопается. В следующий момент раздается команда: женщины и дети покидают судно первыми, за ними следом Дмитрий и я. Рядом с нами, раскручиваясь, падает веревочная лестница. На «Вайгаче» решили сначала снять нас с судна. Фёдор, 12-летний сын Дмитрия, цепляется за нее, и его вытягивают наверх вместе с лестницей. Затем лестница снова падает вниз. У нас лишь несколько секунд, чтобы взобраться на борт. Когда все уже в безопасности, наш катер отрывают ото льда, и он раскачивается на канатах метрах в 25 от корабля. Крутясь, наш катер взмывает в воздух. Вскоре «Виллем Баренц» уже лежит рядом с «Асполом» на палубе ледокола. Все карманы моего спасательного снаряжения забиты патронами для ракетницы, но я даже не помню, как их туда клал. К полуночи все дела закончены. В ту ночь я просидел в сауне и плавательном бассейне до половины пятого утра.

Такая далекая цель

На борту 150-метрового атомного ледокола экспедиция продолжила путь на восток вдоль сурового сибирского берега. Два дня спустя, когда винты были заменены и пополнен запас топлива, ледокол по просьбе Дмитрия высадил участников экспедиции в точке 75°38’ N, 88°38’ E. Для Морица приключение на этом закончилось: он утратил веру в Кравченко и не хотел больше рисковать жизнью. Он решил остаться на борту ледокола, ожидая грузового судна, на котором можно было бы добраться до Мурманска. Кравченко распустил экипаж «Аспола». Франс согласился помочь отвести катера в Диксон и сойти на берег там. Однако Кравченко не смог устоять перед искушением. Покинув ледокол, он сразу же передумал плыть в Диксон. Франс писал: «Дмитрий считает, что через две недели ледовая обстановка улучшится. С нами остаются только его жена Ирина и сын Фёдор».

Участники экспедиции Дмитрия Кравченко рядом с воздвигнутым ими крестом на месте зимовки Виллема Баренца. Лето 1979 года. Фото: Юозас Казлаускас

Уже 20 лет, как Дмитрий пытался достичь древнего мыса Табин, – это современный мыс Челюскин в проливе Вилькицкого[22]. Теперь его всё еще отделяло от цели чуть более 500 километров – это несколько дней пути. Положение было не из лучших: у «Виллема Баренца» опять не работал двигатель, и приходилось тащить его на буксире за «Асполом». «Чудо, что мы нашли попутное течение и двигались с ним два дня. Это просто невероятное везение». Франс возобновил записи 8 сентября. «Два наших судна, связанные буксирным канатом, прошли мимо каких-то маленьких островков на скорости 13 километров в час в сторону пролива Вилькицкого». Навигационный сезон подходит к концу, становится холодно, в 5 часов вечера уже начинает темнеть. Каждые пять минут водозабор забивается льдом, что вызывает перегрев двигателя. Водяные брызги застывают на носу судна, и отверстие водослива украшают толстенные сосульки. Плотный слой ледяных кристаллов лениво колышется на поверхности воды. «Не знаю, что с нами будет, – писал Франс в своем журнале. – Замерзшая вода не растает до весны. Мы движемся всё медленнее. Пролив Вилькицкого замерзает. Прохода нет».

11 сентября 1991 года

Внезапно мы созрели для окончательного решения. Когда мы остановились и бросили якорь, Дмитрий подвалил к нам со скоростью пушечного ядра. Я моментально бросил ему конец. Он скользнул по нашему борту на скорости не меньше 8 километров в час. Когда, через пару минут, он снова подошел к нам, в его глазах стояли слезы. «Вы все возвращаетесь в Диксон, а я на втором судне иду на восток», – заявил он. Он не хотел признать, что экспедицию снова надо вытаскивать из ледового плена. Я похлопал его по плечу и сказал: «На это нужно время. Не стоит рисковать без лишней надобности. Мы развернемся и возьмем курс на Диксон, хотя пролив Вилькицкого лежит прямо перед нами. Мы достигли самой северо-восточной точки своего плавания: 76°27’ N, 97°23’ E – посреди архипелага Норденшельда». Дмитрий поговорил с Геннадием. Почти сразу, как только мы приняли это решение, ветер начал меняться. Море покрылось слоем тонкого льда толщиной около 1–2 сантиметров, а кое-где и толще. Наши маленькие пятитонные суденышки взбирались на лед и скользили по его прозрачной поверхности, пока не проламывали ее. Оказавшись на открытой воде, «Аспол» должен был вытаскивать за собой «Виллема Баренца». Мы буксировали друг друга по очереди.

Два дня мы выжидали, смирившись с неизбежностью происходящего. С паковым льдом мы дрейфовали мимо маленького островка и, глядя издалека, прикидывали, можно ли на нём перезимовать. Но на берегу не было ничего, даже травы. Далеко, насколько видел глаз, всё было сковано льдом. Лед встал уже окончательно. Было почти невозможно оглянуться по сторонам – всё вокруг блестело и сверкало отраженным солнечным светом. На третий день, ровно в 4:00 дня, – я как раз стоял на носу судна – мы заметили корабль. В 5:00 нам удалось связаться с ним по радио. Это был атомный ледокол «Россия», проводивший два грузовых судна на расстоянии 6 километров от нас. Они с ним долго переговаривались, но я не знаю, к какому решению в итоге пришли.

20 сентября 1991 года

Эти дни были богаты на эмоции и перемены. Дмитрий пишет письмо с объяснением своих действий. Возможно, ему придется отчитаться перед комиссией. Этот проект – серьезный удар для его репутации. Дмитрий не просил, чтобы они нас выручили, и ледокол вместе с конвоем прошел мимо нас. Они уже удались на 9 километров, когда ледокол, вместе с идущими за ним судами, развернулся по широкой дуге и двинулся к нам. Когда мы поднялись на борт, ледокол послал телеграмму в Штаб морских операций на острове Диксон. Ответ штаба породил множество проблем. Нас перевели с ледокола на исследовательское судно. Когда мы вернулись в Диксон, представитель штаба поднялся на борт. Наши катера конфисковали. Мы сидели в кабине капитана, где развернулась жаркая дискуссия о нашей экспедиции. Пришла телеграмма с требованием оплатить наше пребывание на судне. Как я понял, заплатить мы будем должны то ли Штабу морских операций, то ли Мурманскому морскому пароходству.

В первую очередь Штаб интересовало, какую цель преследовал Дмитрий. Некоторые считают, что экспедиция – просто романтическое приключение, но другие думают, что он сошел с ума. Капитан судна не требует денег за перевозку. Но время от времени Дмитрий начинает так яростно спорить, что приходится успокаивать его жестами. Ведь мы оказались в полностью зависимом положении. Наши суда конфискованы, и Дмитрий должен объясняться за две спасательные операции. Дискуссия перешла в спор по поводу расизма, и я заметил, что люди, которые здесь живут, возможно, ни разу в жизни не видели чернокожего. Капитан сказал, что все негры, которых он встречал в Суринаме и Южной Африке, были бесчестными людьми. Тогда я поднялся и пошел спать.

В тот же вечер мы рассчитывали вылететь в Москву на борту грузового самолета. Никаких тебе табло «Не курить!» или ремней безопасности: хочешь – сиди, хочешь – ложись. Но – увы! – ровно в 6 часов вечера по местному времени аэропорт закрылся. Все ждали. Даже пилоты были готовы к вылету. Но порядок есть порядок, и тут ничего не поделаешь. Пришлось ждать до завтра.

Глава 2

История Благохранимого дома

Сквозь века

Новая Земля – Nova Zembla… Почему так манит к себе эта суровая и пустынная суша, 900-километровым серпом разделившая Баренцево и Карское моря Ледовитого океана? Часть российского Заполярья, четыре века назад она приютила Благохранимый дом – частицу души каждого нидерландца.

В морской истории Нидерландов было немало путешествий, превосходящих плавание Баренца и по продолжительности, и по дальности, и по коммерческому результату. Когда в ноябре 1597 года спутники Баренца, ведомые Якобом Хеймскерком, вернулись в Амстердам, они стали героями дня, но торжества были недолгими.

«Те из нас, кто жил в Амстердаме, разошлись по домам, а остальных поселили на несколько дней в трактире, пока нам не заплатили наши деньги, – писал Геррит де Вейр о возвращении участников экспедиции в Амстердам 1 ноября 1597 года – всё еще одетых в песцовые шапки и прочие свои новоземельские одежды. – А затем каждый отправился своей дорогой».

История новоземельской зимовки могла бы исчезнуть, затеряться среди множества отчетов о путешествиях, которые стекались в Амстердам по мере того, как Нидерланды строили свою гигантскую заморскую колониальную империю. Однако этого не произошло – во многом благодаря полярному Дневнику и его автору – Герриту де Вейру, который был участником второй и третьей арктических экспедиций и правой рукой Баренца во время зимовки в Благохранимом доме.

Книга Геррита де Вейра «Правдивое описание трех морских путешествий», вышедшая из печати в мае 1598 года, шла нарасхват. В течение нескольких месяцев потребовалось ее переиздание, а также были сделаны переводы на несколько языков (см. дополнение к главе). В предисловии ко второму немецкому изданию книги (1602) ее нюрнбергский издатель Левин Хульсиус объяснял, что первый тираж из 1500 экземпляров был распродан, а спрос на нее оставался по-прежнему велик. В те годы, как и сегодня, книги о путешествиях пользовались исключительной популярностью, а эта содержала рассказ о путешествии прямо к вратам ада. И сегодня, в XXI веке, читатель сопереживает зимовщикам, когда они бредут по ледяным полям по колено в воде. Мы восхищаемся духом товарищества и стойкостью, чувствуем непререкаемый авторитет Баренца и ван Хеймскерка.

Однако сильны были голоса скептиков, не считавших повествование таким уж правдивым, как о том говорилось в названии. Современники видели в книге де Вейра не доподлинный отчет о путешествиях и открытиях, а вымысел молодого автора, бахвалящегося своими достижениями.

Выразителем критического отношения к запискам де Вейра, сложившегося в образованных слоях общества, стал Ян Хёйген ван Линсхотен (1563–1611), опытный хроникер и знаменитый автор Itinerario [Linschoten 1596][23]. Приняв участие в первых двух нидерландских арктических экспедициях 1594 и 1595 годов, Линсхотен тщательно записывал свои наблюдения и в 1601 году издал их в виде книги под названием Voyagie, ofte Schip-Vaert van by Noorden, или «Плавания на север» [Linschoten 1601]. В предисловии он не без сарказма называет «Дневник» де Вейра «напечатанным об этом плавании трактатом» и открыто полемизирует с его автором, не называя, впрочем, по имени:

Те писания, что были изданы на сегодняшний день, по моему мнению, были сочинены на берегу с единственной целью развлечь читателя и не дают верного представления о северных территориях. В них нет ни карт новых земель, ни описания гаваней и рейдов, ни наставлений мореходам, и недостатки эти нельзя восполнить приукрашенными изображениями каких-то исторических персонажей. От таких рассказов мало пользы, и в будущем они не пригодятся [L’Honoré Naber 1914: 4].

Этим «малополезным писаниям» Линсхотен противопоставляет свою работу:

Я писал свои заметки в то время, когда происходили описываемые в них события, а не по возвращении из плавания. И чтобы у читателя не сложилось впечатления, что я впоследствии что-то добавил или, наоборот, выпустил, я придерживался первоначальной формы судового журнала [L’Honoré Naber 1914: 30].

Никакой другой эпизод работы де Вейра не повлиял столь сильно на его репутацию, как сообщение о преждевременном появлении солнца 24 января 1597 года. В этот день, когда до окончания полярной ночи оставалось еще не менее двух недель, Якоб ван Хеймскерк и Геррит де Вейр наблюдали в промерзшем небе над горизонтом ярко-красный солнечный диск (см. приложение 1.2). По возвращении зимовщиков в Амстердам слух о необычном явлении распространился с быстротой молнии, и еще до конца ноября Роберт ле Каню, наставник Хеймскерка и де Вейра в навигационном деле, настоял на подробной беседе с ними обоими, чтобы разобраться с неожиданным наблюдением. Спустя 30 лет в письме картографу Виллему Блау от 15 сентября 1627 года он изложил обстоятельства той беседы: «Они не смогли ответить ни на один мой вопрос, потому как в свое время не позаботились о необходимых наблюдениях», – писал ле Каню. Когда, вернувшись на следующий день, зимовщики смогли дать ответ своему наставнику, тот решил, что они рассчитали или подсмотрели ответ в каких-то толковых альманахах… Страсти были накалены. «Уж не думаете ли вы, мастер Робертц, что мы ошиблись?» – напрямую спросил ван Хеймскерк. Ответ был не менее откровенным: «Не только думаю, но и пребываю в твердой уверенности!» Убежденный в том, что сообщение о появлении солнца было ложным, ле Каню тем не менее был готов великодушно списать это наблюдение на невольно допущенную зимовщиками ошибку в счете дней и времени. Его возмущению не было предела, когда де Вейр стал настаивать на своем и попытался привести в подтверждение своих слов дополнительные аргументы, которые – как полагал ле Каню – были сфабрикованы от начала до конца, чтобы ложью подтвердить ложь (см. приложение 3 в конце книги). В действительности 24 января де Вейр и Хеймскерк наблюдали мираж, вызванный аномальным преломлением солнечных лучей в холодном арктическом воздухе и признанный исследователями лишь в XX веке. Сегодня этот тип миража известен как «эффект Новой Земли». Любопытно, что Ян Хёйген ван Линсхотен, которого сложно заподозрить в симпатиях к де Вейру, фактически выступил на его стороне в этом споре. В дневниковой записи от 15 октября 1595 года он заметил: «Если бы ученые астрономы и космографы сами хоть когда-нибудь выходили в море, они наверняка научились бы больше доверять непосредственным наблюдениям, а не теоретическим знаниям» [L’Honore Naber 1914: 202].

Шли годы. Поскольку вновь достичь берегов Новой Земли, а стало быть – подтвердить истинность излагаемых де Вейром событий, никому не удавалось, за «Дневником» де Вейра закрепилась репутация литературного сочинения и попросту – выдумки, и в этом качестве он оказался отодвинутым на задний план.

Интерес возрождается

XIX век был эпохой романтизма, парового двигателя, начала индустриализации, а также множества поразительных и опасных изобретений. Натуралисты того времени, по сравнению со своими коллегами эпохи Возрождения, выглядели триумфаторами, применяя эмпирические методы для изучения живой и неживой природы и наблюдений за небесами. Первопроходцы и искатели приключений стремились достичь последних белых пятен на карте, влекомые в неизведанное предчувствием открытий и «порой поглощаемые тайной, к раскрытию которой так настойчиво устремлены были их сердца» [Conrad 1926][24]. С появлением машин и развитием наук человечество уже не чувствовало себя беспомощным перед лицом природы и космоса, и их могучие силы, перед которыми прежде раз за разом приходилось отступать, более не казались людям непреодолимыми.

И тем не менее в Нидерландах «Правдивое описание трех морских путешествий» снова оказалось на слуху в 1819 году благодаря продавцу красок из Роттердама Хендрику Толленсу, автору эпической поэмы De overwintering der Hollanders op Nova Zembla (то есть «Зимовка голландцев на Новой Земле»), который воспел религиозный пиетизм и семейную близость, столь дорогие жителям страны в начале XIX века. До сегодняшнего дня выражение Nova Zembla остается синонимом духовной чистоты, молитвенного благочестия, любви к родине и своим близким – тех качеств, которыми Толленс в полной мере наделял зимовщиков: его поэма, по сути, полностью подменила собой точный и проницательный отчет де Вейра. Толленс написал эту поэму на конкурс и смог затронуть нужные струны именно в то время, когда Голландия, за шесть лет до того освобожденная от французской оккупации[25], вновь пыталась обрести национальную идентичность. Полное отсутствие каких-либо документальных материалов, которые остались бы от плавания Баренца, помогло становлению легенды о Новой Земле. Поэма вдохновила ряд других пьес и книг, таких как «Юнга Виллема Баренца» [Van Balen 1882] и «Герои Новой Земли» [Hildebrand 1947].

«Геррит де Вейр сидит в конце стола и вносит записи в свой Дневник карандашом, поскольку на таком холоде чернила сразу бы замерзли», – писал Пьер Кошерет в своей книге «Люди из железа» [Cocheret 1897]. Школьный исторический плакат, изображавший зимовщиков, сражающихся с белым медведем на фоне Благохранимого дома [J. H. Isings 1951], очень напоминал афиши к фильму «Затерянный мир» (1925) или обложки журналов, в которых печатался роман Жюля Верна «Путешествие к центру Земли» (1864).

И вот относительно недавно, в 2011 году, голландская телевизионная компания сняла в Исландии художественный фильм «Новая Земля». Фильм мог бы получиться необычайно зрелищным, если бы съемочной группе удалось запечатлеть извержение вулкана Гримсвётн, случившееся как раз в то время, но они испугались и срочно уехали. Этот фильм – наш современный аналог поэмы Толленса: он отражает сегодняшние чувства и представления. В нём есть любовная история, и он почти полностью лишен патриотического пафоса, что говорит об отношении нашей страны к своему колониальному прошлому и долгах, с ним связанных. Изменение климата и глобализация меньше чем за 20 лет изменили контекст этих арктических и антарктических экспедиций. В XXI веке трудно вообразить себе степень былой недоступности этих отдаленных регионов. Теперь туда ходят круизные суда, и можно забронировать путешествие на Мыс Желания, как только вам представится удобный случай. И это не преувеличение!

Открытия Карлсена и Гундерсена

Место зимовки на Новой Земле в течение нескольких веков было надежно укрыто толстым слоем льда, пребывая под заклятием, наложенным на него Малым ледниковым периодом. Все арктические моря оставались замерзшими круглый год. Никто не мог даже приблизиться к северо-восточному побережью Новой Земли, основательно спрятанному за семью замками в «ледовой кладовой» Карского моря.

По окончании Наполеоновских войн (1815) русские и британские мореплаватели с усиленной энергией и нарастающей дерзостью стали бросать вызов Арктике на своих паровых судах, шхунах и даже наполненных газом воздушных шарах. Покорение новых территорий давалось нелегко, и отчеты бесчисленного количества экспедиций – тому свидетельство. В 1853 году Хаклютовское общество в Лондоне переиздало «Дневник» Геррита де Вейра. Впервые его перевели на английский язык в 1609 году по инициативе самого Ричарда Хаклюта, а вышедшее в 1853 году переиздание было снабжено обширными комментариями, которые составил Чарльз Тильстон Бик[26] при поддержке Августа Петерманна[27]. В предисловии Бик замечал, что переиздание особенно уместно в тот момент, когда внимание публики «поглощено мучительными опасениями за судьбу Франклина и его спутников». Экспедиция Франклина в составе двух больших судов и 129 человек покинула Англию в мае 1845 года, и с тех пор от нее не было ни слуху ни духу, будто бы она исчезла с лица земли. Отправленные им на выручку спасатели не обнаружили никаких следов, и лишь 138 лет спустя были найдены могилы трех участников пропавшей экспедиции [Holland 1994; Beattie & Geiger 1987]. Бик выражал надежду, что часть экипажа Франклина могла остаться в живых, подобно Герриту де Вейру и его товарищам, чтобы когда-нибудь поведать миру о пережитых злоключениях и в конечном итоге о своем замечательном спасении. «Неизвестно, однако, был ли Behouden Huys или его останки кем-либо обнаружены», – писал Бик. Спустя 18 лет, в тот самый год, когда Генри Стэнли смог разыскать Дэвида Ливингстона в Африке, лед в полярных морях отступил, и Behouden Huys – Благохранимый дом, – словно капсула времени, раскрыл миру свои сокровища.

7 сентября 1871 года норвежский шкипер, опытный ледовый штурман и зверопромышленник Эллин Карлсен (см. дополнение к главе) на шхуне «Солид» бросил якорь «в Ледяной Гавани, недалеко от берега, где зимовал Баренц» [Koolemans Beynen 1876: xlvi]. Капитан Карлсен был нанят судовладельческой компанией «Финкенхаген», базировавшейся в порту города Хаммерфест провинции Финнмарк на самом севере Норвегии. Около месяца он провел у северной оконечности Новой Земли, пытаясь отыскать проход через льды сначала дальше в Карское море, а затем вдоль побережья. Летом 1871 года в районе Новой Земли находилось около 80 норвежских судов [Petermann 1872], что свидетельствовало о неожиданном потеплении, вызванном океаническими течениями и штормами в Атлантике.

Карлсен писал в судовом журнале:

Суббота, 9 сентября 1871 года

В шесть вечера мы увидели на льду моржей. Лодки были спущены, и мы поймали двух. Мы также увидели дом на берегу, который стоял в развалинах. Дом имел 16 аршин в длину и 10 аршин в ширину и был сделан из полуторадюймовых сосновых или еловых досок шириною от 14 до 16 дюймов, которые, насколько мы поняли, были прибиты друг к другу гвоздями. Первое, что мы увидали среди развалин дома, – были два медных судовых котла, железный ломик, ружейный ствол, часовой механизм с боем, сундук, в котором было несколько напильников и другие инструменты, много гравюр, флейта, а также несколько предметов одежды. Также мы нашли еще два сундука, но в них не было ничего, кроме льда, и над очагом – железную раму с подвижной перекладиной.

Вторник, 12 сентября

В полдень мы встали на якорь в бухте и снова сошли на берег, где нашли еще несколько предметов, как то: свечи, пивные кружки с цинковыми крышками, шпагу, наконечник алебарды, две книги, несколько навигационных инструментов и железный сундук, почти полностью проржавевший.

Четверг, 14 сентября

Погода тихая, и небо ясно. В 4 часа утра мы сошли на берег, чтобы получше рассмотреть состояние дома. Немного покопав, мы нашли кое-какие вещи: барабанные палочки, эфес от шпаги и копья. Было похоже, что, отправляясь в плавание, эти люди были готовы к военным действиям, но ничего похожего на человеческие останки найдено не было. На берегу мы нашли куски дерева, которые явно некогда были частью судна, и поэтому я полагаю, что здесь потерпел крушение некий корабль, экипаж построил себе дом из обломков, а в дальнейшем покинул место стоянки на лодках. Пять моряцких сундуков по-прежнему оставались в доме – возможно, их также использовали в качестве коек, насколько мы можем об этом судить. Мы соорудили пирамиду из камней и водрузили шест 20 футов высотой. В основание пирамиды мы поместили двойную жестяную банку, в которую вложили описание найденных вещей. После этого мы возвратились на борт и подняли парус [De Jonge 1872: 6–8; Koolemans Beynen 1876: xlvi – xlviii].

«Дом на берегу» был сколочен из еловых досок. Крыши не осталось, и одна из стен была частично разобрана. Внутри вдоль одной из стен располагались в ряд пять лежанок. Перед каждой из них стоял корабельный сундук, но они почти полностью прогнили, и забрать их было невозможно. Вокруг дома валялись обручи от нескольких больших бочек. Карлсен вернулся в Хаммерфест 4 ноября, и 12 ноября местная газета «Финнмаркспостен» сообщила об открытии Благохранимого дома. А еще через два дня арктические трофеи были проданы английскому туристу Эллису Листеру Кэю за 600 фунтов стерлингов. В коллекцию также вошел судовой журнал Карлсена Afskrift of Journal holden ombord I Shup Solid, из которого и взяты приведенные выше отрывки [De Jonge 1872]. Вскоре известие о том, что коллекция предметов была извлечена из Благохранимого дома, достигло Нидерландов, но только в марте 1872 года Министерство иностранных дел обратилось к мистеру Э. Л. Кэю, который не успел еще продать коллекцию в Британию или Нидерланды. Поскольку внутренность хижины была заполнена льдом, большая часть предметов сохранилась в превосходном состоянии. К своему ответу на письмо Августа Петерманна (от 2 марта 1872 года), запросившего дополнительные сведения, Эллин Карлсен приложил рисунок с изображением остатков дома. Предметы, найденные на месте зимовки, вернулись в Нидерланды в мае 1872 года, через девять месяцев после их открытия Карлсеном на Новой Земле, и были немедленно выставлены на всеобщее обозрение в полноразмерной реконструкции Благохранимого дома, сооруженной в Департаменте военно-морского флота в Гааге (см. дополнения в конце главы). Среди экспонатов были экспериментальные навигационные инструменты, один из старейших дошедших до наших дней компасов [Mörzer Bruyns 1998], одежда XVI века, предметы домашнего обихода, плотницкий инструмент, алебарды, карты, руководство по навигации, книги по истории Нидерландов и Китая, книга псалмов, флейта и 400 ренессансных гравюр из издательского дома Корнелиса Класа в Амстердаме.

Артефакты из Благохранимого дома, хранящиеся в Российском государственном музее Арктики и Антарктики в Санкт-Петербурге

Для многих поколений нидерландцев новоземельская коллекция стала памятником холоду, лишениям и силе духа. Через четыре года после Карлсена место зимовки посетил капитан Мартен Гундерсен, который, как и Карлсен, работал на компанию «Финкенхаген». По возвращении Гундерсена в Хаммерфест судовладелец Элиас Финкенхаген послал телеграмму правительству Нидерландов:

Судно, принадлежащее моей компании, доставило с северо-восточного побережья Новой Земли тетрадь с дневниковыми записями, относящимися к периоду между 30 мая и 29 августа 1580 года, вероятно, принадлежавшую одному из участников экспедиции Баренца. В целом журнал сохранился хорошо. Кроме того, были найдены две карты с изображением Голландии и соседних стран, также в хорошем состоянии. Всё это хранилось в сундуке, обнаруженном на том же месте, где в 1871 году были найдены реликвии пребывания экспедиции Баренца, приобретенные Нидерландами за 600 фунтов стерлингов. За эту же сумму мы готовы передать новые находки в ваше распоряжение (Архив Министерства внутренних дел, Гаага: отдел 6/95, 1-2-1876).

Тетрадь, найденная капитаном Гундерсеном, оказалась рукописным переводом на нидерландский язык судового журнала плавания Артура Пета и Чарльза Джекмана на север Московского государства в 1580 году. Текст сходен с текстом сборника «Основные плавания английской нации», изданного Ричардом Хаклютом (1589). В боковом отделении одного из сундуков, оставшихся в Благохранимом доме, Гундерсен нашел две карты, наклеенные на холст, с изображением Нижней Германии. Финкенхаген, очевидно, составил себе представление об экономической ценности находок, но не смог договориться о цене с нидерландским правительством [Floore 1998]. И только в 1929 году правительство приобрело манускрипт у норвежского владельца и впоследствии передало его в Морской музей Роттердама [Burger 1930]. Остальные находки Гундерсена были уничтожены пожаром.

Гардинер находит послание Баренца

Прямую связь между отчетом де Вейра и предметами, найденными на месте зимовки, удалось установить английскому яхтсмену и заядлому охотнику Чарльзу Гардинеру. В этом ему помогло удачное стечение обстоятельств. Гардинер планировал летом 1876 года отправиться на охоту в район дельты Оби. В мае в порту Каус, остров Уайт, случай свел его с лейтенантом нидерландского флота Лауренсом Колемансом Бейненом, собиравшимся в арктическое плавание в составе экипажа английской шхуны «Пандора»[28]. Колеманс Бейнен рассказал Гардинеру о Благохранимом доме, о находках капитана Карлсена и заметил, что смельчака, которому удастся добраться до места зимовки, могут ждать новые открытия. Гардинером овладел охотничий азарт. Изменив первоначальный план, он на своей яхте «Глоуворм» отправился в Хаммерфест и, приняв на борт Элина Карлсена в качестве ледового лоцмана, взял курс на Маточкин Шар. Подступы к Новой Земле были закрыты льдами, но «мистер Гардинер под паром и парусом проложил себе дорогу и, к своему глубокому удивлению, нашел пролив свободным ото льда» [Koolemans Beijnen 1876: Postscipt]. «Глоуворм» «отважно проник» в Карское море и 29 июля 1876 года, в 8 часов утра, достиг места зимовки. Чарльз Гардинер записал в бортовом журнале:

Мы бросили якорь в Ледяной Гавани, но не смогли подойти к берегу, поскольку бухта была полностью забита припайным льдом. Едва только якорь ушел под воду, раздался крик: «Медведь! Медведь!» Это был первый медведь, которого мы увидели за всё это время, поэтому все пришли в возбуждение. Неторопливо он приблизился к нам по льду, очевидно, из чистого любопытства, желая посмотреть на корабль. Однако ему пришлось дорого заплатить за это, поскольку мы тут же спустили лодки и стали его преследовать. На нашу удачу, медведь пустился плыть по воде, где оказался полностью в нашей власти, и после увлекательной погони, за которой следила с палубы вся команда, был сражен метким выстрелом моего друга сэра Томаса Дансера. После завтрака мы сошли на берег, чтобы проведать руины Баренцева зимовья. Всё, что не успел разобрать капитан Карлсен в 1871 году, к этому времени развалилось само собой. От старого дома не осталось даже стен. Проработав целый день среди руин, мы обнаружили множество предметов, и среди них – неплохо сохранившуюся Библию. Там также было множество рукописей, но они уже совсем размякли и рассыпались в прах. Кроме того, мы нашли куски веревки, ничуть не пострадавшей от времени, одежду, сапоги, лоскуты парусины, свечи, старые ножи, плотницкий инструмент, гвозди, перчатки, несколько старых монет, остатки компаса, ручной лот для измерения глубины, затвор кремневого мушкета, пули, пороховые зарядные рожки и тому подобное. Все эти необычайно интересные вещи пролежали в суровых условиях Арктики 280 лет, подвергаясь воздействию стихий.

30 июля 1876 года

Густой туман… День прошел спокойно. Это было воскресенье, и мы провели его на судне. Температура поверхности воды составляла 37° по Фаренгейту, а температура воздуха – 38°. Мы лежим в дрейфе с разожженным огнем в топках, чтобы в любую минуту сняться с якоря, если с северо-востока на нас начнет надвигаться лед. Надеюсь, завтра погода будет ясная и мы сможем определить точные координаты зимовки Баренца. Мы вложили в жестяную коробку, которую оставил Карлсен в 1871 году, еще одну записку, в которой сообщили о нашем посещении, а затем прикрепили ее к шесту посреди развалин дома.

1 августа 1876 года

Опять густой туман при почти полном безветрии. Снова посетили руины дома Баренца. Мы обыскали почти всю поверхность внутри дома, но мало что нового смогли найти. Две промокшие карманные книжки, пару компасов, гарпун, два копья, несколько сломанных ножей, гору обуви и полусгнившей одежды – вот практически и всё. Не думаю, что тут осталось что-то еще, мы обследовали каждый уголок и заглянули во все щели [De Jonge 1877: 36–38].

Вернувшись в Саутгемптон 9 октября, Гардинер впоследствии благородно передал все свои находки лейтенанту Колемансу Бейнену. В конце концов, «погоня важнее добычи»…

Важнейшей находкой Гардинера стала записка, которая была вложена в один из латунных мерных пороховых рожков. Когда Колеманс Бейнен возвратился вместе со всеми реликвиями в Нидерланды, записка легла на стол государственного архивиста Йохана Карела Якоба де Йонге. Он писал впоследствии: «Это был сложенный или, точнее, спрессованный, полностью слипшийся бумажный комок, желтовато-зеленый с одной стороны из-за окислившейся меди, истертый на сгибах и в целом представлявший малоприятное зрелище» [De Jonge 1877: 40]. Тем не менее, подвергая ее в течение двух дней попеременному воздействию паров воды и алкоголя, де Йонге смог развернуть и прочесть записку: документ размером 40 × 24,5 сантиметра содержал традиционную «апологию» – объяснение целей и действий экипажа – и был подписан Виллемом Баренцем и Якобом ван Хеймскерком. В записке Баренц писал: «Так были мы посланы от господ города Амстердама в лето 1596, дабы дойти Северным путем до стран Китайских, и после великих трудов и немалых опасностей обошли с запада Новую Землю с намерением продолжить плавание вдоль берегов Тартарии…» Далее он сообщал о том, что их корабль вмерз в лед, и что они были вынуждены построить дом и провести в нём 10 месяцев в великом холоде, и что в этот день, 13 июня 1597 года, они отправляются на лодке и яле в обратный путь: «Да хранит нас Господь в нашем плавании и вернет в добром здравии в отчизну нашу. Аминь».

Первая фотография останков Благохранимого дома, сделанная экспедицией Б. В. Милорадовича в 1933 году, через 60 лет после его обнаружения капитаном Э. Карлсеном

В своем «Дневнике», опубликованном за 280 лет до того, де Вейр свидетельствовал, что 13 июня 1597 года Баренц составил короткую записку, поместил ее в «мушкетную меру» и подвесил в дымоходе. Таким образом, найдя мерный пороховой рожок и письмо, экспедиция Гардинера установила прямую и неопровержимую связь между «Дневником» де Вейра и историческими событиями, на которых он был основан.

Среди других любопытных предметов, найденных на месте зимовки, были деревянный штамп с печатью, два гусиных пера для письма, два десятка хорошо сохранившихся восковых свечей, три книги на нидерландском языке и фрагменты корабельного флага с символикой Амстердама. Гардинер также нашел меру амстердамского аршина (68,8 см), что позволило понять, какими стандартными единицами измерения пользовались зимовщики. Это была, пожалуй, самая знаменательная находка, поскольку она позволила вывести уточненные размеры Благохранимого дома более чем столетие спустя (см. главу 10).

ДОПОЛНЕНИЕ

«ДНЕВНИК» ГЕРРИТА ДЕ ВЕЙРА НА РАЗНЫХ ЯЗЫКАХ

Издания на нидерландском языке: Амстердам: Cornelis Claesz 1598, 1599, 1605; Meyn 1617; Colijn 1619; Hartgers 1646, 1648. В первом нидерландском издании было пять гравированных карт и 27 полностраничных иллюстраций, выполненных на меди граверами братьями Иоханесом и Баптистом ван Дутекумами. В 1917 году вышло двухтомное научное аннотированное издание под редакцией морского историка капитана (впоследствии – адмирала) Самуэля л’Оноре Набера (Гаага: Martinus Nijhoff, 1917).

Латинский перевод: Cornelis Claesz 1598. Французский перевод: Cornelis Claesz 1598, 1600, 1609; Париж: G. Chaudière 1599 (без карт и иллюстраций). На немецком языке: Нюрнберг: Levinus Hulsius 1598, 1602, 1612, 1660 (значительно переработанное; второе, третье и четвертое издания – сокращенные варианты первого издания); Франкфурт: De Bry 1599, 1628, 1629; Гамбург: Capel 1675, 1678 (в кратком изложении Г. Й. Сагмана).

Для первого немецкого издания оригинальные иллюстрации были скопированы и перегравированы и в результате вышли в зеркальном изображении. Де Вейр, по всей видимости, участвовал в подготовке немецкого издания, поскольку текст в нём приводится с купюрами, а также встречаются пассажи и иллюстрации, отсутствовавшие в оригинале, но достоверность которых не вызывает сомнений, как, например, гравюра с изображением внутренней обстановки дома.

Итальянский перевод: Венеция: Ciotti & Porro, 1599 (на основе немецкого издания).

На английском языке: Лондон: Pauier 1609; аннотированные издания: Лондон: Hakluyt Society 1853 (редактор – доктор Чарльз Тильстон Бик (1800–1874)), Лондон: Hakluyt Society 1876 (переиздание с дополнительными комментариями и вступительной статьей Л. Р. Колеманса Бейнена (1852–1879).

Русские переводы: Г. Де-Фер. Плавания Баренца. Перевод с латинского А. И. Малеина. Под редакцией В. Ю. Визе. Л., 1936; Херрит де Вейр. Арктические плавания Виллема Баренца. Перевод со староголландского И. М. Михайловой. Под общей редакцией П. В. Боярского. М.: Издательский дом «Рубежи ХХI», 2011.

ЭЛЛИН КАРЛСЕН

Первооткрыватель Благохранимого дома Эллин Карлсен (1819–1900) в 1864 году совместно с Зивертом Тобисеном совершил путешествие вокруг архипелага Шпицберген. В дальнейшем, благодаря исследованиям южной части Карского моря, он стал одним из самых опытных ледовых штурманов своего времени. В 1872–1874 годах Карлсен принимал участие в австро-венгерской экспедиции на борту судна «Тегетхофф», которая открыла Землю Франца-Иосифа [Payer 1876; Ransmayer 1990]. За обнаружение Благохранимого дома норвежское правительство наградило его рыцарским орденом святого Олафа. Сумма в 600 фунтов стерлингов, полученная им за вывезенные из Благохранимого дома реликвии, превышала половину доходов, полученных им за весь сезон 1870 года, когда он очень удачно занимался зверобойным промыслом в дельте Оби и в окрестностях острова Белого.

РЕЛИКВИИ БЛАГОХРАНИМОГО ДОМА

В 1881 году коллекция предметов, привезенных из Благохранимого дома Карлсеном, Гундерсеном и Гардинером, была переправлена в Амстердам и выставлена в Доме-Панораме на улице Плантаж-Маудерграхт вместе с монументальными картинами на исторические темы, такими как «Осада Харлема» и «Разрушение Помпеи». В 1896 году в этом же здании была развернута панорама, созданная художником Луисом Аполом на основании набросков, сделанных им во время путешествия на Малые Кармакулы на исследовательском судне «Виллем Баренц» в 1880 году. Оригинал панорамы погиб в 1943 году в Харлеме во время пожара, вызванного попаданием авиабомбы. Сохранился лишь фрагмент, который теперь хранится в Морском музее в Амстердаме. Он был специально создан по случаю посещения принцессой Вильгельминой выставки предметов с Новой Земли. В 1885 году коллекция нашла себе место рядом с другими сокровищами национального культурного наследия в только что построенном амстердамском Рейксмузеуме (Национальном музее). Другие предметы, найденные на месте зимовки, в настоящее время хранятся в следующих учреждениях: Рейксмузеум в Амстердаме (250 предметов – Карлсен 1871; Гардинер 1876; Карлсен 1880; Гульден 1892; Карлсен 1896); Морской музей имени принца Хендрика в Роттердаме (1 манускрипт – Гундерсен 1875); Полярный музей в Тромсё, Норвегия (Карлсен 1871 и Гардинер 1876); Российский государственный музей Арктики и Антарктики в Санкт-Петербурге (80 предметов, Милорадович 1933); Архангельский краеведческий музей (600 предметов, Кравченко 1979, 1980, 1982); Институт наследия в Москве (700 предметов и части корабля, Боярский 1992 года); Москва, Институт археологии Российской академии наук (1400 предметов и обломки корабля, экспедиции 1993 и 1995 годов).

Глава 3

Высадка на Новой Земле

История начинается в Амстердаме. Они оказались там внезапно. Весна 1992 года. Двое русских в типичных восточноевропейских очках с толстыми оправами вошли в коридор нашего археологического института. Перед ними в комнату влетел Йост Браат из Рейксмузея. Три года Браат засыпал нас длинными письмами и факсами о своих превосходных связях в Москве, желании достичь Новой Земли и спрашивал о заинтересованности института касательно работы по этому направлению. Но несмотря на постоянно множащиеся предложения провести исследования и вложенные усилия, дело не двигалось. Были лишь протоколы и заявления о намерениях.

И вот они постучали в дверь. Рауф Мунчаев и Вадим Старков обратились c предложением, сели за стол переговоров и были готовы действовать. Археологи Ержи Гавронский и Питер Флоре сидели на другом конце стола в предвкушении интересной беседы. В этот же день сотрудничество между Москвой и Амстердамом стартовало. Стороны восторженно обсуждали поход к Благохранимому дому, поиск обломков корабля Баренца и обнаружение его могилы. Это было невероятно. Голландцы смотрели друг на друга так, будто это был розыгрыш и кто-то вот-вот ворвется в комнату с криком: «Купились!»

Но на самом деле многолетние труды Йоста Браата принесли свои плоды. Люди, сидевшие за столом, разделяли одну идею: команда русских и голландских специалистов отправится на Новую Землю летом 1993-го, чтобы начать историческое исследование. Но были некоторые проблемы. Ни одна из сторон не имела средств для проведения столь масштабной и опасной экспедиции. А на Западе газеты трубили об угрозе «обширного» радиоактивного загрязнения архипелага, известного не только своей историей, но и ядерными испытаниями, а также предполагаемыми свалками ядерных отходов. Русские археологи не распространялись на эту тему. Им не было известно об угрозе радиации. Более того, радиация с течением времени значительно ослабевает. Даже если что и было, к тому моменту «оно» бы уже полностью выветрилось. Голландцам действительно не стоило волноваться? Новая Земля сейчас совсем не похожа на Хиросиму, правда? Да ладно. Если люди действительно очень хотят чего-то… Угроза была развеяна и более не препятствовала воплощению проекта в жизнь.

Деньги уже были проблемой другого порядка. Как за год обеспечить финансирование такого предприятия? Браат всё продумал. Он был в тесном общении с Хенком Ван Вейном, организовывавшим экспедицию по обнаружению могил голландских китобоев из Смееренбурга на Свальбарде более 10 лет назад. Ван Вейн сразу включился в работу. Новая Земля, Баренц, Благохранимый дом – слова из поблекшей детской мечты заиграли новыми красками. Ван Вейн обратился к совету директоров медиагруппы «Вегенер» с предложением дать возможность журналисту ежедневно следовать за учеными. Подобно тому, как великие замыслы XIX века по поиску открытого полярного океана спонсировала газета New York Herald, «Вегенер» согласилась поддержать поход к Новой Земле. Они выступили главными спонсорами в обмен на участие журналистов. Основа для проекта была заложена. Вадим Старков предпочитал путешествовать вертолетом и знал, что Институт Арктики и Антарктики в Петербурге регулярно летает с иностранцами в Русскую Арктику. Однако он сильно сомневался насчет того, возьмут ли их в проект. Так как выбора не было, Старков уговорил институт. Только имеющий нужные связи и доллары мог получить желаемое вовремя. Играя по всем правилам, ждать разрешений можно было очень и очень долго.

Затем, когда уже казалось, что всё в порядке, и до старта экспедиции оставалась всего пара месяцев, появился так называемый отчет Яблокова – экологическое исследование биолога, членкора РАН Алексея Яблокова, советника президента Бориса Ельцина. Вышедший в марте 1993-го, он детально описывал все свалки Новой Земли – и необходимость дальше использовать остров по тому же назначению из-за всех списанных подлодок и ледоколов советских времен и радиоактивных материалов от них. Осенью предыдущего года Гринпис пытался добраться до Новой Земли, но судно задержали власти. Последовавший публичный скандал заставил Россию обнародовать данные о реальном масштабе угрозы. Подавляемый до тех пор страх немедленно вернулся с прежней силой. Некоторые участники будущей экспедиции покинули команду, и подводное исследование пришлось отменить. Ержи Гавронский оказался в сложной ситуации. Погружения были блестяще спланированы. Особые водолазные костюмы изготавливал спонсор из Англии. Компрессоры и другое необходимое оборудование вызвалась предоставить еще одна фирма. В какой-то момент даже была мысль сперва послать кого-нибудь, кто взял бы образцы воды, воздуха и почвы на месте и удостоверился в их безопасности. Расходы на это были столь велики, что идею отмели. Взамен каждый участник экспедиции получил дозиметр и обязан был пристально следить за счетчиком Гейгера. При первой же угрозе радиации экспедиция должна была покинуть остров.

ДНЕВНИК ПИТЕРА ФЛОРЕ

19 августа 1993 года, четверг

Вертолет высадил нас на острове вчера вечером. С воздуха я ничего не мог разглядеть – мы всё время летели в густом тумане. Резкий северо-западный ветер обрушился на нас сразу, едва мы сошли на землю. Перед нами лежало окутанное туманом Карское море, до горизонта скованное льдом. Я не стал тратить время на осмотр останков Благохранимого дома, поскольку и так порядком вымотался, пока мы разбивали лагерь. Как только с этим было покончено, я забрался в спальный мешок и уснул. Я спал так крепко, что даже не услышал, как вертолет вернулся из разведывательного полета. Хенк ван Вейн и другие летали посмотреть предполагаемые места захоронений на западном и северном побережьях, а потом вертолет дозаправился на мысе Желания для обратного перелета на Диксон. Они определили координаты каждого из замеченных мест: думаю, мы еще вернемся, чтобы обследовать самые перспективные из них.

Очнувшись от смутного, беспокойного сна, я увидел, как Дирк ван Смердейк, мой сосед по палатке, заносит внутрь коробки c ржаным хлебом, крекерами и шоколадом в таких количествах, что нам не съесть до отъезда. От нечего делать он взялся разносить припасы. Через какое-то время он вернулся теперь уже с колбасой и сыром. Пиво и апельсиновый сок также выдавались каждому индивидуально. Мне сказали, что высокую радиоантенну удалось поднять с большим трудом. И что самое непостижимое – это погода: против всех ожиданий, небо оставалась пасмурным, и, хотя целый день дул сильный ветер, туман не развеялся, и в воздухе висела сырость. Оказалось, что русские, вопреки нашим договоренностям, не привезли большую общую палатку. У них была только маленькая двухместная. Дирк пошел к Светлане Гусаровой, нашему океанографу и представителю Арктического и антарктического научно-исследовательского института (ААНИИ), выяснять, где большая палатка, но она ответила ему, чтобы не лез не в свое дело. Как-никак у нее за плечами был 20-летний опыт исследований в Арктике. В том же командном тоне она раздавала указания двум своим угрюмым соотечественникам Юрию Ванде и Виктору Державину. Светлане 52 года. Первый раз я встретил Светлану в Амстердаме, это не было нормальным знакомством и общением, так как она была все время страшно занята.

20 августа 1993 года, пятница

Проснувшись утром, я почувствовал себя немного вялым, но решил, что надо вставать, ведь я и так много пропустил. Воздух был кристально чист, и температура на несколько градусов выше нуля при северном ветре. Для нашей археологической работы такая прекрасная погода – просто подарок. В первый раз за всё это время я смог ясно увидеть, где мы высадились. Наши купольные палатки раскиданы по пустынной равнине, открытой неистовому натиску северо-восточного ветра. Земля здесь плоская, выровненная тысячелетиями ледниковой эрозии. Покрытые снегом вершины дальних холмов сияют под лучами северного солнца. Наш лагерь расположен приблизительно в 100 метрах к югу от Благохранимого дома, который выделяется на фоне окружающего пейзажа зеленым приплюснутым бугром. К востоку от него виден деревянный крест высотой 6 метров, который Дмитрий Кравченко установил в 1982 году, чтобы воздать честь зимовщикам и вместе с тем отметить место ориентиром, который можно легко заметить с моря. Почва здесь глинистая, с примесью мелкого гравия. Вокруг меня валяется множество крупных и мелких камней. Процессы морозного пучения ежегодно оттаивающих грунтов рассортировали камни на поверхности земли. Большие камни образуют переплетенные гирлянды вокруг мелких, лежащих посередине. Многие полностью покрыты лишайниками – желтыми, серыми и ярко-оранжевыми.

Откос, на котором мы стоим, спускается приблизительно на 4 метра вниз, к каменистой полосе прибоя шириною около 150 метров. Мы видим перед собой длинные ряды волнообразных гребней, сбегающих всё ниже и ниже. В море, параллельно береговой линии, лежит полоса ледяных полей шириной около 200 метров. Льдины плывут с севера и застревают на мелководье у берега. В том месте, где лед примыкает к берегу, со стороны моря показался белый медведь и направился к нашему лагерю. Оцепенение, паника и ужас!..

Немногочисленные низкорослые растения, которые встретились нам в полосе прибоя, не смог распознать даже Дирк. То тут, то там желтеют маленькие цветочки камнеломки (Saxifrage sp.). Эти растения похожи на красных пауков: из куста выходят многочисленные усы с листовыми розетками, из которых вырастут новые растения. Логично было бы предположить, что яркая окраска цветков призвана привлекать насекомых-опылителей, но никаких насекомых мы тут не заметили. А если окажется, что эти растения опыляются ветром, то, наверное, лучше было бы называть это «турбонаддувом». Рядом с нашими палатками по каменистой земле тянулись тонкие древесные веточки с маленькими овальными листьями. Это карликовые березы. Чтобы вступить в возраст плодоношения, этим растениям требуется не меньше 10 лет. Хотя по своей природе карликовая береза – это небольшое дерево, оно вырастает таким низкорослым и уплощенным, что едва возвышается от земли. Обычно его листья объедают северные олени, но этим экземплярам повезло, и они остались нетронутыми. Чаще всего здесь встречаются, конечно, лишайники. В местах, где есть укрытие от ветра и хоть немного влаги, или там, где лежат кости или экскременты, дающие растениям дополнительное питание, непременно вырастает небольшая подушечка мха. На останках Благохранимого дома выросла огромная шапка мха диаметром 15 метров. За прошедшие 400 лет развалины зимовья позволили сформироваться такой обильной растительности, какой тут никогда раньше не бывало. Благодаря мху это место остается влажным, а в летнее время даже залитым водой. Поэтому другие цветы и растения здесь тоже чувствуют себя превосходно. Брёвна, лежащие на подушке из мха, быстро гниют, в отличие от тех, что лежат поодаль на сухом основании. Если взять их в руки, они сразу разваливаются. Северное бревно нижнего венца постройки лежало частично погруженным в почву, а частично было покрыто мхом. Когда мох счистили, бревно рассыпалось на мелкие части, поскольку превратилось в труху.

Раскопки на месте Благохранимого дома начались вчера. Вадим Старков и Виктор Державин начали с составления подробного плана раскопа. Ханс Бонке, наш 45-летний инженер-историк, на скорую руку выполнил съемку прилегающей местности. Ханс и Вадим показали мне подъемный материал, который они успели собрать. Внизу, в полосе прибоя, лежали некоторые деревянные и металлические предметы, которые, по-видимому, со временем сползли со склона в результате таяния снега. Вадим принес большой кусок серой ткани, найденный в гальке. Оператор Хенри Хогевауд запечатлел эту находку. Может быть, это часть одежды плотника, который, предположительно, похоронен где-то у подножия откоса? У нас есть несколько дней, чтобы это выяснить. В деревянных фрагментах можно распознать остатки досок и теса, возможно, принадлежавшие сделанному из дуба судну. Но никаких крупных обломков, которые явно были бы частью корабельной обшивки, здесь, на первый взгляд, нет. Карлсен, описывая открытие Благохранимого дома в 1871 году, отмечал, что на берегу находились большие фрагменты корпуса судна. Эти фрагменты оставались на берегу до 1933 года, согласно отчету советского геолога Б. В. Милорадовича [1934] (см. приложение 1). Но где они сейчас? Франс Херес и Мориц Грун писали, что видели обломки еще два года назад во время своего кратковременного визита. Очевидно, что за это время тут были и другие посетители. Вокруг Благохранимого дома остались следы от гусеничной техники, и неподалеку, в расщелине между камней, валяется ржавая банка из-под кока-колы. Следы кострищ и осколки стекла – верный признак того, что это место уже не первый раз служит лагерной стоянкой. А что еще хуже – в нескольких метрах от зимовья появились две глубокие ямы. Кто их вырыл и зачем?

Сам Благохранимый дом выглядел гораздо лучше, и, судя по тому, что мох, покрывающий его руины, был цел и невредим, он оставался в неприкосновенности на протяжении десятилетий. Фотографу Рене Герритсену нужно задокументировать это состояние, пока мы еще не сняли зеленое покрывало. Он залез на вершину сооруженного Кравченко деревянного 6-метрового креста, чтобы обеспечить хороший обзор. В это время Вадим Старков был занят поиском ориентиров, которые указал Кравченко. Согласно его рисункам, где-то рядом с северо-западным углом дома должна находиться главная реперная точка – вкопанный в грунт обрезок стальной трубы. Но найти ее нам не удалось. С помощью небольших деревянных колышков мы разбили местность на 100 квадратов, площадью 25 квадратных метров, ориентированных точно по сторонам света. Каждый из этих квадратов мы, в свою очередь, поделили еще на 25 квадратов со стороной 1 метр. Для каждого предмета должен быть указан номер квадрата, в котором его нашли. Конечно, остается вопрос, находятся ли эти разбросанные по земле предметы на своих первоначальных местах, но, возможно, ответ на него станет ясен на следующем этапе, когда мы изучим схему распределения находок.

Тако Слахтер и Дирк ван Смердейк оказывают первую помощь пострадавшему при пожаре зимовщику с полярной станции «Мыс Желания» на борту приземлившегося вертолета. 26 августа 1993 года. Фото: Рене Герритсен / Фонд имени Оливера ван Норта

Сегодня днем Рене экспериментировал с аэросъемкой с воздушного змея, но в результате его неловкого маневра змей рухнул на землю, и его стеклопластиковая рама сломалась. На этом эксперименты, по крайней мере на сегодня, закончились. Но невезение по-прежнему преследовало экспедицию. Не прошло и часа после крушения воздушного змея, как отказал источник питания для спутникового телефона, а мы даже не успели установить связь с Нидерландами. Тако Слахтер начал ворчать, что его статья должна быть в редакции газеты до полуночи. На что руководитель нашей экспедиции Хенк ван Вейн ответил, что он с тем же успехом может продиктовать свой текст с помощью радиопередатчика. Однако следом за тем скачок напряжения от бензинового генератора вывел из строя и радиопередатчик тоже. Это вызвало бурные сцены в палатке Хенка, поскольку теперь мы оказались полностью отрезаны от остального мира.

Едва я оправился от гриппа, как у меня разболелась верхняя челюсть. Тако, который был у нас за парамедика, решил, что это может быть симптомом синусита, и, недолго думая, выдал мне антибиотики. «Вот, выпей таблетку и следи за температурой. Это быстро поставит тебя на ноги», – сказал он. Верю, верю. А пока внутри моей черепной коробки что-то стучит и булькает, вызывая резкую головную боль. Был составлен график дежурств на эту ночь. Мы будем сторожить лагерь парами, меняясь каждые два часа. Все понимают, что эта мера совершено необходима: сегодня мы видели четырех медведей, слонявшихся вокруг лагеря.

21 августа 1993 года, суббота

Большую часть дня я провел в постели с температурой. Хенк ван Вейн и Хенри Хогевауд всё это время чинили связь. Они перевернули весь лагерь вверх дном в поисках бутылки с кислотой для аккумуляторов, которую я последний раз видел, когда мы грузились на вертолет в Диксоне. Без кислоты мы не сможем зарядить маленькую батарею, а значит, останемся без источника питания для передатчика. Дело кончилось тем, что через несколько часов поисков Хенри гениально додумался, как ему соединить аккумуляторы из своей камеры, чтобы запитать от них передатчик. Они установили контакт с «Радио Схевенинген», центральной береговой радиостанцией Нидерландов, которая осуществляет радиорелейную связь с находящимися в зоне ее действия судами. Ближе к вечеру я ненадолго вышел из палатки, погода была ясная, со слабым ветром. Рене удалось починить змея, соорудив раму из трубок от складного кресла и палатки, и, запустив его в воздух, он сделал несколько снимков с высоты птичьего полета. Слава богу, хоть что-то еще работает. Ханс Бонке и Дик ван Смердейк всё еще забивают деревянные колышки, размечая археологическую сетку зимовья. Я замечаю, что многие хлюпают носом, не только я один. Мы не ожидали, что придется так сильно страдать от холода и ветра. Ну что ж, надо привыкать.

Кулинарные таланты нашего повара Юрия пришлись по душе далеко не всем. Русские, в свою очередь, воротили нос от овсяных хлопьев на завтрак. Тако – единственный, кто ворчит из-за еды, но, если честно, ему тут всё не по вкусу. Крекеры слишком сухие – «от них во рту язвы». Суп, который готовил Юрий, ему тоже не понравился. «А можно мне нормальную еду, а не бурду из миски?» – возмущался он. В конце концов его терпение лопнуло. Он откопал где-то алюминиевую сковородку, взял остатки мяса и пожарил их на нашем последнем куске масла. Он планировал сделать густую подливу, чтобы подавать ее с вареным картофелем, но Юрий его затею не одобрил. В результате миска с мясом, покрытым коркой застывшего жира, так несколько дней и простояла у костра, и ее постепенно засыпало пеплом. Мясо медленно, но верно уходило в суп.

Вертолет доставляет новый генератор на место раскопок Благохранимого дома. 26 августа 1993 года. Фото: Рене Герритсен / Фонд имени Оливера ван Норта

Фотография останков Благохранимого дома, сделанная при помощи воздушного змея. В центре хорошо видно место, где располагался очаг. Фото: Фонд имени Оливера ван Норта

Обручи для изготовления бочек (диаметром 63, 69 и 75 см), найденные экспедицией Дмитрия Кравченко. 1982 год. Фото: из экспедиционного отчета

Я измерил уровень радиации вокруг нашего лагеря счетчиком Гейгера. Время от времени прибор тихонько пищал, но, думаю, не больше, чем в Амстердаме.

22 августа 1993 года, воскресенье

Этот день выдался богатым на приключения, а всё из-за белых медведей. Вокруг лагеря бродило в общей сложности шесть особей. Огонь и дым костра не отпугивали, а только приманивали их. Медведица с двумя детенышами улеглась в нескольких сотнях метров от лагеря и стала кормить малышей. Когда она в конце концов поднялась, нам пришлось зажечь два флаера, чтобы направить ее в другую сторону. Через какое-то время на льду, приблизительно в 400 метрах от берега, появился еще один медведь. А потом к нему присоединились еще два других. Целый день они сидели на льду, разглядывая наш лагерь. Днем мы заметили лемминга около креста, установленного Кравченко. Как видно, наши раскопки спугнули последнего обитателя Благохранимого дома.

Мы собираем еще оставшийся подъемный материал вокруг дома. Нам попались большие осколки бутылочного стекла, подошвы и другие части обуви, а также множество гвоздей и обломков керамики, которые были разбросаны по всей площадке. Все находки были в хорошем состоянии, особенно если они лежали в сухом месте. В конце дня я снова залег в спальный мешок. А вечером мы еще раз связались с «Радио Схевенинген» и без проблем передали небольшую статью, которую написал Тако. Но мы недолго радовались: Йос Гос сообщил, что ему удалось выбить для нас вспомогательный борт и в четверг нам доставят новый спутниковый телефон. Тем же бортом прилетит Светлана. Хенк яростно запротестовал, заявляя, что заказ борта – дорогое и бессмысленное предприятие. Он долго еще пытался убедить Йоса, что в этом нет никакой необходимости, но всё было напрасно. Йос уже со всеми обо всём договорился, и теперь операцию отменить невозможно. Ну, раз уж так получилось, Хенк попросил привезти ему новый генератор, работающий на чистом высокооктановом бензине, дополнительный запас питьевой воды и заряженные аккумуляторы – всё это ему было жизненно необходимо, но об этом наши спасители, конечно же, не позаботились.

23 августа 1993 года, понедельник

День выдался теплый. Светило бледное солнце, и температура поднялась до 6,5 °C. Сегодня, наконец, я чувствую себя довольно бодрым и готов приступить к работе. Разбирая предметы, найденные в окрестностях Благохранимого дома, мы пришли к заключению, что зимовщики по большей части предпочитали работать с подветренной стороны дома. С северной стороны к нему прилегает голый, лишенный растительности камень – верный признак того, что туда ничего не выбрасывали. На южной стороне ситуация совсем иная – толстый ковер мхов простирается там на 15 метров. Во второй половине дня Рене снова поднял в воздух своего змея, и на него почти сразу напали две полярные крачки. Дирк обнаружил поблизости их гнездо. Как выяснилось, чуть подальше от моря, рядом с небольшим озерцом, гнездились сотни этих птиц. На установленную под воздушным змеем цифровую камеру мы сделали широкоугольные снимки с высоты 20, 50 и 70 метров над раскопом. Вадим Старков никак не мог понять, чего мы хотим таким образом добиться, но, когда Рене загрузил полученные изображения на свой «Макинтош», Вадим едва не сел от изумления. Рене сразу же получил приглашение фотографировать российские раскопки на много лет вперед.

Разобравшись с фотографиями, мы наконец приступили к делу. Вадим и Виктор начали копать изнутри дома, а мы с Дирком работали снаружи, на западной стороне. Поначалу я пытался рыть грунт лопатой, но мох был очень плотный, и мне приходилось разрывать крошечные растения руками, чтобы посмотреть, не лежит ли между ними какой-нибудь предмет. Оказалось, что гораздо удобнее копать маленьким совочком. Но всё равно приходилось время от времени извлекать крупные камин, мох и деревянные щепки. Ханс нанес последние штрихи на свою схему расположения четырех бревен, и они с Вадимом измерили, насколько останки дома возвышались над поверхностью.

24 августа 1993 года, вторник

Сегодня первый день, когда мы действительно копаем, а не занимаемся разметкой участка. Теперь уже все члены экспедиции следят за ходом работ, поскольку появились первые результаты. Температура воздуха 2 °C, небо затянуто тучами, слабый ветер и снег. Позавтракав, как обычно, склизкой овсяной кашей с угольками от костра, мы с Хансом пошли на раскоп. Участок вокруг дома разбит на метровые квадраты, которые мы будем исследовать один за другим. Остатки дома Ханс зарисовал в масштабе 1:50. Я буду использовать его рисунок, чтобы наносить на него значимые находки, такие как стекло, бронза, металлическая утварь, обувная кожа и большие куски материи. Керамику, кости, железные гвозди и другие стандартные находки мы будем складывать в большие пластиковые пакеты внутри каждого квадрата. Редкие находки также будут помечаться и наноситься на схему. Сегодня я отвечаю за регистрацию находок; мне также предстоит разъяснить русским методику, которой мы бы хотели придерживаться. Старкова всё устраивает, а Виктор в точности следует его указаниям. Как мне кажется, от них никаких возражений не последует.

У неспециалистов результаты наших раскопок, возможно, вызовут разочарование. Так называемый культурный слой – самый верхний слой грунта, в котором сосредоточены все находки, – не превышает 10 сантиметров в толщину. Но я ничего другого и не ожидал. Подъемный материал, которые мы собрали вокруг дома, в предыдущие дни был крупнее и понятнее – естественно, что для публики он представлял больший интерес. Теперь же лопаты были отложены в сторону, и археологи опустились на колени, пустив в ход маленькие совочки. В таком положении колени быстро деревенеют, отсыревают и мерзнут. Желающие согреться могут взять ведро, накидать туда снятой земли и отнести в отвал, устроенный в 50 метрах к северу от раскопа.

В первом же квадрате, с которого мы начали, Вадим сделал замечательную находку. С возгласом: «Циркуль Баренца! Циркуль Баренца!» – он показал нам неплохо сохранившийся сделанный из железа навигационный циркуль-измеритель. Хенри Хогевауд сразу же помчался за своей видеокамерой. Когда он вернулся, Старков должен был положить циркуль снова на землю и снова «найти» его перед объективом камеры. Но непосредственное чувство уже прошло, и, как Хенри ни старался, ему не удалось запечатлеть внезапный всплеск эмоций. По его просьбе Вадим еще несколько раз пытался воспроизвести этот эпизод, но всё, что ему удалось из себя выдавить, выглядело вяло и натужно.

Ханс и Дирк работали на западной стороне, за предполагаемыми границами дома. Они рассчитывали найти остатки песцовых капканов. Дерево, которое они находят в земле, забрать не получается. Возможно, они в конце концов что-нибудь придумают. После обеда (на этот раз у нас был суп из консервированной скумбрии) мы почти всем составом отправились на разведку к месту лагеря Кравченко. Он останавливался в Ледяной Гавани, в 15 минутах ходьбы от наших раскопок. Столы и прочие сооружения по-прежнему стоят на берегу. Можно поставить здесь палатку, и все скамейки и очаг окажутся на привычных местах. На столе стоит маленькая баночка с синими чернилами. Она простояла здесь 11 лет, но ее вполне можно использовать. Вокруг лагеря валяется много мусора, среди которого мы нашли несколько пострадавших от мороза батареек. Вернувшись, мы возобновили раскопки. Потом я заполнил формуляры сегодняшних находок, а вечером, с десяти до полуночи, мне по жребию выпало заступить в «медвежий патруль».

25 августа 1993 года, среда

Сегодня моросил мелкий дождь. В первый раз за всё это время ветер немного успокоился, в течение дня изменился с северо-восточного на восточный, а затем и вовсе стих. В это утро я с трудом встал с постели. Какое-то время я жалел, что здесь оказался, но это чувство прошло сразу, как только я приступил к работе. Остальные, как я понял, спали хорошо. Хенк иногда очень мерз по ночам. Прошлой ночью Дирк почувствовал, что у него замерзают ягодицы. Оказалось, что надувной матрас под ним травил воздух и он постепенно опустился на холодный грунт. Эту проблему удалось решить, подтянув как следует клапан. Что касается раскопок, то, вопреки всем ожиданиям, нам почти не попадаются кости и обрывки материи, но всё же к концу рабочего дня мы довольны результатами. Раскопки внутри дома принесли нам два ножа, пару пуговиц из олова и бронзы, а снаружи мы нашли много остатков одежды. Дирк копал в квадратах, прилегающих к юго-восточному углу. Здесь ему попадались большие куски материи, а также кожа и кости, лежавшие почти на поверхности. Очевидно, что это груда выброшенных вещей. В ней также попадались куски тканей, которые, вероятно, были выношены за время зимовки или использовались как половики. Трудно рассчитывать на хорошую сохранность этих материалов, особенно с учетом их возраста. Но всё же благодаря холоду многое уцелело, в том числе тонкие ткани, фетр, а также вязаные изделия. Оригинальные цвета распознать уже невозможно. Нам попался кусочек темно-синего цвета, но в целом ткани приобрели неопределенный темно-серый, земляной оттенок. Кроме того, сквозь них проросли мелкие корни лишайников, и поэтому находки очень трудно отделить от почвы. Если на месте этого сделать не удавалось, мы помещали эти вещи в пластиковый пакет вместе с комом земли, чтобы аккуратно высвободить их в лаборатории.

Вадим Старков начал откапывать очаг – плоское возвышение (20 сантиметров в высоту и 1,5 метра в диаметре) в центре дома. В окрестностях зимовки гравий почти не встречается – его принесли с берега. Я озадачен количеством усилий, вложенных зимовщиками в создание очага. Он устроен так же, как это обычно делали у них дома – в Голландии, где было нужно изолировать очаг от горючего субстрата из торфа и древесины. На каменистой почве Новой Земли в этом не было никакой необходимости. Хотели ли они поднять огонь повыше, чтобы он излучал больше тепла? Или им доставляло неудобство таяние почвы? Но так или иначе огонь благополучно горел в этом очаге на протяжении 10 месяцев. И люди сбивались в кучу вокруг него, чтобы согреться. Огонь был для них спасением, но однажды он чуть было не погубил их. Сегодня Вадим обнаружил маленькие блестящие угольки, лежащие вдоль кромки плиты. Это, вне всякого сомнения, были кусочки угля, который сожгли 7 декабря 1596 года, во время ужасной волны холода. Чтобы тепло не уходило, люди законопатили каждую щель. Они и не подозревали, что это привело к существенному повышению концентрации угарного газа, или моноокиси углерода. Первым это почувствовал больной. Но вскоре и у всех остальных начала кружиться голова, и люди стали терять сознание. Ценою неимоверных усилий самым сильным из них удалось открыть двери и дымоход. Ледяной арктический ветер, который они так долго считали своим злейшим врагом, ворвался внутрь и спас их от верной смерти. Сам Руаль Амундсен едва не погиб от отравления угарным газом во время одного из своих последних путешествий на север Сибири, а Ричард Бэрд во время зимовки в Антарктиде в 1934 году чуть не стал жертвой неисправности керосинового обогревателя. Бэрд знал, какую опасность представляет моноокись углерода, и поэтому оставлял дверь в свое убежище открытой. Однако после нескольких недель постоянного воздействия угарного газа у него начались жуткие головные боли. Много недель подряд он не мог встать с кровати. Его организм серьезно пострадал. Зимовщики в Благохранимом доме не обладали знаниями Бэрда, но на собственном опыте почувствовали, как опасен угарный газ. Только израсходовав почти все дрова, решились они снова жечь уголь, и то в незначительных количествах, при этом уже понимая, что дымоход нужно держать открытым.

У нас в лагере тоже были небольшие трудности с топливом, но они представляли собой лишь неудобства, а не опасность для жизни. Сегодня утром еще один скачок напряжения от неравномерно работающего генератора закоротил одну из зарядок для аккумуляторов GPS-приемника. Ханс Бонке вынимал аккумуляторный элемент из гнезда, когда в воздух поднялся небольшой клуб дыма, оповестивший о кончине устройства. Мы разобрали зарядку, но расплавленные пластиковые детали не оставляли никаких шансов на ремонт. У нас оставалось еще второе зарядное устройство, которое, как выяснилось, не пострадало, так что мы могли, по крайней мере, пользоваться GPS-приемником. Ханс уже водрузил его на треногу, которую мы пару дней назад установили между нашими палатками. Инструмент, который мы используем, усредняет большое количество измерений, что позволяет увеличить точность с 10–20 метров до 1 сантиметра. Поскольку Ханс занимался документированием археологических находок, у него почти не оставалось времени на длительные спутниковые измерения. Каждое измерение занимает не меньше 10 минут. Согласно первоначальному плану, предполагалось определять положение каждой археологической находки, но от этого пришлось отказаться. Для повседневных задач мы были вынуждены ограничиться мерной рулеткой. На самом деле мы не ожидали, что обнаружим внутри дома так много предметов. Почти целый день я занимался заполнением карточек с данными найденных вещей. Надо было записать, в каком квадрате был найден предмет, из какого материала он сделан и кто его откопал. Потом Ханс относил все находки, упакованные в маленькие пластиковые пакеты, к себе в палатку. Там он рассортировывал вещи по материалам, из которых они изготовлены (металл, керамика, стекло, кожа, органика), описывал и зарисовывал наиболее значимые предметы. При этом мы составляли подробную схему распределения различных предметов и тем самым смогли определить, куда зимовщики выбрасывали мусор, где зимовщики чинили одежду и обувь и как так вышло, что осколки одного горшка оказались разбросаны по всему дому. Как мы знаем по опыту других археологических раскопок, характер распределения предметов обычно отражает последние действия обитателей определенного места. Интуиция подсказывает мне, что это справедливо и в случае с Благохранимым домом, поскольку предметы, которые мы находим, большей частью не втоптаны в землю.

Пока мы не приступили к раскопкам, мы предполагали, что поверхность почвы в доме была полностью перекопана искателями сокровищ за прошедшие 120 лет. Вадим Старков до сих пор считает, что целостность почвы внутри и непосредственно вокруг Благохранимого дома была в значительной степени нарушена экспедицией под руководством Кравченко, попавшей сюда раньше нас. Но я так не думаю, поскольку субстрат цел и невредим и мы постоянно натыкаемся на предметы, которые, как отчетливо видно, лежат на своем месте. Так, например, сам Старков нашел большие фрагменты кожаного башмака: завязки давно истлели, но отдельные части по-прежнему лежали рядом. Найденное мной дно керамической сковороды распалось на куски, но они все располагались на том самом месте, где повар оставил эту сковороду в 1597 году. Большинство находок были покрыты очень плотным слоем мха и почвы. Искатели сокровищ, очевидно, ограничились лежавшими на поверхности крупными предметами. Однако следы некоторых не вполне системных раскопок Кравченко действительно сохранились. С западной стороны дома, непосредственно рядом с западным бревном нижнего венца, видны полуистлевшие слои мохового дерна, поверх которых растет новый мох. Хотя у него не было на то законного разрешения, Кравченко, очевидно, попробовал ткнуть лопатой в грунт тут и там. В обоих своих отчетах он упоминает о вкопанных в грунт столбах, некогда служивших угловыми и промежуточными опорами постройки. Определить назначение этих ныне исчезнувших опор можно было, лишь их раскопав. Возможно, две ямы в земле на севере от Благохранимого дома – тоже дело его рук, но об этом мы можем только догадываться.

Хенк, Рене и Тако, вернувшиеся с прогулки в Ледяную Гавань, с энтузиазмом рассказали, что впервые в жизни видели северных оленей. Тако с помощью «Радио Схевенинген» установил контакт со своим редактором Йосом Госом в Утрехте и передал ему отчет о приключениях последних нескольких дней. Сегодня Дирку исполнилось 47 лет, но все про это забыли, и даже после ужина никто так про это не вспомнил. Тогда он решил сам выступить с важным объявлением. Дирк угостил нас ликером Muier Schipper Bitter с колбасой и сыром на закуску. На этом диком, бесплодном острове, под продувающим до костей ветром мы сидели и пили за здоровье Дирка. Нам было так весело, словно мы собрались на заднем дворе его дома в коммуне Схеллингвауде за дамбой на реке Эй.

Схема раскопа Благохранимого дома. Лето 1993 года. Рисунок с оригинала Питера Флоре

26 августа 1993 года, четверг

Снова проснулся с тяжелой головой. Надеюсь, что хуже не станет: сейчас я не могу себе позволить разболеться. Рядом с собой я слышу, как Дирк ван Смердейк пускает ветры (он называет это «положить начало дню»). Снаружи температура 2 °C и очень сыро. Подкрепившись крекерами с сыром, шоколадом и жидкой овсяной кашей, я приступил к работе. Раскопки внутри дома продвигаются споро. Полагаю, что завтра мы с этой частью закончим. Виктор Державин в особенности копает очень быстро и переворачивает большое количество почвы. Трудно сказать, не пропускает ли он какие-то значимые предметы. Однако он часто подходит и просит записать особые замечания, и его производительность не меньше, чем у остальных. Сегодня он снова нашел кое-что интересное: три обтянутых кожей медных пороховых пенала для мушкета, пару круглых свинцовых пуль, лепесток шишки и железный подсвечник, подобный тому, что хранится в коллекции Рейксмузеума. Ханс обнаружил почти что целый череп песца: похоже, его обладатель, как и многие его сородичи, попался в капкан зимовщиков и был ими, надо полагать, с удовольствием употреблен.

На раскопе рядом с домом Дирк по-прежнему «потрескивает», как он это называет. Мусорная куча на западной стороне не дала нам почти ничего, кроме обычной материи, кожи и обломков керамики. У нас уже накопились сотни железных гвоздей. Около полудня прилетел вертолет. Его стрекот мы услышали издалека, но видимость была плохая, и мы его заметили, только когда он подлетел очень близко, хотя Хенк ван Вейн и Тако Слахтер всё утро тщетно разглядывали горизонт в бинокль. Мы ожидали, что вертолет появится со стороны моря, но он неожиданно подлетел с запада. Теперь у нас не будет проблем со связью и электричеством, поскольку он должен привезти новый генератор и спутниковый телефон.

Когда вертолет приземлился, первой сошла на землю Светлана Гусарова. Она была очень взволнована и, отчаянно жестикулируя, попросила нашего «доктора» подняться на борт. Тако быстро залез в вертолет и увидел там тяжелораненого парня, которого Светлана забрала с полярной станции на мысе Желания, где несколько дней назад случился большой пожар. Парнишка получил обширные ожоги на лице и обеих руках, но возможность его эвакуировать представилась только сегодня, когда нашлось горючее для нашего вспомогательного борта. Всё это время ему давали водку в качестве обезболивающего, но необходимой при ожогах помощи не оказывали вообще никакой. Я заметил у него на руках гигантские волдыри размером с куриное яйцо, некоторые из которых уже лопнули и подсохли. Тако и Дирк обработали как могли самые серьезные раны. Во время этой процедуры парень и бровью не повел: он начал протестовать только тогда, когда Тако захотел разрезать рукав его тренировочного костюма, чтобы сделать перевязку. Возможно, это была его единственная одежда. Наконец они ухитрились извлечь его руку из рукава. Потом Тако поставил ему капельницу, чтобы компенсировать потерю жидкости. Хенри и Юрий грели пакеты с внутривенным физраствором у костра. Дров не хватало, и, чтобы поддерживать огонь, мы подбрасывали в костер остатки досок и теса из Благохранимого дома.

Светлана привезла 100 литров минеральной воды, немного рыбы, взятый в аренду генератор, который почти сразу вышел из строя, несколько десятков литров «первоклассного» бензина (или того, который считается таковым) и два аккумулятора, которые оказались незаряженными. Светлана осталась с нами. Новый спутниковый телефон работает отлично. Рене весь вечер передавал снимки для субботнего издания газеты, которое выходит в цвете.

ИЗ ГАЗЕТЫ UTRECHT NIEUWSBLOED, 27 АВГУСТА 1993 ГОДА

ЭКСПЕДИЦИЯ НА НОВУЮ ЗЕМЛЮ СПАСАЕТ ТЯЖЕЛОРАНЕНОГО РУССКОГО

В грузовом отсеке вертолета лежал русский парень, на вид ему около двадцати. Он один из членов экипажа полярной станции «Мыс Желания» – самой северной полярной станции на Новой Земле и одного из самых безлюдных мест в мире, куда продукты и топливо доставляют только на вертолете. Уступив уговорам Светланы Гусаровой, пилоты согласились взять его на борт. Она умоляла нас оказать медицинскую помощь молодому человеку, и мы, конечно, сразу же согласились. Пожар случился два дня назад, и молодой механик пострадал от огня. Лишенный медицинской помощи, он просто лежал в постели с большими волдырями и открытыми ранами. На этой странной полярной станции, очевидно, не нашлось даже аптечки первой помощи. На борту вертолета ее тоже не оказалось, и инфицированные раны было просто нечем перевязать. У него обожжено около 20 % тела, главным образом лицо и руки. Пламя опалило часть волос. Хотя он держится стойко, на его мертвенно-бледном лице ясно читается боль. Судя по внешнему виду, он в состоянии шока или на грани: у него температура, пульс редкий, нерегулярный. Я спросил, как его зовут, и он тихо произнес: «Саша».

Надо было действовать быстро. Хотя Саша был слаб, он рассказал нам через Светлану как переводчицу, что случилось два дня назад. На полярной станции была примитивная сауна, и по непонятным причинам бойлер взорвался, выплеснув кипяток ему на руки, и сразу же вспыхнул пожар. Нам потребовалось два часа, чтобы перевязать Сашины раны и ввести ему 500 мл физраствора. Перед полетом я удалил внутривенную иглу, но дал ему с собой пакет физраствора со стерильным инфузионным комплектом, болеутоляющие, антибиотики и специальные противоожоговые бинты. Когда вертолет медленно поднялся в воздух и стремительно исчез в холодной мгле, мне вдруг стало грустно. Прощаясь, Саша без конца благодарил нас и в знак признательности оставил нам две пачки русских сигарет. Я вспомнил, что это тот самый парнишка, который во время нашей поездки на мыс Желания пытался пообщаться со мной при помощи пары-тройки немецких слов. Наверное, ему было очень одиноко. Уже тогда он подарил мне пачку этого ни на что не годного курева в обмен на западные сигареты, но это было абсолютно от чистого сердца. Я искренне надеюсь, что в условиях экономической анархии, которой сейчас охвачена Россия, он получит необходимую медицинскую помощь.

Тако Слахтер

ДОПОЛНЕНИЕ

ИЗ КНИГИ: МИЛОРАДОВИЧ Б. В. ПОСЕЩЕНИЕ ЗИМОВКИ В. БАРЕНЦА В ЛЕДЯНОЙ ГАВАНИ НА НОВОЙ ЗЕМЛЕ. 1934 Г.

18 августа 1933 года, взобравшись на береговой уступ мыса Спорый Наволок, я увидел невдалеке остатки какого-то жилья. Они представляли собой небольшое количество бревен и досок, часть которых, по-видимому, сохранила свое первоначальное положение в виде остатков сруба, имеющего длину около 9 метров и ширину 6 метров.

Вдоль северной и западной стенок этого сруба валялось несколько полусгнивших досок – по-видимому, остатки нар и обшивки избы. Исследование развалин было произведено мною совместно с участником экспедиции Е. К. Сычуговой. Прежде всего мы тщательно осмотрели все брёвна и доски, так как на них могли быть какие-либо надписи. В этих досках и в части бревен торчали крупные кованые железные гвозди (по-видимому, корабельные). Изолированно от досок была найдена железная кованая дверная петля. Внутри сруба избы в двух местах были сконцентрированы довольно крупные камни, несущие на себе следы обжига огнем и, по-видимому, являющиеся остатками очага. Вне избы, около ее северной стенки, было небольшое возвышение – по-видимому, остатки помойки зимовщиков…

Около южной стороны избы лежали остатки бочки – клепка, днище и крупные кованые железные обручи. Шагах в восьми от бочки на земле был разлит пек, хорошо сохранившийся, но растекшийся очень тонким слоем по поверхности земли. Тут же валялось донышко от кувшинчика, в котором находилась какая-то тягучая, дурно пахнувшая желтая масса. Вблизи избушки был найден кованый, старинного фасона, железный ключ. Между избушкой и берегом лежало несколько кусков довольно крупных и толстых восьмигранных пробковых пластин…

У подножия уступа, на расстоянии 100–160 метров от берега, в той зоне, где нет еще плавника, обнаружил несколько досок и два полусгнивших шпангоута от небольшой лодки. Здесь же лежал обломок грубо сделанного весла…

Все находки по возвращении экспедиции были переданы в музей Всесоюзного арктического института.

Глава 4

Погружение в XVI век

ДНЕВНИК ПИТЕРА ФЛОРЕ

27 августа 1993 года, пятница

Боже, как холодно! Ветра нет, но очень сыро, стоит густой туман. Не знаю почему, но каждое утреннее пробуждение похоже на выход из комы. У меня уходит полчаса на то, чтобы прийти в чувство и одеться. До сегодняшнего дня я надеялся, что сможем закончить работы в Благохранимом доме, но раскопки оказались очень трудоемкими, и мы продвигаемся крайне медленно. Документирование находок занимает у меня почти целый день. Ханс сидит в своей маленькой палатке, заваленный мешками, и пытается в одиночку совладать с лавиной новых поступлений. Сразу после завтрака Ханс выгоняет Хенка ван Вейна, который живет с ним в одной палатке, на улицу и использует его койку как сортировочную базу. На нашей схеме медленно, но верно прорисовывается обустройство быта в Благохранимом доме.

Очаг в центре дома теперь полностью раскопан. В самом очаге мы практически ничего не нашли, но небольшие предметы в непосредственной близости от него указывают на то, что его использовали очень интенсивно. Мы нашли мелкие кости песцов, которые служили отличной добавкой к скудному меню зимовщиков. Небольшие черепа оказались раздроблены: это значит, что в пищу шли даже мозги. Есть предположение, что это помогло им избежать вспышки цинги – страшной болезни, вызванной недостатком витамина C. Организм человека не вырабатывает витамин C (аскорбиновую кислоту), мы получаем его преимущественно из свежих фруктов и овощей. Но в организме песцов аскорбиновая кислота синтезируется из глюкозы, поэтому в их мясе содержится некоторое ее количество (см. главу 5 и дополнения к ней). Зимовщикам удалось поймать в ловушки почти 30 песцов. Виктор Державин откопал нижнюю часть лапы песца с полностью сохранившимися суставами. Вероятно, ее кинули в огонь во время еды, и она так там и осталась.

Заброшенная полярная станция «Мыс Желания». Август 1998 года. Фото автора

Мы также нашли кости более крупных животных, которые после очистки оказались свиными и говяжьими ребрами, порубленными на куски. На борту был запасы солонины, и де Вейр описывает, как зимовщики спустили бочку с солониной с корабля, чтобы вымочить мясо в воде. Как раз в это время два оказавшихся поблизости белых медведя решили заглянуть на огонек. Один из них заплатил за это жизнью: он без промедления получил пулю в голову и свалился замертво. Тушу этого медведя моряки выпотрошили, поставили на задние лапы и вынесли на мороз. Вероятно, он так и простоял перед Благохранимым домом всю зиму. Возможно, куча медвежьих костей, которые видели Кравченко в 1979 году и Франс Херес в 1991-м рядом с местом, где установлен крест, – это и есть останки незадачливого животного.

Всю бывшую на борту провизию перенесли в дом, и он вскоре заполнился бочками, ящиками и корзинами, в которых были не только съестные припасы, но и товары. На Новой Земле зимовщики жили за счет этих припасов. Они не боялись, что продукты испортятся, ведь, в сущности, они жили внутри природного морозильника. Хотя мы нашли на полу много мусора, по всей видимости, в доме поддерживали чистоту и порядок. Капитан Якоб ван Хеймскерк следил за тем, чтобы строгие правила относительно чистоты на борту корабля соблюдались также и в доме, несмотря на темноту и холод. Внушительные груды мусора по обе стороны от дома свидетельствуют в пользу этой версии. Кроме того, всё, что могло гореть, очевидно, исчезало в пламени очага.

Большинство наших находок сделаны на северо-восточной стороне очага. Здесь на площади 3–4 квадратных метра нам попалось множество обрезков кожи, свинцовые пули, обломки керамики, пуговицы, небольшие куски ткани – в целом несколько сотен разнообразных предметов. В то же время на участке шириной 2 метра, расположенном вдоль восточной стены, ничего обнаружено не было – по всей видимости, здесь были расположены койки. Перед каждой койкой стоял моряцкий сундук. В них хранились личные и ценные вещи. Эти сундуки также использовались, чтобы забираться на койки. Корзины и бочки, скорее всего, складывали около северной и западной стен. Дверь в южной стене открывалась в сени. Вероятно, в юго-восточном углу дома, у самой двери, тоже стояла койка. В таком случае на гравюре с изображением интерьера Благохранимого дома в немецком издании Дневника» де Вейра [Nuremberg: Hulsius, 1598] представлен разрез здания в направлении с севера на юг. Хотя размеры дома на этом изображении явно преувеличены, отдельные детали вполне соответствуют данным археологических раскопок. Так, койки, очевидно, показаны на правильном месте, но они изображены в слишком мелком масштабе. Если коек было шесть, то, получается, на каждую приходилось по три человека. В море это было обычным делом – каждой койкой пользовались по очереди несколько человек. В Благохранимом доме это позволяло греться от тепла тел. Койки были от 1,5 до 1,7 метров длиной. Хотя моряки были невысокого роста – доспехи ван Хеймскерка в Рейксмузеуме служат тому подтверждением, – они, вероятно, спали в полусидячем положении, как это было принято в то время.

Уровень полевой кулинарии с приездом Светланы значительно повысился. Сегодня мы будем есть «уху» – вкусный суп из рыбы, пойманной в Енисее. Днем погода наладилась. Туман рассеялся, и сквозь тучи пробилось солнце. Хенк, Дирк и я прогулялись в сторону развалин деревянного маяка на мысу, чтобы собрать дров для костра. Мы жгли огонь почти 10 дней, и теперь за дровами приходится ходить всё дальше и дальше. Плавника на берегу перед Благохранимым домом изначально было немного, а теперь вообще ничего не осталось. Когда-то в 50-х годах на южной оконечности мыса был построен деревянный маяк добрых 15 метров в высоту. Рядом с ним стоял небольшой домик. Сейчас обломки стеклянной линзы маяка лежат, словно нетающие льдинки, разбросанные среди развалин. С полуразрушенной деревянной башни нам открывается потрясающий вид на весь мыс далеко за Ледяной Гаванью. Погода такая ясная, что предметы на горизонте не становятся размытыми, просто глаз уже не может различить мелкие детали. Вокруг нас – плоская земля и плоское море.

В XIX веке американец Чарльз Френсис Холл прожил два года среди эскимосов в Северной Канаде. Однажды Холл был с охотником-эскимосом и осматривал окрестности в подзорную трубу. Хотя охотник утверждал, что у него очень хорошее зрение, с помощью подзорной трубы он мог рассмотреть едва различимые даже его зорким глазом предметы. Он сказал Холлу, что подзорная труба позволяет заглянуть в завтра. Это замечание удивило Холла, и, когда я читал его книгу, я тоже не мог понять, что имел в виду охотник, но теперь вдруг всё становится ясным. Отсюда можно с легкостью видеть предметы на расстоянии 30 километров, а если подняться выше, то и дальше. Как бы далеко вдаль ты ни вглядывался, ты видишь только те места, до которых ты можешь дойти пешком за один день. Ты всё время смотришь на сегодня.

Вернувшись, я спросил Рене Герритсена, можно ли сегодня запустить воздушного змея, чтобы снять раскопки с воздуха. Мы закрепили камеру под змеем под углом 45°, поэтому снимки получаются наклонными. Аэросъемка прошла удачно, и полученные в результате фотографии должны быть великолепны. Сегодня исполняется ровно 397 лет с того дня, когда нидерландский корабль был зажат льдами и его команда приняла решение переждать зиму на Новой Земле. Хенк читал выдержки из Дневника и закончил торжество речью, в которой предложил почтить память тех, кто умер во время зимовки. Мы благоговейно сняли шапки. Как обычно, Хенри снимал всё это на камеру, и, как обычно, всё это пришлось повторять. Тако поспешил включить это событие в свой отчет и сразу же передал его по спутниковому телефону. Рене снова удалось отослать семь спутниковых снимков в газету «Новости Утрехта». Они, в свою очередь, сообщили, что собираются посвятить нашей экспедиции полный разворот.

Сегодня ночью Светлана будет нести вахту, охраняя лагерь две смены подряд, поэтому я лягу спать рано. Она считает, что мы и так много работаем. Температура вечером стала падать, и, я полагаю, ночью она опустится ниже нуля. Прежде чем заснуть, мы с Дирком, лежа в палатке, долго-долго ведем неспешный тихий разговор.

28 августа 1993 года, суббота

Анемометр показывает ветер 8 баллов. Здоровенные волны разбиваются о берег в дымке океанских брызг, и пена поднимается почти до нашего лагеря. В последние несколько дней берег был почти свободен ото льда, но сейчас с севера приплыло множество больших льдин. Мы с неохотой начали работу рядом с Благохранимым домом. Было так холодно, что я едва мог поднять голову. Через несколько минут раздался сигнал о приближении медведей. Два молодых медведя двигались по направлению к морю недалеко от нашего лагеря, но они лишь проследовали вдоль берега по направлению к маяку. Мы только-только вернулись к работе, как Вадим показал нам нечто невероятное. Вчера он нашел потрясающий свинцовый футляр для циркуля, небрежно оставленный рядом с очагом в самом центре Дома. Возможно, это тот самый циркуль, о котором писал де Вейр 29 января 1597 года. Сейчас в квадрате, к которому он только что приступил, Вадим откапывает кончик стеклянного сосуда в форме рога, хорошо сохранившийся в почве. Сосуд сделан из совершенно прозрачного стекла, украшенного позолотой. Два таких исключительно редких рога хранятся в Рейксмузеуме в Амстердаме. В XVI веке большинство стеклодувов не умело производить такое бесцветное стекло. Только искусные венецианские мастера могли творить такие шедевры. Однако это совсем не означает, что рог был сделан в Италии. В те времена уже немало итальянцев перебралось в прибрежные страны Северного моря, где им было легче найти богатых покупателей. Предметы такого рода обычно не использовались на кораблях, и, я полагаю, это была часть ценного груза, взятого на борт в Амстердаме.

Ван Хеймскерк и Баренц везли с собой многообразную подборку предметов, представлявших искусства и ремёсла Нидерландской республики. Среди их груза не было товаров, непосредственно предназначенных для продажи, – потому как они еще не знали, что могло заинтересовать покупателей в Китае и Японии. Ян Хёйген ван Линсхотен во время своего пребывания на Гоа узнал от миссионеров, что особую страсть китайского императора составляют часы. Неслучайно те часы, которые Карлсен обнаружил в 1871 году и которые можно увидеть на гравюре с изображением интерьера дома в нюрнбергском издании «Дневника» де Вейра, не похожи на корабельные. Механизм с двумя гирями не подходит для использования на борту, так что часы, по-видимому, предназначались в подарок императору. Две большие карты с изображением Соединённых провинций Нидерландов, найденные среди руин Благохранимого дома, также должны были произвести впечатление на могущественных азиатских правителей. И с коммерческой, и с политической точки зрения плавание Баренца и ван Хеймскерка было в значительной степени рекогносцировочным.

Сегодня работа продвигалась медленно, поскольку на ледяном ветру все очень быстро замерзли и устали. Ближе к вечеру пошел снег, и теперь не ясно, сможем ли мы закончить наше исследование. Снежная крупа продолжала падать весь вечер. Я перенес данные полевой съемки Кравченко на наши схемы, чтобы сравнить результаты двух исследований. После обеда Ханс работал рядом с северо-восточным углом дома, где Кравченко отметил наибольшую концентрацию находок. Как и ожидалось, на этом участке наша добыча оказалась скудной: несколько осколков стекла и немного гвоздей – вот и всё. Вероятно, на это место Карлсен и Гардинер складывали мусор и обломки, когда они расчищали дом в 1870-х годах. Куча мусора на юго-западной стороне, которую мы раскопали на этой неделе, полностью заросла толстым слоем мха и крошечных растений, как и полагается за 400 лет.

Белая чайка (Pagophila eburnea), довольно редко встречающаяся в этих краях, весь день кружила над нашим лагерем. Юрий бросил ей остатки пищи. Птица нас не боится и улетает, только если подойти к ней близко, поэтому каждый ее уже сфотографировал. На еще одну редкую птицу – мертвого белобровика (Turdus iliacus) – Дирк наткнулся рядом с лагерем Кравченко. И конечно, наш новый спутниковый телефон тоже приказал долго жить. Интересно, пришлет ли Йос Гос нам еще один?[29]

29 августа 1993 года, воскресенье

Расстегнув молнию своей палатки, я увидел, что земля стала белой. Снег шел всю ночь, и к утру его нападало не меньше 30 сантиметров. Похоже, зима в этом году будет ранней. Это значит, что для Вадима археологический сезон закрыт. Он считает, что все работы пора заканчивать. Два дня назад он внезапно заявил, что хочет 30 августа улететь на Шпицберген, можем ли мы вызвать для него вертолет? Все очень удивились, а Хенк ван Вейн просто остолбенел. «А нельзя было рассказать нам о своих планах до поездки?» – ясно читалось у него на лице. «Переговоры велись несколько дней, а расписание и все условия были согласованы и подписаны несколько месяцев назад». Вероятно, Вадим почувствовал, что не стоит настаивать, – нидерландские коллеги не поймут. Тогда он привел с собой Светлану, чтобы она его поддержала. Ей тоже нужно уехать домой пораньше, потому что у нее заболела мама. Похоже, пора прекращать бесполезные споры и идти работать – так будет лучше для всех. Просидев несколько часов в своей палатке, Вадим вышел и как ни в чём не бывало присоединился к раскопкам.

Выпавший снег занес останки Благохранимого дома, и теперь отыскать их стоило большого труда, но ветер уже помогал нам расчистить место работ. Через несколько часов раскоп был свободен от снега. Дирк и Ханс при помощи нивелиров занимались определением высот различных точек вокруг дома. Рене сделал множество снимков расчищенного очага. Я выполнил подробные зарисовки всех сохранившихся бревен нижнего венца в масштабе. Южное бревно было 6,2 метра в длину. Оба его конца были стесаны наполовину, чтобы сложить сруб. Северное бревно соответствовало южному по длине и по обхвату, поэтому я полагаю, что изнутри Дом был около 6 метров шириной. У обоих бревен посередине были вырезаны два паза на расстоянии 1,2 метра друг от друга, в которые, как я полагаю, были вставлены вертикальные опорные столбы, поддерживавшие конструкцию крыши. На южной стороне между двумя опорными столбами, по всей видимости, была дверь. Северное бревно довольно сильно ушло в землю и, вполне возможно, всё еще находится в своем первоначальном положении. Восточное и западное брёвна, вероятно, положили на выступающие из земли камни. Кравченко передвигал эти брёвна, как это видно по его фотографиям, однако потом вернул приблизительно на то место, где они лежали. Если считать, что кучи отходов по обе стороны дома обозначают его границы, тогда его ширина также получается чуть больше 6 метров. Длину строения определить труднее. Положение очага в самом центре жилища дает нам длину от 8 до 8,5 метров.

Тако весь день не было видно. Я подошел к его маленькой палатке: «Эй, Тако, дружище, ты там еще жив?» «Лучше проваливай! Я тут совсем окоченел!» «Да, это тебе не «Холидей Инн»!»[30]

Вадим и Виктор сделали рисунок с изображением очага. Они также вычертили схему поперечного сечения, чтобы проанализировать конструкцию основания. Тут нас ждал сюрприз. Оказалось, что очаг поднимали трижды, подсыпая гравий. С помощью Рене я сделал фотоснимки бревен, которые зарисовал сегодня утром. Надо всё четко сфотографировать, особенно детали, поскольку на рисунке многое теряется. В 10 метрах к востоку от Благохранимого дома лежит куча ржавых обручей. Многие сломаны пополам, но есть и целые. Когда-то эти обручи скрепляли бочки с пивом, сухарями, беконом и хересом. На кораблях XVI века почти всё хранилось в бочках. Часто в экипаже специально для этого был бондарь. На борту, несомненно, имелся запас клепок и обручей, чтобы из них можно было делать бочки. Действительно, несколько таких клепок до сих пор валяется вокруг дома, но остальные, как я полагаю, сгорели вместе с большей частью Благохранимого дома в кострах, которые жгли посетители острова. В «Дневнике» де Вейра мы читаем, что зимой эти клепки шли в огонь, а обручи забрасывались на крышу, чтобы придавливать паруса. В конце зимы крышу разобрали, а обручи, скорее всего, свалили в эту кучу.

Ближе к концу дня подошли Хенк и Хенри. В последние несколько дней они постоянно что-то ремонтировали и помогали нам лишь по часу в день или около того, но теперь, когда раскопки явно подходят к концу, им тоже захотелось раскопать «богатый участок». Я поставил их копать мусорную кучу на восточной стороне дома. Дирк собрал 10 литров образцов почвы вокруг очага. Он ожидал от этого места большего, но рассчитывает, что, просеяв почву через мелкое сито, он найдет менее очевидные объекты, вроде семян растений и мелких рыбьих костей. Где-то между 4 и 5 часами дня внезапно появился белый медведь – меньше чем в 50 метрах от раскопа. В последние несколько дней медвежьи визиты стали реже, и мы немного утратили бдительность. Никто не заметил, как животное приблизилось к нам, особенно потому, что оно зашло со стороны солнца. Виктор первый поднял тревогу и вскочил на ноги, следом за ним и все остальные начали кричать. Не успел Виктор добраться до ружья, как испуганный зверь развернулся и побежал в сторону лагеря, где никто не знал о его приближении. Виктор побежал за ним, на ходу стреляя из ружья, как ковбой, и ухитрился отогнать животное от наших палаток. Тогда медведь потрусил на юг и вскоре скрылся из виду.

На ночной вахте. Фото: Рене Герритсен / Фонд имени Оливера ван Норта

После обеда Хенри и Рене под руководством технического специалиста из Нидерландов, который инструктировал их по радио, сумели-таки починить спутниковый телефон. В 10 вечера, после того как Тако передал свой отчет, мне разрешили сделать один короткий звонок домой. Мне сказали, что меня было слышно абсолютно отчетливо, словно я звонил из будки за углом.

30 августа 1993 года, понедельник

Раскоп не так просто привести в порядок. Многое еще надо сделать, но последний день слишком короток, чтобы выполнить намеченное. В 30 метрах к югу от дома лежит большое бревно, на которое я смотрел почти каждый день, но так и не выкроил время, чтобы внимательно его обследовать. Ханс обнаружил, что это целая поперечная балка Благохранимого дома длиной 6,2 метра. На обоих концах есть выемки, в которые вставлялись заостренные концы опорных столбов. Где именно в конструкции дома использовалось это бревно, нам установить не удалось. Почему сохранилась только эта часть дома? Качество древесины превосходное, и у нее тот же серебристый цвет, что и у бревен нижнего венца. Другие части здания, скорее всего, были сделаны из этого же материала. Тем печальнее в таком случае сознавать, что Благохранимый дом был почти полностью разрушен в результате вандализма и небрежного отношения. Нехватка строительной древесины сильно затрудняет реконструкцию Благохранимого дома, и трудно сказать, возможно ли осуществить этот проект при том незначительном количестве данных, которыми мы обладаем на сегодняшний день.

Дирк просеял очаг, который раскопали вчера Вадим и Виктор, через четырехмиллиметровое, а затем миллиметровое сито. Оставшиеся фракции он сохранил для дальнейших исследований. Среди гравия ему попались три мушкетные пули и большое количество гвоздей (из сожженных деревянных предметов?). После полудня Хансу наконец удалось определить самые важные координаты с помощью GPS. Вадима и Виктора весь день было не видно. К концу дня они вдруг выбрались из своей палатки начали затягивать веревки на мешках с собранной древесиной, чтобы подготовить их к транспортировке. Утром я случайно заметил, что Вадим сидит у себя в палатке, все его вещи упакованы, он полностью готов к отъезду. Спутниковый телефон замолчал в последний раз – вероятно, совсем расплавился. Думаю, нам не удастся снова починить его – придется полагаться исключительно на радиосвязь.

31 августа 1993 года, вторник

Предполагалось, что вертолет прилетит за нами около полудня, но он появился в 10 часов, когда мы еще только разбирали лагерь. Как и в тот раз, когда мы летели сюда, вертолет был полностью забит: он вез грузы и персонал для полярной станции на Мысе Желания. Хенри, Хенк, Вадим и я забираемся на борт, чтобы искать с воздуха возможные места захоронений. Кто знает, может быть, нам повезет! После несчастья, случившегося на прошлой неделе, кому-то в голову пришла идея оснастить полярную станцию промышленным огнетушителем, который едва уместился в грузовом отсеке. Сверху и по бокам были составлены ящики с провизией и инструментами. Если люди на Мысе Желания полностью зависят от того, летит ли кто-нибудь на север Новой Земли, или нет, то я им глубоко сочувствую.

Пассажиры вертолета никак не отреагировали на наше появление и не спешили вступать в беседу. Они вели себя так, словно привыкли к тому, что на Новой Земле на борт вертолета заходят какие-то люди и садятся на стопки книг и ящики c яйцами. Когда мы взлетели, обстановка разрядилась, и я разговорился с невысоким, монгольского вида парнем, который устроился в хвосте вертолета. Мы с ним нашли общий язык, и это дело надо было обмыть. Он вытащил из сумки пол-литровую бутылку водки и открыл жестяную крышку зубами. Потом он налил мне полную кружку, а сам допил то, что оставалось в бутылке. После выпивки захотелось закусить, и из той же сумки появилась сырая рыба, от которой мой новый приятель отрывал тупым ножом большие куски. Когда он спросил, понравилась ли мне рыба, я мог только утвердительно кивнуть – рот у меня был набит рыбьими костями. Он засунул вторую рыбину мне в карман на обратную дорогу. Конечно, этот жест благородного великодушия не мог остаться без ответа. Пошарив по карманам, я обнаружил пару хозяйственных резиновых перчаток, маленький ластик и механический карандаш. Эти дары были с благодарностью приняты, и я, расчувствовавшись, щедрой рукой добавил к ним еще две карточки для описи находок.

Мы летели над Карским морем, заваленные нашими пожитками. Наклонившись вперед, вертолет скользил в 10–20 метрах над поверхностью, отчаянно трясясь и вибрируя в турбулентном воздухе. Мы сидели прямо под двигателями и чувствовали, как сильно нагрелась кабина. Учуяв запах водки, светловолосый парень по имени Алекс ползком пробрался в наш угол и на ломаном английском поведал нам, что они вдвоем едут на Землю Франца-Иосифа, где будут два месяца работать на полярной станции. Алекс сказал, что он воевал в Афганистане, был там офицером, а теперь живет в Москве. В передней части вертолета рядом с Хенком и Хенри сидел большеголовый мужчина с волосами странноватого рыжего цвета и такими же рыжими усами. Я было подумал, что это тот самый, который пострадал на пожаре на прошлой неделе, но наш сосед был гораздо старше. Хенри из вежливости пытался поддержать разговор при помощи нескольких известных ему русских слов. Мужчина же, сильно навеселе, навалился на Хенри всем телом и говорил не переставая. Наконец вертолет приземлился рядом с заправочной станцией на мысе Желания. С воздуха были видны тысячи пустых бочек из-под горючего, разбросанных вокруг полярной станции, которые, вероятно, останутся здесь навсегда. В наш первый приезд мы обратили внимание на кучи мусора, валявшиеся между домами. Теперь, когда мы вернулись, я понял, как местное население справляется с этим беспорядком: всё вокруг было укрыто слоем снега высотой 1,5 метра.

Пока вертолет заправляли, мы выяснили, что обследование северного побережья Новой Земли не входило в планы экипажа. На самом деле заниматься поиском могил сейчас не имеет смысла, поскольку уже лег снег. Тем временем начали выгружать огнетушитель. Мужчина с рыжими усами оказался ответственным за эту операцию. В одном пиджаке поверх рубашки, он широко шагал по снегу, раздавая указания рабочим, которые не обращали на него никакого внимания. Последним доставали большой дизельный насос. После безуспешных попыток выгрузить тяжелый предмет вручную несколько человек решили притащить бочку из-под солярки, очевидно, собираясь положить на нее насос и откатить от вертолета. Я еще немного посмотрел на этот бардак и затем пошел к полярной станции.

Памятный знак на Оранских островах, установленный экипажем исследовательской шхуны «Виллем Баренц» 23 августа 1881 года. Съемку ведет Хенри Хогевауд, объяснения дает Вадим Старков, наблюдает справа Виктор Державин. Фото: Рене Герритсен /Фонд имени Оливера ван Норта

Рене спросил, буду ли я фотографировать сгоревшие здания, где пострадал тот русский парнишка. На берегу валяется маленький катер с пробитым дном. На небольшом откосе мы увидели два надгробных камня – печальные и одинокие могилы на самом краю света. Машинное отделение, где уже работало несколько генераторов, находилось в самом удаленном от жилых помещений здании. Между домами стояло бесчисленное количество развороченных грузовиков и гусеничных вездеходов, а между этими грудами металлолома бродили пугливые арктические собаки.

На обратном пути к вертолету я встретил Хенка, который сообщил мне, что один из наших попутчиков скончался. Это был тот самый человек с рыжими усами: он потерял сознание, когда вместе с другими выгружал дизельный насос. Его перенесли в кабину грузовика, где он вскоре и умер. Подойдя к грузовику, я увидел мужчину в сидячей позе, наклонившимся вперед, с лицом пепельно-серого цвета. Хенри был очень расстроен. Он успел подхватить его, когда тот стал оседать на колени, но не знал, что делать дальше, и не осознал всей серьезности ситуации. Теперь он переживал, что сразу не догадался, как ему помочь. Экипаж вертолета смотрел на всё безучастно. Казалось, никто из них не испытывал никаких эмоций по поводу трупа. Начальник полярной станции попросил Хенка ван Вейна доставить тело в Диксон. По закону в такой ситуации нужно проводить вскрытие. Хенк нехотя согласился. К Спорому Наволоку мы летели в подавленном настроении. Особенно огорчался Хенк. Мужчина с рыжими усами лежал в хвостовом отделении на деревянных досках, укрытый маленьким одеялом. Однако, когда мы вернулись в лагерь, нас встретили с совершенно иным настроением, поскольку оставшиеся члены экспедиции организовали прощальную церемонию с шампанским. Наш рассказ о смерти человека был как ушат холодной воды, но мы тем не менее подняли тост за успешное завершение полевого сезона, если это можно так называть. Мы спустили флаг и устроили салют из винтовок нашими последними зарядами.

Пока мы летели полустоя в переполненном вертолете, я пытался хоть немного вздремнуть, чтобы скоротать эти несколько часов пути. В Диксоне нас ждал полицейский фургон. У Хенка и раньше были недобрые предчувствия по поводу бюрократических заморочек, с которыми мы можем столкнуться в России, а теперь, возвращаясь с трупом на борту, он приготовился к худшему. К нашему удивлению, полицию интересовало лишь, не стреляли ли мы белых медведей. Они спросили, можно ли осмотреть наш вертолет, чтобы убедиться, что мы не везем с собой медвежьих шкур. На вопрос Хенка, что делать с покойным, они ответили, что это их не касается, за ним приедут другие. Действительно, через 10 минут приехал грузовик с открытой платформой, два молодых парня кинули носилки под вертолет, а потом куда-то удалились. Вдвоем с Виктором мы перевалили тело мужчины на носилки и с помощью двоих полицейских водрузили носилки на платформу. Его меховая шапка, которая при жизни была ему безнадежно мала, слетела с его головы, как только грузовик тронулся с места. Небо было серым и мрачным, хлопьями сыпал снег.

Диксон показался нам одной большой грязной лужей. Сумрачную атмосферу не скрашивают даже яркие цвета деревянных домов. На большом автобусе мы ехали через угрюмые улицы, уставленные бесполезной техникой и пустыми контейнерами. Провисшие трубы уложены поверх выстроенных шеренгами бочек из-под солярки, чтоб хоть как-то изолировать их от промерзшей земли. Поселок расположен на возвышенности, и море здесь видно отовсюду. Вдоль дорог настелены деревянные тротуары, по которым прогуливались нарядные, ухоженные дамы в дорогих шубах. Они останавливались и удивленно смотрели, как мы, потрепанные и небритые, гурьбой вываливаемся из автобуса. Нас отвели в большую гостиницу. Тараканы, пригревшиеся в тепле и уюте, бросились врассыпную, когда я поставил на пол свои сумки. Мне казалось, что я совсем недалеко от Ледяной Гавани. Но когда после 12 суток полярного дня вечером вдруг стало темно, я почувствовал, что снова возвращаюсь домой.

Глава 5

Два года спустя

В 1990-е годы Амстердам сохранял свой внешний облик практически таким же, каким он был на протяжении столетий, и при этом вполне оправданно был куда в лучшей форме, чем даже 10 лет тому назад. Мы все переходили с одного университетского проекта на другой, получали мало, а зачастую и вообще ничего, но не придавали этому особого значения, потому как нами двигало нечто большее: жажда приключений. И уж в этом я напал на золотоносную жилу.

Летом 1995 года была организована еще одна экспедиция на Новую Землю с целью отыскать обломки корабля и изучить возможные места захоронения Виллема Баренца и Класа Андриса. Этому предшествовало одно знаменательное событие. В мае 1994 года прибывшие в Москву специалисты из Рейксмузеума (см. дополнение) опознали части корабля Виллема Баренца. Обломки судна хранились в непримечательном здании на северо-востоке Москвы, в одном шаге от Монумента покорителям космоса. Самый крупный фрагмент, очевидно, представлявший собой часть корпуса судна, был около 4 метров в длину и состоял из двух слоев дубовых досок по 4 сантиметра в толщину, скрепленных между собой коваными железными гвоздями и деревянными шкантами диаметром 2,5 сантиметра. Эллин Карлсен писал, что видел эти части судна на берегу рядом с Благохранимым домом в сентябре 1871 года. Франс Херес всё еще видел их 120 лет спустя, но в 1993 году от них не осталось и следа. Только когда московский Институт наследия установил контакт с Рейксмузеумом, выяснилось, что в июне 1992 года они забрали обломки на хранение. Поскольку их пришлось частично раскапывать, вполне может быть, что на берегу под завалами гравия остались еще какие-то части, погрузившиеся в грунт под воздействием морского льда. Поступившее в октябре 1994 года от Института наследия приглашение организовать совместную российско-нидерландскую экспедицию давало дополнительную возможность закончить археологическое обследование Благохранимого дома и осмотреть могильные холмы, которые были замечены на северном побережье Новой Земли. С обеих сторон в морской экспедиции должны были принять участие 12 ученых. Все организационные вопросы предстояло решить в течение нескольких коротких месяцев.

Судно было зафрахтовано с 15 августа. Оно должно было доставить участников экспедиции на север Новой Земли, где предполагалось высадить две партии на расстоянии 80 километров друг от друга. Мы срочно должны были найти спонсоров, чтобы у нас была возможность взять с собой всё необходимое снаряжение и продовольствие. Нам повезло с самого начала – военные предоставили нам одежду и оборудование для поисков нашего национального героя Виллема Баренца и его судна. Армейские саперы вызвались обучить нас работе с их суперсовременными металлоискателями.

Во вторник, 27 июня 1995 года, я встретил пятерых членов нашей команды, вместе с которыми мне предстояло работать летом. В 7 часов утра, с первыми лучами солнца, мы собрались у канала перед нашим офисом в Амстердаме, чтобы поехать на авиабазу Гилзе-Райен, где мы будем учиться работать с металлоискателем.

Когда мы выехали из Амстердама, Ержи Гавронский, одной рукой держась за руль, повернулся и протянул нам газету. На третьей странице была статья нашего коллеги-исследователя, в которой он выражал сомнения в успехе экспедиции, заявляя, что без его опыта и знаний мы ничего не добьемся.

«Ну что ж, это интересно», – невозмутимо произнес Бас Кист. Автор статьи утверждал, что океанские течения у побережья Новой Земли унесли судно Баренца далеко от берега, умерших похоронили в море, а от Благохранимого дома почти ничего не осталось. Я был в растерянности. Почему они смеются? А вдруг это помешает нам в поиске спонсоров?

«Ты знал об этом? Почему он это написал?» – спросил я Ержи, нашего научного руководителя. Он улыбнулся и кивнул: «Да, знал. И автора я хорошо знаю».

«Мы его знаем больше 15 лет, – вмешался Бас. – Вместе работали на Шпицбергене, на раскопках китобойной базы в Смеренбурге». «Так что ты об этом думаешь? И к чему тогда эта статья?» – спросил я. Бас усмехнулся: «У нас с ним разногласия».

Бас Кист с 1964 года был куратором отдела истории Нидерландов в Рейксмузеуме, а также коллегой и добрым другом Йоста Браата. В 1978 году, когда ему было 44 года, он четыре недели жил один в палатке среди руин китобойной станции Смеренбург на острове Амстердам.

«Шпицберген в то время был границей обитаемого мира, – вспоминает Ержи. – Он был совсем не похож на место для пешеходных прогулок и палаточного отдыха. Там совсем ничего не было». На фотографиях начала XX века можно видеть туристов, позирующих на фоне рядов человеческих черепов. Через 100 лет на поверхности уже ничего не осталось. Бас был свидетелем того, как менялись эти места. Однажды, обойдя безлюдный остров и вернувшись к своему лагерю, он увидел, как на берег сходят туристы. Позднее Бас Кист вспоминал:

«Я не верил своим глазам. По всей низменной части острова бродили люди. Их было не меньше сотни. В бинокль я видел, что одни из них закутаны в меховые шубы, а другие одеты в веселые отпускные наряды. На берег были вытащены надувные моторные лодки. В бухте стоял на якоре корабль, на котором они все прибыли. Он называется «Ворлд Эксплорер». Подойдя поближе, я обнаружил, что это немецкие туристы. Некоторые из них прикололи к моей палатке свои визитки и, осторожно ступая в городской обуви, подошли ко мне, чтобы сфотографировать и задать кучу вопросов. Я не знал, смеяться мне или устроить им выволочку, когда увидел, что они топчут мой исследовательский участок, аккуратно размеченный кольями и веревкой. Я принял предложенную сигарету, но в остальном был слишком ошарашен, чтобы задавать какие-то вопросы. После этого эпизода я совсем не удивлен, что на острове Амстердам не сохранилось почти ничего из того, что там было раньше. Этим он сильно отличается от острова Датского, куда приезжает гораздо меньше народа. Норвежские власти не сделали для сохранения Смеренбурга ровным счетом ничего, если не считать принятия нескольких административных актов и установки знака с надписью «Исторический памятник» [Kist 1981, p. 61–63]».

В 9:00 мы приехали на авиабазу, где нас встретили парни из Группы по обезвреживанию боеприпасов. Они готовились к отправке в Боснию, чтобы там расчищать дороги для миротворческих сил. Сержант обучил нас нескольким приемам и показал, как пользоваться миноискателем и металлодетектором. У всех объектов есть свои характерные сигналы, которым саперы придумали прозвища: «липучка», «наклейка», «боеголовка» и т. п. Надеюсь, читатель поймет, что я не могу об этом особенно распространяться, поскольку сведения секретны. Для тренировочных целей у группы есть коллекция, в которой собраны противопехотные мины, кассетные бомбы, тяжелые авиабомбы, а также самодельные снаряды и фугасы из бывшей Югославии. В первый день тренировка проходила на авиабазе, под рев самолетов, пролетающих прямо над нашими головами. Второе занятие было в лесу, где отступающие немцы в 1944 году взорвали один из своих лагерей. За несколько часов мы извлекли из-под лесной подстилки кучу ржавых боеприпасов. Когда мы вернулись на базу, нам показали проржавевший штурманский циркуль-измеритель, найденный в перчатке пилота Юнкерса-88, рухнувшего на нидерландский польдер и глубоко погрузившегося в грязь.

У нас оставалось шесть недель на то, чтобы подготовить экспедицию. В мои обязанности входило создание точной карты местности, на которую можно было бы нанести все наши находки. Для этого мне были нужны автоматизированный теодолит и портативный компьютер – сложное оборудование, которое в обычных условиях мы не могли себе позволить. Будучи географом, я, конечно, не мог не строить в мечтах свои собственные соблазнительные планы: дойти до кромки льдов, находившихся в глубине острова, приблизительно в 20 километрах от места зимовки. В отличие от большинства ледников, которые заканчиваются в долинах или фьордах, эта ледовая шапка покоится на равнине. Как это всё выглядит? Неужели всё замерзло намертво? В тех местах, по которым нам предстояло идти, никто никогда не бывал, а там наверняка остались следы, способные рассказать много интересного про динамику и размеры ледника. Но пока я вынужден был ограничиться подготовкой экспедиции и сбором инструментов.

Гурий на мысе Вилькицкого с простреленным черепом белого медведя у основания. Зарисовка из экспедиционного отчета Дмитрия Кравченко. 1979 год

Среди инструментов, которые мы получили в свое распоряжение, был GPS-приемник Garmin. Это компактный инструмент в форме стержня, легко умещающийся в руке. Приемник GPS вычисляет свое положение, сопоставляя радиосигналы, полученные от не менее чем трех спутников. Одно нажатие кнопки – и координаты, вычисленные с точностью до 20 метров, записываются в память прибора. Мы герметично упаковали прибывшее оборудование, подготовив его к хранению и транспортировке. Таким же образом мы поступили с метеорологическими инструментами для регистрации погодных условий на мысе Спорый Наволок. Я особенно рассчитывал, что мне удастся задокументировать знаменитую бору – катабатический ветер, дующий с ледяной шапки Новой Земли. Это были самые обычные инструменты: термометры, волосяной гигрограф, барометр и анемометр. К некоторым из них прилагались самописцы, приводимые в движение заводным часовым механизмом, и, когда после проверки мы отнесли их в подвал нашего института, их голоса сложились в знакомый и умиротворяющий тикающий хор.[31]

19 июля 1995 года, среда

Сегодня утром, когда приехал доктор Маат, я отставил в сторону инвентаризацию наших запасов и снаряжения, чтобы познакомиться с ним. Джордж Маат (р. 1948) – специалист по лабораторной диагностике из Лейденского университета, сотрудничавший с амстердамскими археологами на протяжении 15 лет. Он и археолог Менно Хогланд в 1980 году обследовали 50 скелетов с кладбища на острове Зеландский Дозор в северо-западной части архипелага Шпицберген, где находятся могилы 183 китобоев. Их исследования, а также предшествующие наблюдения позволяют предположить, что тела и одежда Виллема Баренца и Класа Андриса могут находиться в хорошей степени сохранности. Бастиан Балье, бывший в 1878 году членом экипажа исследовательского корабля «Виллем Баренц», незадолго перед тем спущенного на воду, записал в своем дневнике о плавании на Шпицберген:[32]

20 июня 1878 года, четверг. Вечером мы посетили остров Фуглесанген, на котором, по всей видимости, располагалось кладбище, где хоронили зеландцев, живших в этих местах два или три века назад. Поскольку влиятельная в то время Торговая палата Амстердама запретила жителям Мидделбурга и Вере селиться на острове Амстердам, они уже в 1617 году обосновались на острове Зеландский Дозор, где соорудили котлы для топки китового жира. Близлежащий остров Фуглесанген служил для них местом для захоронений. Мы насчитали несколько сотен могильных холмов, засыпанных камнями различных размеров. Мы раскопали одну из этих могил и подняли гроб, который оказался в таком прекрасном состоянии, что его пришлось вскрывать топором. На трупе, от которого остались лишь кости, был надет хорошо сохранившийся свитер, длинные исландские чулки и вязаный шерстяной ночной колпак, который, когда мы его сняли, отошел от головы вместе с волосами [Mörzer-Bruyns 1985, p. 89].

Доктор Маат занимается идентификацией костных останков, найденных в ходе археологических раскопок, а также проводит судебно-медицинские экспертизы для установления личности людей, ставших жертвами преступлений. Область его научных интересов распространяется на патолого-анатомические исследования человеческих скелетов. «В прошлом болезни протекали естественным образом, – поясняет он, – а современная медицина постоянно вмешивается в их ход. Сейчас я изучаю возрастные дегенеративные поражения суставов, которые оказывают исключительное влияние на экономику Нидерландов, поскольку наше население стареет. Если с помощью археологических исследований мы сможем получить знания о естественном течении заболевания, это нам поможет уменьшить его последствия или излечить недуг».

Виллем Баренц и один из членов его команды Клас Андрис в последние месяцы зимовки были больны и умерли, предположительно, от последствий цинги (см. дополнения). «К моменту своей смерти Баренц и Андрис были ослаблены цингой. Для цинги характерны внутренние кровотечения, – Джордж продолжил свою лекцию. – Эти кровоизлияния проявляются в виде черных пятен вдоль костей. Хроническая цинга сопровождается потерей зубов, и, судя по жалобам зимовщиков, они достигли этой стадии. Кровоточивость десен и шатающиеся зубы – это симптомы, которые позволяют диагностировать болезнь, но они не несут непосредственной угрозы жизни. Под шестью слоями одежды, которую, естественно, никогда не снимали, такие симптомы, как распухшие колени, оставались незамеченными».

Цинга в море была хорошо известной угрозой и настоящей бедой. Зимы были долгими, и нехватка овощей или плохой улов сельди могли привести к тому, что даже состоятельные люди страдали от недоедания. Старуха с косой работала без устали на тех кораблях, которые поднимали паруса слишком рано. Как только корабль выходил в плавание, качество запасенной питьевой воды начинало ухудшаться – вода зацветала, и в ней заводились водяные насекомые, так что пить ее приходилось со сжатыми зубами. Однообразное меню из солонины, сухарей и круп нередко вызывало вспышку цинги уже через несколько недель после отплытия. Во время второй нидерландской арктической экспедиции (июль – ноябрь 1595 года) на адмиральском корабле из экипажа в 40 человек умерло семеро. Еще 16 моряков не могли подняться со своих коек, вероятно, в результате цинги. Ван Линсхотен описывал такие симптомы, как иссушение и кровоточивость десен, относя их на счет воздействия холода и грязи [Van Linschoten 1601, запись от 28 сентября 1595 года]. Французский мореплаватель Жак Картье на собственном опыте убедился, какие разрушительные последствия для человеческого организма вызывает эта болезнь. В 1536 году его экспедиция вынуждена была остаться на зимовку на берегу реки Святого Лаврентия, рядом с местом, где расположен современный Монреаль, и почти сразу после наступления холодов в их лагере вспыхнула странная болезнь. Французам казалось, что ее распространяет местное население. Картье был потрясен большим количеством жертв. Даже чумной мор не поражал с такой свирепостью. По прошествии 10 месяцев лишь 10 человек из 110 были в состоянии заботиться об остальных. Каждый день кто-то умирал – обычно внезапно, на полуслове. Мучения тянулись неделями, пока женщина из числа коренных жителей не дала им простой настой из древесной коры и листьев. К полному изумлению Картье, больные начали поправляться буквально на глазах – как будто случилась чудо… Геррит де Вейр писал в «Дневнике» 31 июля и 1 августа 1597 года:

«Ветер продолжал дуть с NW, и поэтому лед с прежней силой двигался к Вайгачу. Мы высадились на берег, к нашему великому счастью, так как нашли там ложечную траву, которая была нам очень кстати, как будто нам послал ее Господь Бог, потому что многие из нас были больны, и большинство так сильно страдали от цинги, что едва двигались, а от этой травы им стало заметно лучше. Она помогла так явно и так быстро, что мы сами удивились и благодарили Бога, который уже столько раз помогал нам в тяжелейшую минуту. Мы ели ее прямо руками, полными пригоршнями, так как слышали еще у себя дома о ее силе, а теперь выяснили, что ее целебная сила намного больше, чем мы думали. …Наше здоровье поправлялось всё больше и больше, и притом так быстро, что мы сами удивлялись: некоторые сразу смогли есть сухари, чего еще только вчера не могли».[33]

Питер и Джордж поедут в залив Иванова, который расположен в середине поискового эллипса, реконструированного на основе «Дневника» Геррита де Вейра. В его тексте есть два намека, которые позволили сузить область поиска: на обратном пути зимовщики прошли Оранские острова, но еще не видели ледяной шапки острова Северный.

[16 июня 1597 года] «Около Ледяного мыса, когда лодки подошли близко друг к другу, шкипер крикнул, обращаясь к Виллему Баренцу, как, мол, его здоровье. На это Виллем Баренц ответил: «Всё хорошо, дружище, я надеюсь еще встать на ноги, прежде чем мы подойдем к Вардхаусу», – и тут же обратился ко мне и сказал: «Геррит, когда мы будем около Ледяного мыса, приподними меня, я хочу еще раз посмотреть на этот мыс». От Оранских островов до Ледяного мыса мы прошли под парусом приблизительно 5 миль, и когда ветер переменился на западный, мы закрепили лодки у больших льдин и немного поели». [34]

Эти 5 миль способны ввести в заблуждение. В те времена в ходу было несколько десятков единиц длины с общим, заимствованным у римлян, названием – миля (или тысяча). О какой из них идет речь? Подсказкой служат карты. И на карте де Вейра, и на посмертно опубликованной карте Баренца масштаб дан в немецких милях, и содержится определение – на 1° приходится 15 немецких миль: Duytsche mÿlen 15 in een graedt. Согласно обыденным представлениям того времени, 1 немецкая миля равнялась 3725 амстердамским фатомам (то есть морским саженям), а фатом составлял 1,698 метра [Verhoeff 1983]. То есть длину немецкой мили можно оценить в 6,33 километра. Получается, что 5 миль равнялись приблизительно 30 километрам. Это означает, что они высадились на одном из мысов, с обеих сторон окаймляющих залив Иванова. Путь лодок, отмеченный на карте де Вейра, говорит о том же: зимовщики высадились на острове перед тем, как пересечь большое поле айсбергов, которые откололись от ледника.

В момент смерти Баренца нидерландцы находились на припайном льду, рядом с землей, и, скорее всего, отвезли своих мертвых на берег. 17 июня 1597 года дрейфующие льды грозили раздавить шлюпы. Де Вейр писал: «В этой крайней опасности, полагая, что утонувшим теленком не грех и рискнуть, – я как самый легкий из всех взялся снести канат на припай. Перебираясь с одной дрейфующей льдины на другую, я с Божьей помощью добрался до неподвижного льда» [См. приложение в конце книги]. Баренца и Класа Андриса вынесли на руках на припайный лед, прикрепленный к берегу, затем лодки вытащили из воды, и больных снова положили в лодки. Импровизированный лагерь был устроен на берегу или недалеко от него, потому что морякам нужно было собирать плавник для костра, на котором они вытапливали деготь для ремонта лодок. Несколько человек отправились вглубь острова искать птичьи яйца. Таково было их положение в то утро, 20 июня, когда Баренц и Клас Андрис умерли.

«Очевидно, что Баренц и Клас Андрис были погребены в одной могиле, – говорит Джордж. – Они оба скончались 20 июня 1597 года. Но действительно ли их предали земле? Именно так и должно было быть, хотя Геррит де Вейр никак об этом не упоминает. Мне кажется, описание похорон было опущено, чтобы избежать трудных вопросов. Возможно, они понимали, что не соблюли все необходимые ритуалы, как это было принято в Нидерландах в то время, и по возвращении им было бы трудно объяснить, что в сложившихся обстоятельствах поступить по-другому они просто не могли». Геррит де Вейр кратко сообщает о смерти Баренца, но не упоминает о погребении. Судьба тел остается неизвестной. В случае предыдущих смертей, предавая тела земле, они следовали должному церемониалу. Вечером 26 января 1597 года, когда умирал оставшийся безымянным «болящий», его утешали и читали ему отрывки из Библии. Следующий день зимовщики начали с пения псалмов, а потом, несмотря на леденящий холод, вышли наружу, чтобы похоронить обернутое в полотно тело в вырытой в снегу могиле глубиной 7 футов. Согласно исследованиям погребальных обрядов, которых придерживались нидерландские моряки XVII века на Северо-Западном Шпицбергене, где грунтовые условия сравнимы с Новой Землей, товарищи доставляли тела умерших на берег и хоронили там по христианскому обряду, то есть с лицом, обращенным к востоку [Maat 1981; Werner 1990]. Их помещали в импровизированные деревянные гробы и закапывали на мысах в неглубоких могилах (менее 0,6 метра), отмеченных крестом. Сверху гроб покрывали собранными поблизости камнями, чтобы защитить тела от диких животных. Погребение в море было необходимой мерой гигиены во время плаваний в тропических водах, где тела быстро разлагались.

Мы сидим втроем и передаем друг другу черно-белую фотографию, сделанную с воздушного змея во время экспедиции 1993 года. Пленку проявили по возвращении домой, и на снимках стал ясно виден небольшой холмик на берегу мелкого, размытого ручья, протекающего неподалеку от Благохранимого дома. «Не могу поверить, что мы не заметили его в 1993-м, – говорит Питер. – Мы совершенно не обратили на него внимания». Быть может, это и есть могила, оставшаяся незамеченной участниками экспедиции 1993 года и всеми их предшественниками? Здесь был похоронен человек: «24 сентября мы похоронили его под камнями в расщелине горы около реки, так как не могли раскопать землю из-за сильного мороза и холода», – писал де Вейр о смерти плотника. А если это не плотник, то, может, под этим холмом покоится «болящий», который умер после полуночи 27 января 1597 года и был похоронен под семью футами снега?

«Пистолет останется дома, Джордж! – решительно заявляет Питер после затянувшейся из-за этого перепалки. – Если ты не в курсе, то Россия сейчас воюет с Чечней, и там очень плохо относятся к контрабанде оружия». Джордж изображает негодование: «Как зачем мне мой револьвер? Это же «Магнум»: два выстрела… и он убит!»

20 июля 1995 года, четверг

Это лето в Нидерландах одно из самых жарких на памяти нынешнего поколения. Сегодня утром я успел вспотеть, пока ехал до института на велосипеде. Из-за этого я пребываю в мрачном расположении духа и меня не веселят смешные рассказы Питера о том, как скандалят между собой его соседи. Они орут и дерутся, и Питер очень похоже это изображает. На стальной двери шкафчика в нашем офисе приклеена фотография судна, которое отвезет нашу экспедицию на Новую Землю. Это «Иван Киреев». А рядом вырезка из немецкого журнала Geoskop под заголовком: Sie gehört zu den gefahrlichsten Regionen der Erde, то есть: «Это один из самых опасных регионов на земле». Для своего спокойствия я собирал информацию о степени радиоактивного загрязнения в районе Новой Земли. В Советском Союзе работы по созданию атомных двигателей проводились без ограничений, и если испытания заканчивались неудачно, суда и оборудование просто выбрасывали на Новую Землю, чтобы они «остыли». Новая Земля стала «Островом смерти»: в апреле 1993 года, всего за несколько месяцев до визита нидерландских археологов, российское правительство опубликовало доклад комиссии Алексея Яблокова (Белая книга, 1993), в котором перечислялись источники радиоактивности в Российской Арктике. В своем комментарии к этому докладу специалисты Национального института общественного здравоохранения и окружающей среды (RIVM) заявили, что фоновая радиация в Нидерландах в шесть раз выше, чем на Новой Земле (в терминах содержания радионуклидов в окружающей среде: 1800 Бк по 137Cs в Нидерландах против 300 Бк на Новой Земле). Это связано в первую очередь с последствиями Чернобыльской катастрофы, случившейся 26 апреля 1986 года, когда радиоактивное облако, образовавшееся от горящего реактора, разнесло загрязнение по большей части Северо-Западной Европы. (Я был в школе, когда услышал это известие.) Весь урожай овощей пришлось уничтожить, поскольку уровень радиации был существенно превышен. Продукты деления, попавшие в атмосферу в результате выбросов на Новой Земле, были обнаружены в Швеции в 1987 и 1990 годах, и, согласно оценкам, около 70 % подземных ядерных взрывов в проливе Маточкин Шар привели к выбросам в атмосферу радиоактивных веществ, а в некоторых случаях пришлось даже проводить экстренную эвакуацию персонала [Matzko 1993].

Радиоактивное загрязнение на Новой Земле зафиксировано лишь в районе полигонов и в местах захоронения радиоактивных отходов. Ближайшее к мысу Спорый Наволок место захоронения ядерных отходов – это залив Течений, который находится в 60 километрах к юго-западу на 75°58’ N, где на глубине от 35 до 40 метров было затоплено два реактора атомных подводных лодок [OTA 1995]. Вода – наилучший изолятор и полностью блокирует радиацию, но у нас нет никаких сведений о подводных течениях и распределении радиоактивного загрязнения вдоль побережья Новой Земли. Так что погружения с аквалангом и подводные поиски обломков корабля Баренца были отменены, хотя Ержи, как опытный морской археолог, был готов спуститься под воду.

2 августа 1995 года, среда

Который день стоит изнуряющая жара, и поневоле задумаешься, куда делось прохладное, дождливое голландское лето. Все жалюзи у нас в комнате опущены, и окна оставлены в режиме проветривания, чтобы был хоть какой-то сквозняк. Было приятно смотреть на слаженную работу всех участников экспедиции в эти последние месяцы и особенно недели, когда участники проекта сплотились, втянулись в работу и всё завертелось. Мы были так заняты решением множества мелких проблем, что время отъезда наступило почти что неожиданно. Каждое утро мы с Питером составляли списки того, что нам надо сделать за день. Приехал компьютер «Хаски», который я предполагал использовать для составления карты местности. Он разработан специально для арктических условий, но нам так и не удалось заставить его работать. После телефонных переговоров с производителем в Англии они обещали выслать нам инструкции по факсу. В 11 утра представители японской компании Sokkia, занимающейся производством геодезического оборудования, доставили электронный теодолит, который я буду использовать на Новой Земле. Всю прошедшую неделю я провел за обучением топографической съемке, излазив с геодезистами вдоль и поперек близлежащий терп – большой искусственный холм, насыпанный в свое время для защиты от наводнений. Теодолит оснащен небольшой, но мощной зрительной трубой, которая может вращаться вокруг как вертикальной, так и горизонтальной оси. Наклон этой трубы указывает азимутальные и вертикальные углы, которые, если измерять их вместе с расстояниями, позволяют составить модель рельефа земной поверхности. Для измерения расстояний электронный теодолит направляет инфракрасный сигнал на отражатель, закрепленный на шесте. У него очень высокая точность измерений, и он напрямую подсоединяется к компьютеру и экспортирует данные в картографические программы. Вся эта система, называемая тотальной станцией, работает быстро и точно, но стоит недешево. На наше счастье, компания-производитель любезно согласилась адаптировать ее под наши требования. Техническая служба [35]Sokkia покрыла корпус прибора силиконовой резиной, чтобы сделать его водонепроницаемым. Кроме того, они переформатировали жесткий диск и установили на него более старую – испытанную и надежную – версию программного обеспечения. Под любопытным взглядом плавающего на канале баклана мы установили тяжелую желтую треногу на траве под деревом прямо перед нашим офисом. Наша то и дело попискивающая тотальная станция и классический теодолит экспедиционной шхуны «Виллем Баренц», выставленный в Морском музее в Амстердаме, отличаются друг от друга, как небо и земля.

5 августа 1995 года, пятница

Сегодня в 14:00 вся наша команда из 13 человек собралась на совещание в офисе Ержи в подвале на улице Плантаж-Маудерграхт. В результате четырехчасового обсуждения мы решили, что не будем работать с корабля, а разобьем лагерь на берегу, поскольку из-за капризов погоды сообщение между судном и берегом может быть затруднено. Хенк ван Вейн обещает снабдить нас коротковолновой радиостанцией, чтобы поддерживать контакт с судном, когда оно будет стоять недалеко от берега. Были выделены средства на спасательный вертолет из Диксона на случай, если нам потребуется экстренная помощь. Затем мы получили наши путевые инструкции и обсудили, что из снаряжения надо взять с собой в качестве ручной клади, чтобы сразу начать работать, даже если багаж потеряется по дороге. Груз было решено выслать заранее в следующий вторник. К сожалению, мы не смогли убедить национального перевозчика KLM поддержать нашу экспедицию. Поэтому мы полетим в Москву с пересадкой в Швейцарии – это лучшие билеты в пределах нашего бюджета. Немного неудобно, конечно. Некоторые из нас получили новые паспорта – им придется выправлять российские визы. Хронику экспедиции будет снимать известный режиссер Антон ван Мюнстер, на счету которого работа в Антарктиде и в Африке, а также четырехчасовой документальный фильм о раскопках на острове Амстердам («Шпицберген 79° N», режиссеры Ян Босдрис и Антон ван Мюнстер, 1981). Он уверен, что необходимости писать сценарий нет; он и так знает, что делать, – в конце концов, Антон почти 30 лет проработал оператором у знаменитого нидерландского режиссера Берта Ханстры (1916–1997). Речь Антона похожа на голос за кадром в фильмах Ханстры – он вдумчиво и обстоятельно формулирует предложения, изобилующие архаичными выражениями в стиле 1950-х годов. Его огорчает неряшливость, которую он видит в сегодняшнем кинематографе. «Наша сила была в том количестве времени, что мы отдавали нашим фильмам. Мы всегда доводили их до ума. Когда мы делали фильм «На границе с животным миром» (Bert Haanstra, Bij de beesten af. 1972), одни только съемки длились два с половиной года. Нам с Бертом нужны были мраморные статуи, и мы бились над ними, пока не достигли желаемого результата. Молодые люди не представляют, как можно получать фантастические результаты с такими ограниченными средствами. Когда я начинал, у меня было всего три объектива. Трансфокаторов тогда не существовало; чтобы получить крупный план, мне надо было засунуть свой нос прямо в центр событий. Нам приходилось всё мастерить своими руками. Вот посмотрите, это фотография звукоизолирующей коробки, в которую я поместил свою камеру».

В предыдущий раз Джордж Маат видел ван Мюнстера на Шпицбергене 15 лет назад, и они обнялись, как старые знакомые. Выступая перед заинтересованными слушателями, Джордж рассказал нам о своих планах относительно «Господина Баренца» и о том, как работает его «система принятия правовых и логистических решений». Он предложил нам задавать вопросы или высказывать свои замечания. Он признал, что вскрытие могилы оказывает сильное эмоциональное воздействие, но в интересах науки это должно быть сделано. Сравнение останков Баренца и Класа Андриса, с одной стороны, и китобоев Шпицбергена – с другой должно лечь в основу серьезного исследования. Помимо инструментов для измерения размеров и определения заболеваний костей, в арсенал Маата входит небольшая пила для вскрытия и внутреннего изучения костей, позволяющего определить возраст человека, а также различные щетки для обнажения костей и магнитный компас для определения точной ориентации места захоронения. Более того, он взял с собой набор бланков для пошаговой регистрации анализа каждого скелета. Даже если на теле Баренца в мерзлом грунте сохранились мягкие ткани, всё, что мы будем в состоянии сделать, – это составить детальное описание. С точки зрения русских коллег, предпочтительно, чтобы при вскрытии могилы останки были не потревожены. Джордж решил ограничиться поверхностной идентификацией и взятием небольшого образца тканей для исследования ДНК, поскольку после возобновления контакта с внешним миром ДНК Баренца может быть загрязнена. Взятый образец будет сохранен до тех пор, пока стремительно развивающиеся аналитические технологии не обеспечат его оптимального исследования. Вопрос эксгумации и перезахоронения останков на сегодняшний день вообще не рассматривается. Русская православная церковь непременно выступит с возражениями, не говоря уже о российских властях. Человеческие останки, эксгумированные на Шпицбергене, были привезены в Нидерланды в картонных коробках, но теперь такое немыслимо. Напоследок Джордж посоветовал всем пройти медицинский осмотр и сделать укол гамма-глобулина против гепатита А.

Могилы китобоев XVII века на берегу пролива Бельзунд, Шпицберген. Август 1996 года. Фото автора

И в самом конце Хенк ван Вейн обратился к нам с проникновенной речью. Двадцать лет назад Хенк прославился изобретением мотоцикла Kreidler OCR1000, и с тех самых пор он был покровителем нидерландских исследований в Арктике. Он вспомнил, как Бас Кист сидел один на острове Амстердам, а затем коротко обрисовал организацию последующих экспедиций и успехи в сдерживании коммерческих интересов в 1980-х годах. После короткой паузы он закончил свою речь, заявив, что теперь, спустя 15 лет, ветераны передают свой опыт поколению «сердитых молодых людей». Мы все засмеялись. «Это хорошо, что мы говорим обо всех этих вещах», – закончил он немного взволнованно. Потом ван Вейну пришла в голову новая мысль, и он еще полчаса внушал нам, что все решения должны приниматься согласованно и, более того, наши заявления не должны противоречить друг другу. В заключение он перечислил правила поведения на борту морского судна и не преминул добавить, что в случае бедствия организаторы никакой ответственности не несут («как обычно» – добавил бы я). Мы вышли на улицу, и под аккомпанемент обезьяньих криков, которые доносились из находившегося по соседству зоопарка Артис, и скрежет трамвая № 7 Рене сделал групповой снимок на фоне канала. После этого члены экспедиции быстро разошлись, поскольку это был вечер пятницы и все спешили: одни хотели ненадолго уехать отдохнуть, другие – провести дома последние беззаботные предотъездные выходные. Через неделю мы будем паковать рюкзаки и прощаться с родными.

Мои мысли занимала одна женщина, которой я всё порывался позвонить и пригласить в бар. Если она не захочет пить, мы могли бы просто посидеть и поболтать. Однако я долго не мог собраться с духом, поскольку такие вещи с наскока не делаются. Когда, терзаемый сомнениями, я наконец решился набрать ее номер, ее не оказалось дома. Лишь на третий раз мне удалось дозвониться, и она согласилась встретиться со мною в Утрехте.

7 августа 1995 года, понедельник

– Куда нам, Бас?

– Сержант-майор ждет нас у ворот с четырьмя стволами. – Бас хмыкнул. Ержи подошел к охранникам с нашими паспортами, чтобы получить гостевые пропуска на авиабазу Гилзе-Райен. Стрелковая практика – это здорово. На сегодняшнем занятии мы будем получать инструктаж по обращению с оружием, а потом потренируемся в стрельбе по мишеням. Сначала чашечка кофе, потом краткая теоретическая часть и техника безопасности, а потом можно отправляться на стрельбище. Конструкция современной полуавтоматической винтовки – это нечто потрясающее! Пороховые газы, образующиеся при каждом выстреле, перенаправляются, чтобы уменьшить отдачу и автоматически выбросить стреляную гильзу. Один за другим мы брали бельгийскую винтовку FAL и делали по пять выстрелов с короткими интервалами по мишени, расположенной в 100 метрах от нас. После каждой серии меня бросало в дрожь от напряжения и выброса адреналина. Сложно представить себе более примитивное чувство: видеть и слышать сокрушительный результат твоего попадания в цель. Ты гордишься собой и своим выстрелом. Один раз я промазал – какая досада, не надо было так торопиться! И снова: встаешь на колено, заряжаешь, снимаешь с предохранителя, целишься, держишь локоть выше, медленно выдыхаешь – и даже не замечаешь, как из ствола вылетает пуля. И всё повторяется снова…

Наш охотничий Ремингтон с патронами «магнум», который мы, пользуясь случаем, принесли с собой, перетряхивает тебя целиком. Твой пульс ускоряется, ты дышишь глубже, потом задерживаешь вдох – всё сливается в одну убийственную линию, и ты чувствуешь, как высвобожденный тобой гром пронзает твой мозг, словно скользящий удар в голову.

Сборы подходили к концу. Во время медицинского осмотра мне пришлось прикоснуться к кончику носа и рассказать врачу, какие чувства я при этом испытываю, – небольшое волнение, но не более того. Врач сказал, что это лечится и что у него есть таблетки на этот случай. Сегодня авиаперевозчик должен был забрать наш груз, но ящики так и остались стоять в подвале. Как оказалось, все грузовые рейсы забиты под завязку, и мест нет. Может быть, их заберут в следующую пятницу. Вчера «Тошиба» согласилась предоставить нам лэптоп, и это просто подарок судьбы, потому что компьютер «Хаски» в специальном арктическом исполнении по-прежнему не подает никаких признаков жизни. Я договорился, что отвезу лэптоп в представительство Sokkia в Алмере, где на него установят топографическое программное обеспечение. Увы, лэптоп так и не дошел, и надо отследить, где он застрял: возможно, мы получим его завтра, но для нас лишний день задержки – непозволительная роскошь. Зато доставлена бензопила с насадками производства фирмы «Андреас Штиль». Но до сих пор не хватает зарядного устройства для аккумуляторов и набора резисторов. Далее в моём списке идет аспирин и другие лекарства; йод, противогрибковые мази, активированный уголь, новый набор лейкопластыря в аптечку; свисток, пластиковая ложка, митенки, пряжка для ремня, веревка, скотч, изолента, большие пакеты из плотного полиэтилена, солнцезащитные очки, полевой журнал, литиевые батареи, молотки, нижнее белье, стельки и шнурки, ледоступы с шипами, алюминиевая фольга, термоизоляционные одеяла, ручки для черчения, дискеты и электрические удлинители. Для лэптопа явно нужны аккумуляторы на 9 вольт, которых у нас нет. Я позвонил в «Филипс», и они обещали прислать целую коробку экспресс-доставкой. Компания «Хавеко» отправила нам запас сигнальных ракет. И еще я съездил на велосипеде в одно место, где за закрытыми дверями спрятался оружейный магазин. Там я попросил ружейного масла OX-13 специально на холодную погоду: «Фастрол или баллистол, но без аэрозольного баллончика», – повторил я как попугай, следуя указаниям доктора Маата. Знать бы еще, что это значит.

Фрагмент обшивки корабля Виллема Баренца, сфотографированный на мысе Спорый Наволок Новой Земли перед отправкой в Москву. Фонд имени Оливера ван Норта

11 августа 1995 года, пятница

Последние несколько дней были суматошными, списки дел постоянно крутились у меня в голове. Теперь все змеи в ведре, и главное – не дать им оттуда выбраться. Радиостанции постоянно звонят и спрашивают, выехала ли экспедиция на Новую Землю. «Геррит де Вейр – он что, тоже там был? А у вас нет его телефона?» Никогда не знал, что у нас столько новостных программ. Крупные радиостанции ждут, что всё случится еще через несколько дней. Но к тому моменту нас здесь не будет.

Во вторник вечером я поехал в Утрехт на назначенное свидание. Это было 8 августа, и, пока я ехал между Амстердамом и Утрехтом на поезде, мне пришло в голову, что в это время ровно год назад я был в России – пересекая пешим маршрутом Полярный Урал…

…8 августа я и двое моих товарищей вышли на перевал горного хребта, и нашим взглядам открылась Сибирь: до самого горизонта расстилалась ровная, как море, даль. Просто удивительно, какие иногда бывают совпадения в нашей жизни.

За несколько дней перед тем в Москве мы сели на поезд дальнего следования, специально надев старую одежду и потертые кожаные куртки, чтобы не выделяться из толпы в Воркуте. Этот город всегда внушал страх и уважение, поскольку считался воротами ГУЛАГа, – под этим собирательным именем были известны тысячи лагерей принудительного труда, которыми когда-то было покрыто советское Заполярье. В поезде было невыносимо жарко. Деревянные окна не открывались в принципе – они были намертво приклеены зеленой краской к рамам, чтобы туда не задувал обжигающе холодный ветер, который дует здесь большую часть года. Каждому пассажиру полагалась койка с матрасом, который, как казалось, был набит соломой, и одеялом, напоминавшим конскую попону. Последние банды грабителей сошли с поезда в 300 километрах от Москвы, в Ярославле. Затем появились пижамы и тапочки, и вагон наполнился домашним шумом. Наши попутчики стали разносить кипяток, согретый на буром угле и газетах, заваривать чай и резать овощи. Два дня пассажиры обменивались сушеной рыбой, луком и кубиками соленого сала. Железнодорожникам раз в год полагался бесплатный билет на поезд, и они использовали его, чтобы навестить свой родной дом где-то в далеких деревнях и сразу же вернуться назад. Большинство пассажиров вышли в Печоре. Прощаясь, один мужчина предупредил нас: «Это очень опасно». До Воркуты оставалось еще полсуток пути. Древние Уральские горы заполняли собой горизонт. Город расположен посреди тундры – бескрайнего торфяного болота на вечной мерзлоте. Повсюду разбросаны низкие узловатые таежные сосны. Рядом с железной дорогой горел торфяник – видимо, кто-то выкинул непогашенную сигарету. Дым пожара, словно хвост кометы, тянулся по ветру на несколько десятков километров, и поезд вышел из него только через пару часов. Russlands Arsch – пояснил один из наших попутчиков, блеснув глубоким знанием немецкого. Он кивнул на окно и для наглядности похлопал себя сзади по тренировочным штанам: место, куда страна отправляла своих отверженных.

Уголь стали добывать в Воркуте с 1930-х годов, и каждая его тонна была оплачена потом и кровью подневольных рабочих. Когда в конце 1950-х на шахтах перешли от рабского труда заключенных к использованию вольнонаемной рабочей силы, население города выросло до 60 тысяч человек или около того. Теперь бывшие узники и их тюремщики были обречены на соседство друг с другом – ни тем, ни другим ехать было решительно некуда. И они оставались жить в Воркуте, работая всё на тех же шахтах. Лагеря, ранее стоявшие сплошной чередой по обеим сторонам железной дороги на протяжении всего 450-километрового участка от Печоры до Воркуты, были снесены. Их сровняли с землей, стараясь стереть из памяти воспоминания о прошлом. После 1991 года шахты и оставшиеся лагеря были брошены на произвол судьбы – тогда весь регион лишился поддержки из Москвы и оказался ввергнут в хаос. С нами согласился поехать наш русский коллега Михаил. После нескольких дней пути в жарком вагоне мы сошли с поезда, не доезжая до Воркуты, посреди тундры, вместе с группой местных жителей-оленеводов. Невдалеке от станции расположилось их стойбище. Проходя, мы видели их палатки, которые они называют «чумы». Несколько часов спустя мы оказались на открытой равнине у предгорий Урала. До долин, где мы сможем укрыться от посторонних глаз, было еще далеко. Каждые 50 шагов Михаил тревожно оглядывался, чтобы посмотреть, не идет ли кто за нами следом. Когда ближе к вечеру мы решили разбить лагерь, откуда-то издалека до нас донеслось гудение вездехода, заглушаемое порывами ветра. Наша палатка протекала, и, чтобы не промокнуть, Михаил сидел, завернувшись в прозрачный пластиковый дождевик. На следующий день мы наконец углубились в горы, предварительно уничтожив все следы, которые могли выдать наш маршрут. Через несколько часов Полярный Урал уже полностью поглотил нас. Мы карабкались по бесконечным, усыпанным булыжниками склонам и красноватым выступам песчаника, пока не достигли перевала. В бинокль мне были видны нефтяные вышки в огромной дельте Оби. Воздух был наполнен мириадами насекомых, висевших над заболоченными низинами и выветренными склонами гор. В конце дня, когда мы сидели перед нашей импровизированной палаткой, ели ягоды и наслаждались низким вечерним солнцем, Михаил вдруг нарушил молчание и заговорил. Он рассказал нам, как два года назад, в 1992 году, он участвовал в поездке на Новую Землю, туда, где когда-то было голландское зимовье…Только сейчас до меня доходит, что Михаил, сидевший два года назад передо мной в лучах предзакатного солнца на склоне Полярного Урала, и был, возможно, тем самым человеком, который доставил в Москву фрагменты корабля, опознанные в мае 1994 годы экспертами из Амстердама. И еще одну вещь пытался он объяснить тогда: там был образ – так он сказал, – крест 6-метровой высоты. Я видел его на фотографии: поставленный Кравченко поморский крест возвышался всеми своими 6 метрами над плоской, как стол, поверхностью острова. Всего через несколько недель я увижу всё это своими глазами.

«Ну, как оно прошло?» – спросил меня Питер на следующий день. Я пожал плечами: «Мы разговаривали о том, что она любит и над чем сейчас работает. А потом она спросила, что я об этом думаю. А еще она всё время спрашивала, знаю ли я то, знаю ли я это… Думаю, что всё неплохо». Питер кивнул, и мы принялись осматривать плоский деревянный ящик, в котором лежало нечто, более всего напоминавшее могильную плиту и весившее не менее 100 килограммов. Ящик сегодня утром доставила почта. Этот «монумент» прислала нам группа предпринимателей с острова Терсхеллинг, расположенного в 20 километрах к северу от континентального побережья Нидерландов. Виллем Баренц, по словам Яна Хёйгена ван Линсхотена, был уроженцем этого острова, и жители Терсхеллинга активно используют его имя для привлечения туристов. Могильный камень должен символизировать связь между Терсхеллингом и Новой Землей, а художник-камнерез не преминул воспользоваться случаем, увековечив заодно и себя, – его имя приписано внизу в стиле, который язык не поворачивается назвать неброским. Глядя на памятник, трудно понять, чью память он призван увековечить. Но точно не Баренца и не тех, кто зимовал в Благохранимом доме. Здесь нет даже намека на пятерых погибших участников экспедиции. Можно было бы изобразить, например, пять маленьких крестиков. Но Питер считает, что памятник – это замечательно. Его воображение рисует этот камень через каких-нибудь 100 лет, лежащий на берегу, изъеденный солью и поросший лишайником, в точности как памятный знак на Оранских островах к северу от Новой Земли, оставленный в 1881 году исследовательской шхуной «Виллем Баренц». Тому кораблю не удалось достичь Ледяной Гавани, и они оставили камень там, куда смогли доплыть. Теперь наша очередь.

В 1993 году Питер видел этот мемориал на вершине одного из Оранских островов. «Носилки, на которых доблестные моряки тащили тяжелый камень от берега, – рассказывал Питер, – лежат, перевернутые, неподалеку – на том самом месте, где их бросили больше 100 лет назад. Похоже, с тех пор там никто не появлялся». Группа археологов, с которой Питер попал на Оранские острова, добиралась туда на вертолете. «Пилот, который привез нас, растолковал нам, что под камнем похоронен Виллем Баренц. Это мы тут десятилетиями ломаем голову над загадкой, а там всякий точно знает, где могила нашего национального героя», – усмехнувшись, добавил Питер.

В пятницу вечером, когда я ехал по раскаленному Амстердаму на велосипеде, город уже превратился в одно бесконечное гульбище. Молодые люди со всей Европы, мечтающие посмотреть мир, решили собраться в Амстердаме; у Центрального вокзала толпились туристы с рюкзаками, очевидно, не зная, куда податься.

Хенк ван Вейн посоветовал нам взять в дополнение к бензиновому генератору «Хонда» еще и небольшой ветрогенератор. Хенк использует такую же модель на своей роскошной яхте в Средиземном море. С 20-килограммовым аккумулятором от ветрогенератора в рюкзаке я вернулся в офис и первым делом взял в автомате банку холодного пива, чтобы поддержать баланс жидкости в организме. К концу дня мы подвели итог – всё готово к отъезду. Я устал как собака, а город бурлил ночной жизнью. В последние насколько ночей мне как никогда нужен крепкий сон, чтобы восстановить резервы организма, и вот тут-то я вспоминаю о таблетках, выданных мне чудо-доктором. Я очень надеялся, что если и не лекарство, то хотя бы так называемый эффект плацебо поможет мне уснуть, однако уже спустя час после того, как я выпил эти таблетки и пропустил для верности стаканчик, я с трудом стою на ногах и на ощупь ищу кровать. Я пишу эти строки около полуночи. Мои глаза слипаются, и карандаш постоянно валится из рук.

12 августа 1995 года, суббота

Господи, как же жарко! Пот течет у меня по лицу, по груди, по ногам. Город раскален и перенасыщен людьми, звуками и запахами. Мимо со скрежетом едут трамваи, издалека доносится экзотическое пение. На противоположной стене узкого каньона, по дну которого течет улица, люди смотрят телевизор или читают газеты, девушка в трусах пылесосит и курит сигарету. Солнце светит мне в лицо через маленькое окошко, весь подоконник покрыт голубиным пометом. Кто-то свистит собаке, кто-то окатывает машину водой из ведра. Невысокая дама ухаживает за своими бегониями, невидимый музыкант красиво играет блюз на трубе. Я разглядываю швы на ботинке, который я только что достал из духовки, и мне горячо держать его в руках. Пока расплавленный водоотталкивающий воск впитывается в кожу, и я натираю ботинок до тускло-черного блеска… Интересно, думает она обо мне, или наше свидание оставило ее равнодушной… Наступает вечер, золотистые фонари, подвешенные посередине этих высоких и узких улиц, чуть заметно качаются на ветру.

14 августа 1995 года, понедельник

В 8 часов утра я пришел в муниципальную поликлинику на прививки. «Куда едете?» – спросила медсестра, размахивая иглой у меня перед носом. «В Россию», – запинаясь, ответил я. Нога у меня затекла, и весь день немного знобило. Ержи пошел домой, чтобы «прилечь на часок». Последние мелочи заняли больше времени, чем я думал. Я вернулся домой в 7 вечера, поел и позвонил родным и друзьям, чтобы попрощаться.

ДОПОЛНЕНИЕ

САМЫЙ ЗНАМЕНИТЫЙ КОРАБЛЬ

Фрагменты корабля Виллема Баренца были идентифицированы в Институте наследия в мае 1994 года Абом Ховингом, экспертом Рейксмузеума по голландским технологиям судостроения XVII века, совместно с Ержи Гавронским и Питером Флоре. «Трудно описать мои чувства, – писал Ховинг, – когда в просторном коридоре, где расположен институт Боярского, мы увидали часть одного из самых знаменитых кораблей в голландской истории. Из всех значимых кораблей, на которых совершались великие географические открытия, не уцелело ни единого кусочка: ни от «Санта-Марии» Колумба, ни от «Индевора» Кука, не говоря уже о бригах, на которых Васко да Гама или Магеллан исследовали Тихий океан. А тут, в Москве, мы увидали обломок судна, на котором плавал Баренц, размерами 1 × 4 метра, и меня потрясло, что никого это не волнует, ни власти Нидерландов, ни один из исследовательских институтов [Hoving & Emke 2004, p. 33]. Самый большой из обломков, размером 3,85 × 0,93 метра, – это, очевидно, фрагмент нижней части корпуса судна. Он представляет собой два слоя дубовых досок толщиной 4 сантиметра, скрепленных секциями шпангоутов толщиной 12 сантиметров и шириной 15 сантиметров. Тщательное исследование этого фрагмента позволило предположить, что корпус судна был 18 метров в длину и 6 метров в ширину.

«БОЛЕЗНЬ МОРЯКОВ»

Цинга – это болезнь, вызванная острым недостатком витамина С. Молекула аскорбиновой кислоты была открыта в 1913 году Казимежем Функом, а в чистом виде витамин С был выделен 1928 году Альбертом Сент-Дьёрди. Это органическое соединение участвует в образовании коллагена – белка, составляющего основу соединительной ткани. Отсутствие свежих овощей, фруктов и зелени – основного источника витамина С – во время длительных морских плаваний было главной причиной смертности на борту. Большинство животных могут синтезировать аскорбиновую кислоту в своем организме, поэтому их мясо может служить источником витамина С. В небольших порциях печени тюленя или северного оленя, китовой коже и птичьих яйцах содержится достаточно аскорбиновой кислоты, чтобы восполнить его нехватку в питании. Однако, чтобы получать суточную норму витамина С, нужно съедать почти 1,5 килограмма сырого или слабо прожаренного мяса. На Новой Земле благодаря мясу песца в рационе умерли только несколько человек.

Глава 6

По Карскому морю на борту «Ивана Киреева»

16 августа 1995 года, среда

Экспедиционное судно «Иван Киреев» пришвартовано в Архангельске, в районе Соломбала, ниже по течению от современного центра города. На этом самом месте 80 лет назад стояли барк «Эклипс» Отто Свердрупа и первые ледоколы «Ермак» и «Вайгач», а в 1932 году – ледокол «Сибиряков» экспедиции Отто Шмидта. Именно сюда в 1914 году вернулись Альбанов, Конрад и экипаж «Святого Фоки» после двух лет тяжелых испытаний, которые выпали на их долю в Арктике. Отсюда в романе Мэри Шелли, написанном в 1818 году, отплыл Роберт Уолтон, прежде чем встретить среди льдов Виктора Франкенштейна, которого одержимость своей идеей поставила на грань выживания. Почти как в случае с нашим героем Дмитрием Кравченко. Мимо прошел буксир, тянувший гигантские плоты из бревен. В 3 часа дня подготовка к отплытию была в самом разгаре. Исследовательское судно было зафрахтовано на четыре недели за 2 тысячи долларов в день. Наше окно возможностей ограничено этими 28 днями. «Киреев» вернется в порт 15 сентября.

«Иван Киреев», водоизмещением 1640 тонн, был построен в конце 1970-х годов в Финляндии. Длина судна – 68 метров, ширина – 12 метров, и сейчас оно покрыто слоем свежей краски. На носовой палубе, укрытый непромокаемым брезентом, стоит наш плоскодонный мотобот – русские называют его «плашкоут», и в этом слове угадывается plaatschuit. Он послужит нам для высадки на берег. Высоко над мостиком устроено «воронье гнездо» – маленькая площадка для наблюдателя. Это единственный признак того, что корабль отправляется в ледовые широты. Мы проходим на корабль через тяжелую водонепроницаемую дверь, которая плотно задраивается четырьмя стальными рукоятками, и попадаем в длинный коридор с узкими трапами, ведущими к верхним и нижним палубам. Моя каюта находится на нижней палубе, у самой ватерлинии. Моим соседом будет Хенри Хогевауд, наш оператор. Ему достается верхняя койка, а мне – нижняя. В каждой каюте есть достаточно большой иллюминатор – в него вполне можно высунуть голову. Койки удобные, с небольшими занавесками, которые можно задвинуть, если захочется побыть в одиночестве. Мы тут же решили прилечь на пару часиков, чтобы опробовать их в деле.

Чтобы «растопить лед», в 7 часов вечера в кают-компании была устроена приветственная вечеринка. На столах, отделанных светлым пластиком под дерево и прикрученных под углом к стальному корпусу, расставили подносы с хлебом, рыбой, сыром, маринованными помидорами, водкой, вином и шампанским. Рядом с каждым столом был иллюминатор. Важные представители Архангельской области также посетили наше сборище. Начальник и научный руководитель нашей российско-голландской экспедиции Пётр Боярский из московского Института наследия произнес зажигательную вступительную речь и предложил тост. Мы болтали, пока кто-то еще не поднялся, чтобы сказать речь, за которой последовал еще один тост. Отовсюду звучали добрые пожелания, и настроение быстро улучшилось.

«Не знаю, как у вас, – сказал Боярский через своего коллегу Юрия Мазурова, который переводил его речь, – но в нашей стране не принято лично обращаться к министру или тем более к президенту за поддержкой. В Москве нас считают скандалистами. Мы писали им так часто, что они, должно быть, решили: “Дадим им, что они просят, только бы они от нас отстали”. – Боярский подождал, пока стихнет смех. – Когда пришли письма из Нидерландов, мы смогли сказать им: “Смотрите, нас стало больше. Может, мы и ненормальные, но мы не одни такие”». На встрече также присутствовал губернатор Архангельской области, одетый в элегантный костюм цвета антрацит. Он напомнил, что его предшественник был организатором экспедиции Владимира Русанова на Новую Землю в 1909 году (об этом см. в главе 1). Затем мы еще раз выпили стоя в знак братской дружбы, которая связывает народы России и Нидерландов начиная со времен Петра Первого. Тосты быстро следовали один за другим. В заключение Боярский заметил, что теперь, с развалом Советского Союза, русские люди стали народом Севера. «Арктика – это стратегическая опора нашей страны», – провозгласил Боярский. Затем последовал чай, и в 10 вечера встреча закончилась. Гости сошли на берег, а участники экспедиции остались на борту.

Как только все разошлись, из своих кают потянулись моряки, телевизор переключили на финский канал, а портрет Ленина убрали и повесили на его место Ивана Киреева. На корабле живут матросы, помощники капитана, боцман и механики. Большинство из них – наши с Херре Виньей ровесники, и им было проще общаться с нами, чем с нашими пожилыми, маститыми коллегами. Они приглашали нас, подчас с нажимом, в свои каюты выпить за знакомство. Оказавшись в очередной раз гостем, я вижу, как передо мной появляется стакан. Chut’-chut’! – говорю я, уже успев выучить это важное русское слово. Nicht voll[36], – успокаивает меня мой новый русский приятель, предупредительно улыбаясь в ответ. «И я б там был, кабы не милость Божия…» – только и успеваю подумать я, не в силах найти убедительного предлога, чтобы отказаться. Кисть его правой руки, которой он держал стакан, была изувечена, на ней осталось только три пальца, и на правом запястье я заметил длинный уродливый шрам. Часом позже, совершенно измученный и пьяный, я упал на койку, стряхнув с нее таракана.[37]

Оттиски штемпелей специального гашения с логотипами корабля и совместной экспедиции

17 августа 1995 года, четверг

Похоже, наше оборудование приедет только завтра вечером, а может, даже и позже. Груз задерживается в Санкт-Петербурге, пока не будут оформлены соответствующие документы, и сделать это можно только на месте. Наши люди в Питере поставлены на ноги, а нам теперь надо решать, ждать или отправляться. В 8:30, через час после завтрака (белый хлеб, чай, масло, сахар и ливерная колбаса), у нас были шлюпочные учения – мы отрабатывали надевание спасжилетов и сбор на палубе по сигналу шлюпочной тревоги – семи коротким и одному длинному гудкам интеркома. После обеда, в 12:30, мы забрались в кузов грузовика, который должен был отвезти нас в Музей естественной истории. Выезжая из Соломбалы, мы миновали узкий канал, построенный, по словам наших русских друзей, по приказу Петра Первого. Был отлив, и лодки лежали на илистом дне. Мы проехали через исторический центр Архангельска, где в XVI и XVII веках вдоль берегов Двины селились купцы из северо-западной Европы. На обочине русские женщины в платьях и резиновых сапогах и пожилые мужчины в поношенных пиджаках торговали ягодой, картошкой и сушеной рыбой. Я даже заметил одну тыкву. Наша первая остановка – Музей естественной истории, куда Дмитрий Кравченко передал свои находки, сделанные на мысе Спорый Наволок между 1978 и 1981 годами, в том числе и человеческую челюсть. Музей был закрыт, но по предварительной договоренности к нам вышла одна из сотрудниц, и мы проследовали за ней по темным коридорам в пыльный, забитый бумагами офис. Она включила свет, и в конце коридора, на полу, в дальнем углу, мы увидали странный предмет, в котором немедленно опознали деревянный фрагмент корабля Баренца. Мои любознательные коллеги поинтересовались у нее, а где же челюсть, предположительно найденная рядом с Благохранимым домом. Вопрос поставил женщину в тупик. Хранитель была в командировке, поэтому она попросила нас зайти в другой раз, к большому разочарованию доктора Маата. Кравченко описывал челюсть как «маленького размера, принадлежавшая женщине или мальчику-подростку». Возможно, она принадлежала юнге, который был похоронен 27 января 1597 года в снежной могиле «глубиной семь футов». «Мы утешали его как могли, говорили ему слова из Библии, – писал Геррит де Вейр, – и вскоре после полуночи он умер».[38]

Члены экипажа «Ивана Киреева». Август 1995 года. Фото автора

Те два дня, что мы провели в Архангельске, наша команда бродила по его безлюдным улицам в полевой одежде, как клоуны. Центр города – это просторная площадь перед белым высотным зданием в советском (постсталинском) стиле. Рядом у реки – тихий бульвар и широкий пляж с пустой детской площадкой и сломанной каруселью. Возможно, до крушения коммунизма жизнь здесь била ключом. Я смотрел, как Ержи плещется в ледяной воде. Потом я сел на трамвай, идущий в Соломбалу, и, пройдя по засыпанным опавшими листьями улицам мимо старых деревянных домов и редеющих деревьев, вернулся на набережную. Воздух был наполнен ностальгическим запахом прелой листвы. Наступала осень, и скоро за ней следом придет северная зима. Наши шансы добраться до Ледяной Гавани выше всего в конце лета, когда атлантические штормы очищают Баренцево море ото льда. В доках я заметил Джорджа Маата. Он записывал свои впечатления на диктофон, подаренный ему Антоном ван Мюнстером. В фильме Антона рассказ о нашей экспедиции будет как бы от лица Джорджа и Ержи. «Доктор Маат, вы уже выбрали, кого бы вам хотелось прооперировать?» – спросил я его. Он стоял, положив руки на перила. «Попадаются интересные особи, но, чтобы сказать наверняка, нужно вначале произвести вскрытие». [39]

18 августа 1995 года, пятница

К нашему облегчению, экспедиционное оборудование прибыло в аэропорт Архангельска, но дело застопорилось на его таможенной очистке. Уж не знаю, то ли это порядки, принятые в новой России, или наследие России советской, но только, как в дурном шпионском фильме, нам пришлось пустить в дело наши «переговорные ресурсы».

«У вас есть документы из Министерства культуры, Посольства Нидерландов и ФСБ, но вы еще не получили разрешения от меня…» Таможенный офицер откинулся на спинку кресла и перестал обращать на нас внимание. Он сделал знак подчиненному и, когда тот подошел, принялся обсуждать с ним какие-то не относящиеся к делу вопросы.

Погрузка припасов на палубу «Ивана Киреева». 16 августа 1995 года

– Нам очень нужно получить от вас разрешение. Именно поэтому мы пришли к вам на прием, – просительным тоном начал Ержи.

– Он хочет денег, – прошептал Юрий Мазуров, сцепив руки за спиной.

– Сколько? – нетерпеливо спросил Ержи.

– Шесть тысяч.

Ержи отошел в сторонку, переговорил с Басом Кистом и достал деньги из конверта. Таможенник пододвинул кресло к столу и, довольный полученной «подмазкой», осчастливил экспедицию своей подписью, добавив три печати одну за другой. Потом он поднялся, и мы пошли за ним на склад.

Пока нас не было, на «Иване Кирееве» всё пришло в движение. Гудели краны, и погрузка шла полным ходом. Мне пришлось проталкиваться сквозь толпу, чтобы подняться на борт. После вчерашней вечеринки моряки и механики приветствовали нас поднятыми вверх большими пальцами. Отплытие назначили на 11 вечера. Капитан в полной форме стоял на ярко освещенном мостике. До отплытия оставались минуты, когда друзья, родственники, подруги и чиновный люд повалили с корабля. Они спускались по сходням и толпились на набережной. Яркие огни «Ивана Киреева» прогнали темноту. Девушки, взволнованные важностью момента, громко смеялись. С обеих сторон слышались последние напутствия, посылались воздушные поцелуи, руки взлетали вверх в прощальном жесте. Матросы втащили сходни на палубу и с усилием тянули толстые канаты, которыми было пришвартовано судно. Когда «Иван Киреев» отошел от бетонной стенки причала, машина заработала на полную мощность, так что от ее гула задрожала стальная палуба. Машущая толпа на берегу быстро растворилась в ночи. Лицом я чувствовал, как набирает силу холодный ветер. Наш корабль, набирая скорость, шел между темными берегами расширяющейся Двины. Все спешили вниз, чтобы отпраздновать отплытие, но я задержался на палубе чуть дольше. От бескрайнего простора Двинского залива захватывало дух. Всё еще можно было разглядеть тонкую полоску, разделяющую сумрачное небо и море. Виктору, боцману, очевидно, выпало нести вахту первым. Его темный силуэт склонился над стальным пультом управления. Огонек сигареты освещал его беспокойные глаза на бледном, небритом лице. Иногда он окликал меня по-русски, неизменно начиная свою речь с вежливого обращения ко мне по имени, которое он произносил абсолютно безупречно. Мне хотелось еще постоять и посмотреть по сторонам, но пора было идти спать. Это самый волнующий момент в каждом путешествии.

Спустившись на нижнюю палубу, я постучал в дверь соседней каюты, чтобы от имени моего соседа Хенри попросить их вести себя потише. Однако, когда дверь открылась, парни втащили меня внутрь и вложили мне в руку стакан, до краев наполненный водкой. Они стали расспрашивать меня, сколько мне лет, женат ли я, и показывали мне фотографии своих жен. Мой русский коллега, 41-летний геолог Дмитрий Бадюков (Дима), отвел меня двумя палубами выше – туда, где разместились руководители экспедиции. Каюты там были более комфортабельными. Доктор Маат вносил очередную запись в свой дневник, подкручивая седеющие усы. В соседней каюте спал крепким сном Антон. В конце коридора располагалась просторная лаборатория, заставленная ящиками с нашим оборудованием. Груз был привязан веревками, чтобы он не скользил во время шторма. Самый дальний конец коридора заканчивался двумя угловыми каютами. Каюта по правому борту принадлежала капитану, а напротив располагался Пётр Боярский – глава нашей экспедиции. В этих каютах было несколько иллюминаторов, из которых можно было смотреть вперед. В каюте Боярского было полно народу. Они сидели в складных креслах и даже на столе. Боярский, невысокий 52-летний мужчина с небольшой аккуратной бородкой и улыбкой на лице, с довольным видом располагался за своим столом. Сотрудничество с русскими – это не просто дружеские рабочие контакты: в любой момент надо быть готовым к тому, что придется выпить за компанию. Совместное застолье сплачивает коллектив и открывает путь к сердцам, которые в обычной обстановке закрыты наглухо. Участникам предлагается по очереди обратиться к присутствующим, что нередко выливается в бесконечные и малопонятные речи. Именно в такие моменты возникает взаимное доверие или, наоборот, неприязнь. Мало кто может позволить себе отказаться от участия, поскольку от этого будет зависеть всё дальнейшее сотрудничество. Хотя выпито немало, Ержи держится молодцом, произнося достойные и доброжелательные речи, что закладывает основу для дружбы и сотрудничества. Это очень важно, поскольку русские не слишком доверяют нам как специалистам и смотрят на наше оборудование с подозрением.

«Русским не нужны компьютеры, они полагаются только на себя», – поднявшись, произнес Боярский, а Юрий Мазуров перевел нам его слова. Боярский не пил, потому что ему не позволяло здоровье. Наши российские коллеги оказались на удивление суеверными или, по крайней мере, глубоко верующими. Многие из них носят маленькие православные крестики. Неожиданно было слышать, как, опрокинув стопку-другую, люди с университетскими дипломами и учеными степенями углубились в разговоры о мерцающих огнях и таинственных явлениях вроде летающих тарелок. Когда я наконец осилил спуск по крутому узкому трапу на нижнюю палубу, я услышал у себя за спиной пение и звук гитары. К Евгению и Константину, которые жили напротив нас с Хенри, зашли матросы Александр (Саша) и Андрей. Увидев меня, парни радостно замахали руками, приглашая войти, и подвинулись, чтобы я мог усесться между ними. Обнимая видавшую виды расстроенную гитару с изношенными струнами, Саша играл русские народные песни, которые как нельзя лучше отвечали моему настроению в тот момент: страстные и порой меланхоличные звуки, неприкрашенные и искренние. При этом он, как Джими Хендрикс, играл на гитаре большим пальцем. Андрей пел о черном вороне, кружащем над долиной, которая станет полем брани и покроется белыми костями. Он протянул нам сигареты и закурил сам. Русские тексты для меня непонятны, даже когда Саша смотрит мне прямо в глаза, чтобы подчеркнуть смысл каждой строчки. Взявшись за руки, Евгений и Константин прыгали по маленькой каюте, размахивая руками. Евгений – он просит называть его Юджином или Юргеном, но все зовут его Женей – стройный молодой человек лет тридцати с бородкой клинышком, как у Ленина. Константин, его молодой помощник, напротив, полноват и всегда держится рядом с начальником. Из ящика под койкой Константин достал сыр и колбасу. Нарезая закуску, он синхронно переводил тексты песен на немецкий. Иногда он пропускал несколько строк, и тогда Саша прерывал пение, и вместе они проясняли смысл: «Когда твоя девушка больна» или «Об Ивановской гавани». В Ивановской гавани девушки такие страшные, что твоя подружка пожалеет тебя, если узнает, что у тебя там кто-то есть.

19 августа 1995 года, суббота

«Ну что, стало потише?» – спросил я Хенри в 8 часов за завтраком. По его измученному выражению лица я понял, что выспаться ему так и не удалось. «Нет, – ответил он. – Они всю ночь орали, горланили песни и хлопали дверьми».

Я дал себе слово, что больше никогда в жизни не буду пить ничего крепче воды. Надо было готовиться к высадке. Я сидел за небольшим столом, освещенным настольной лампой. Утреннее солнце светило через иллюминатор прямо мне в лицо. Вся стена была обклеена разными картинками: тут было и распятие, и царский двуглавый орел, и вкладыши от жвачки с изображениями автомобилей. Если не считать небольшой вибрации пола и раскачивающихся проводов, ничто не указывало на то, что корабль идет полным ходом. Судно – это маленький замкнутый мир, приводимый в движение мощным дизельным двигателем. Океан никогда не вызывал у меня особого восхищения, так что для меня это было совершенно новое чувство. Вдалеке по-прежнему виднелась полоска земли. Наш переход через Белое море займет целый день. Ожидается шторм. Теперь, когда я сижу так спокойно и пишу, до меня наконец дошло, что все наши приготовления благополучно завершены и мы на пути к Новой Земле. На борту было несколько книг по истории освоения Арктики, которые мы успели собрать за несколько месяцев. Я подержал в руках несколько пыльных, пожелтевших томов и открыл один из них.

Это была книга «На бескрайнем Юге», вышедшая в 1921 году [Ponting 1921]. Ее автор – Герберт Понтинг – был фотографом в экспедиции Роберта Фолкона Скотта (1910–1913). Книга определенно затронула какие-то струны моей души. Для целого поколения школьников Роберт Скотт стал трагическим героем покорения Антарктиды. (Это, возможно, чересчур личное, но первое, что приходит мне в голову, когда я думаю об этом, это фильм, снятый студией Диснея, «Остров на вершине мира», с которого всё началось. Мне было восемь лет, и я первый раз в жизни попал в кино. Я не видел подвесных тросов, удерживающих скверно сделанные модели. Я видел дирижабль, косаток, льдины и извержение вулкана.) Фотографии Понтинга стали хрестоматийными, это самые потрясающие снимки Антарктиды из всех, что я когда-либо видел. И, если задуматься, это была первая знаменитая исследовательская экспедиция, от которой до нас дошли визуальные свидетельства. Другой известный полярный фотограф – австралиец Фрэнк Хёрли (1885–1962) – был участником Британской антарктической экспедиции (1914–1916), которую возглавлял Эрнест Шеклтон. Среди снимков Хёрли, остающихся в памяти раз и навсегда, – гибель экспедиционного судна «Эндуранс» и спуск на воду шлюпки «Джеймс Кэрд», на которой Шеклтон с командой из пяти человек совершил переход через Южную Атлантику. Плавание Эрнеста Шеклтона через антарктические моря имеет много общего с возвращением нидерландских моряков с Новой Земли на открытых шлюпках в 1597 году, а фотографии Фрэнка Хёрли служат тому впечатляющим изобразительным свидетельством [Hurley 1925; Alexander 1998]. Возможно, самым близким аналогом нидерландской арктической эпопеи можно считать зимовку Бенджамина Ли Смита и экипажа «Эйры» в 1881–1882 годах на острове Нортбрук, самом южном острове архипелага Земля Франца-Иосифа. За год до этих событий Ли Смит, один из «джентльменов-исследователей», осматривал южные острова архипелага, чтобы выбрать подходящее место для постройки зимовья. 6 августа 1881 года британцы начали строительство сборного деревянного дома на острове Белл. Ставший известным как [40]Дом Эйры, он по-прежнему стоит на своем месте и виден издалека [Boyarsky 1993; Barr 1995; D. Lubinski, частная переписка, 1998]. После строительства дома Ли Смит решил обследовать остров Нортбрук, расположенный в 25 километрах к востоку от острова Белл. 21 августа, когда «Эйра» стояла на якоре у мыса Флоры (79°05’ N), принесенный приливом паковый лед зажал судно у припая и, напирая на корпус, в конце концов раздавил его. «Эйра» дала крен и вскоре затонула. Не имея возможности перевезти припасы, которые удалось снять с «Эйры», на остров Белл, британцы в течение 16 дней под проливным дождем строили из камней и дерна хижину, которую назвали коттеджем Флоры. Стены были толщиной в метр и высотой в метр с четвертью; внутренние размеры составляли приблизительно 11,5 метров в длину и 3,5 метра в ширину. У хижины сделали двускатную крышу с коньком высотою около 2,5 метров, пустив реи с «Эйры» на стропила, а паруса – на кровлю. Входом служил 5-метровый туннель шириною около метра. В течение зимовки 25 обитателей коттеджа Флоры большую часть времени проводили в кроватях. Они строго придерживались заведенного порядка приготовления пищи и трехразового питания; по воскресеньям в 9:30 утра по сигналу судового колокола участвовали в богослужении; традиционно отпраздновали Рождество и канун Нового года, а день рождения королевы (24 мая) встретили флагами и шампанским [Markham 1883]. Со времен Баренца было хорошо известно, насколько важны распорядок и ритуалы для поддержания бодрости духа и веры в будущее. Установления, принятые на Новой Земле, подробно описаны Герритом де Вейром, например: «Тогда было принято решение, что все по очереди будут колоть дрова, чтобы освободить от этой работы кока, который и без того был достаточно занят приготовлением пищи дважды в день и растапливанием снега для питья» (21 ноября 1596 года). [41]

В отличие от Благохранимого дома, где был устроен открытый очаг с дымоходом над ним, в хижине на мысе Флоры зимовщики сложили печь с выведенной наружу трубой, но без вытяжки, так что пар от варящейся в котле еды постоянно заполнял помещение, конденсируясь на потолке и стенах. Из-за плохой вентиляции воздух внутри был таким нездоровым, что их канарейка, также спасенная с «Эйры», вскоре умерла. Топить печь для приготовления пищи предпочитали углем, поскольку дрова слишком сильно дымили, а для освещения использовали лампы, в которых горел медвежий или моржовый жир. В январе уголь закончился, и жиром стали также топить и печь. Внутри хижины всё было покрыто сажей. Сидя на своих койках, они, по словам Ли Смита, выглядели как «стайка черных дроздов в своих гнездах» [Markham 1883]. Годы спустя, в 1914 году, лица зимовщиков на борту «Святой Анны», зажатой во льдах к северо-востоку от Земли Франца-Иосифа, также были черными от сажи.

Вышел весь керосин, и для освещения уже давно стали пользоваться жестяными баночками, у которых в тюленьем или медвежьем жиру горят светильни. Это «коптилки». От них очень мало свету, во всяком случае, меньше, чем копоти. Зимой, когда температура в помещении колеблется от –2 °R ночью до +4 °R днем, когда воздух в помещении сырой, промозглый, с вечно носящейся в нём копотью, эти «коптилки» не в силах разогнать целыми месяцами царящего мрака. Они дают только небольшой круг света на столе, а за этим кругом тот же мрак… По углам везде лед и иней, постепенно утончающийся, по мере удаления от бортов. Это самые чистые уголки: тут копоти нет, тут вы можете видеть причудливую игру самоцветных камней, святящихся даже при свете «коптилок».[42]

1–3 декабря 1596 года

Геррит де Вейр писал: «Погода была скверная, ветер SW и сильная метель, так что дом снова оказался совершенно завален снегом, из-за чего дым не уходил в дымоход и ел нам глаза. Мы перестали топить и большую часть дня пролежали в койках, но потом кок всё же развел огонь, чтобы приготовить еду…Лежа в койках, мы слышали страшный треск льда на море, находившемся от нас приблизительно в полумиле».

Фрагмент гравюры из нюрнбергского издания Дневника с изображением сцены похорон умершего юнги. На аналогичной по содержанию гравюре в амстердамских изданиях эта сцена не показана

Человеческая челюсть найденная в Благохранимом доме и доставленная в Архангельский краеведческий музей Дмитрием Кравченко. Возможно, она принадлежала «болящему» – юнге, скончавшемуся 27 января 1597 года и похороненному рядом с зимовьем «под семью футами снега». Фонд имени Оливера ван Норта

Как и экипаж Баренца в 1597 году, Ли Смит и его люди пустились в обратный путь на открытых шлюпках. После гибели «Эйры» им удалось спасти две 6-метровые лодки для моржовой охоты и две китобойные лодки длиной 7,5 метров. На них британцы под парусом и на веслах преодолели 800 километров до Новой Земли. Переход через Баренцево море занял 43 дня. 21 июня 1882 года, сразу после ужина, они «с радостными возгласами» отправились в плавание. В лодках они утром и вечером кипятили чай и ежедневно готовили горячую еду [Credland 1980]. Вечером 2 августа 1882 года лодки достигли входа в пролив Маточкин Шар – традиционного места сбора и якорной стоянки промысловиков и исследователей. На следующее утро из пролива вышло судно, в котором они опознали голландскую шхуну «Виллем Баренц». От Ли Смита больше года не было никаких известий, но, если его экспедиции удалось избежать гибели, полагали отправившиеся на его поиски полярники, он постарается добраться до Новой Земли. Поэтому к его возвращению готовились, и его появления ожидали три судна: «Виллем Баренц» (коммандер К. Хоффман), «Хоуп» (сэр Аллен Янг) и «Кара» (сэр Генри Гор-Бут). Согласно рассказам очевидцев, Ли Смит ступил на борт «Виллема Баренца», держа в руках кружку с коньяком, чтобы поднять тост за своих спасителей. Десятилетия спустя это событие обросло слухами, что якобы были найдены бутылки с ромом XVI века, которые вез Виллем Баренц. При этом добавляли, что напиток сохранил великолепный вкус и был готов к употреблению (Algemeen Handelsblad, 5 февраля 1924 года).

Что знают наши русские коллеги о зимовке Виллема Баренца на Новой Земле? Интерес к этой истории не затухал с момента возвращения их соотечественников в эту часть Арктики. Первое русское издание «Дневника» де Вейра было подготовлено в 1936 году Владимиром Визе (1886–1954), который был в то время директором Арктического научно-исследовательского института в Санкт-Петербурге. Возможно, Визе подвигли на это находки, сделанные на месте зимовки нидерландцев одним из сотрудников института, палеонтологом Б. В. Милорадовичем в 1933 году. Экспедиция Милорадовича была одной из девяти, посланных для исследования архипелага в рамках Второго международного полярного года, и стала первой за более чем полстолетия для Благохранимого дома, от которого к тому времени осталось лишь нагромождение бревен и досок. В 1931 году на самой северной оконечности Новой Земли – мысе Желания – была построена метеостанция, ставшая одним из самых удаленных обитаемых мест на планете.[43]

Проведя час за чтением, я поднялся, чтобы размять ноги и насладиться прекрасной погодой. Море было спокойно, «Ивана Киреева» слегка качало, отчего незакрепленные предметы медленно двигались взад и вперед. На палубе было тепло в одной футболке. Такое спокойное плавание дает возможность проверить наше оборудование и убедиться, что оно не пострадало при транспортировке. Судя по ровному гудению, бензиновый генератор работал нормально. Рене Герритсен открыл большую серую сумку, в которой лежал наш спутниковый телефон, и собрал из четырех сегментов спутниковую тарелку. Это устройство позволит нам оставаться на связи, когда мы будем в окрестностях Благохранимого дома. Наши русские коллеги тоже разбирали свои инструменты, куря «Беломор». Двое мужчин вытаскивали из моря CTD-зонд, который измеряет проводимость, температуру и глубину. Океанографы, географы и археологи участвуют в экспедиции по приглашению Института наследия. Этот институт – связующее звено между Академией наук и Министерством культуры в российском правительстве. Институт приносит много пользы, поскольку это одно из последних действующих исследовательских учреждений, и правительство охотно консультируется с ним по вопросам охраны Арктики. Благодаря настойчивым дипломатическим усилиям Петра Боярского, институт получил в свое ведение все исторические памятники на Новой Земле и Земле Франца-Иосифа, включая зимовья, стоянки, затонувшие корабли, научные станции, заброшенные ядерные испытательные полигоны, поморские кресты, маяки, гурии, могилы и, в числе прочего, Благохранимый дом. Институт наследия, расположенный через дорогу от гостиницы «Космос», занимает несколько этажей в пятиэтажном доме, другая часть которого отдана под общежитие. Многие находки, включая остатки корабля Баренца, выставлены для просмотра на втором этаже этого здания.[44]

Вчера вечером Питер и Джордж встречались со своими коллегами, и сегодня с утра они обсуждают стратегию будущих работ. Среди четырех российских археологов только у Евгения есть открытый лист. Джорджу придется уступать ему во всём, хотя для него это полная неожиданность. Евгений, по-видимому, глубоко верующий человек, и, вероятно, именно поэтому на него была возложена главная ответственность. Нидерландским археологам позволено определять содержимое могил, но нельзя перемещать части скелетов, а все вопросы, связанные со взятием образцов тканей, еще предстоит обсудить. Евгений будет контролировать каждый шаг в исследованиях Джорджа.[45]

Питер и Джордж поделились c Ержи условиями, о которых они узнали. «Как здравомыслящие нидерландцы, мы можем счесть их вздором, но мы должны уважать их», – рассудил он. Когда я спросил его, откуда берется уверенность, что тела Баренца и Андриса не были оставлены во льдах или сброшены в море, Джордж ответил: «На Шпицбергене мы ясно видели, что выжившие продолжительное время перевозили замерзшие тела своих покойников с места на место, пока у них не получалось похоронить их должным образом. Многие гробы были даже заполнены опилками, чтобы поглощать выделяемые телами жидкости. Мертвых хоронили рядами, параллельными береговой линии, как прищепки на веревке. Это была очень устойчивая традиция и наивысшая честь, которую они могли оказать своим товарищам. С другой стороны, похороны в море, когда к ногам покойного привязывали пушечное ядро, чтобы тело ушло под воду, были редки в те дни и считались проявлением неуважения. К тому же на обратном плавании у зимовщиков не было ничего тяжелого, а без дополнительного веса тела бы остались плавать на поверхности воды. И как вы себе представляете два трупа, болтающиеся между льдинами?»

GPS-навигатор показывает, что мы идем со скоростью 17–20 километров в час, или около 10 узлов. «Иван Киреев» удалился на 189 километров от Архангельска, а я – на 2495 километров от точки моего первого наблюдения в Амстердаме. Хенк ван Вейн дал мне координаты Благохранимого дома, который находится от нас в 1434 километрах по прямой. Около полудня мы пересекли Северный полярный круг и оказались в Арктике. На холмистом побережье Кольского полуострова я заметил большие темные антенны радаров, сканирующие северный горизонт в поисках незваных гостей с другой стороны полярных льдов. Здесь, на самом северном побережье Европы, зазимовала первая английская экспедиция в Арктику под руководством Хью Уиллоби (1553). Экспедиция была не готова к холоду, и все 66 членов экипажа погибли, когда их корабли стояли на якоре в устье реки Варзины. Весной следующего года рыбаки-поморы обнаружили два судна с мертвыми экипажами… Но наша экспедиция здесь только начинается.

Стулья в столовой были привязаны к полу резиновыми жгутами. Мы сначала посмеялись, но уже после полудня, когда стало чувствоваться приближение шторма, мы в полной мере оценили предусмотрительность моряков. Сначала пришла волна, и качка увеличилась, а потом погода окончательно испортилась. Когда шторм только начинался, я понял, что теряю ориентацию, и посчитал это первым признаком морской болезни. На своей койке мне удалось немного расслабиться, но меня продолжало подташнивать. Вскоре волны стали достигать 4-метровой высоты. «Иван Киреев» был построен для ледового плавания, с неглубокой осадкой и закругленным корпусом, чтобы противостоять давлению льда. Поэтому в сильное волнение мы перекатываемся с боку на бок, как свинья, и высокий корабль здорово раскачивается. Теперь вода в балластных цистернах плескалась под полом моей каюты. Я немного постоял на открытой палубе, где можно было дышать свежим воздухом, но, как и многим другим, мне приходилось изо всех сил цепляться за стальные перила и с нарастающей тревогой ощущать сигналы своего кишечника. Каждый раз, когда позади нашего судна вздымались и обрушивались вниз горы воды, корма полностью исчезала в брызгах и пене.

В половине восьмого вечера суп выплескивался из тарелок, пока один внезапный резкий толчок не опрокинул все супницы. Груды салфеток разлетелись по полу, и в мгновение ока салон погрузился в хаос. Люди с трудом держались на ногах, и даже многоопытные русские выглядели мрачными и встревоженными. Палуба уходила у меня из-под ног. Антон, который не страдал морской болезнью, наслаждался жизнью. Голова у меня раскалывалась. Море ревело, покрытое белыми шапками пены: бесконечно ничтожные, мы были во власти всемогущей первозданной стихии, готовой в любой момент поглотить нас. Моряк Саша, стоя в открытом дверном проеме и вглядываясь в бушующую тьму, сказал, что больше всего на свете любит бороться с бурей. В узких проходах тебя швыряет от стены к стене. Я взывал к небесам, чтобы это поскорее закончилось, и пытался забыть о своем существовании, смиренно качаясь на своей теплой, как в тропиках, койке. Боже, на что я стал похож! Я чувствовал собственный запах и вкус – это было просто отвратительно. Сидеть и ходить мне удавалось с большим трудом. В холодном поту, со слезами на глазах я снова улегся на койку. В туалете адски жарко, а миазмы стояли такие, что дышать просто невозможно. В водовороте темной воды кружилось чарующее содержимое человеческого желудка. Люди в проходах стонали, давились и кашляли. Мне пока что не пришлось бить челом «фарфоровому кумиру», и я постараюсь держаться и дальше. Эти американские горки могут длиться несколько дней. Шторм, бушевавший над Баренцевым морем, смещался к северо-востоку. Около полуночи капитан развернул судно носом к ветру, чтобы уменьшить крен. Скорость спала вполовину, и «Иван Киреев» двинулся дальше в Баренцево море, однако вертикальная качка только увеличилась. Мне было муторно и тоскливо: наверное, я не гожусь в астронавты, и мне ничего не остается, кроме как доверить свою судьбу стальному судну и его надежной команде.

Геррит де Вейр с похвалой отзывался об усовершенствованиях в конструкции судов, которые случились в его время. Пятьдесят – шестьдесят человек должны были трудиться почти что круглые сутки на протяжении семи месяцев, чтобы построить один корабль. Экспедиция Баренца, которая совершалась по поручению города Амстердама и Республики Соединённых провинций, была тщательнейшим образом подготовлена. Уверенность в своем судне и основательная подготовка к дерзновенному проникновению во враждебную среду – это роднит исследователей XVI века с современными космонавтами и астронавтами. Вот что писал американский ученый и астронавт Джо Аллен в предисловии к своей книге «Выход в космос: одиссея астронавта»:

Космические аппараты, которые летают вокруг Земли и пересекают Солнечную систему, стали возможны лишь в результате взаимодействия самой передовой науки и технологии нашего времени. Это нечто большее, чем управляемые компьютером механизмы из композитных материалов и металла. Эти космические аппараты – памятники стремлению человечества постоянно совершенствовать свои творения. В каждом углу, в каждом закутке и проходе на борту космического корабля мы чувствуем искусство его строителей, и их разум и дух путешествуют вместе с нами [Allen and Martin 1984, 2nd ed. 1985].

Это подводит нас к любопытной конструкции стыковочной системы «Союз – Аполлон», разработанной для потрясающей стыковки на орбите в 1975 году, с которой стартовала эпоха международной разрядки. Кроме идеологических разногласий, двум сверхдержавам надо было преодолеть много технических трудностей, в том числе совместимость стыковочных модулей. Оказалось, что обе стороны ранее использовали несимметричную гендерную схему «штырь – конус». Но ни одна из сторон не хотела быть в принимающей, или «женской», роли. И русские, и американцы хотели, чтобы на их модуле был установлен «штырь». Надо было что-то придумать, поскольку без принимающего устройства стыковка невозможна. И тогда был разработан симметричный агрегат, по принципу работы схожий с рукопожатием. Как выяснилось, у новой андрогинной конструкции было много технических преимуществ. Модуль обеспечивал критически важный уровень избыточности системы, так как активные/пассивные роли могли динамически меняться; такой стыковочный механизм был универсальным, что рассматривалось как критически важный фактор в космических спасательных операциях. И более того: путь перехода между кораблями через центральный туннель становился доступен сразу, без снятия стыковочного оборудования, как это было в традиционной конструкции «штырь – конус».

Политика холодной войны создала параллельные миры, между которыми случаются неожиданные сближения и встречи. Оказалось, что американский фильм «Остров на вершине мира» (1974), забытый историей кинематографа, но памятный для меня, очень похож на советский фильм «Земля Санникова» (1973). Большинство моих русских собеседников не могли вспомнить содержания, но хорошо запомнили музыку и особенно главную песню. В основу сюжета положен фантастический роман Владимира Обручева, вышедший в 1926 году. Обручев описывает остров, лежащий далеко в Северном Ледовитом океане, но согретый теплом вулкана и населенный ископаемыми носорогами и мамонтами (и тут тоже всё кончается взрывом вулкана – я должен предупредить о спойлере). Обручев (1863–1956), который был ученым-геологом, первым выдвинувшим гипотезу происхождения лёсса (осадочная порода), по-видимому, черпал вдохновение в романе Артура Конана Дойля «Затерянный мир», вышедшем в 1912 году. Сам же Конан Дойль, по всей вероятности, вернулся памятью к событиям 1880 года, когда он служил врачом на китобойной шхуне «Хоуп» и встречался в море с Ли Смитом и экипажем «Эйры» накануне их отбытия в рекогносцировочную экспедицию на Землю Франца-Иосифа.[46]

Земля Санникова отнюдь не была лишь плодом воображения писателя-фантаста XX века. Она составляла реальную географическую гипотезу, вполне серьезно рассматривавшуюся на протяжении XIX века и уходившую своими корнями в средневековые представления об Арктическом континенте. Представления эти засвидетельствовал Герард Меркатор на карте мира 1569 года, изобразив четыре приполярных острова, разделенных реками, с магнитной горой на самом полюсе. Уже Виллем Баренц по результатам своих арктических плаваний решительно отказался от них: вместо Арктического континента на его на карте, посмертно опубликованной в 1598 году, изображен открытый океан с островом Шпицберген, населенный китами и морскими чудовищами. Однако и столетия спустя идея продолжала жить в форме мифа и в мечтах полярных исследователей.

В 1809 году Яков Санников, купец и промышленник из Якутска, принимавший участие в экспедиции Матвея Геденштрома, утверждал, что видел в океане землю к северу от Новосибирских островов. Нанесенная на карту Геденштромом, эта загадочная земля стала известна под именем Земли Санникова. Еще одну призрачную землю наблюдал Юлиус Пайер в апреле 1874 года с самого северного острова Земли Франца-Иосифа. Пайер окрестил ее Землей Петерманна, в честь известного издателя [Slupetzky 1995]. Казалось, мифический Арктический континент вновь обретал осязаемые черты – когда Фритьоф Нансен готовился к своей экспедиции на «Фраме», его предупреждали, что он потерпит крушение на его берегах [Nansen 1897, p. 23].

Поиски Земли Санникова стали центром полярных устремлений барона Эдуарда фон Толля. За Эдуардом Васильевичем фон Толлем (1858–1902) закрепилась репутация одного из самых знаменитых и романтичных российских полярных исследователей – не в последнюю очередь благодаря его благородному происхождению, а также той высшей жертве, что он принес на алтарь изучения Арктики. Это его портрет оставил в 1979 году на Северном полюсе Дмитрий Шпаро. В 1886 году, работая на Новосибирских островах в составе экспедиции Российской Императорской Академии наук под руководством Александра Бунге, фон Толль своими глазами наблюдал эту манящую и ускользающую землю. «В 1886 году… – писал он, – мне самому удалось видеть 13 августа от устья речки Могур (самой северной речки на северо-западном конце острова Котельный) под 76° N и около 139° E, по направлению N 14–18° E, ясные контуры четырех столовых гор с прилегающим к ним на востоке низким остроконечием».[47]

Что именно наблюдал фон Толль, остается неясным и по сей день. Однако спустя несколько лет, во время экспедиции 1893 года, наблюдение барона подтвердил его спутник, охотник-эвен. Найдя, вероятно, в его словах поразительное созвучие своим собственным мыслям и чувствам, фон Толль завершил ими свой отчет о той экспедиции: «При рассказе о виденной мной в 1886 году Санниковой земле на север от острова Котельного мой проводник Джергели, семь раз летовавший на островах и видевший несколько лет подряд эту загадочную землю, на вопрос мой: “Хочешь ли достигнуть этой дальней цели?” – дал мне следующий ответ: “Раз наступить ногой и умереть!”». Этими словами фон Толль отчасти предвосхитил свою собственную судьбу.[48]

Любопытно отметить, что в 1893 году фон Толль, у которого с Нансеном установились дружеские отношения, как раз и занимался тем, что устраивал запасные склады для его экспедиции на тот случай, если ей придется зазимовать на Новосибирских островах. Дрейф «Фрама» (1893–1896) продемонстрировал, что Арктика представляет собой покрытый льдом океан, куда несет свои теплые воды глубинное североатлантическое течение – Гольфстрим. Успех Нансена не повлиял на решимость фон Толля. В 1898 году он представил в Академию наук план экспедиции на Землю Санникова и получил ее одобрение. Нансен также поддержал его план.

В начале лета 1900 года участники экспедиции вышли из Санкт-Петербурга на яхте «Заря». На торжественной церемонии проводов присутствовали Романовы: императорская чета, а также великий князь Константин, президент Российской академии наук. Острову Беннетта – открытому Джорджем Де Лонгом в 1881 году скалистому клочку суши на краю вечных полярных льдов, 22 километров в длину и 14 километров в ширину, – предстояло стать трамплином для достижения Земли Санникова.[49]

Хьюго Вихманн (1852–1932), редактор «Географических сообщений Августа Петерманна», писал в тот год, опираясь на выводы Нансена и итальянской экспедиции 1899 года: «К северу от Земли Франца-Иосифа никакой суши нет. Земля Петерманна не существует, чем подтверждается предположение Нансена: Пайер, увидевший расширение архипелага в северном направлении, вероятно, был введен в заблуждение полосою тумана» [PGM, Band 46, 1900, Heft IX, Sept 25, s. 219]. В том же выпуске, в разделе ежемесячных отчетов, можно найти такие известия: «Согласно телеграмме из Архангельска, 7 (20) августа барон Толль на «Заре» достиг Югорского пролива и в тот же день хотел войти в Карское море, которое оказалось свободным ото льда. Русский художник Борисов прибыл в пролив Маточкин Шар, где планирует провести зиму, делая зарисовки и производя научные наблюдения. …Руководителем Британской антарктической экспедиции назначен лейтенант флота Роберт Ф. Скотт» [PGM, Band 46, 1900, Heft IX, Sept 25, s. 220].[50]

Экспедиция дважды оставалась зимовать у арктического побережья Сибири, прежде чем небольшая партия в составе самого фон Толля, астронома Фридриха Зееберга и двух охотников-каюров отправилась на собаках с острова Котельный к острову Беннетта – и исчезла навсегда. Гидрограф на борту «Зари», лейтенант Александр Колчак (1874–1920), впоследствии – адмирал и верховный правитель Белой России, – на следующий год возглавил спасательную экспедицию [Kolchak 1904; Barr 1980, 1981]. Достигнув южной оконечности острова Беннетта, он 4 (17) августа 1903 года обнаружил оставленные там фон Толлем документы, из которых следовало, что барон и его спутники находились на острове между 21 июля и 26 октября 1902 года, а затем направились к югу. Однако никаких их следов на Новосибирских островах или материковом побережье найдено не было. «Очень печальная новость из Сибири, которая, к сожалению, оставляет очень мало надежды на то, что неутомимому исследователю барону Толлю удалось избежать гибели, – писал Хьюго Вихманн в начале 1904 года, получив сообщение Колчака. – Можно с большой вероятностью предполагать, что барон Толль и его товарищи встретили свою смерть на пути к Новой Сибири, а причина случившегося – будь то голод или несчастный случай в воде – вероятно, так никогда и не станет известной» [PGM, Band 50, 1904, Heft I, Jan 28, s. 34].[51]

«С самого начала вся история полярных исследований – это нагляднейшее проявление того, какой властью обладает неизведанное над разумом человека, – я цитирую книгу Фритьофа Нансена, вышедшую в 1911 году. – Больше нигде мы не продвигались так медленно, больше нигде каждый новый шаг не давался с таким трудом, ценою таких страданий и лишений, и, разумеется, больше нигде результаты открытий не сулили меньших материальных выгод» [Nansen 1911. Vol. 1. P. 4].

20 августа 1995 года, воскресенье

В столовой постелили влажные скатерти, чтобы стаканы и тарелки меньше скользили, а толстые стальные рамы иллюминаторов теперь плотно задраены. Я по-прежнему чувствую себя в меру паршиво, но сегодня я обнаружил, что даже получасовой сон приносит достаточное облегчение, чтобы позволить себе небольшую прогулку. На верхних палубах качка ощущается заметно сильнее. В полдень я плотно пообедал, и на полный желудок почувствовал себя гораздо лучше. Качка стала более естественной, и теперь у меня получается передвигаться по кораблю, не испытывая тошноты. Но всё равно ощущения не из приятных. Помимо повара и его молчаливого молодого помощника, на камбузе работает одна женщина. Она следит за порядком на камбузе, накрывает столы и приносит нам тарелки. Просто дух захватывает, когда видишь, как она проходит по столовой с руками, полными посуды, держась совершенно прямо и лишь слегка накренившись, чтобы сохранить равновесие.

– Как на самом деле зовут того малого с железными зубами? – спросил за столом Джордж.

– Старков, Ринго Старрков, – пошутил Виктор.

Корабль равномерно качало. Я стоял на верхней палубе и смотрел, как стлался за кормой и исчезал вдали пенистый след от винтов. На улице был слабый плюс, +7 °C, и ветер с дождем. Весь первый день на суше мы будем привыкать к этим слабым ветрам: тем самым, которые гонят нас в обратно в теплые каюты после пяти минут на палубе. Сквозь туман мы смутно различали контуры абсолютно плоского острова Колгуев, возвышавшегося на 30 метров над морем. В проходе Ержи и Дима курили сигареты. Мы немного поболтали, а потом пришел Антон и попросил меня отойти в сторонку, чтобы Хенри мог снять, как Ержи стоит, облокотившись на перила. Дима попросил меня пройти с ним на мостик и показать, как работает наша система GPS. Капитан хотел сравнить курс, построенный с помощью GPS, с тем, который прокладывали приборы «Ивана Киреева» на основе данных от радионавигационной системы LORAN и российской спутниковой навигационной системы ГЛОНАСС. На маленькой внешней площадке раскачивающегося мостика, дрожа от подкатывавшей к горлу тошноты, я объяснил принцип работы нашего маленького устройства. Долетавшие снизу капли соленой воды падали мне на лицо, мешаясь с дождем. Бесконечные ряды волн катились по свинцово-черному морю, беспрепятственно проходя под нашим судном. Я показал, как установить «путевую точку», введя координаты пункта назначения. Я бы хотел побыть там еще немного, но внезапно меня накрыло очередным приступом морской болезни. Однако я всё же выяснил, что наш курс изменился. Продолжающийся шторм в Баренцевом море вынудил нас отказаться от первоначального маршрута вдоль западного побережья Новой Земли. Теперь «Иван Киреев» направлялся к проливу Карские Ворота, чтобы подойти к острову с подветренной стороны.

Глава 7

Отброшенные штормом

21 августа 1995 года, понедельник

К полудню третьего дня после выхода из Архангельска «Иван Киреев» двигался к южному побережью Новой Земли. Корабль шел на северо-восток, волны приходили с западного направления, а ветер – с севера. Прошлой ночью скорость ветра достигала 18 метров в секунду (36 узлов; 8 баллов по шкале Бофорта), сегодня – всего лишь 10 метров в секунду (20 узлов). По морю перекатываются полосы и большие белые пятна пены. Судовой метеоролог утверждает, что сейчас над Северным островом Новой Земли проходит циклон. Брызги летят повсюду, и волны разбиваются о нос. Всё вокруг находится в непрерывном движении. Чтобы удержаться на койке, приходится головой прижимать подушку к изголовью. Я отлетаю далеко назад, а затем снова валюсь вперед и, встав в конце концов вертикально, снова падаю прямо чуть ли не на метр. Корабль переживает серию быстрых колебаний. Подъем, крен, падение, вибрация, качение, скольжение. С каждой падающей волной «Иван Киреев» летит вниз, пока не компенсируется плавучесть. При движении вниз ты чувствуешь, как желудочный сок подступает к горлу, а при движении вверх становится трудно дышать. В какое-то мгновение ты видишь серое небо и в нём глупыша или чайку, а в следующее – пенящееся море, пока иллюминатор не уходит под воду. В отличие от Белого моря, которое окрашено в кофейный цвет из-за торфяных гуминовых кислот, которые в большом количестве выносит река Двина, вода Баренцева моря глубокого синего цвета. Первый помощник заглянул к нам в каюту и сказал, чтобы мы не выходили на палубу. Это слишком опасно: если упадешь за борт – можешь прощаться с жизнью. Не волнуйся, приятель, я точно никуда не пойду. Время от времени корабль начинает крениться, а потом неожиданно возвращается в исходное положение. Вокруг творится невообразимый бедлам. Всё трясется и дребезжит, дверцы шкафчиков распахиваются, кухонные принадлежности рассыпаются по всему камбузу. Я с трудом стою на ногах и жду не дождусь, когда можно будет сойти на твердую землю.

После завтрака нам рассказали, как будет проходить высадка. Меня назначили пятым номером в первую группу. Ержи пытается поддержать наш моральный дух, поскольку нам стало понятно, что Великая Российско-Нидерландская Экспедиция на Новую Землю проведет на суше гораздо меньше трех недель, запланированных первоначально. Погода в Арктике – самый непредсказуемый фактор, и теперь она вынуждает нас перестраивать свое расписание. «Пользуйтесь любой свободной минуткой, чтобы поспать, – наставлял нас наш командир. – Когда начнется работа, времени на сон не останется». Путь на восток нам перекрывают учения Российского северного флота. В 9:00 мы находимся на 46°15’ Е, к северу от острова Колгуев. Десантный плашкоут по-прежнему стоит на носовой палубе, укрытый брезентом, и ждет, когда мы спустим его на воду.

Бóльшую часть времени я провожу на койке: читаю или просто сплю. В моменты, когда морская болезнь отступает, тело расслабляется. Я собирался много читать, но на борту этого несчастного судна невозможно привести свои мысли в порядок. У меня нет сил ни читать, ни писать, ни думать. Остается только лежать и спать. Мой мозг постоянно возвращается к одному и тому же вопросу: как выбраться из этой ситуации.

Утром следующего дня с мостика раздалась команда, которая эхом разнеслась по всему судну: через пять минут мы сменим курс. Капитан проделывал ряд тактических маневров у входа в Карские Ворота, чтобы пройти на восток в обход кораблей Российского флота, но в конце концов около полудня решил-таки стать на якорь в одной из защищенных бухт Южного острова Новой Земли. Невдалеке от нас был виден пустынный берег: 30-метровые черные скальные обрывы с волнистыми слоями осадочных пород, подчеркнутыми снежной порошью. Это место называется «губа Кабанья». В этом узком заливе плещутся высокие волны с острыми гребнями. Между волн мечутся глупыши, и их короткие крылья почти не касаются бушующей поверхности моря. В XVII веке эти птицы роились над тушами китов, и китобои Шпицбергена дали им прозвище mallemokken («глупые птицы»), но эти выносливые арктические буревестники вовсе не глупы. Несколько моряков воспользовались случаем, чтобы забросить удочку. Они вытаскивают маленьких рыбок на палубу и быстрым движением вспарывают им брюшки, открывая ярко-оранжевого цвета внутренности, кишащие длиннющими червями, Дары моря выглядят не слишком привлекательно, и мне сразу же вспоминается, что яркая вспышка русской Царь-бомбы когда-то озарила эти места.[52]

Мы с Джорджем пьем чай в столовой рядом с иллюминатором, из которого открывается вид на темные скалы Новой Земли. Один из способов определить возраст сложенных из камней гуриев, которые Питер и Джордж собираются изучать, – по размеру лишайников, которые выглядят как пятна зеленовато-белой или оранжевой краски, расплесканной по камням. Рост лишайников напрямую связан со средней летней температурой и осадками и мог быть замедлен постоянным снежным покровом, существовавшим во время «малого ледникового периода». Установлено, что на печах для вываривания жира и на могилах китобоев, которые находятся на северо-западе Шпицбергена и датируются серединой XVII века, лишайники достигают 30–40 миллиметров в диаметре [Werner 1990]. Северный остров Новой Земли холоднее, чем Западный Шпицберген: средняя летняя температура на мысе Желания составляет 2 °C по сравнению с 5 °C на Свальбарде. Поэтому искать нужно сравнительно маленькие лишайниковые круги: вероятно, всего лишь 20–25 миллиметров в диаметре.

Петр Боярский и боцман с «Ивана Киреева» следят за высотой волн перед высадкой на берег

22 августа 1995 года, вторник

Второй день стоим на якоре! Со всех сторон надвигаются шторма. Еще один день будет потерян. Люди спят или бессмысленно таращатся в потолок, испытывая головокружение от непрерывной качки. Эта якорная стоянка начинает действовать мне на нервы. Ожидая хорошей погоды, мы спасаемся от безделья, занимаясь бесконечной сортировкой материалов. А как же те, кто месяцами, а в конечном итоге годами, находились на борту зажатых паковыми льдами кораблей, которые были гораздо меньше нашего? Как им это удавалось? Как они выдерживали столь долгое ожидание? В своей книге Нансен ярко описывает год, проведенный во льдах: он полностью контролировал ситуацию, наслаждался едой и компанией, наблюдая, как его товарищи набирают вес под треск ломающихся льдин и сполохи северного сияния. С тех пор прошло 100 лет. Мы читаем и честно пишем около часа каждый день: неудивительно, что каждое путешествие в Арктику порождает поток дневников. А вот врач нашей экспедиции Николай Лабутин чувствует себя в своей стихии: он исследует адаптацию человеческого организма к подобным условиям. Каждый день он шагает по узким проходам с трубками и мензурками. Джордж осмотрел небольшой лазарет «Ивана Киреева» и остался очень доволен. Он и Лабутин быстро нашли общий язык. Первый эксперимент призван определить степень физической подготовленности каждого участника экспедиции. Уже есть такие, кто старается держаться подальше от Лабутина и не попадаться ему на глаза. Сегодня, наконец, настала моя очередь быть подопытным кроликом. Я посчитал, что полчаса, проведенные в лазарете на велосипеде, – это прекрасная возможность хоть как-то развлечься, и выдал всё, на что был способен: датчики просто дымились!

Вахтенная рутина монотонна, но на корабле никогда не бывает скучно. Приходится жить в тесных каютах, и единственный выход – с головой уйти в свою профессию, но это помогает ненадолго. Правда обязательно выйдет наружу. Жизнь здесь насыщенная, и мне чудно, что в этом путешествии я делю долгие дни с другими людьми, хотя обычно я могу неделями не встречаться глазами с другим человеком. Когда мы сидим в столовой, у нас возникают самые разнообразные темы для разговоров. Мы по секрету рассказываем друг другу разные истории. Заросший седой щетиной Бас Кист, которому сейчас 61 год, – руководитель нашей группы. В свое время Ержи был его учеником. Бас вырос в разрушенном бомбардировками Арнеме и видел, как армии союзников безуспешно пытались переправиться через Рейн в 1944 году. Это оставило след на всю жизнь, и поэтому сейчас его волнуют такие вопросы, как патриотизм, вооружения и колонии. Он очень умный и знающий человек и всегда готов обсудить тот или иной военный конфликт. Он также с явным удовольствием и большой долей цинизма обсуждает политические интриги внутри Рейксмузеума, в которых он долгое время участвовал на пару с Йостом Браатом. Он рассказывал, что одна из оставшихся загадок – это две записные книжки, найденные в Благохранимом доме, страницы которых не удалось рассоединить. Они так и не были прочитаны и могут хранить записи, сделанные во время последнего или предпоследнего путешествия. Джордж, напротив, совсем не похож на себя прежнего. Морская болезнь подействовала на него сильнее, чем он ожидал, и лишила его обычной невозмутимости. К тому же он пытается преодолеть последствия старой травмы, полученной 15 лет назад во время пребывания в Арктике. В 1980 году Джордж Маат и его помощник Менно Хогланд работали на острове Итре Норскойя, расположенном к северо-западу от Шпицбергена, где они пробыли несколько недель в полной изоляции. Когда срок окончания работ подходил к концу, исследователи были застигнуты бурей, которая снесла их лагерь и заставила экспедиционное судно «Петер Планциус» укрыться в безопасной бухте.

«Каждый день я забирался на самую высокую точку острова, чтобы передать очередное радиосообщение, – вспоминал Джордж. – У меня не было приемника, я не знал, слышит ли меня хоть кто-нибудь. Как выяснилось, в базовом лагере на острове Амстердам слышали меня прекрасно. Но все эти ученые были слишком заняты разборками между собой… Никто даже и не подумал, что мы нуждаемся в помощи». На Итре Норскойя укрыться было негде. Чтобы не умереть от холода, они вынуждены были постоянно перемещаться. «Мы были с головы до ног покрыты льдом, – рассказывал Джордж. – Я был весь белый. Я сказал Менно, что надо перенести всё наше снаряжение поближе к воде, и это не потому, что рассчитывал, что за нами приедут, просто нужно было всё время двигаться. Когда мы всё перетащили вниз, мы начали носить вещи обратно, а когда закончили – опять потащили вниз». Когда Маат почувствовал, что их силы на пределе, они послали сигнал SOS. «Петер Планциус» передал их сообщение на остров Амстердам, но руководство экспедиции велело сохранять спокойствие и ждать до завтра. И тогда, по словам Джорджа, капитан решил действовать на свой страх и риск. «Петер Планциус» покинул свое убежище и приблизился к берегу, несмотря на бушующий шторм. «Они послали «Зодиак», чтобы снять нас с острова. Мы, конечно, понятия не имели, что у них происходит, но были вне себя от радости, когда заметили приближение ярко-оранжевой спасательной лодки. Вместе с двумя матросами в ней оказался Антон ван Мюнстер. Он спрыгнул с борта и, стоя по грудь в ледяной воде, придерживал «Зодиак», чтобы тот не напоролся на камни». Испытав на себе, что значит быть брошенным на произвол судьбы, Джордж Маат лишь теперь, 15 лет спустя, вернулся в Арктику.

Петр Боярский советуется с Юрием Мазуровым на занятиях по обращению с оружием на борту «Ивана Киреева». Наблюдают: Николай Лабутин, Евгений Саликов, Данила и Дмитрий Бадюковы, Юрий Захаров. Фото: Рене Герритсен/Фонд имени Оливера ван Норта

Похоже, что наших русских коллег не очень-то волновало отставание, которое накапливалось с каждым часом, пока наш корабль стоял без движения. Нам предстоит много работы, и плохая погода наверняка отнимет у нас еще несколько дней после высадки на берег. А каждый потерянный день сокращает время на мой поход к ледяной шапке острова. Еще немного – и с планами на это приключение мне придется распрощаться. Ледник так близко и в то же время так далеко! Думаю, другого шанса попасть в это отдаленное место у меня не будет. А еще лучше было бы пересечь ледник, как это сделал Нансен в Гренландии (хотя, по правде говоря, мы к этому не готовы). Я читал, что в 1913 году пересечь Новую Землю удалось участникам экспедиции Георгия Седова к Северному полюсу.

В 1956 году в архивах Гидрографической службы советского военно-морского флота были обнаружены оригиналы научных журналов Георгия Седова, а в 1973 году Уильям Барр написал про это великолепную статью [Barr 1973]. «Святой Фока» отплыл из Архангельска 24 сентября 1912 года. Корабль направлялся к Земле Франца-Иосифа, откуда Седов намеревался осуществить бросок к полюсу. Экипаж судна состоял из 27 человек, в числе которых были геолог Михаил Павлов, географ Владимир Визе и фотограф Николай Пинегин. Ледовая обстановка вынудила экспедицию перезимовать на западном побережье Новой Земли, и непредвиденная задержка была использована для изучения архипелага. В своем приказе от 20 сентября 1912 года 37-летний офицер морского флота императорской России Георгий Седов написал: «Наша экспедиция, помимо достижения полюса, преследует еще широкую научную работу, а так как Новая Земля, принадлежащая нашему отечеству, нуждается в исследовании прежде всего, то мы и направим пока наши свежие силы на подробное и всестороннее ее изучение». 30 марта 1913 года Павлов и Визе вместе с матросами Коноплёвым и Линником начали переход на собачьих упряжках через ледяную шапку Новой Земли, высота которой достигает 1500 метров. Установив по ходу своего маршрута максимальную высоту 913 метров, они смогли добраться до залива Власьева на Карском море, произвели съемку части восточного побережья Новой Земли и благополучно вернулись назад, еще раз преодолев ледяную шапку острова.[53]

Однако полюса экспедиция так и не достигла. Седов умер во льдах Земли Франца-Иосифа во время следующей зимовки 1914 года. При возвращении – арктические плавания изобилуют совпадениями, и счастливыми, и роковыми, – «Св. Фока» подобрал на мысе Флоры двух уцелевших участников экспедиции Брусилова. Как оказалось, Валериан Альбанов и Александр Конрад невольно повторили путешествие Нансена. Участники обеих экспедиций – Нансен и Йохансен, как и Альбанов с Конрадом – пробыли в полной изоляции более двух лет и, выстояв в поединке с природой, вернулись в мир, охваченной Первой мировой войной. 17 августа 1914 года они узнали от рыбаков: «Большая война идет; немцы, австрийцы, французы, англичане, сербы – почитай, что все воюют. Из-за Сербии и началось… Время на Мурмане было тревожное».[54][55][56]

Меня одолевает беспокойство, я просто не нахожу себе места. А русские совершенно невозмутимы, по крайней мере, внешне. Похоже, для них эта экспедиция – просто тренировка. Всем своим видом они показывают, что у них есть всё необходимое для высадки экспедиции, и не сомневаются, что команда будет доставлена на берег. В их расписании оставлено много места для возможных накладок. Возможно, мы излишне драматизируем и ожидаем невозможного, слишком переживаем за результат и слишком самоуверенны. Боярский собирается на обратном пути провести нас мимо самых выдающихся мест культурно-исторического значения, находящихся под его опекой. Подражая не оцененному по достоинству Кравченко, некоторые русские коллеги рассуждают о реконструкции зимовки и последующем возвращении в открытых лодках с целью лучше понять описания де Вейра. «Но не в этом году», – добавляют они, смеясь. Я могу вздохнуть с облегчением, поскольку у меня еще остались дела, которые я хотел бы закончить в этой жизни. Подобные незначительные разногласия отражают различия между нашими культурами. Русские играют свою роль гораздо лучше нас, они научились скрывать свои намерения до тех пор, пока цель не окажется в пределах досягаемости.

Между завтраком в 7:30 утра и ужином 12 часами позже совершенно нечем заняться, кроме как сидеть и дремать. Плеск волн, шум двигателя, свист турбины, гудение генератора и шелест перелистываемых страниц – всё это вместе действует на меня усыпляюще. Еще один день прошел. От недостатка двигательной активности и вдыхания паров топлива в плохо вентилируемых помещениях у всех болит голова. Тоскливая бездеятельность может в любой момент смениться изнурительной работой под холодным резким ветром на Новой Земле. Половина шестого! После еще одного дня, проведенного в тесной каюте под флуоресцентной лампой, я лежу на своей койке и чувствую себя совершенно несчастным: меня клонит в сон, хоть я и не устал. На простынях набит рисунок из мелких фиолетовых цветочков. Наверху, на мостике, слышен гул работающих далеко внизу двигателей – умиротворяющие звуки спящей пока мощи, резонирующие через стальные палубы судна.

23 августа 1995 года, среда

Вчера вечером, в 8 часов, мы подняли якорь. Мы ели обжаренный рис, когда трансляцию MTV прервал голос капитана по интеркому: «Боцмана – на бак!» (Команда не нуждалась в переводе: Bootsman – op de bak! Это нидерландский морской жаргон многовековой давности.) Все вскочили крепить снаряжение. Клапаны давления разбрызгивали воду, гул двигателя сотрясал судно, и берег внезапно пришел в движение. Крутые выветренные скалы окружали холмистый пейзаж. Облака висели низко. Мы двигались к цели, и от этого все мы испытали прилив энтузиазма. Через два часа нам сообщили, что у Карских Ворот «неспокойно». Около полуночи Саша, с которым мы играли в домино в столовой, вернулся с мостика и сказал: «Должен сообщить вам пренеприятное известие: через полчаса мы войдем в шторм». Ровно через полчаса началась адская ночь.

От первых же толчков все вещи в каюте попадали со своих мест. Тараканы носились вверх и вниз по стенам. Было слышно, как на камбузе гремят кастрюли. Я поднялся на ноги, чтобы узнать, не надо ли чем-то помочь, но меня так швыряло от стены к стене, что я решил быть осторожнее, чтобы самому не получить травму. Судно плясало на волнах. Шум стоял невероятный. Повсюду скрипели балки и хлопали плохо закрытые двери. Константин в одном белье помчался в машинное отделение, чтобы разобраться, откуда идет запах дизельного топлива. Капитан позволил циклоническому шторму подхватить корабль, намереваясь углубиться в Карское море и направить нас по траектории к Благохранимому дому. К северу от циклона море будет спокойным, но сначала нам предстоит снова пересечь яростные волны и снова потерять драгоценное время. Весь сегодняшний день я провел на койке, качаясь в полудреме. При таком обилии жирной пищи мне скоро потребуется физическая нагрузка. После чая в 4 часа дня доктор Маат рассказал об исследованиях, в ходе которых нам измеряли кровяное давление и снимали электрокардиограмму. Кажется, в Арктике человек стареет быстрее, и я был в шоке, когда обнаружил, что Хенри неподвижно лежит на койке, похожий на дохлого кота. Я принес ему кусок хлеба. «Хенри, Хенри… Что с тобой? Тебе надо попить, слышишь? Попей водички, дружище». «Нет, нет… Я не могу ничего пить», – слабо бормочет он.

Джордж Маат (на заднем плане) знакомится с судовым лазаретом доктора Лабутина. Фото: Рене Герритсен/ Фонд имени Оливера ван Норта

«Иван Киреев» движется вперед, подгоняемый попутным ветром. Переход через серую пустоту предположительно займет 16 часов, таким образом, прибытие в Ледяную Гавань ожидается завтра к вечеру. Всю вторую половину дня великолепные прозрачные бирюзовые волны вздымались и падали у нас за кормой. Стены воды накатывались на судно и разбивались о мостки. Каждый раз, когда нос накрывала новая волна, раздавался звук удара воды о железо. Заливавшая палубу вода, крутясь в водоворотах, выливалась через шпигаты. Большие коричневые поморники пробыли с кораблем несколько часов, а потом унеслись дальше в свою арктическую пустыню.

Еще минуту назад мне в лицо летели холодные брызги Карского моря, а сейчас я уже сижу в раскаленной судовой сауне. «Иван Киреев» должен расходовать пресную воду очень экономно, но раз в неделю нам всё же позволено принимать душ, и в этот день после обеда работает сауна. Мы составили список и разбились на группы, поскольку в парилке есть место лишь для четверых. Сауна расположена в самом устойчивом месте на борту, в центре любого движения: в средней части судна и ниже ватерлинии. Старков не снимает вязаную шапочку – он говорит, так полезнее для волос.

Уже наступила ночь – при пасмурном небе заполярные сумерки снаружи сгущаются сильнее, чем я ожидал. В каплях морской воды за иллюминатором отражается свет лампы. Все двери раскрыты. Евгений читает в кровати. Константин, в фиолетовом тренировочном костюме, читает, сидя в кресле. Корабль уверенно движется к своей цели. Ержи и Бас спят. Хенри ожил и о чём-то болтает с Рене. Ребята из экипажа корабля набились в столовую и смотрят пиратское видео с Арнольдом Шварценеггером. В дальнем углу мы с Херре и Сашей режемся в домино, а Джордж наконец поднялся и собирается уйти в свою каюту, чтобы лечь спать.

24 августа 1995 года, четверг

Наступил, наконец, тот день, когда мы должны прибыть в Ледяную Гавань, это шестой день в море и девятый после нашего отъезда из Амстердама. Всю ночь корабль шел на полной скорости, поскольку море успокоилось. Наша скорость возросла до 12 узлов или около того. Я спал крепко, а в 7 утра меня разбудили девушки, которые мыли пол в коридоре. Погода была ясная, море спокойно, и корабль скользил по голубым волнам. Еще толком не продрав глаза, я впервые за несколько дней вышел на палубу, щурясь от яркого света. Ветер был холодным и свежим – настоящий полярный ветер. Льда по-прежнему нигде не было видно, что для этих мест – нечастое явление. В мае 1837 года, готовясь к экспедиции на Новую Землю, Карл фон Бэр за глаза назвал Карское море «ледяным погребом». Три месяца спустя, когда он прошел проливом Маточкин Шар до его восточного устья, свободное ото льда Карское море встретило его штормом, вынудив вернуться назад, к хорошо изученному западному побережью архипелага. Подумать только – тянущийся темной полосой на отдалении восточный берег Новой Земли был окончательно положен на карту каких-нибудь 85 лет назад! Мы же беспрепятственно продвигаемся на северо-восток, уходя всё дальше от штормовых туч, виднеющихся над южным горизонтом, и не обращая внимания на следующий за нами по пятам циклон. Капитан проявил чудеса навигации. Если условия останутся благоприятными, мы будем в Ледяной Гавани после полуночи и сразу же высадимся на берег. А затем будем спешно ставить лагерь и готовиться к ненастной погоде. На палубе я обнаружил Рене и Хенри, которые испытывали спутниковый телефон и ветрогенератор. Во время первой проверки пять дней назад выявилась серьезная проблема. В отличие от обычного бензинового генератора, который оснащен стабилизатором напряжения и поддерживает выход в узких пределах, ветрогенератор иногда выдает значительные скачки, которые потенциально опасны для многих приборов. Судовой радиоинженер предложил использовать лампу накаливания в качестве предохранителя, чтобы защитить приборы во время пиковых скачков. Рене попытался вспомнить университетский курс физики. Напряжение возрастает с увеличением частоты вращения, и 60 ватт, деленные на 12 вольт, дадут нам необходимые 5 ампер. «Всё верно? – спрашивает он Хенри. – Нам нужна лампа 60 ватт, правильно?»[57][58]

Машинное отделение – клокочущий ад. Я осторожно заглядываю за стальную дверь, и мне в лицо ударяет поток горячего воздуха, пахнущий машинным маслом. Сидящий в звуконепроницаемой кабине наш старший механик машет мне рукой, приглашая войти и осмотреть оборудование. Вибрация и шум, доносящиеся из разных частей судна, позволяют механику судить о нормальной работе машины. Сердце судна занимает около трети его длины. Рядом со входом расположен громадный желтый блок двигателя. Через стальную решетку, по которой я вошел, можно увидеть уходящее вниз на три этажа кажущееся хаотичным переплетение толстых и тонких труб. Эти трубы выкрашены синей, зеленой или красной краской, чтобы было понятно, какие жидкости они переносят. От двигателя к корме тянется тяжелый вал из нержавеющей стали. Этот вал вращает гребной винт. Он крутится быстро, но не слишком. Звук работающего двигателя впечатляет. Мое внимание привлекли семь прозрачных стеклянных трубок на стальном двигателе: они наполнялись маслом, одна за другой опорожнялись, а затем снова наполнялись. Этот крошечный набор трубок, при всей его простоте, по-видимому, поддерживал работу всей двигательной установки. Старшего механика чаще всего можно было встретить в небольшой мастерской напротив машинного отделения. В этой комнатке стоят старенький верстак, засыпанный стальной стружкой, и металлические шкафчики с инструментами: гаечными ключами, плоскогубцами, молотками, напильниками, отвертками, болтами, ремнями, проводами, зажимами, фильтрами и многими другими предметами, о предназначении которых мне ничего не известно. Вдоль стен стоят картонные коробки с запчастями. Тут он может сделать всё что угодно и уже изготовил для нас два прекрасных латунных зажима для аккумулятора вместо тех, что мы забыли дома.

Торопимся, чтобы успеть до шторма: в 3 часа на нас начала надвигаться полоса серой мглы. В тихую летнюю погоду здесь, над холодными водами Карского моря, туман может опуститься за считаные мгновения. Вдалеке над морем тянутся темные массы облаков, отливающие серебром на солнце и грозные, коричневато-серые с другой стороны. Когда мы вошли в густую пелену, солнечный свет померк, рассеянный мельчайшими капельками пара, и температура заметно упала. По мере того как туман сгущался, свет становился всё тусклее, что вызвало беспокойство среди нидерландцев. Мы заполнили имевшиеся у нас пластиковые канистры бензином из больших ржавых бочек, стоявших на носу. Всё оружие было проверено и смазано.

Высадка на берег в Ледяной Гавани должна была состояться в течение нескольких часов, поэтому мы собрались, чтобы обсудить предстоящие трудности… и белых медведей. Медведи могут прийти из чистого любопытства, даже если они не хотят на вас нападать. Если медведь низко опускает голову и шевелит плечами, он готовится к атаке. «Не бегите! – внушал нам Боярский. – Если вы побежите, он точно погонится за вами. Медведи прекрасно плавают и бегают быстрее вас. Если столкнетесь с медведем, киньте ему что-нибудь сильно пахнущее, например, шапку. Он обязательно остановится, чтобы ее понюхать, поскольку медведи полагаются главным образом на обоняние». Переводчик Юрий Мазуров добавил: «Да, у доктора Боярского большой опыт общения с белыми медведями».

«Если медведь застиг вас врасплох, палите в воздух, кидайтесь камнями, стреляйте в него из ракетницы. Куда бы вы ни пошли, оглядывайтесь вокруг. То, что издалека выглядит как куча снега, может при ближайшем рассмотрении оказаться белым медведем. Найдите что-нибудь, чем можно ударить зверя или ткнуть в него, что-нибудь острое, и примите угрожающую позу, чтобы отпугнуть животное. Постарайтесь, чтобы он не увидел в вас добычу. Медведям всегда нужно несколько секунд, чтобы принять решение: бежать или нападать. Этого времени вам хватит, чтобы встать на колени и зарядить пистолет. Если медведь появится в лагере, вы имеете право убить его». Бас предпочел обозначить зону безопасности вокруг палаток, потому что в тумане легко ошибиться в оценке расстояния.

В нынешних обстоятельствах, особенно после последних двух дней, которые большинство из нас провели на койке, трудно себе представить, что сегодня вечером мы окажемся в стране белых медведей. Медведи – хозяева в том мире, в который мы углубляемся всё дальше и дальше. Суровая арктическая природа за тысячи лет сформировала живое существо, которое живет в гармонии со своим пустынным окружением. Взрослый медведь за год убивает от 50 до 70 тюленей вдоль границ пакового льда. Так далеко на север границы льдов отодвинулись этим летом впервые за последние 50 лет – вероятно, из-за сильных циклонов. В результате большинство медведей переместились в более высокие широты, а те, что остались на суше, недоедают и будут стремиться пополнить запасы жира перед зимней спячкой. Ursus maritimus, морской медведь, может преодолевать вплавь расстояния до 200 километров и производит на свет детенышей в ледяных пещерах. Шерстинки на шкуре белого медведя полые, словно оптоволокно. Как считают некоторые ученые, это помогает передавать солнечный свет к коже, которая у него черного цвета, чтобы лучше поглощать тепло. Как можно оправдать убийство такого мощного и грациозного зверя? Мы не охотники, в отличие от «спортсменов» XIX века, которые убивали медведей десятками. Мы выросли в городах. Ближе всего к диким животным я был четыре года назад, во время своей поездки в Западную Гренландию. Там я столкнулся с мускусными быками, которые гнались за нами на скале. И хотя этот зверь покрыт густой шерстью, оставшейся от ледникового периода, и обладает торчащими, как бивни, рогами, у него нет острых зубов и когтей.

Листовки и плакаты Норвежского полярного института предостерегают посетителей архипелага: «Они нападают без предупреждения». Во время своего пребывания на острове Амстердам Джордж и Бас натягивали вокруг своих лагерей сигнальную проволоку, присоединенную к небольшим взрывпакетам. «Толку от этого было мало, не так ли?» – напомнил Бас Кист. Джордж Маат не замедлил согласиться. «Я часто спотыкался об нее, – сказал он. – И тогда мне приходилось сразу же падать на землю, потому что я слышал, как мой коллега передергивал затвор винтовки». Потом они поделились старой историей о канадском исследователе, который однажды утром вышел из палатки и лицом к лицу столкнулся с белым медведем. «Медведь попятился и, даже не глядя, аккуратно переступил через проволоку». Не так-то просто перехитрить белого медведя в его естественной среде обитания. Хоть я и восхищаюсь этими животными, но, если потребуется их отгонять, мы будем вынуждены защищаться. У нас есть «ремингтон» и высокоскоростные боеприпасы к нему, а также пули Бреннеке к российским ружьям «Байкал» 12-го калибра. У такой пули свинцовый наконечник и хвостовик-стабилизатор, и она, по словам Джорджа, способна «снести стальную дверь с петель». Наш доктор Лабутин сам набивает патроны, постоянно экспериментируя с количеством пороха. Если капсюль не встает на место, он просто несколько раз постукивает им по столу. Русские также используют крупную картечь, которая, как и Бреннеке, эффективна на расстоянии около 30 метров.

В 40 километрах от места высадки за два часа до прибытия мы попали в сплошной туман. Медведи смогут нас «увидеть» своим чутким нюхом, но мы не узнаем об их приближении. Они передвигаются быстро и неслышно, и их не придется долго ждать. Поэтому первая группа должна установить периметр безопасности. Русские сменили тренировочные костюмы и шлепанцы на камуфляжную экипировку. Ержи послал нас по каютам, чтобы мы немного отдохнули, но вместо этого я еще раз проверил снаряжение, начистил ботинки и налил воды во фляжку. Мне было немного не по себе от усталости и нервного возбуждения. Я смотрел на часы каждые 15 минут, и наконец нужный момент настал. Я встал. Судно шло на полной скорости, и это был дурной знак. На палубе мои самые мрачные предположения подтвердились. Из-за густого тумана и небольшой зыби высадку отменили. Смазанные, начищенные и готовые в дело, мы мерили шагами свою стальную клетку, окруженную непроницаемым серым небом и голубой водой. Еще до отъезда, в Нидерландах, я ввел в свой GPS-приемник координаты Благохранимого дома, но ему требовалось несколько минут после включения, чтобы найти три спутника и определить наше положение. Глупыш летал в нескольких сантиметрах над бушующим морем, резко поворачивая, чтобы избежать гребней волн. Как только GPS-приемник закончил вычисления, зажегся сигнал тревоги, и на экране появилось требование развернуть корабль на 222 градуса. Мы прошли мимо цели. До Благохранимого дома было меньше 3 километров, но теперь это расстояние увеличивалось. На берегу, наверное, шум машины и плеск волн проходящего мимо в тумане судна были хорошо слышны. Я бодр как никогда. В этот момент мы должны были бы приступить к выгрузке. Завтра, в 6 утра, мы придем в залив Иванова. Тогда настанет очередь Джорджа и Питера, номеров третьего и четвертого соответственно.

Таким образом, к концу дня экспедиция разделилась на две предметные партии. В распоряжении у Джорджа, Питера и их российских коллег есть несколько часов, чтобы приготовиться к высадке в заливе Иванова. В течение следующей недели им, возможно, предстоит найти могилу Виллема Баренца. А тем временем мы – партия Ледяной Гавани – будем дожидаться, когда «Иван Киреев» доставит нас назад к Благохранимому дому.

ДОПОЛНЕНИЕ

ИЗ ГАЗЕТЫ HAAGSCHE COURANT, 17 ОКТЯБРЯ 1995 ГОДА

Пётр Боярский, создатель, начальник и научный руководитель Морской арктической комплексной экспедиции (МАКЭ):

«В детстве я перечитал все книги о первопроходцах и исследователях Арктики, которые только нашел в нашей библиотеке. Потом, когда я учился на физика-ядерщика, одним из моих наставников был известный писатель, автор книг, посвященных освоению Арктики. Я всегда хотел этим заниматься, и сейчас это стало главным делом моей жизни». Пётр Боярский (р. 1943) возглавляет российскую экспедицию на Новую Землю. Боярский интересуется историей памятников промышленности и инженерной мысли. Поскольку он отказался вступить в Коммунистическую партию, власти долгое время не обращали внимания на его идеи. Всё изменилось после перестройки, когда Министерство культуры обратило внимание на промышленную археологию. Боярскому, который называет себя «дипломатическим танком», удалось заставить бюрократию работать: «В 1986 году мы собрали команду ученых для исследования кирпичных памятников в Арктике. В 1987 году была организована поездка на остров Вайгач. Спустя два года я осознал, что кирпичные постройки – слишком узкая тема. Я решил, что экспедиция должна изучить все аспекты истории Арктики. Поэтому я привлек ученых из нескольких смежных областей. Все они высококвалифицированные специалисты. Нам удалось создать очень сильную и сплоченную команду». Экспедиция получила название МАКЭ, что расшифровывается как Морская арктическая комплексная экспедиция, и ее работу планируется продолжать и в дальнейшем. Начиная с 1986 года MAКЭ обнаружила и исследовала более 2000 объектов, представляющих культурно-исторический интерес. MAКЭ старается сохранить все следы человеческой культуры, и в том числе сооружения, которые использовались при ядерных испытаниях в период с 1954 по 1990 год на острове Южном архипелага Новая Земля.

Марк Глоцбах

ИЗ ГАЗЕТЫ HET PAROO, 17 ИЮНЯ 2000 ГОДА

АРХЕОЛОГИЯ И ПОЛИТИКА ВАДИМА СТАРКОВА

В 1970 году Вадим Старков (р. 1936) проводил раскопки поселений каменного века на Урале. Затем последовала экспедиция в Мангазею, русскую торговую факторию XVI века (позднее использовавшуюся также нидерландскими и английскими купцами) на реке Таз. «Вадим, – сказал ему директор института, – у тебя еще нет темы для диссертации. Почему бы тебе не поехать в Сибирь?» Потом, когда Академия наук решила провести раскопки на Шпицбергене, директор сказал: «Вадим, ты наш эксперт по Арктике, ты и займешься». Старков объясняет, что норвежцы, убежденные, что Шпицберген – это и есть Свальбард из легенд о викингах, преследовали в своих исследованиях политические цели. Они организовали обширные раскопки, чтобы доказать, что викинги первыми пришли на Шпицберген. «Но что они нашли?» – спрашивает Вадим. И сам же отвечает: «Русские охотничьи лагеря. Да, под одним из лагерей они обнаружили шахматную фигуру, которая, как они утверждают, могла принадлежать только викингу». Норвежцы строго следят, чтобы никто не проводил раскопок, не получив от них разрешения, – говорит Старков. Ему позволено исследовать только русские лагеря. Даже если нидерландский объект разрушается у него на глазах, он не может ничего касаться, поскольку иначе у него будут проблемы с губернатором Шпицбергена, который управляет островом от имени Норвегии. Но, по словам Старкова, ни Кремль, ни Академия наук никогда не просили его исследовать что-либо по политическим мотивам. Недавно исследования Старкова финансировал ветеран Северного полюса Дмитрий Шпаро, который попросил его отыскать останки русских путешественников в Якутии, чтобы можно было восстановить их лица.

Тео Тобош

Глава 8

В поисках Виллема Баренца

ДНЕВНИК ПИТЕРА ФЛОРЕ

25 августа 1995 года, пятница

Море было совершенно спокойным, и под низким пасмурным небом царило полное безветрие. Экипаж на палубе готовил к спуску плашкот – моторный бот, который доставит нас на берег. Рядом лежали сложенные штабелем доски. Мы погрузили их на борт в Архангельске, чтобы использовать здесь, в заливе Иванова. Досок оказалось так много, что плашкоту предстояло сделать две ходки. В первую ходку на берег высадилась вся партия, которой предстояли поиски захоронения: Евгений, Константин, Николай, Виталий и мы с Джорджем. Всем нам пришлось надеть спасательные жилеты, которые лежали в носовом кубрике. К каждому жилету был прикреплен маленький фонарик, довольно небрежно припаянный к батарейке короткой тонкой проволокой. Интересно, подумал я, неужели эта конструкция в самом деле сработает, если я свалюсь в воду? Но потом я сообразил, что долго работать ей так или иначе не понадобится. Упав за борт, ты уже через несколько минут умрешь от переохлаждения – температура воды немногим выше нуля. Возможно, поэтому при отъезде из Архангельска нам подарили маленькую деревянную птичку с хрупкими крыльями, сделанными из щепок, – она должна приносить удачу. Как объяснил нам Юрий, это традиционные поморские сувениры, которые вырезают из березы.[59]

Боярский устроил из нашего отъезда целое представление, приосаниваясь всякий раз, когда кто-нибудь собирался его фотографировать. Команда спуститься в плашкот поступила так внезапно, что я забыл воздушного змея и камеру для аэрофотосъемки, но всё-таки успел натянуть болотные сапоги, поскольку подозревал, что часть пути придется идти по воде. Несколькими днями ранее у каждого из нас была возможность выбрать: резиновые болотные сапоги с высокими голенищами или невероятно нелепый резиновый костюм с бахилами и длинным зеленым плащом. Это снаряжение российской армии, но выглядит оно так, словно сошло со страниц научно-фантастических романов 1950-х годов. Оно хранилось в громоздких ящиках, проложенное листами вощеной бумаги и щедро присыпанное тальком. Весило всё это немало, но выглядело очень прочным и надежным. Я спустился по веревочной лестнице с борта нашего стального судна в плашкот. Все уже сидели на скамьях вдоль бортов, а посередине были сложены доски, брус и листы фанеры.

Сквозь висевшую в воздухе изморось мы направились к берегу. Боцман с густыми черными усами стоял, расставив ноги, на корме, крепко удерживая руль одной ногой. Матрос, лежавший на спине в люке машинного отсека, управлял работой дизельного мотора вставленным куда-то гаечным ключом. Наш напоминающий баржу красный плашкот деловито пыхтел, испуская клубы густого черного дыма. Те, кто остался на борту судна, становились всё меньше и меньше, медленно растворяясь в мокрой липкой пелене. В нескольких сотнях метров от нас из воды появились две моржовые головы: заметить мы их успели, но, прежде чем нам удалось их хорошенько рассмотреть, они скрылись в волнах. Берег стремительно приближался: впереди была полоса гальки с белыми бурунами прибоя.

«Прямо как на Зеландском Дозоре, – пробормотал Джордж. – Туман и хлопья снега у берега – это очень похоже на Шпицберген». Когда плашкот достиг берега, Хенри, вставая, потерял равновесие и свалился за борт, взмахнув в воздухе короткими ногами. Ержи, который поехал с нами, чтобы помочь разгрузиться, протянул ему его кинокамеру. Грузовая рампа опускаться наотрез отказалась, и пришлось всё перетаскивать через борт. Пока Хенри настраивал камеру, почти все уже сошли на берег. «Да подождите же немного!» – крикнул он одному из русских, но тот не обратил на него никакого внимания и продолжил работу. Хенри попытался поставить еще одного человека перед камерой, но тот не понял, чего от него хотят, и ушел. «Быстро! Быстро!» – кричал боцман и вместе со своей командой лихорадочно сбрасывал доски в пену прибоя. Наконец весь груз был сложен на берегу, личные вещи – собраны поблизости и укрыты брезентом, а плашкот отправился во вторую ходку. Было 11:15 утра.

Виталий выбрал место для установки нашего лагеря приблизительно в 200 метрах от воды. Мы перетащили туда все стройматериалы и начали сортировать их по размерам. Тем временем плашкот вернулся со второй порцией груза. Волнение на море усилилось, и наш мотобот уже больше не казался идеальным транспортным средством. Последние доски пришлось просто сбросить в воду. К счастью, Ержи привез сумку с моей камерой и воздушного змея. Он бросил их мне, а в следующее мгновение плашкот включил задний ход, отошел от берега, развернулся и, сердито рыча, двинулся в море, взмывая на гребнях разбивающихся о берег волн. Шесть человек, оставшиеся на берегу, провожали взглядом крохотное судно, которое медленно исчезало в сгущающемся тумане, скрывавшем от нас «Ивана Киреева». Я не был уверен, что нам удастся построить хижину, поэтому мы с Джорджем сразу же стали ставить нашу палатку – купольную, с гибким каркасом, производства фирмы «Норд Фейс». Растяжки мы закрепили на тяжелых корягах, которые лежали на берегу. Евгений и Константин тем временем тоже устанавливали палатку – видавший виды невероятных размеров шатер, развевающийся на ветру. C самодовольным чувством я сказал Джорджу: «Если они намерены спать там, то, боюсь, нам придется приютить всех четверых у себя». Однако выяснилось, что палатка нужна была только для того, чтобы защитить от дождя материалы и припасы. Одновременно Виталий смонтировал антенну высотою несколько метров для своего передатчика.

Когда палатки были поставлены, мы сразу же приступили к постройке хижины. Вскоре мне стало ясно, что она должна стать нашим домом на сегодняшнюю ночь. Если мы не успеем ее достроить, подумал я, у нас хотя бы есть палатка. Наши русские коллеги задумали нечто совершенно неожиданное. Еще дома Виталий изобрел сложную схему строительства хижины с использованием трех типов пиломатериалов. Он деловито принялся сколачивать оконную раму, и совместными усилиями мы вскоре соорудили южную стену, в которой были окна. Теперь предстояло построить северную стену, которая была немного выше. Двое человек держали эти стены вертикально, пока Виталий приколачивал боковины. Прошло всего несколько часов, а сооружение уже начало обретать форму. С каждым часом моя вера в строительные таланты Виталия крепла. Ближе к вечеру, когда были установлены опоры, которые должны были поддерживать крышу, даже Джордж преисполнился энтузиазма, хотя он по-прежнему не исключал, что эту ночь мы проведем в палатке. Все усердно трудились, чтобы закончить работу к ночи.

Мы были так увлечены строительством, что забыли следить за белыми медведями. Когда кто-то напомнил об этом остальным, мы стали выставлять одного дозорного, который осматривал окрестности до тех пор, пока он не требовался на стройке. К счастью, медведи так и не появились. Когда последние доски были уложены на крышу, у нас кончились длинные гвозди. Почти половину крыши пришлось прибить короткими. В самом конце мы укрыли крышу пластиковой пленкой, чтобы замаскировать все швы, а сверху натянули брезент и закрепили его оставшимися досками. Нельзя сказать, что получилось капитальное сооружение. Будем надеяться, что в ближайшее время не случится сильного шторма с порывистым ветром, иначе нашу крышу просто снесет. Пустив в дело две старые палатки, мы прикрепили их с внешней стороны к стенам хижины, чтобы ее не так сильно продувало. Пола у нашего дома не будет. Однако мы притащили найденные на берегу четыре ствола плавника, которые послужат основанием для низких нар, идущих вдоль всей северной стены. В половине первого ночи, после того как Виталий навесил дверь, мы перенесли внутрь все наши пожитки. Через час, когда нары были готовы, мы окрестили наше убежище Благохранимым домом № 2. Все смертельно устали. Нары с разложенными на них толстыми спальными мешками звали прилечь и сразу же провалиться в сон. Но, как ни обидно, отдых пришлось отложить. Перед самым отбоем мы составили список дежурств по охране лагеря, и нам с Джорджем выпало нести первую вахту до 4 часов утра. Оставаясь снаружи, я то и дело подходил к костру, чтобы немного согреться. К своим обязанностям медвежьего сторожа я подошел очень серьезно, но единственным живым существом в округе был Джордж. Обойдя хижину кругом, я почувствовал, что начинаю ею гордиться.

У нас получился хорошенький маленький домик с покатой крышей, покрытой светло-коричневым брезентом. Чтобы не сидеть на одном месте, мы с Джорджем собирали плавник для костра, но всё равно мне показалось, что эти часы длились целую вечность.

К северу от нашей хижины протекал ручей, берущий начало у ледника; там я наполнил первый чайник. До этого места надо было пройти около 600 метров, и я взял с собой счетчик Гейгера, чтобы измерить уровень радиации. Хотя в 1993 году повышения радиационного фона рядом с Благохранимым домом обнаружено не было, радиоактивные осадки – следствие ядерных испытаний, проводившихся до 1990 года, – могли с тех пор достичь этих мест в результате таяния ледников. Однако стрелка счетчика не сдвинулась с места – я услышал только один щелчок, вызванный естественным фоном. Надо думать, если поверхность чистая, то чистой должна быть и вода. А если вода и загрязнена, то поделать с этим я так или иначе ничего не смогу.

К своему полному изумлению, по пути назад на гладком гребне прямо за нашей хижиной я наткнулся на сложенную из камней пирамиду, на первый взгляд, напоминавшую могильный знак. Неужели мы построили лагерь всего в 200 метрах от нашей цели? Груда камней покрывала прямоугольный участок земли размером с двойную могилу – 2 × 1,5 метра, отмеченный двумя крупными камнями в изголовье и обращенный противоположной стороной четко в сторону берега. Короче говоря, были налицо все характерные свойства погребений, которые нам известны по кладбищу китобоев на острове Зеландский Дозор архипелага Шпицберген. Вдобавок сюда легко дойти от берега – около 350 метров по ровному гравию. Потрясенный этим открытием, я позвал Джорджа, поскольку пирамида была хорошо видна, если стоять рядом с хижиной. Завтра мы займемся ею вплотную.

26 августа 1995 года, суббота

Мы проснулись в 8:00 и всё утро занимались благоустройством нашей хижины. Русские привыкли готовить на газовой плитке. Баллон они разместили снаружи, а полку для плитки Виталий прибил изнутри. Несмотря на наши с Джорджем возражения (в хижине, где на нескольких квадратных метрах спали шесть человек, и без того было сыро), он завершил оборудование кухонного уголка куском брезента, не озаботившись обустройством слива. Евгений и Николай тут же принялись украшать маленькую кухню. Джордж пытался убедить этих экспертов изменить свое решение, но его аргументы услышаны не были. Напротив, они утверждали, что плитка добавит тепла и уюта. С четверть часа Джордж уныло сидел на своей койке, а потом встал, взял нож, вышел наружу и, ни слова не говоря, прорезал вентиляционный клапан в полиэтиленовой пленке, закрывавшей окно. Наши коллеги добродушно покачали головами, но на этом всё и кончилось. Ну что ж! Похоже, у русских это обычный способ преодоления разногласий. Я смотрел на серый пейзаж снаружи через мутное пластиковое окно. Время от времени накрапывал мелкий дождь, и от этого окрестности выглядели еще более мрачными и пустынными.

Нашей главной целью был осмотр двух погребений, обнаруженных Кравченко. Одно из них – отмеченное столбом с инициалами BAR – должно быть к западу от нас, на мысе Петровского, который переходит в мыс Варнека. Другое – украшенное, согласно рисунку Кравченко, черепом белого медведя – в противоположную сторону, дальше на северо-восток, на мысе Вилькицкого. Найденная мною накануне пирамида – третье возможное место, но вначале нужно отыскать первые два. В течение следующей недели Джорджу и мне предстоит обследовать 50 километров побережья от Ледяного мыса до мыса Вилькицкого. Виталий и Николай останутся рядом с хижиной. Николаю для его ботанических изысканий нет необходимости уходить далеко от лагеря. Он составляет список мхов, растущих на участке между берегом и подножием гор. В первый же день он обнаружил растение, которое ранее на этом острове не отмечалось.[60]

Утром мы вчетвером отправились к участку № 3. Мы решили сфотографировать пирамиду из камней и вернуться завтра, чтобы зарисовать ее. Затем мы с Джорджем продолжили путь на запад, по направлению к мысу Петровского. Когда мы шли вдоль кромки обрыва, Джордж внезапно заметил что-то внизу на берегу. Он начал осторожно спускаться, и я последовал за ним.

«Смотри, что я нашел!» – радостно воскликнул он. В продолговатой, покрытой льдом луже лежал скелет белого медведя, его череп наполовину выступал изо льда, а зубы были раздвинуты в замерзшей ухмылке прямо над землей. Медленно и осторожно мы попытались выковырять его с помощью саперной лопатки, но он глубоко вмерз в лед. Новая Земля крепко держала свое сокровище. Через несколько сотен метров мы заметили нагромождение камней на мысу. Эта одинокая груда валунов – единственный признак того, что до нас тут были другие люди. Виталий и Николай присоединились к нам, чтобы осмотреть полуразрушенную каменную пирамиду. Если она и обозначает захоронение, то оно маловато для двух тел. Перед тем как двинуться дальше, я включил GPS, чтобы установить координаты этого места.

Высота обрыва увеличивалась, поэтому мы решили не спускаться вниз и пересечь плато, надеясь вскоре увидеть Ледяной мыс. Издалека я уже мог разглядеть ледник с его моренами – массивными скоплениями горных пород – на краю залива. Размеры этих морен указывали на то, что в былые времена сползающий ледник заполнял собой весь фьорд. Во времена Баренца фронты ледников образовывали практически непрерывный барьер, тянущийся на 30 километров, так что можно было с полным правом говорить о «ледяном мысе». Карта Новой Земли в северной своей части изображает множество айсбергов, отколовшихся от тающих ледников. Мы спустились с плато на берег. Надо льдом кружили стаи кричащих крачек. Моя первая встреча с ледником потрясла меня до глубины души. Зрелище поистине замечательное! Это и есть Ледяной мыс? У входа в залив мы нашли трехногий деревянный геодезический знак, а рядом с ним еще одну пирамиду из камней, подобную той, что мы уже видели в этот день. При высоте около 1 метра, она, несомненно, служила навигационным знаком.

После полудня сгустились тучи, и к концу дня мы основательно промокли. Оказалось, что моя куртка из гортекса не такая уж водонепроницаемая, как обещала реклама. Нижнее белье промокло, а в ботинках хлюпает вода. Боюсь, что в хижине ничего не высохнет. Температура +3 °C, и с северо-запада дует пронизывающий ветер. Белых медведей по-прежнему не видать. Возле деревянной треноги я заметил оленьи следы, а у подножия обрыва, на снегу, – спускающиеся вниз отпечатки лап белого медведя. Но, как мне показалось, они были довольно старые.

27 августа 1995 года, воскресенье

Нам с Джорджем снова выпало охранять лагерь с 1:00 до 4:00 ночи. Каждый раз Константину и Евгению доставалась «собачья вахта» с 4:00 до 7:00 утра, которую мы считали самой трудной. Мы предложили им чередоваться, но они сказали, что им без разницы. Сегодня мы приятно провели это время: я заранее представлял, как томительно будут тянуться эти три часа, но вместо этого мы поговорили с Джорджем, потом я собрал дров и с ружьем на плече обошел лагерь. Наконец-то у меня нашлось время для ведения дневника. Днем в хижине мало места и нет времени, чтобы этим заняться.

После завтрака в 9:00 Виталий связался по радио с «Иваном Киреевым» и узнал, что сегодня около полудня первая группа наконец-то планирует высадиться рядом с Ледяной Гаванью. Надеюсь, они не пали духом и успеют в оставшееся время выполнить свою программу. Мы провели весь день на участке № 3, который расположен в 200 метрах от нашей хижины на склоне у берега. Чем больше я смотрю на каменную пирамиду, тем больше мне кажется, что это действительно могила. Я собрал воздушного змея, чтобы сделать снимки этого места до того, как начнутся раскопки, но, когда я попытался развернуть громоздкую конструкцию, налетевший порыв ветра сломал крестовину. К счастью, у меня была запасная, но лучше бы такое не повторялось, иначе с аэрофотосъемкой будет покончено.

Ветер был сильнее, чем хотелось бы для запуска змея, но, если не сделать это сейчас, другого шанса запечатлеть непотревоженную могилу уже не будет. И так мне пришлось остановить Евгения и Константина, которые собирались разметить место раскопа колышками и тем самым испортить картину. Когда змей с прикрепленной к нему камерой наконец поднялся в воздух, катушка с леером размоталась так быстро, что я даже не успел понять, что произошло. Я попытался было удержать леер голой рукой, но было поздно! Змей спикировал, и камера два раза подпрыгнула от удара о твердую, как камень, землю. «Ну всё, со съемкой покончено!» – думал я, уныло плетясь к фотоаппарату. Было видно, что он получил повреждения. Мне было чертовски обидно, ведь я не успел сделать ни одного снимка! Только потом я заметил, что леер от воздушного змея оставил на моей ладони глубокий ожог.

Однако выяснилось, что, несмотря на все вмятины, фотоаппарат работал исправно. Затвор по-прежнему срабатывал по сигналу с дистанционного пульта. Надеюсь, что царапины на объективе будут не очень заметны. Со второй попытки змей взмыл в небо как положено. Я передал катушку Николаю. Он самый крупный мужчина в нашей группе, и если кто-то может справиться со змеем, так это он. Мы вдвоем перемещали змея над могилой, а Николай крепко держал в руках катушку. Его тучное тело немного приподнималось при каждом шаге. Я сделал снимки с высоты 40 метров прямо над могилой. Когда всё было закончено и я укладывал свое снаряжение, то с ужасом обнаружил, что установил неверное значение светочувствительности пленки: 400 единиц ISO/ASA вместо 100 единиц, указанных на упаковке. В этой суматохе я упустил из виду самый элементарный шаг. Опять всё насмарку!

После обеда я снова запустил змея, на этот раз с правильными настройками. Потом настала очередь Евгения и Константина, и они изобразили могилу в масштабе. Они использовали отличный метод: нарисовали мелом на поверхности вспомогательную сетку, и – вуаля! – рисунок был готов приблизительно за час. В это время Джордж с помощью компаса определил положение этого места относительно геодезического знака и хижины на берегу. Мы пронумеровали камни, чтобы их можно было вернуть на прежнее место. Раскопки происходили на площади 2,5 х 2,5 метра, прилегающей к основанию пирамиды. Мы все копали по очереди, но из-за массы гальки работа продвигалась медленно.

Евгений, единственный из нас, работал молча и размеренно, ему не нужна была ничья помощь. По словам Джорджа, с ним трудно иметь дело, поскольку он ни с кем не советуется. Константин – его помощник. Виталий проводил измерения высот с помощью уровня и делал фотографии. В оставшееся время он вообще не подходил к раскопу. Как ни странно, почва под пирамидой камней оказалась нетронутой. Мы углубились на 75 сантиметров, но с каждой лопатой надежды обнаружить могилу таяли. Здесь никто раньше не копал. Евгений, строго следуя предписанной в России археологической процедуре, зарисовал пустое место. Около 7 часов вечера работа была закончена, и пирамида восстановлена. Мы все изрядно вымотались и устали, поэтому решено было лечь спать пораньше.

Погода сегодня хорошая: время от времени моросит дождь, температура воздуха +3 °C. Вчера я повесил свою куртку снаружи, и к утру она полностью высохла. Внутри по-прежнему холодно и сыро, и каждый раз, когда мы кипятим воду, влажность, конечно же, увеличивается. Николай собрал все произрастающие здесь мхи и другие карликовые растения. Он установил в хижине полку, чтобы сушить на ней водоросли, собранные вдоль линии прилива. Сегодня мы с Джорджем дежурим с 3:00 до 6:00 утра. Я воспользовался этой возможностью и повесил на трехногом геодезическом знаке неподалеку от нашего дома флаг университета. Но он только вяло повис, поскольку ветра почти не было. Теперь опять пошел мелкий дождь.

28 августа 1995 года, понедельник

Ветер дул с юго-запада, было сухо. Хороший день, чтобы обследовать значительный отрезок побережья. Мы с Джорджем вышли в 12:30, сразу после обеда. Мы взяли с собой еду в рюкзаках и ружье, без которого никак не обойтись. Две реки, питающиеся талыми водами, впадают в северо-восточную часть залива Иванова. Первую, которая находится приблизительно в полукилометре на восток от нашей хижины, перейти довольно легко. Последние два дня мы по очереди ходили к ней за питьевой водой. Следуя традиции XIX века, мы назвали ее «рекой ван Вейна» в честь нашего коммерческого директора. Вскоре мы подошли к гораздо более широкому и быстрому потоку, который, согласно нашей карте, берёт начало прямо у ледяной шапки. У него даже есть собственное название: река Снежная. В долине этой реки можно найти стволы деревьев, а дальше вглубь острова даже пузатые железные буи для рыболовных сетей или что-то в этом духе. На берегу я сорвал несколько крохотных растений для Николая. Джордж посчитал, что это хорошее место, чтобы испытать крупнокалиберные патроны Бреннеке – плод экспериментов доктора Лабутина. Мне никогда раньше не приходилось использовать такие патроны, и я решил потренироваться, выбрав в качестве мишени массивный металлический буй.

Стрелковые упражнения прошли успешно: я промахнулся сантиметров на 20, а Джордж – на 5. «Ружье бьет на 5 сантиметров ниже», – заявил он тоном, который не позволял усомниться в его снайперском искусстве. Ружье такого калибра дает мощную отдачу в плечо. Было странно видеть, как пуля рикошетирует от стального буя, и только потом слышать звук, эхом разносящийся по долине. Мы чувствовали себя как два малолетних хулигана, занимающиеся чем-то противозаконным. Вчера Джордж почистил и смазал все три ружья. Русские просто оставляли свое оружие снаружи, и два дня спустя на нём появились заметные признаки коррозии.

Затем я развернул голенища своих болотных сапог. Поскольку я выше и тяжелее Джорджа, я попробую перейти через ручей первым и нащупать брод. Я обвязал вокруг талии веревку. Успешно сделав несколько первых шагов, я вдруг почувствовал, как твердое дно уходит из-под моих ног. Я поскользнулся и, повалившись на бок, оказался в ревущей ледяной воде. Вода была повсюду. Я не чувствовал холода – я вообще ничего не чувствовал, – но поток яростно тянул меня за собой. Подтянув веревку, Джордж помог мне подняться на ноги. Через минуту, мокрый с головы до ног, я стоял, дрожа, на берегу.

«Мощно ты кувыркнулся кормой вверх», – рассмеялся Джордж.

«Очень смешно! – огрызнулся я, тяжело дыша. – Я чуть богу душу не отдал!» Я быстро высыпал всё из рюкзака и фотосумки на низкий пригорок рядом с устьем реки. Вода хлынула как из ведра. К счастью, было солнечно, так что содержимое могло высохнуть. Я больше всего беспокоился за компактную видеокамеру, которую мне дал Антон ван Мюнстер, чтобы я снимал самые важные события. Она намокла, и на части кассет я заметил капельки воды. Антон хотел поехать с нами, но Ержи его не отпустил. Он считал, что важнее снять, как будет проходить обследование останков Благохранимого дома. Надеюсь, пленки не пострадали, поскольку за последние несколько дней я успел отснять несколько интересных моментов. Полураздетый, я сидел на вершине холмика, а вокруг меня были разложены на просушку долларовые купюры. Это был наш неприкосновенный запас на случай необходимости. Его должно было хватить, чтобы оплатить вертолет до Диксона – поселка на Таймыре. Как известно, девиз Аэрофлота: «Не заплатишь – не поедешь», даже в чрезвычайных обстоятельствах. Мы в этом убедились в 1993 году. Джордж тем временем искал место, где можно перейти реку вброд.

«Ну как ты тут? – пробурчал он. – Надо смотреть на поверхность воды, чтобы понять, где можно пройти». Он больше часа ходил по реке с длинным шестом и очень осторожно нащупывал путь. После того как он с этим разобрался, мы перешли на другую сторону за 10 минут.

В 4 часа дня мы снова двинулись в путь. Мы хотели дойти до мыса Вилькицкого, где Дмитрий Кравченко в 1979 году обнаружил коническую груду камней диаметром у основания около 2 метров рядом с просевшим прямоугольным участком грунта, соответствующим по своим размерам двойному захоронению – гипотетическая могила № 2. В лежавшем перед каменным конусом медвежьем черепе было пулевое отверстие, которое, согласно Кравченко, соответствовало пуле, выпущенной из мушкета, подобного тем, которыми были вооружены люди Баренца. Для меня это место было самым обнадеживающим. К сожалению, мы сильно задержались, и я сомневался, что мы успеем пройти за остаток дня 15–20 километров. Но всё равно получилась прекрасная прогулка вдоль побережья. Слева от меня до горизонта тянулся Северный Ледовитый океан. Прибрежная полоса становилась всё уже, и в некоторых местах всего несколько метров отделяли полосу прибоя от отвесного обрыва. В конце концов мы забрались на плато в надежде разглядеть каменные знаки. Поверхность была очень ровной – плотный слой мелкой гальки. Вдалеке виднелось несколько солидных каменных глыб. Низкое солнце подчеркивало каждую неровность. Сочившаяся вода заполняла углубления в грунте, и мы обнаружили несколько низин, поросших мхом и травой. Вокруг этих «новоземельских джунглей» мы сразу же заметили следы и экскременты северных оленей, но самих животных нигде не было видно. В глубине острова виднелись черные холмы, за которыми скрывается гигантская ледяная шапка.

По дороге на мыс Марии мы встретили только одну груду камней на мысе Дриженко. Как объяснил нам Евгений, знак в виде сложенной из камней пирамиды по-русски называется «гурий». Предположительно их сооружали поморы – русские люди, жившие на побережье и промышлявшие морем. Я не думаю, что эти гурии относятся к XVI веку, в противном случае де Вейр обязательно написал бы о подобных сооружениях, как он писал о поморских крестах. С мыса Марии открывается прекрасный вид на залив Иванова с одной стороны и два Больших Оранских острова с другой. Оба острова представляют собой плоскогорья с отвесными скалистыми краями, вздымающимися прямо из темно-синих морских вод. Теперь мне совершенно очевидно, что, если плыть вдоль берега, эти острова будут видны практически из любой точки. В ярком солнечном свете серый пейзаж приобрел почти голубоватый оттенок, и кажется, что видно бесконечно далеко.

Обратная дорога от мыса Марии до нашей хижины заняла добрых три с половиной часа, мы вернулись в лагерь около 9 часов вечера. Все остальные сидели на солнышке перед хижиной. Евгений показал нам следы белого медведя, тянувшиеся вдоль берега. Вот те раз! Значит, они где-то поблизости. Но насколько свежие эти следы? Они оставлены вчера или в прошлом месяце? Определить это невозможно. Сегодня вечером мы уже не будем так беззаботно сидеть у костра.

Наши товарищи ждали нас, чтобы поужинать вместе. В последние несколько дней еду готовил Константин. За ужином мы обсудили наш поход, и Джордж предложил свой план на следующие два дня. Он решил добраться до мыса Вилькицкого. Мы можем переночевать на мысу и начать раскопки на следующий день. Евгений считает, что не стоит разбивать группу. У нас только одна рация, а без связи он не может взять на себя ответственность за безопасность людей. «Нам придется сделать две вылазки, чтобы выполнить всё намеченное, – подвел итог Джордж. – Это плохо. Но, если погода не испортится, у нас будут две отличные прогулки – просто благословение после всех этих дождей».

Остаток вечера мы провели, сидя вокруг костра. Было тепло, поскольку ветер совсем стих. Я поставил свои промокшие ботинки сушиться и вытянул голые ноги к огню. Сегодня мы должны были стоять на вахте с полуночи до 3:00. Незадолго до полуночи, когда солнце висело низко над горизонтом при ясном небе, начал образовываться иней. Джордж решил забрать череп медведя, обнаруженный нами в субботу. Погода может испортиться, и у нас не будет возможности еще раз туда сходить. Джордж ушел, но поход оказался не из легких. Через полтора часа он появился из густого тумана, очень быстро накрывшего всё вокруг. Фактор риска здесь тоже присутствовал, поскольку наши друзья белые медведи могли легко подойти незамеченными. Восход был в 2:47.

29 августа 1995 года, вторник

Около 9:30 утра все, наконец, встали. Виталий связался с «Иваном Киреевым»: у группы Ледяной Гавани всё хорошо. На сегодня у нас запланирован поход на мыс Вилькицкого. Однако Евгений дал понять, что предпочел бы придерживаться изначальных указаний Боярского обследовать участок берега между мысами Петровского и Варнека, который идет от нас в противоположную сторону. Мы все с этим согласились и около полудня вышли из лагеря в западном направлении. Погода снова прояснилась: ни малейшего дуновения ветра, легкие облачка и отличная видимость, как вчера. Когда мы уходили, температура была не меньше 7 °C. Мы шли к Ледяному мысу, следуя изгибу берега залива. Я сравнил записи, сделанные во время нашего первого разведывательного похода в субботу, с топографической картой. Как выяснилось, залив, куда спускается своим языком ледник Петерсена, – это вовсе не Ледяной мыс. До того оставалось еще не менее десятка километров иссеченного фьордами берега. Как исследователю Арктики, мне еще предстоит многому научиться. На полпути к мысу Петровского берег разрезает безымянная река, которую мы легко перешли вброд в болотных сапогах. Мы окрестили ее рекой Боярского. Незадолго до того, как мы подошли к реке, Джордж нашел еще один медвежий череп, наполовину засыпанный галькой и покрытый слоем мха. Рядом лежал череп тюленя, а еще дальше – дельфина или морской свиньи. Весь берег у подножия обрыва был завален костями тюленей, моржей, белых медведей и китов. Под таявшими снежниками, прячущимися на склонах гор и в узких расщелинах, вероятно, находилось еще больше костей, накопленных за века. Весь берег усыпан ребрами и позвонками китов. Покрытые зеленым слоем мха, питающегося содержащимися в костях фосфатами, они были хорошо заметны на фоне сероватого гравия.

Мы пересекли реку и двинулись дальше по краю плато. Не встретив по пути ничего интересного, мы дошли до самого мыса Петровского, где к нам присоединились Евгений и Константин. Они шли далеко впереди, но потом вдруг внезапно остановились и спешно двинулись в нашем направлении. Невероятно взволнованные и напуганные, они сказали нам, что видели медведя. Медведя? Я бы тоже хотел его увидеть! Наведя бинокль на то место, куда они указывали, я пытался разглядеть зверя. И точно! На моховой кочке я обнаружил белого медведя, который лежал на спине и спал, как щенок, с раскинутыми лапами. Русские сказали, что идти дальше нельзя. Трудно предсказать, как поведет себя разбуженный зверь. «Медведь – таинственное животное, – сказал Николай, – и очень опасное». Он считал, что здесь нам не пройти. Джордж пытался слабо протестовать: «Но ведь у нас есть ружья?» Но даже ему было не по себе. Во время своего пребывания на Шпицбергене он почти не сталкивался с медведями и потому плохо знаком с этим животным.

И что же теперь делать? Если мы не можем идти дальше, то придется возвращаться. От мыса Петровского мы шли поверху, по плато, и по дороге наткнулись на остатки палаточного лагеря. На земле валялись консервные банки, гвозди, провода, обрывки палаточного брезента и кирпичи. Неподалеку я обнаружил пару деревянных лыж. Евгений сказал, что тут был лагерь геодезистов. По словам Евгения, этому лагерю более 40 лет, а жившие в нём люди производили замеры для топографической карты, которой мы сегодня пользуемся. Я попробовал было осмотреть лагерь еще раз, но Николай считал, что нам надо спешить. Хотя медведь навряд ли стал нас преследовать, расслабляться было рано.

Вечером мы уютно устроились вокруг костра, когда Николай внезапно закричал: «Медведь! Медведь!» Никто ничего не увидел, но он помчался в хижину, чтобы взять ракетницу. Оказалось, что это был тюлень в полосе прибоя. Все рассмеялись, и Николай тоже оценил юмор ситуации. Когда спокойствие было восстановлено и мы снова расселись у костра, Евгений стал рассказывать о своем увлечении мистической стороной археологии: Гиперборея – таинственная страна Севера и археологические изыскания, которыми занималась во время Второй мировой войны нацистская организация «Аненербе». Не переводя дыхания, он поделился с нами и своими этническими взглядами. Джордж взвился: «Это явный перебор по части оккультизма и бредовых теорий!» Тема задела его за живое, и он продолжал раздраженно и язвительно: «Как можно повторять эту чушь про определение этнических различий с помощью измерений формы черепа! Он, совершенно не стесняясь, черпает идеи из XIX века – и это человек науки! Такие взгляды подавлялись годами и вот теперь снова выплыли на поверхность. Эти люди просто продолжили с того самого места, где их предшественники остановились в 1917 году. И мы вынуждены работать с ними!» Меня это всё не слишком волновало. Мне, скорее, нравилось слушать Евгения. Он говорил с воодушевлением, и одна историческая байка следовала за другой. Евгений действительно разговорился. Как правило, люди не спешат рассказывать о своих интересах, и обычно немногословный Евгений продолжает меня удивлять.[61]

30 августа 1995 года, среда

Когда мы проснулись, над нашими головами бушевал ураган, ветер яростно стучал по крыше хижины. Балки заметно гнулись, и пластиковые окна трепетали на ветру. Зашедший в хижину Виталий сообщил мне, что палатка North Face скоро улетит в космос. Ее почти расплющило, и на арочные каркасы приходилась огромная нагрузка. Ветер был такой сильный, что, несмотря на здоровенные коряги, на которых мы с Джорджем закрепили растяжки, наша палатка почти стелилась по поверхности. Шатровая палатка русских, наполненная ветром, словно парус, на последних растяжках парила в метре от земли, пританцовывая в порывах ветра. Мы бросились спасать палатки, и нам, наконец, удалось прижать их к земле. За завтраком я почувствовал, что меня бьет озноб, и, понимая, что заболеваю, опять забрался в спальный мешок. Шторм расходился всё сильнее. Джордж вышел наружу, чтобы принести оставшиеся вещи из расплющенной палатки. Вернувшись, он укрепил пленку на окнах клейкой ремонтной лентой, ведь, если ветер начнет задувать под крышу нашей хижины, нам всем настанет крышка. Я вспотел и решил не вылезать из спального мешка. К 2 часам дня ветер полностью сорвал пластиковую пленку с крыши. Сегодня утром Джордж предложил накрыть крышу брезентом, на котором мы спали. «Нет, – ответили наши русские коллеги. – Лучше подождать, пока ветер стихнет». Их никакими силами нельзя было выгнать наружу. Они так и остались лежать в своих спальниках и со смирением наблюдали, как ветер сносит крышу.

В этом ветре было что-то странное. Он пришел из-за гор, прямо с ледяной шапки, но принес с собой теплый воздух. Днем температура в хижине поднялась до 13 °C.

«Это бора», – сказал Николай. Что такое «бора»?! Дух Севера? Злой демон нашей хижины? Николай не мог мне ничего объяснить. Или он не знал сам, или, скорее, не знал, как перевести. В половине шестого вечера ветер внезапно стих. Теперь можно было закрепить брезент на пострадавшей от ветра крыше, но время было упущено. Едва лишь мы собрались выйти наружу, начался дождь, и крыша стала протекать. На помост, где лежали наши спальники, полилась вода. Виталий и Евгений прибили брезент, до этого лежавший на полу, на крышу. Шатровую палатку, служившую складом, тоже разрезали на куски, поскольку нам не хватило материала. Работа продвигалась медленно. Джордж ходил вокруг хижины, объясняя, что надо делать, но работавшие на крыше не обращали на него никакого внимания. После часа переругиваний новая крыша, укрепленная дополнительными балками и камнями, была готова. Надеюсь, она защитит нашу хижину от дождя, хотя я не очень-то доверяю потертому палаточному брезенту. После плотного и вкусного ужина из риса и тушенки с греческими приправами мы пришли в себя и повеселели. Все сидели довольные, прихлебывая кофе и обсуждая вселенские проблемы. Вечер выдался теплый: +7 °C.

Наша вахта сегодня выпала с 4 часов до 7 утра. В первый раз за всё это время мы увидели в заливе айсберги. Около 5 утра на севере, на горизонте, возник какой-то темный объект. Сначала я подумал, что это подводная лодка всплыла, чтобы осмотреть наш лагерь. По радио нам сказали, что сегодня утром «Иван Киреев» встретился около мыса Желания с военным кораблем. Может, они сообщили ему о нас? Мы с Джорджем по очереди разглядывали этот объект в бинокль. Через 20 минут Джордж позвал меня на берег. «По-моему, это киты! – взволнованно сказал он. – Смотри! Их там двое – один взрослый и детеныш!» Даже невооруженным глазом было видно, что объект разделился надвое. Существа медленно менялись местами и иногда ныряли. Мы еще какое-то время за ними наблюдали, но они были слишком далеко, чтобы рассмотреть детали. Что это было? Даже в бинокль мы не могли их толком разглядеть. Я не заметил ни одного фонтана.

31 августа 1995 года, четверг

В 7 утра, когда наша вахта закончилась, спать нам с Джорджем уже не хотелось. Мы решили воспользоваться долгим днем и сразу же отправиться на мыс Варнека и дальше на Ледяной мыс. Я разбудил Николая, который громко храпел. Русские спят в тяжелых ватных спальниках. По-видимому, спальники не так уж плохи – никто из наших партнеров на холод не жалуется. Каждый вечер Николай укладывается спать в шерстяном армейском белье, а на голову надевает кожаную пилотскую шапку. Я обрисовал ему наш план, и он его одобрил при условии, что мы будем осторожны. Как он выразился: «Ахтунг! Берегитесь медведей!»

В этот раз у меня не было никаких тяжелых вещей, только болотные сапоги и полевой рюкзак с хлебом, колбасой и сыром. После часа дороги и переправы вброд через реку Боярского я заметил вдалеке медведя – внушительных размеров зверь с отливающей желтым шкурой бродил среди снежников под обрывом там, где берег изгибается к мысу Петровского. Снова повернуть назад из-за медведя – это было бы слишком! Мы посоветовались, и у нас сложился план: срезать дорогу и пройти напрямик к Ледяному мысу, надеясь, что животное нас не почует. Джордж рвался сразиться с медведем и тем самым покончить с опасностью, но я был против. При первой же возможности мы покинули берег и поднялись на плато. Путь вел по направлению к мысу Ермолаева прямо через область Гагарьих озер, получивших свое название благодаря чернозобым и краснозобым гагарам (род Gavia), гнездующимся на островке посреди самого обширного озера. Сейчас сезон выведения потомства позади, и птицы уже улетели. Когда мы в первый раз пришли сюда неделю назад, в субботу, Николай обнаружил в этих водоемах пресноводных креветок. Непонятно, откуда они здесь взялись. Остались ли они здесь после того, как озёра отделились от моря? Неужели эти животные так быстро эволюционируют? Или они попали сюда каким-то другим путем?

Между озерами идти было трудно, приходилось перебираться через поля, сложенные из крупных валунов, – так называемые глыбовые россыпи, – чередовавшиеся с болотистыми участками. Сосредоточившись, я перепрыгивал с валуна на валун. Такое передвижение получалось очень медленным, и вскоре мы ужасно устали. Вскоре после полудня мы подошли к речушке, которая с грохотом срывалась вниз со скального уступа и устремлялась в море, прорезая себе путь рядом со скоплением обломочных пород – боковой мореной. Передо мной во всём своем величии лежал ледник Петерсена. При свете солнца казалось, что ото льда исходит голубое сияние. В наши дни язык ледника отступил на несколько километров от створа, но когда-то именно он прорезал в скалах этот залив. Ширина его около 2 километров. От того места, где мы стоим, береговой уступ изгибается к юго-западу. На противоположной стороне залива мы видим широкий и отлогий берег, на который легко попасть с моря, но нам до него не добраться. Мы не можем идти дальше. Чтобы попасть на другую сторону, нужно перейти через ледник, а это исключительно опасно. Некоторые трещины достигают нескольких метров в ширину. Ледник, спускающийся в залив, похож на нарезанную буханку хлеба, и ломтики постепенно расходятся всё шире.

Достигнув самой западной точки той территории, которую нам предстояло исследовать, мы решили вернуться к нашему лагерю в заливе Иванова, идя вдоль берега. Отлогая полоса прибрежной земли очень узка, и скалы плато взмывают вверх почти отвесно. Отполированные каменные обрывы со множеством осадочных слоев выглядят впечатляюще. Лежащие друг на друге породы подвергаются эрозии неравномерно, образуя превосходные балконы для птичьих гнездовий, которых здесь действительно великое множество. Поднять умерших Баренца и Класа Андриса на плато для погребения по таким скалам было бы нереально. «Только представь себе – им пришлось бы самим подняться по обрыву и поднять два окоченевших тела, – сказал Джордж. – Для этого нужно обвязать их веревками и затащить наверх. Не думаю, что они стали бы этим заниматься». Кивнув в знак согласия, я взглянул на утесы: «Если они похоронены где-то здесь, то только внизу, в прибрежной полосе». Это умозаключение наводит нас на мысль, что стоящая перед нами задача попросту невыполнима, – весь берег покрыт плавником и галькой, а сверху регулярно скатываются увесистые булыжники. И всё же, не оставляя надежды, мы продолжили свой путь.

Километр за километром мы шли вдоль берега, не встречая на пути ничего интересного, ни одного каменного знака. И только к юго-западу от мыса Варнека, где шла пологая полоса берега шириной около километра, можно было сравнительно легко взобраться на плато. Здесь протекал разветвленный ручей, спускающийся вниз, к морю. На самом широком из его рукавов, приблизительно в 100 метрах от моря, мы увидели бревенчатую избушку. Она была сделана из выброшенных на берег стволов деревьев, а щели между бревнами были законопачены мхом и глиной. В южной стене, высотою в семь венцов, имелся дверной проём, а позади избушки мы нашли самоё дверь. Когда-то она крепилась к косяку полосками резины. Половина крыши, сложенной из тонких, подогнанных друг к другу стволов, всё еще была цела. Внутри по всей длине тянулась скамья, на которой можно было спать или сидеть. В углу направо от двери мы обнаружили высокую груду камней, очевидно, служившую очагом. В выемке для костра лежал железный буй, подобный тем, что часто встречались на берегу. В нём было вырезано квадратное отверстие – судя по всему, его использовали как плитку. Вбитые в стены гвозди выглядели вполне современно. Всё указывало на то, что избушкой, вероятно, пользовались несколько десятилетий назад, но кто бы это мог быть? Нам оставалось только догадываться. Быть может, это были солдаты-пограничники, или охотники за шкурами, или поморы? А может – нацисты во время войны?

На берегу недалеко от избушки лежал череп крупного моржа. Массивный, благородного цвета бивень всё еще украшал верхнюю челюсть. Все коренные зубы были на месте, но, когда мы подняли череп, они стали выпадать один за другим. Это были неглубоко сидящие плоские круглые костяшки – идеальный инструмент для раскалывания раковин. Бивень был тяжелый, не менее полуметра в длину и великолепной формы. Оставив избушку, мы двинулись поверху, чтобы исследовать последние километры в сторону мыса Петровского. Но на этом участке нам также не встретилось ничего, заслуживающего внимания. Мы срезали дорогу к заливу Иванова и снова прошли мимо лагеря геодезистов. Издалека было видно ржавые бочки из-под топлива и деревянные полы для палаток, которые когда-то здесь стояли. Всё вокруг было завалено алюминиевыми колышками и настилами для палаток, деревянными ящиками, ржавыми металлическим инструментами. Я даже раскопал среди этой кучи мусора целую койку. Но долго задерживаться там мы не могли и скоро продолжили путь, потому что как раз неподалеку отсюда мы сегодня утром видели медведя. И еще один такой зверь спал неподалеку отсюда два дня назад. Рядом с рекой Боярского мы спустились на берег. Вдалеке уже было видно нашу хижину с развевающимся на ветру неподалеку красным университетским флагом. К 6 часам вечера мы вернулись домой.

Как выяснилось, Виталий и Николай следили за нами, когда мы уходили сегодня утром, и очень волновались за нас. Они также заметили слоняющегося по берегу медведя. Потом он поймал тюленя и, пообедав, улегся спать. После полудня они потеряли его из виду. Незадолго до нашего возвращения Виталий связался с «Иваном Киреевым». Он сказал нам, что корабль сейчас стоит на якоре рядом с полярной станцией у мыса Желания. Боярский планирует забрать нас отсюда и предупредил, чтобы мы были готовы в любой момент покинуть остров. Константин и Евгений, не теряя времени, принялись паковать свое оборудование. Лопаты и кирки уже стоят, связанные, рядом с дверью. В 9 вечера мы связались с судном во второй раз и узнали, что произошла задержка и они прибудут не раньше завтрашнего утра. День выдался ясный и солнечный, со слабым ветром и температурой воздуха +5 °C. Но к вечеру погода начала быстро портиться.

1 сентября 1995 года, пятница

Вчера я был в недоумении, почему нам надо собираться прямо сейчас, когда впереди еще так много работы. Сегодня выяснилось, что прогноз предсказывал значительное ухудшение погоды. Ветер усилился до 6 баллов по шкале Бофорта. Идет дождь, и при сильном ветре с моря плашкот не сможет подойти, чтобы нас забрать. На завтрак у нас были переваренные макароны, которые Николай смешал с мясными консервами, – получилась жуткая гадость. И он ожидал, что мы станем это есть! Даже кетчуп не мог скрыть мерзкий вкус его стряпни. Джорджа чуть не вырвало, и к еде он больше не притронулся. Остальные тоже ели без энтузиазма. Николай, как оказалось, рассчитывал, что мы наедимся на весь день и скажем ему «спасибо». Хлеб к этому времени уже кончился, и от одной мысли о том, чтобы снова положить себе в миску эту бурду, мне становилось тошно. Делать было нечего, и всеми овладела неуверенность. Никто не хотел выходить наружу под проливной дождь. Ширина прохода вдоль нар была даже меньше метра, и сидеть в хижине вшестером было довольно тесно. На полу стояли четыре коробки с припасами. На время приема пищи мы клали на них широкую доску, которая служила нам столом, а мы сидели рядом на нарах, где обычно находились ноги. Сегодня я сел у внешней стены, рядом со мной были Джордж, Евгений, Константин и Николай. У другой стены сидел Виталий, а рядом с ним лежал радиопередатчик. Под нарами мы держали не очень нужные вещи, вроде русско-английского словаря. Моя одежда висела на вбитых в стену гвоздях. В этот безрадостный день мы просто ждали и ничего не делали. Николай залез в свой спальный мешок, не снимая куртки, и захрапел. Константин, сидя в углу кухни, непрерывно курил одну сигарету от другой. Вскоре вся хижина заполнилась голубоватой дымкой.

В 6 часов вечера мы должны узнать, прибудет ли корабль и, что еще важнее, когда. Так или иначе нам придется пробыть тут некоторое время. За весь день я ничего толком не сделал, только собрал вещи, прибрался, сложил палатку – и всё. Во второй половине дня мы все собирали дрова для прощального костра. Вокруг кострища по соседству с хижиной поставили три деревянных щита для защиты от юго-западного ветра. Вскоре у новой конструкции выявился серьезный недостаток – теперь дым циркулировал на одном месте и лез в глаза тем, кто сидел рядом с костром. Русские не считали это существенным неудобством: дым, сказали они, – это хорошо, потому что так теплее.

У Константина еще несколько дней назад закончились сигареты, и он стал крутить что-то сам. Что это было – я не знал. Судя по резкому запаху, он курил план или собирал мусор со двора? Но тут я увидел, что он делает: заворачивает порцию чая (из пачек с голубым слоном) в обрывок газеты, поднятой с пола. Он говорит, что научился делать это, служа в армии пограничником, когда его с товарищами отправляли в многодневные дежурства на отдаленную точку. «В чае есть никотин», – говорит он, так что, по его мнению, всё в порядке.

На ужин были оставшиеся от завтрака макароны. Я попытался улучшить их вкус, добавив специй, но вышло еще хуже. После ужина Евгений вернулся к своей излюбленной теме, устроив нам еще одну лекцию об этнических различиях и типах черепов. Он даже упомянул предвоенные теории этнических ареалов немецкого археолога Коссинны. На Джорджа это подействовало как красная тряпка на быка. Он не желал этого слушать и был близок к тому, чтобы затеять ссору. К счастью, конфликт удалось замять. В 6 вечера нам сообщили, что судно придет не раньше завтрашнего утра. Весь день сильный ветер дул с юга и юго-запада.[62]

2 сентября 1995 года, суббота

За ночь погода стала еще хуже. С 4 до 7 утра, когда Джордж и я стояли на вахте, сильный ветер дул с моря, неся с собой мелкий дождь. Джордж воспользовался этой возможностью, чтобы расслабиться и пофотографировать нашу хижину и ее окрестности. Хотя из-за сильной облачности освещенность была низкой, Джордж всё-таки ухитрился сделать несколько снимков, используя штатив и очень длинную выдержку. Я не спал до 8 утра, но потом решил, что стоит немного вздремнуть. Сегодня первый раз за всё это время у меня замерзли ноги, потому что ветер хлестал прямо в дверь и поток холодного воздуха продувал рядом с моим спальным мешком. Наша так называемая дверь скорее похожа на ширму. Чтобы ее закрыть, нам приходится с силой тянуть ее, а потом привязывать веревкой к деревянному косяку. Петли сделаны из двух кусков моржовой шкуры, которую Виталий нашел на берегу.

Я проснулся в 10 утра. С тем же успехом можно было валяться дальше – у нас не было никаких дел, кроме как дожидаться «Ивана Киреева». В 9:30 по радиосвязи пришла новость, что прибытие судна опять откладывается. Слышимость была очень плохая, поэтому мы так и не смогли понять причину всех этих задержек. В хижине по-прежнему очень сыро. Мы как смогли подтянули брезент на крыше, но вода продолжает без остановки капать на наши спальники. Джордж взял с собой флотскую водонепроницаемую сумку из гортекса, которая ему очень пригодилась. У меня тоже есть такая, но я оставил свою на «Иване Кирееве» и очень об этом жалею. Джордж свято верит в экипировку с армейских складов, которую продают в специальных магазинах, и даже слышать не желает о товарах для активного отдыха, рекламой которых заполнены популярные журналы. Его уже однажды здорово подвела бракованная спортивная одежда – 15 лет назад на Шпицбергене. По его словам, с тех пор ничего не изменилось: выглядят эти товары прекрасно, но, когда доходит до дела, мгновенно приходят в негодность.

Настроение в нашей хижине тем не менее остается бодрым. Евгений выглядит просто другим человеком. На борту он был угрюм и немногословен. Казалось, он просто не хочет с тобой разговаривать. Но здесь, в заливе Иванова, его просто не узнать – он не умолкая рассказывает разные смешные истории. А в перерывах поет или учит нас с Джорджем каким-нибудь забавным русским поговоркам. Константин всегда держится поблизости, готовый поддержать шуткой жизнерадостные реплики Евгения. Николай, напротив, предпочитает помалкивать. Он сдержан по натуре и к тому же плохо владеет языками – английским и немецким, – на которых мы общаемся. Зачастую он не может сказать ни слова, потому что рот у него набит сыром, кусочками сахара, шоколадом или еще чем-нибудь съестным.

Джордж не поленился составить список чисто русских привычек. Ему не дает покоя умение других людей справляться с жизненными трудностями иным способом, чем это принято у нидерландцев.

Особенности русских традиций

• Буханку хлеба сначала режут вдоль, а затем нарезают поперек – получается пол-ломтика.

• Еду зачерпывают из общего котла.

• Едят сырой чеснок.

• Сушат мокрую одежду у костра: прожигают рукава, штанины, ботинки и т. д.

• Нарочно садятся с подветренной стороны костра, поскольку это полезно для здоровья: чем больше дыма, тем лучше.

• Ложатся спать в сырых ватных спальниках и не сушат их.

• Пьют этиловый спирт, разведенный водой.

• Оборачивают ноги полосками материи, прежде чем надеть сапоги.

• Заваривают очень крепкий чай, а потом разбавляют его кипятком.

• Готовят еду в помещении без вытяжки или вентиляции.

• Не собирают пепел от костра и не рубят брёвна пополам.

• Часто слепо подчиняются начальству.

• Носят ремень поверх верхней одежды, а не под ней.

• Панически боятся белых медведей, даже когда те спят.

• Суеверны и используют много ругательных слов.

• До сих пор не преодолели травму, нанесенную Второй мировой войной.

• Постукивание по горлу скрещенными пальцами означает предложение выпить водки (много).

• В горчицу обильно добавляют хрен, получается остро и исключительно вкусно.

• Носят морские головные уборы с клапанами для ушей на завязках.

• Пьют по многу раз с бесконечными разговорами и произнесением тостов по очереди.

• Едят вкусные соленые лисички и печеную кильку с хвостом.

• Почти никогда не обсуждают женщин или секс, даже если сильно выпьют.

Ничего не остается, кроме как ждать, ждать и еще раз ждать связи с «Иваном Киреевым». Не меньше ста раз я смотрел на часы – не настало ли 6 часов… Чтобы убить время, я сварил котел горохового супа. Только на то, чтобы очистить кастрюлю от остатков вчерашних макарон, ушел час. Просто удивительно, какими пассивными сделало нас это вынужденное безделье. Всю вторую половину дня мы бесцельно бродили вокруг хижины или сидели у костра. После обеда мы с Джорджем еще раз внимательно посмотрели на карту, имея под рукой отчет Кравченко для сравнения (см. дополнение). Как выяснилось, когда мы шли по берегу в направлении мыса Петровского, мы просто проглядели деревянный столб с надписью BAR 55. Надеюсь, завтра у нас будет возможность еще раз посетить это место. На всё нам будет нужно около четырех часов, и утром мы прекрасно успеем это сделать. Николай считает, что лучше не загадывать заранее, а подождать до завтрашнего утра. Надо сначала узнать, какие планы у «Ивана Киреева».

Сегодня у нас сверхдлинная вахта – с половины десятого до часу ночи. Крыша нашей хижины протекает как раз над спальным мешком Джорджа, и сегодня он решил заделать отверстие оставшимся куском пленки, прикрепив его деревянными клинышками. Сначала он терпеливо нарезал щепки, а потом выделывал невероятные танцевальные па между головами спящих людей, чтобы завершить ремонт. Когда ему это наконец удалось, мы отпраздновали успех последней плиткой шоколада «Кранберри».

3 сентября 1995 года, воскресенье

Проснувшись, мы увидели, что погода испортилась: дул сильный ветер и шел дождь. Заплатка из полиэтиленовой пленки, которую установил Джордж, справлялась со своей задачей прекрасно: сегодня я проснулся в сухом спальнике. В условленное время, в 9:30 утра, мы поговорили с «Иваном Киреевым». И они снова не смогли сказать нам ничего определенного: они сделают всё от них зависящее, чтобы забрать нас. Они по-прежнему стоят на якоре рядом с мысом Желания. Переговоры велись на русском, а к тому же Виталий и Николай сидели рядом с рацией, поэтому я мало что разобрал. Виталий сообщил им, что у нас кончился хлеб. А в ответ: «Вас не слышно. Повторите еще раз». Почти 10 минут мы все сидели вокруг рации, слушая треск электричества и неразборчивое бормотание. После подобных сеансов связи нам с Джорджем бывает очень трудно добиться, чтобы кто-нибудь перевел нам содержание разговора в деталях. Виталий понимает только по-русски, а Николай вообще молчит, если мы его не спрашиваем. В такой ситуации невозможно быть в курсе событий. После настойчивых расспросов я выяснил, что сегодня корабль точно не придет.

«В прошлый раз нам говорили, что капитан спит, или что Боярский спит, или что он только что отправился на полярную станцию, – раздраженно заметил Джордж. – При таком волнении, как сейчас, вполне возможно добраться до берега на надувном «Зодиаке». Когда нас забирали с Зеландского Дозора, условия были гораздо хуже».

Огорченные, мы сели завтракать вчерашним гороховым супом. Чтобы добавить остроты, мы сдобрили его порцией пасты из красного перца. Запас этой пасты мы захватили с собой из Нидерландов – с ее помощью можно спасти почти любое пресное или неудавшееся блюдо. Русские от нее без ума. Они кладут ложку с горкой на миску супа, а потом, не моргнув глазом, едят. Мы просидели в хижине весь день. Снаружи непрерывно шел дождь: более мерзкой погоды трудно себе представить. Все вещи пропитались влагой и совсем не сохнут. Хижина сейчас скорее напоминает овчарню. Она насыщена острым запахом людей, долгое время проведших взаперти в сыром и тесном помещении. Наверное, такой же крепкий дух стоял 400 лет назад и в Благохранимом доме… И снова приходится ждать. Когда нам надо поговорить с Николаем или Виталием, мы просим Евгения быть нашим переводчиком. Константин бойко говорит по-немецки. Он очень душевный человек, без всякого фанфаронства или высокомерия. Вместе с Евгением он уже много лет участвует в раскопках и полевых исследованиях в Российской Арктике. Он рассказал, что в прошлом году они раскапывали поселения эскимосов на Чукотке, рядом с Беринговым проливом. В подземных хранилищах, устроенных в вечной мерзлоте, они обнаружили прекрасно сохранившуюся замороженную кровь и тюленье мясо, которые пролежали там несколько сотен лет. Казалось, он специально рассказывал мне об этом, чтобы привлечь на нашу сторону фортуну; как если бы у нас еще оставались шансы найти могилу Баренца. Хотя наши наставники по части археологии всегда учили нас, что отрицательный результат – это тоже научный результат, на меня нахлынуло чувство разочарования. Возможно, причиной тому – при всей моей наивности – мое открытие, сделанного в первый день, которое вселило в меня уверенность, что могила где-то рядом с хижиной. Джордж смотрел на это по-другому: «Послушай, – сказал он. – Поскольку мы тщательно прочесали берег между мысом Варнека и мысом Марии, искать здесь не имеет смысла. Никто не станет этого делать, ты согласен?» Мы еще раз взяли карту и убедились, что тщательно обследовали всё побережье. Единственное, что вызывало у нас сомнения, – это столб с надписью BAR, который, если верить Кравченко, должен быть где-то на берегу к западу от нас. Но надежды на то, что мы еще успеем туда попасть, очень мало.

Ержи Гавронский проверяет металлоискателем поросший мхом участок берега в заливе Иностранцева. Август 1995 года. Фото автора

Во второй половине дня Евгений подобрал на берегу деревянную чурку и занялся резьбой. Через несколько часов работа была закончена. У него вышло нечто вроде кельтского креста, который, на мой взгляд, напоминал скорее немецкую медаль. В полном соответствии со своим увлечением эзотерикой, он объяснил, что это древний универсальный символ жизни и гармонии. Услышав это, Джордж только пожал плечами. Мне было приятно, когда Евгений подарил его мне на память. Вечером мы доели то, что осталось со вчерашнего дня. Это наша последняя еда на сегодня. В ящике с провизией показалось дно. Придется нормировать порции.

Джордж решил привести в порядок оружие. Он уже раз чистил и смазывал ружья в начале недели, но все обращаются с ними так небрежно, что они уже снова успели заржаветь. Вот опись нашего арсенала:

• Два охотничьих ружья «Байкал» 12-го калибра

• Винтовка «Ремингтон» калибра 5,6 миллиметра

• Два металлических пистолета-ракетницы с щедрым запасом патронов

• Десять ручных сигнальных ракет (30-сантиметровый картонный цилиндр с двумя металлическими колпачками; русские зовут их «Катюши»)

• Два пластмассовых контейнера с сигнальными дымовыми шашками западного производства

После двух часов усердной работы Джордж объявил со своим лейденским акцентом: «Ну, вот теперь порядок. Пусть только эти лохматые полярные негодяи попробуют сюда сунуться». Весь арсенал был начищен до блеска. Но через полчаса два ружья снова валялись в грязи.

В 6 вечера мы связались по радио с нашим судном. Сообщение нас изрядно озадачило. Виталий сказал, что партия Ледяной Гавани покинула Благохранимый дом и вернулась на борт. Я переспросил Евгения, правильно ли я понял, и, когда он нам это подтвердил, мы с Джорджем повалились на свои спальники, лишившись дара речи. Неужели они пробыли в Ледяной Гавани всего три или четыре дня? Выходит, что мы вернемся домой без всякого результата. Я попробовал себе представить, как тяжело сейчас у них на душе. В это невозможно было поверить. Тем временем Виталий вырезал на внутренней поверхности двери название и дату нашей экспедиции: МАКЭ 1995, 25/VIII – ¥. А ниже – все наши имена. Если бы он прожил здесь всю зиму, думаю, он превратил бы Благохранимый дом № 2 в православный собор.

К вечеру погода нас утешила: дождь прекратился, и снова можно было собраться у костра. Ночь была ясной, но заметно похолодало. Холмы, окружавшие залив, были покрыты инеем. Очень скоро всё вокруг нашей хижины тоже станет белым. Ужин никто не готовит. Еда закончилась. Мы просто пойдем и ляжем спать.

4 сентября 1995 года, понедельник

В час ночи меня разбудил Евгений: было видно, что море ему уже по колено. Когда я выбрался наружу и, присев у огня, попытался продрать глаза, он поинтересовался, не хочу ли я еще поспать. Они с Константином сидели на бревне у костра и широко, по-заговорщицки улыбались, всем своим видом показывая, что веселье только начинается. Честно говоря, я бы предпочел, чтобы они шли спать: мы и так целыми днями вместе, поэтому в свою вахту мне хочется посидеть в тишине. Они разлили по новой и протянули мне полную кружку. В последние несколько дней, за неимением ничего лучшего, они пили только медицинский спирт, разводя его всё меньшим и меньшим количеством воды. Вчера я попробовал глоток, но пить это было невозможно. Горло обожгло, как расплавленным свинцом. Постепенно мое раздражение прошло, и у меня комок подступил к горлу, когда они сказали, что здесь они чувствовали себя в своей стихии. Завтра всё закончится, и они вернутся в Москву, в свою повседневную тоскливую суету. Окутанные дымом ностальгии, мы нарезали последние куски сыра и испанской колбасы, показавшиеся нам божественно вкусными. Эхом разнеслись над замерзшей равниной русские песни.

Наша вахта закончилась в 4 утра. Я подумал, что до прихода «Ивана Киреева» стоит устроить напоследок еще один поход к мысу Петровского. Возможно, поглощенные мыслями о медведе, мы пропустили то место, где стоит столб с надписью BAR. Согласно отчету Кравченко, столб находится в полукилометре на юго-восток от мыса. В этом направлении мы и решили отправиться. Пока мы проверяли оружие, я заметил белого медведя, неторопливо обнюхивающего наш флаг. В лагере сразу же началась паника. Виталий, мирно дремавший у огня, подпрыгнул чуть ли не на метр. Я помчался в хижину, чтобы взять фотоаппарат и ракетницу. Медведь, напуганный внезапной суетой, быстро развернулся и резво потрусил прочь. Это был хороший знак: полярный хищник, досаждавший нам всё это время, очевидно, еще меньше желал оказаться в компании с нами, чем мы – в компании с ним. Тут мы с Джорджем набрались храбрости и пустились за ним, время от времени стреляя из ракетниц. Наше героическое преследование продолжалось около 10 минут, пока медведь не исчез где-то в глубине острова. Русские, испуганные чудовищем до полусмерти, остались позади, и мы оставили их в тревоге и волнении.

Часа через полтора мы шли в сторону точки, указанной Кравченко в его экспедиционном отчете. Вот уже показался бывший лагерь геодезистов. Я огляделся вокруг и – провалиться мне на этом самом месте! – заметил метрах в сорока пяти от лагеря крепко вкопанный в землю деревянный столб. Имея в диаметре около 25 сантиметров, он располагался приблизительно в 100 метрах от берега. Вершина столба была стесана под конус, и в нее вбит толстый штампованный гвоздь с рифленой шляпкой. Северо-западная сторона была стесана вертикально, и на плоской поверхности было вырезано несколько букв: вверху В, затем то ли А, то ли Р и на конце, как мне поначалу показалось, R. Ниже были цифры 55, а за ними – полустертая, но всё же узнаваемая кириллическая буква г, что значило «год». Я внимательнее присмотрелся к R. Верхняя часть буквы была отколота. То, что когда-то было К, теперь выглядело как R. Вся надпись была сделана кириллицей. С противоположной стороны столба было грубо вырезана рожица. Геодезисты использовали этот столб для своих измерений.

Ни захоронений, ни вообще чего-либо особенного поблизости не было. Неужели Кравченко не заметил, что рядом – горы мусора и остатки палаточной стоянки? Я поставил Джорджа рядом со столбом и сделал несколько снимков, чтобы получить документальное свидетельство ошибки Кравченко. Было без четверти восемь утра, когда, немного разочарованные, мы вернулись в хижину.[63]

Наши товарищи напряженно ожидали радиосвязи с «Иваном Киреевым». В 8:30 утра нам сообщили, что корабль уже движется к нам и войдет в залив через 15 минут. Мы должны немедленно приготовиться к отъезду. Мы вытащили все упакованные вещи к линии прибоя. Вдали показался корабль. Плашкот был уже спущен на воду и приближался к берегу. Что ж, времени они зря не теряли! Но, едва они приблизились, стало ясно, что через буруны им не перебраться. Боцман растерянно маневрировал взад и вперед между волн, но высадиться на берег не решался. Судно было так близко, что видны были капли пота у боцмана над бровью. Он раз за разом пытался оседлать волну, но, когда он видел, как буруны разбиваются о нос, то спешно давал задний ход. С каждым разом его действия выглядели всё менее уверенно. Оба матроса торопливо перемещались с носа на корму и обратно. Было заметно, что они охвачены волнением. В последней отчаянной попытке одного из матросов посадили на маленькую надувную лодку, которую плашкот буксировал за собой. Бедняга едва успел усесться и приготовился грести через буруны, когда его лодку захлестнуло волной. Второй матрос держал буксирный конец и беспомощно смотрел, как его товарищ, похожий на мокрого кота, пытается грести. С каждой новой волной его положение становилось всё безнадежнее и вместе с тем комичнее. В своих болотных сапогах мы зашли подальше в воду, пытаясь вытащить его на берег как можно скорее. Чтобы перевезти людей и снаряжение, предполагалось сделать несколько ходок к плашкоту. Русские решили держаться этого плана. Быстро вычерпав воду из лодки, мы покидали в нее матрасы и спальники. Однако в прибое лодку, конечно же, снова залило водой, и наши спальники отправились в плавание по Северному Ледовитому океану. В конце концов экипаж плашкота принял решение подтянуть лодку и прекратить эвакуацию. Удрученные неудачей, мы остались на берегу вместе с промокшим до костей матросом и такими же промокшими спальниками. В довершение ко всему кто-то положил мокрый спальный мешок на мой фотоаппарат. Когда я взял его в руки, из него полилась вода. Это был тот самый фотоаппарат, которым я снимал столб с надписью BAR 55. Значит – всё впустую…

Мы вернулись в хижину совершенно раздавленные. Половина команды промокла. Костер еще не потух, и мы смогли высушить одежду. Константин помог Стасу, матросу с плашкота, раздеться и посадил его у огня. От его тела шел пар. Какое-то время я тешил себя надеждой, что во второй половине дня они предпримут еще одну попытку снять нас с острова. Но этот сценарий оказался слишком оптимистичным. Нам придется провести еще одну ночь в Благохранимом доме № 2. Виталий снова развернул радиоантенну и попытался установить связь с «Иваном Киреевым». Ответа не было. На наши красные ракеты тоже не последовало никакой реакции. Весь экипаж должен быть на борту. Наверняка нас кто-то заметил. В бинокль я не видел на палубе ни одной живой души. Что там происходит?

Только в установленное время, в 6 вечера, мы связались по радио с кораблем. Тогда-то выяснилось, что они не видят никакой возможности забрать нас. Ища выход из безвыходной ситуации, Боярский предложил, чтобы мы сами дошли пешком до мыса Желания. У Виталия и Николая это не вызвало никаких возражений; даже не взглянув на карту, чтобы узнать, как далеко придется идти, они принялись упаковывать в рюкзаки самые необходимые вещи: Николай – образцы растений, а Виталий – радиопередатчик.

«Марш смерти, – сказал Евгений. – Но, думаю, мы справимся». Я еще раз взглянул на карту. Идти предстояло больше 40 километров через горы, курумы, реки и расщелины, заполненные рыхлым снегом. Совершенно незнакомая местность! Константин в своих резиновых сапогах сел рядом со мной. Он, безусловно, пошел бы с Евгением, но было видно, что его терзают сомнения. Он посмотрел на нас. Мы с Джорджем категорически отказались. После долгого обсуждения все согласились, что этот план бредовый. Русские сказали, что, если мы не пойдем, они тоже не пойдут. Мы были готовы их обнять – после совместного пребывания на острове мы стали сплоченнее. У Стаса, матроса с «Ивана Киреева», не было подходящей обуви, некоторые из нас получили травмы: короче, добром это не кончилось бы. Теперь возникла новая ситуация. Поскольку надежды на судно очень мало, мы с Джорджем обсудили возможность использования резервного фонда, чтобы вызвать вертолет из Диксона. В конце концов мы решили подождать очередного сеанса связи с «Иваном Киреевым» в 11 часов вечера. Добившись разрешения воспользоваться радио, Джордж дал понять, что мы будем следить за погодой и, если погода окажется благоприятной, надеемся на еще одну попытку выслать за нами плашкот. По счастью, на том конце связи тоже так думали. Я спросил, могу ли я поговорить с Гавронским, так как нам было сказано, что партия Ледяной Гавани находится на борту. Когда после всех перебоев в связи Евгений, тщательно подбирая слова, перевел нам содержание разговора, я понял наконец, что те всё еще остаются в лагере на берегу. Эта новость подняла нам настроение и отогнала чувство тоскливой безнадежности, овладевшее обитателями хижины. Мы могли спокойно лечь спать. Русские залезли в свои мокрые ватные спальники, а Стас, щеголявший в собранной с миру по нитке одежде, решил провести у костра всю ночь. Зайти внутрь он отказался. Еле живой от усталости, я лег спать в начале двенадцатого и сразу уснул.

5 сентября 1995 года, вторник

Вчера все легли спать рано. Никто не стоял на вахте, но Стас Богушевич всю ночь провел снаружи рядом с хижиной. Он валился с ног от усталости. В 8 часов утра Евгению наконец удалось уговорить его лечь во всё еще мокрый спальный мешок, и он сразу же уснул. Ночью шел снег. Весь залив и прилегающие горы покрыты инеем, и над землей нависают странные линзовидные облака. Евгений говорит, что в 1993 году в это время всё северное побережье уже лежало под толстым слоем снега.

Во время следующего сеанса радиосвязи, в 9:30 утра, мы получили указания разделиться на две группы и отправиться вдоль побережья на поиски подходящего места для высадки. Евгений и Константин пошли в сторону мыса Петровского, а Николай и Виталий исчезли в направлении реки Снежной. Я остался в хижине, чтобы упаковать оставшиеся вещи и вытащить наружу коробки и мешки. После вчерашнего фиаско я упаковал все ценные вещи в водонепроницаемые пластиковые пакеты. Через час Николай и Виталий вернулись. Рядом с рекой, в полукилометре на северо-запад, они нашли подходящее место. Теперь нужно было перенести туда весь багаж. Джордж отправился на поиски длинного шеста, чтобы можно было повесить на него наши сумки и ящики и нести вдвоем на плечах. Наши русские коллеги взяли только личные вещи и оставили спальные мешки, инструменты и кухонную утварь, чтобы можно было сразу подняться на борт.

С острова нас забрали так же быстро, как высадили 11 дней тому назад. На борту «Ивана Киреева» мы в своей провонявшей одежде попали в удушливую жару. Наспех поев, поскольку было как раз время обеда, я удалился в сауну, чтобы пропотеть и помыться. После этого я заперся в своей каюте еще на час, чтобы восстановить душевное равновесие. Только после этого я смог расспросить тех, кто оставался на борту, о том, что сейчас происходит в Ледяной Гавани. Предполагалось, что раскопки в Ледяной Гавани будут продолжаться до сегодняшнего дня, но ничего определенного никто сказать не мог, поскольку связи с ними не было уже пять суток. У «Ивана Киреева» ушла почти неделя, чтобы пройти расстояние, которое он в обычных условиях преодолевает за 12 часов. Из-за шторма кораблю пришлось четыре дня простоять у мыса Желания. А когда погода наконец наладилась, одному из членов команды потребовалась экстренная медицинская помощь. По счастливому стечению обстоятельств, рядом проходил российский патрульный сторожевой корабль «Иртыш». Пациента перевезли к военным, где судовой врач благополучно удалил ему аппендикс.

В сумерках, когда в каюте Боярского произносились тосты в честь нашего благополучного возвращения, мы миновали мыс Вилькицкого. Было совершенно очевидно, что мы не будем сходить здесь на берег. А что если Кравченко был прав? И тот холм на мысе Вилькицкого, на котором лежал череп белого медведя, это и есть могила Виллема Баренца? Представится ли нам когда-нибудь возможность это выяснить? Завтра, если всё пойдет по плану, мы вернемся в Ледяную Гавань. Мне не терпится узнать, как там идут дела.

ДОПОЛНЕНИЕ

ОТКРЫТИЯ ДМИТРИЯ КРАВЧЕНКО

Толчком для новоземельских экспедиций 1990-х годов послужили открытия, сделанные в конце 1970-х годов Дмитрием Кравченко. В 1979 году экспедиции под его началом удалось обнаружить обломки корабля, обследовать значительную часть остатков зимовья и установить место предполагаемого захоронения Виллема Баренца и Класа Андриса.

В экспедиционном отчете Кравченко так описывал найденное им место погребения на мысе Вилькицкого, расположенном приблизительно в 5 километрах к западу от мыса Карлсена, самой северной точки Новой Земли:[64]

«Мыс Вилькицкого отстоит к западу от мыса Карлсена и отделен от него заливом Медвежат. На юго-западной стороне мыса был обнаружен гурий, расположенный в 15 метрах от берегового обрыва, отделен от него складкой рельефа, поэтому со стороны моря не просматривается. Гурий сложен из дикого камня без раствора и имеет форму усеченного конуса: высота – 1,2 метра, диаметр основания около 2 метров. Камни крупные, длиной 50–60 сантиметров, на близлежащей местности камней таких размеров не встречается. Они принесены к месту кладки с расстояния 250–300 метров. Поверхность камней покрыта лишайником, особенно заметно на южной и западной сторонах. У основания гурия с восточной его стороны находился череп белого медведя с отверстием от пули в лобной кости, диаметр входного отверстия 18 миллиметров, края ровные. Состояние костных останков черепа медведя и размеры отверстия говорят о том, что медведь был убит выстрелом из ружья крупного калибра в упор, вероятнее всего, из мушкета, так как диаметр отверстия совпадает с диаметром мушкетной пули. На поверхности заметна просадка грунта по П-образному контуру, продольная ось которого ориентирована на запад – восток. Длина контура – 2 метра, ширина – 1,8 метра, углы прямые. Отбор проб грунта внутри и снаружи периметра показал, что просадка, очевидно, связана с нарушением вечной мерзлоты. Таким образом, гурий установлен над ямой, вырытой в вечной мерзлоте. Размеры ямы дают основание предполагать, что это захоронение, возможно двойное. Если предположить, что череп был уложен у основания гурия в момент его возведения, то можно условно датировать погребение XVI – началом XVIII века» [Кравченко 1979, 107–109].

Анализируя обнаруженную могилу, Дмитрий Кравченко отмечал:

«Захоронения в грунт (в районах вечной мерзлоты) для поморов нетипичны: они хоронили на поверхности, обкладывая труп камнями. По нашим предположениям, экспедиция В. Баренца 16 июня 1597 года, обогнув мыс Карлсена (на карте Баренца 1598 года этот мыс носит название Ледяной мыс), вынуждена была вытащить шлюпки на береговой припай в районе между мысом Вилькицкого и мысом Петровского. Здесь 20 июня умер В. Баренц и через несколько часов – К. Андрисон. Скорее всего, они были вместе захоронены на побережье. Существует вероятность, что захоронение на мысе Вилькицкого и есть их могила» [Кравченко 1979, 116].

В бюллетене, выпущенном советским посольством в 1981 году, приводится еще одна цитата Дмитрия Кравченко:

«Подробный анализ дневников Геррита де Вейра позволяет сделать вывод, что в июне 1597 года, когда Баренц умер, они подходили к мысу Карлсена – северной оконечности Новой Земли, где нет снега и льда. Во время нашей первой экспедиции в 1977 году мы исследовали область длиной 15 километров. [Баренц и Андрис] были похоронены на берегу. Вероятнее всего, в могиле на мысе Вилькицкого покоятся именно они. Почему мы считаем, что это иностранная, а не русская могила? В первую очередь потому, что поморы никогда не хоронили своих покойников в вечной мерзлоте, поскольку на это потребовалось бы слишком много усилий. Они клали тела на землю и заваливали их камнями» [Kravchenko, 1981].

Экспедиция 1979 года обнаружила на северной оконечности Новой Земли еще несколько артефактов, датировать которые исследователи затруднились:

«На западном участке залива, на побережье, в 480 метрах от оконечности мыса Петровского по направлению юго-юго-восток обнаружен вкопанный в грунт столб. Он находится в 56 метрах от уреза воды, на второй террасе галечного пляжа. Диаметр столба 20 сантиметров, верхний его конец обтесан топором под конус, высота которого 15 сантиметров. Возвышение столба над поверхностью грунта 1,1 метра. У основания прослеживается холмик насыпной гальки с размытым контуром. Его длина 1,5 метра, ширина 0,9 метра, высота 0,3 метра… С восточной стороны в верхней части столба имеется вертикальный скол (затес) глубиной 5 сантиметров, шириной 17 сантиметров и высотой 20 сантиметров. Основание образовано косым запилом. Из-за деградации древесины в прослойках годовых колец поверхность скола неровная. На поверхности довольно четко прослеживается выжженная надпись латинскими буквами BAR, ниже – плохо читаемые символы (буквы SS или цифры 55). Расчистка гальки у основания столба показала, что он вкопан в вечную мерзлоту, которая начинается здесь с глубины 35 сантиметров. Определить назначение и датировать столб не представилось возможным» [Кравченко 1979, 109–110].

Официальный экспедиционный отчет был опубликован на нидерландском языке только в 1983 году, однако задолго до того – уже через несколько недель по возвращении экспедиции – молва об открытиях, сделанных Кравченко, достигла Нидерландов. 10 сентября 1979 года газета «NRC Хандельсблад» писала: «Обнаружив на побережье Новой Земли могилу Виллема Баренца, русская экспедиция определила местонахождение одного из самых важных свидетельств путешествия ван Хеймскерка и Баренца, о котором известно каждому школьнику. Русские нашли на этом совершенно безлюдном и бесплодном берегу могильный курган с шестом, на котором до сих пор можно разглядеть инициалы BAR».

Глава 9

Terra firma: в заливе Иностранцева

25 августа 1995 года, пятница

«Боцмана на бак!» Раздавшийся из интеркома голос капитана пробудил меня от глубокого сна. Хенри, спрыгнув с койки, помчался снимать происходящее на палубе. Вскоре по судну прокатился приглушенный скрежет якорной цепи – мы встали на якорь. Я медленно поднялся. На меня накатил мимолетный, буквально секундный, приступ отвращения, и я постарался не думать о том, что ждет меня снаружи: окутанное туманом ледяное море и необъятный пустынный остров. Я взглянул на часы. Было 7:15 утра. Через иллюминатор я мог видеть гладкую водную поверхность – голубую под низким серым небом. Если это залив Иванова, то партия, которой предстоит поиск могилы, должна сойти здесь на берег. А если нет, то одному лишь капитану известно, где мы находимся. Я оделся и поспешно вышел на палубу. Там, в капельках вязкого тумана, висящего над кораблем, Ержи и Бас с помощью резинового шланга переливали бензин из большой ржавой бочки в бутылки из-под лимонада. Стол к завтраку был уже накрыт, но есть было некогда. Надо срочно готовиться к высадке, пока снова не поднялось волнение. И один только Джордж, с аристократической невозмутимостью, сидел, прихлебывая чай, в пустой столовой. Люди носились по коридорам взад и вперед. Стальной корпус вибрировал от шума электродвигателей, когда палубный кран переносил внушительную связку досок и брусьев из трюма на плашкот. Чтобы обезопасить себя от медведей, партия залива Иванова построит на берегу хижину. На палубе чувствовалось напряжение: слова прощания мешались с шумом погрузки. Освободившись от тросов, наша 5-метровая красная самоходная баржа весело плясала на волнах. Когда вся группа спустилась вниз по веревочной лестнице, она затарахтела мотором и скрылась в туманной дымке. В полном снаряжении я стоял на палубе и следил в бинокль за высадкой. Три длинных, ржаво-коричневого цвета моржа проплыли мимо красного судна по голубой воде. Когда животные выныривали на поверхность, были отчетливо видны их щетинистые морды, от которых валил пар и разлетались брызги. Температура воздуха +4 °C. Новая Земля казалась просто темной полоской, а всё, что возвышалось больше чем на 100 метров над уровнем моря, исчезало в низких облаках. Снега почти не было.

Карта северной оконечности Северного острова Новой Земли – места, связанные с объектами экспедиции Баренца. Предложена П.В.Боярским (МАКЭ) для организации «Парка Виллема Баренца»

К 11:15 утра партия залива Иванова высадилась на берег. Сделав второй рейс, плашкот вернулся, и его подняли на борт. «Иван Киреев» снялся с якоря, но не направился сразу в Ледяную Гавань. Решено укрыться от очередного шторма в заливе Иностранцева, на западном побережье острова. Всех, кто был на судне, охватило возбуждение, когда в полдень мы увидели первый айсберг, буднично проплывающий мимо нас. За всё путешествие нам еще ни разу не довелось видеть что-либо подобное. Безмолвная флотилия голубых скульптур росла с каждым часом, предупреждая о близости ледника. В залив Иностранцева мы должны прийти к 3 часам дня. Там планируется высадить две разведочные группы, отправив их вдоль берега в поисках гуриев – сложенных из камней пирамид. Боярский напоминает нам об особом внимании к памятникам поморов или к следам присутствия нацистов, которые использовали эти берега для своих секретных операций во время арктических кампаний. Предстоящая высадка возвращает нас к состоянию тревожного ожидания…

Бас раздал патроны для охотничьих карабинов и напомнил нам о дисциплине при обращении с оружием: «Если белый медведь пойдет за нами и мы решим стрелять в него, – внушал он нам, – мы будем действовать по правилам, которым нас учили в тире. Стрелок становится на одно колено, а кто-то другой отсчитывает расстояние до приближающегося медведя: 50 метров… 40 метров… 30 метров… Не надо смотреть медведю в глаза, лучше сосредоточиться на его груди или плече. В магазине будет три патрона. Из соображений безопасности не стоит держать патрон в патроннике. Помните, у вашего спутника наготове дополнительные боеприпасы».

Человек, отправляющийся в Арктику, должен полагаться только на себя, и пришло время привести в порядок свое снаряжение. Что мне потребуется? Всё! Легкая одежда для передвижения и теплые вещи, если придется стоять или сидеть. Погода в этих местах непредсказуема: тихая ясная погода может в полчаса обернуться штормом, а укрыться будет негде. Земля тут пустынна. Я взял с собой тонкий чехол из гортекса для флотского спальника, большого размера пуховик, который я специально одолжил перед поездкой, небольшую бензиновую плитку Whisperlite с литровой канистрой бензина и несколько упаковок супа быстрого приготовления. На острове всегда можно набрать талой воды, но на всякий случай я наполнил фляжку корабельной водой, очищенной хлором. Потом я проверил свой ремень с прикрепленной к нему поясной сумкой. Там лежали черный нож, чехол с ракетницей, GPS-приемник, комплект батареек в водонепроницаемой упаковке. В сумку поменьше был упрятан непромокаемый блокнот с карандашом. Я также решил прихватить несколько дополнительных кассет с пленкой и задумался, куда разложить всё это добро.

Море было спокойное – ровное, как стекло. Плашкот покрыл расстояние до берега за 15 минут и в 4 часа дня подошел к уходящему круто вверх галечному берегу. Матросы не стали глушить мотор, чтобы удерживать мотобот на месте, пока мы выгружались. В клубах дыма и пара мы взобрались на крутой гребень из осыпающегося под ногами гравия. Плашкот дал задний ход, развернулся и быстро исчез в тумане.

Я огляделся. Перед нами возвышался крутой обрыв, высокий и темный. По обе стороны он тянулся до самого горизонта и уходил в туман: здесь был край земли. Черный холмистый берег был усыпан гигантскими позвонками китов. На волнах качались огромные глыбы прозрачного льда. Не теряя времени, мы разделились на две группы и отправились в противоположные стороны: наша пятерка двинулась на юго-восток. Мы собрали спасательные жилеты в кучу и привалили их тяжелыми валунами и плавником. Ержи, Юрий, Дирк, Херре и я растянулись на 200 метров вдоль берега. Высокий обрыв закрывал от нас внутреннюю часть острова, и я быстро прикинул, сколько потребуется времени, чтобы преодолеть это препятствие. Я подошел к склону, шагая по плоской гальке и выветренным камням на берегу, и убедился, что он не больше 50 метров в высоту. С каждым шагом расстояние до вершины уменьшалось, казалось, земля валилась вниз у меня под ногами. Поднявшись на высоту около 15 метров над уровнем моря, я достиг края обрыва и смог разглядеть внутреннюю часть острова. Теперь мне открылись размеры этого мира. Представшая моему взору земля была плоской и пустынной, где-то вдали, на горизонте, темные горные хребты растворялись в низких облаках. Медведей было не видно. Большинство людей посчитали бы такую панораму угнетающей, но я испытывал лишь чувство свободы. Однако внизу, на берегу, Ержи уже что-то кричал и размахивал руками, и я бегом помчался назад. «Немедленно прекрати эти глупые выходки!» – сердито сказал он, когда я, тяжело дыша, вернулся на свое место. Этот пейзаж надо прочувствовать. Вся равнина завалена мелкими обломками слоистых песчаников – тонкими гладкими пластинами, распадающимися на мелкие песчинки. Круги и геометрические фигуры, отчетливо заметные на земле, свидетельствовали о присутствии вечной мерзлоты: на глубине около полуметра под землей лежит слой льда, который не тает круглый год. Летом верхний слой грунта оттаивает, и каменные пластины погружаются в него, а потом встают под разными углами, как надгробные камни на кладбище. Мхи нуждаются в фосфатах, и поэтому пятна мхов часто нарастают на разлагающихся костях китов и тушах крупных птиц. Одно из таких пятен было прямоугольной формы и имело приблизительные размеры захоронения. Ержи собрал металлоискатель и обследовал мох. Никакого сигнала. Он пожал плечами, и мы пошли дальше. Ручей мы перешли по очереди, перебрасывая друг другу безразмерные резиновые штаны с бахилами.

Геодезическая съемка возможного захоронения (участок № 3) на гребне над береговой полосой в заливе Иванова. На заднем плане ближе к кромке воды – жилище, построенное участниками экспедиции 1995 года. Фото Питера Флоре

Питер Флоре у сложенного из камней гурия на восточной стороне залива Иванова. Август 1995 года. Фото Джорджа Маата

Вдоль Гагарьих озер. У горизонта справа виднеется ледник Петерсена. Август 1995 года. Фото автора

После двух часов ходьбы мы дошли до мыса и с благоговейным трепетом наблюдали, как сквозь туман смутно вырисовывается голубой язык ледника. Фронт ледника, похожий на гору ярко-голубого мрамора, возвышается над морем на добрые 50 метров. Время от времени от него с грохотом откалываются ледяные глыбы, обрушиваются в воду, поднимая крупную рябь, которая расходится по всему заливу. В отсутствие ветра множество крупных и мелких айсбергов беспорядочно плавает неподалеку от берега. Ержи спросил меня: «Если бы ты, плывя вдоль берега, оказался здесь и захотел бы кого-то похоронить… Где бы ты пристал?» Мы осмотрелись по сторонам и заметили неподалеку от нас полуразвалившийся гурий около 1,5 метров в поперечнике. Этого вполне достаточно, чтобы покрыть могилу. К нашему удивлению, металлоискатель выдал громкий и ясный сигнал. Под камнями явно находился какой-то металлический предмет, который, вполне вероятно, оставили норвежские или русские охотники. Это может быть пуговица или пуля. Часто те, кто сооружал гурий, помещали под ним послание в жестяной банке или запечатанной бутылке.

Увы, но времени у нас почти не осталось: через полчаса нам надо было отправляться в обратный путь к месту высадки, где нас подберет плашкот. GPS-приемник выдал координаты, и я прочел их вслух Дирку. Пока остальные делали быстрый набросок гурия, у меня было полчаса на исследования, и я присоединился к догнавшим нас двум русским геологам. Они установили границы выхода горной породы, обозначенной на геологической карте. Мы пошли дальше в сторону ледника. Тут и там на берегу виднелись скелетные останки. Мне попались три огромных медвежьих черепа, на одном из которых выделялось пулевое отверстие. Стоя по щиколотку в воде, я сфотографировал тяжелую деревянную конструкцию, которую, должно быть, выбросило на берег во время шторма. Морена с крутыми склонами, возможно, указывающая на границы ледника во времена Баренца, уходила вглубь острова. Вдоль линии прилива лежало невообразимое количество выброшенных на берег алюминиевых и пластиковых поплавков, бутылок из-под шампуня, хозяйственных щеток, коробок от моющих средств, полиэтиленовых веревок, сетей, ящиков и других рыболовных материалов – весь мусор, который несет с собой к полюсу течение Гольфстрим. Надеюсь, в Ледяной Гавани будет чище. Повсюду грязь и лужи: черная масса камней, обломков и глины, составлявшая стену морены, была насыщена водой; которая просачивалась сквозь нее, превращая окружающую местность в зыбучие пески. Пока я раздумывал, как мне взобраться на морену и ступить на ледник, чтобы достичь этой далекой цели, товарищи позвали меня, напомнив, что пора возвращаться. Мы двинулись обратно через небольшой ручей и снова перебрасывали друг другу необъятные резиновые штаны. Внизу эти штаны настолько широки, что их можно натягивать поверх обуви.

«Ну что, пошли? – сказал Ержи, когда я вернулся к гурию и увидел, что они застегивают молнии на куртках, собираясь отправиться в обратный путь. – Мы еще сюда вернемся». Сгустились тучи, и пошел мелкий дождь. В промозглых сумерках мы пошли назад.

Когда мы вернулись к месту высадки, я успел промокнуть до нитки. Группа, отправившаяся на север, вернулась раньше нас. Гвалт от них стоял невообразимый! Мне хотелось сохранить только что обретенный мир и тишину, и я очень неохотно двинулся вперед, оглядывая всю компанию. Судовой врач стрелял по доскам и ящикам, расставленным его помощником, разнося их в щепки. Самодельный порох при каждом выстреле производил устрашающие клубы дыма. Один седовласый здоровяк пускал в облака зеленые ракеты, чтобы привлечь внимание «Ивана Киреева», но я не думаю, что на судне, стоящем на якоре в километре от берега, могли заметить этот фейерверк. Потом он взял широкоствольную ракетницу, направил ее вверх, и с громким хлопком ослепительный желтый шар взметнулся в небо, осветил облака пугающим сиянием, а затем, слабо мерцая, по дуге упал в море. Русские очень дружелюбны, и водка вокруг костра лилась рекой. Алкоголь ударил в голову. Усталый и замерзший, я чувствовал, как мокрая рубашка липнет к спине. Снежинки мешались с дождем. И ради этой бездумной вакханалии на берегу мы были вынуждены отказаться от обследования пирамиды из камней, на поиски которой было затрачено так много средств и усилий! Я был в шаге от ледяной шапки Новой Земли. Мы последовали правилам и возвратились в оговоренное время – это простая порядочность, но мы же от этого и страдаем. Доктор наконец разнес ящик в щепки – никакой дисциплины при обращении с оружием. Очкастые братья Бадюковы, Дмитрий и Данила, спросили меня, знаю ли я анекдот про нидерландца, француза и русского на необитаемом острове, и я решил махнуть на все рукой. Приходится подстраиваться под тот уклад жизни, который складывался тут веками.

«Русский, француз и нидерландец оказались вместе на необитаемом острове», – начинался анекдот. Водка обжигала нам рты. «У них не было еды, и вот они пошли на берег, чтобы отыскать что-нибудь полезное. Француз нашел бутылку вина, нидерландец – бутылку виски, а русский нашел старинный сосуд. Они решили сначала открыть сосуд. Как только русский вытащил пробку, появился джинн и сказал: «Каждый из вас может загадать по одному желанию, и оно будет исполнено». Француз посмотрел на часы и сказал: «Уже шесть часов. Я бы хотел сейчас быть с моей женой». И растаял в воздухе. Нидерландец немного подумал и затем попросил джинна переместить его в роскошный отель. И тоже испарился. Настала очередь русского. Он печально вздохнул и сказал джинну: «У меня было двое приятелей и две бутылки. У нас намечалась пьянка». – Данила, который рассказывал анекдот, сделал паузу и, задумчиво посмотрев на языки пламени, продолжил: – «А теперь у меня остался только пустой сосуд. Я хочу, чтобы ты вернул этих двоих назад». И братья громко расхохотались. «Так что – сам понимаешь, – сказал Дима. – Сколько ни мечтай оказаться в другом месте – это не поможет».

Пока разливали водку, фейерверк ненадолго прервался, но довольно скоро седой мужчина с ракетницей возобновил попытки привлечь внимание корабля. Ракеты взлетали одна за другой и с невероятным треском взрывались высоко в небе. Это начинало действовать на нервы. Очевидно, он хотел, чтобы его забрали с острова, и я был с ним в этом солидарен. Тут наконец Ержи бросил окурок на землю, достал из кармана рацию и связался с «Иваном Киреевым». Через полчаса, в 10:15 вечера, наши спасители появились из тумана.

Возвращение на корабль запомнилось жутким холодом и невероятной красотой. Люди сидели молча: все устали и напились, сил уже ни у кого не осталось. Костер на берегу быстро превратился в маленькую оранжевую точку, а затем исчез в тумане. Море было голубым, и по всему заливу были разбросаны молчаливые неподвижные айсберги. В ярко-голубых кристально чистых формах льда мерещились фигуры рыцарей на конях, уродливые головы с застывшими на лицах беззвучными криками, гротескные чудовища, гаргульи и драконы. Кусочки прозрачного подтаявшего льда проплывали по бокам плашкота, потрескивая при столкновении друг с другом, как кубики льда в стакане лимонада. Нам приходилось маневрировать мимо айсбергов, и свесившийся с носа матрос давал команды рулевому – право или лево руля. «Ивана Киреева» по-прежнему не было видно. Четыреста лет назад у этого самого берега зимовщики, возвращавшиеся на двух шлюпках, стреляли из мушкетов в воздух, чтобы найти друг друга в густом тумане (26 июня 1597 года). Наш рулевой несколько раз связывался с судном по радио и получал от них указания. Поскольку на «Иване Кирееве» не могли нас видеть, я думаю, они воспользовались корабельным радаром. Так или иначе, вскоре в тумане показалось слабое свечение.

На «Иване Кирееве» включили все огни – представление вышло грандиозным. Мы молчали. Глядя со стороны, я изумился размерам корабля. Наше безопасное и теплое пристанище выглядело совсем крошечным, но вместе с тем являло собой искусно построенный и надежный стальной дом, который уверенно чувствовал себя перед лицом бескрайнего моря, под этим огромным, непроницаемым небом. Добрых 15 минут спустя, которые показались нам целой вечностью, мы пришвартовались рядом с судном и взобрались на борт по веревочной лестнице. В плохую погоду, как мы однажды заметили, экипаж сбрасывает большую сетку, которую надо схватить на гребне волны. Чтобы противостоять волнам, корабль поворачивается против ветра, как стальная птица, прикрывающая птенцов. Команда работает ловко и слаженно, и, как только вы протянете им руку, они поднимут вас на борт одним быстрым движением. Когда все загрузились, палубный кран поднял на борт плашкот и груз. Как оказалось, в столовой нас ждал ужин. Антон сел напротив меня.

«Ну-ка… – Он пододвинул стул к столу. – Вкусный супчик!» Он потер руки, взял ложку и осторожно отхлебнул желтоватую соленую водичку. Персонал уже подавал следующее блюдо: картошку с жареной печенкой. Суп забрали. Антон посмотрел на меня: «Потрясающе смотрятся все эти растресканные морозом камни, правда?» Он говорил, а у меня из головы не шли Питер Флоре и доктор Маат. Как они там? Сейчас небось сидят, как короли, с Евгением, Константином, Виталием и Николаем в своей маленькой хижине, окруженные тишиной. А между тем время, которое отведено мне на исследования, потихоньку отщипывается с двух сторон. Каждый день, когда мы простояли на якоре, может оказаться решающим. Теперь еще выяснилось, что Старков должен вернуться в Москву 14 сентября, чтобы успеть на ежемесячный рейс Москва – Шпицберген. Он рассчитывает, что мы заблаговременно высадим его в Амдерме – небольшом поселке на побережье Карского моря. Это ставит под угрозу весь наш график. Старков с каждым днем становится всё мрачнее, и, чтобы проделать всю намеченную работу, мы не должны терять даром время, отведенное на пребывание в Ледяной Гавани. На моём походе вглубь острова можно ставить крест. Это досадное разочарование, но нытье и жалобы лучше пока оставить, поскольку для выполнения всех задач потребуется еще много усилий.

26 августа 1995 года, суббота

Проспав около пяти часов, я встал в 7 утра и оделся для похода, надеясь на повторение вчерашней высадки. Однако вскоре выяснилось, что вместо этого нам придется пожертвовать еще одним днем. Боярский не хочет рисковать тем, что мы застрянем на берегу, если погода неожиданно испортится, и поэтому высадка отменена. Логика этого решения мне кажется сомнительной. Они что-то от нас скрывают? У них запланированы какие-то свои дела? Паранойей в этих краях никого не удивишь, и тому есть множество причин. Даже отплытие в Ледяную Гавань отложено, и мы просто стоим и ждем, когда в заливе начнется шторм. «Лучше пойди отдохни, – постарался успокоить меня Ержи. – Когда дойдет до дела, шевелиться придется быстро». Я поставил свои болотные сапоги сушиться, а потом отряхнул с них блестящий черный песок Новой Земли в одном из коридоров судна. Как только тяжелая стальная дверь герметически закрылась за моей спиной, я, насвистывая, двинулся в столовую. Капитан, который как раз спускался по лестнице, приложил палец к губам. Смущенный, я прикрыл рот рукой. Свистеть на корабле – дурная примета, можно накликать беду. В столовой я заметил доктора Лабутина: увидев меня, он вскочил и замахал мне рукой, чтобы я подошел. Он очень интересный персонаж. Джордж сказал мне, что ему почти 50 лет, но внешне он похож на карикатуру на русского студента-медика: взъерошенные волосы, очки в роговой оправе, поношенная одежда, клетчатая рубашка, застегнутая на все пуговицы, и коричневый вязаный пуловер. Я последовал за ним по узким коридорам. Вчера вечером от скуки я наклеил себе на грудь одну из детских переводных татуировок, которые «Филипс Электроникс» вкладывает в упаковки батареек. Обычно доктор Лабутин даже не смотрит своим подопечным в глаза. Он вытаскивает вашу футболку из штанов, и дальше его интересуют только показания приборов. Но в этот раз, закрепляя на моей груди электрод, он заметил надпись Kiss me и ухмыльнулся. Вес: 71 килограмм. Кровяное давление: 160 /75 («Выше может быть, только если вы видите перед собой на улице симпатичную девушку», – говорит в таких случаях доктор Маат). Пульс: 60 ударов в минуту. Затем он сделал мне знак снова сесть на велотренажер. Иллюминатор был открыт, и в него были видны айсберги. Большие синие ледяные горы лениво проплывали мимо, едва не задевая борт нашего корабля. Я вспомнил Амстердам: этот город не победил меня. Я провел там не так уж много времени, живя на заброшенном складе на набережной реки Эй. Ночами, когда мне не спалось, я шел гулять по городу. Проходя вдоль темного здания, я видел в ярком свете автомобильных фар силуэты девушек на высоких каблуках с сумочками на плече. Иногда их там «работало» не меньше сотни, и, когда я возвращался домой, они стреляли у меня сигареты. Впрочем, когда они с тобой заговаривают, понимаешь, что там не только девушки. Два месяца назад, когда я впервые вошел в подвал, в котором располагался офис Гавронского, я не был в такой прекрасной форме, поскольку много курил и пил в одиночестве. Но благодаря моей молодости силы вернулись ко мне довольно быстро. Когда Лабутин решил, что я уже достаточно кручу педали, он жестом показал мне остановиться. Я выпрямился и посмотрел на циферблат, показывающий частоту пульса. Доктор был мной доволен. Наконец мне можно было идти.

Ветер сменился на северо-западный, так что Ледяная Гавань теперь находилась с подветренной стороны острова. Но долго ли продлится такое положение дел? Вечерние прогнозы из Диксона, Мурманска и от немецкой метеостанции по-прежнему противоречат друг другу. Облака постепенно рассеивались, приоткрывая нашему взору залив Иностранцева. Я разглядывал в бинокль пройденный нами вчера прибрежный ландшафт. Плоскогорье отлого поднимается к темным горам высотой около 300 метров, за которыми лежит ледяная шапка, по-прежнему скрытая за облаками. На юго-востоке из воды залива поднимается фронт ледника. На темном горизонте Баренцева моря можно разглядеть несколько небольших каменистых островов. Я убеждал Ержи, что нам нужно во что бы то ни стало высадиться в Ледяной Гавани. Теперь, когда мы зашли так далеко, мы не можем остановиться в нескольких шагах от цели. Экипаж горит энтузиазмом и жалуется на бездействие.

Участники партии залива Иванова на фоне построенной ими хижины. Фото Джорджа Маата

Исследователю, работающему в Арктике, приходится мириться с тем, что отдача от затраченных усилий до обидного низка и большую часть времени ты сидишь и ждешь у моря погоды. Этому мы посвятили годы жизни. Я проштудировал кипы научных статей, взятых нами с собой, знаю методы и инструменты, имеющиеся в нашем распоряжении. На Эвересте побывало больше людей, чем на мысе Спорый Наволок. Мы готовы, но мы продолжаем ждать. Ержи собрал всю научную команду, чтобы обсудить полностью потерянный день. Это безумие, что мы убиваем время, стоя на якоре при спокойном море и тихой погоде, всего в двух шагах от вожделенной цели. Почему нас не пустили на берег?

«Мы все немного разочарованы сегодняшними событиями, – начал Ержи. – Простоять весь день на якоре – это было решение капитана. Здесь удобная стоянка. Из Ледяной Гавани «Ивану Кирееву» придется идти в сложных погодных условиях. На это потребуется много топлива, а топливо нам нужно, чтобы дойти до Архангельска. Мы отменили высадку на сегодня, потому что не можем себе позволить, чтобы пять человек находились на берегу в течение пяти или шести дней. Имейте в виду: при сильной качке плашкот теряет устойчивость. Да, сегодня утром мы все были готовы сойти на берег, но я дал команду не выходить на палубу со всем снаряжением, потому что пустые сборы деморализуют еще больше, особенно когда они повторяются несколько раз. Если ситуация не изменится, то по возвращении домой в Амстердам мы, по крайней мере, сможем сказать, что были готовы, но были вынуждены уступить перед обстоятельствами. Сейчас мы обеспечиваем поддержку Ивановской партии. Они будут работать за нас всех. Если взглянуть с этой стороны, за 10 дней экспедиции мы достигли немалых успехов: поиск могилы Баренца идет полным ходом, и нам удалось обследовать западное побережье. При этом мы по-прежнему укладываемся в сроки, а к середине следующей недели всё может измениться».

«Полагаю, что к середине следующей недели от сроков останутся одни воспоминания», – ухмыльнулся Бас.

«Есть вопросы?» Вопросов не было. Мы обсудили, имеет ли смысл высадить завтра небольшую команду: Ержи, двоих русских, Херре Винью и меня. По крайней мере, мы сможем выяснить, на что реагировал металлодетектор. Даже сейчас, когда мы стояли на якоре рядом с Новой Землей, наша цель была далека как никогда. Хотя вслух никто сейчас этого не скажет, но, вполне возможно, мы так и не попадем к Благохранимому дому.

«Иван Киреев» стоял на якоре с остановленными двигателями. Выйдя на верхнюю палубу, я был не в состоянии отвести взгляд от ледяных стен, черных скал и неповоротливых синих айсбергов. На фоне оловянно-серых облаков голубой цвет выделялся особенно ярко. Нигде не было никаких признаков жизни: казалось, весь залив застыл во времени. Неприветливый залив Иностранцева… А что, если всё случилось здесь? Ширина залива – 14 километров, и, вероятно, его изрезанные берега давали приют многим кораблям. Я видел два величественных ледника, спускающихся с ледяного купола высотой около 500 или 600 метров.

Неудачная попытка эвакуации партии залива Иванова. 4 сентября 1995 года. Фото Питера Флоре

Потом на жилой палубе я столкнулся с Виктором Державиным, который поделился со мной, Херре и Вадимом Старковым каким-то странным зельем из своих запасов. Стену каюты Херре и Виктора украшает подлинный плакат с Че Геварой. Резкий запах пота, чеснока и алкоголя сможет вынести не каждый, но Херре снабжает нас непрерывным потоком самокруток, и это спасает. Ержи спустился и сказал, что приближается мощный циклон, и нам придется ждать, пока он пройдет. Возможно, на это уйдет три дня. Мы никак не отреагировали на это сообщение. Позднее, когда, усталый и измученный, я в полузабытьи лежал на своей койке, я услышал, как по всему судну разносится грохот выбираемой якорной цепи.

«Подняли якорь, – подумал я, садясь на койке. – Интересно, к чему бы это?» Я заглянул в каюту напротив. Старков покачал головой и сказал на своем спотыкающемся немецком, что это никак не может быть якорь. Однако через короткое время корабль наполнился гулом жизни, и двигатель заработал. Судно пробудилось ото сна. Палубы снова вибрировали. Насосы нагнетали давление в гидравлической системе, и было слышно, как шумят под палубами очнувшиеся от безделья трубопроводы. Команды капитана, разнесенные судовой громкой связью по всему кораблю, эхом отзывались в коридорах. Я сложил все незакрепленные предметы: стаканы, одежду, ручки, книги, магнитофонные кассеты – и поспешил наверх. Когда «Иван Киреев» начал движение, иссиня-черное сумеречное небо нависало над белоснежным куполом ледника, создавая вместе с голубым морем ошеломляюще красивое зрелище. Ветер настигал корабль с кормы, словно втягиваясь в гигантскую воронку на севере. Я узнал, что прогнозы от трех метеостанций изменились, открыв перед нами узкое окно надежды на удачу. Ержи Гавронский, Боярский и капитан решили, что надо использовать любой представившийся шанс, и ударили по рукам, пожелав друг другу успеха. Мы можем обогнать циклон, но для этого нам нельзя больше терять ни минуты. Путь вокруг Новой Земли займет около восьми часов. Сейчас 10:15 вечера. В полночь мы пройдем мимо залива Иванова.

27 августа 1995 года, воскресенье

В 6 часов утра меня разбудило солнце, которое светило мне прямо в лицо через иллюминатор. Море было спокойно, и корабль на полном ходу летел по нему прямо на юг. На небе ни облачка. Северо-восточная оконечность Новой Земли казалась обширной светло-коричневой равниной с небольшими холмами, образованными ледником. Снега почти не было. Ледяную шапку, расположенную в 20 километрах от берега, невозможно было разглядеть из-за дымки на горизонте. Теперь нас ничто не остановит. Я не мог усидеть на месте и возбужденно ходил по палубе. Через два часа «Иван Киреев» сбавил скорость. И вот, в начале девятого утра, судно, на котором мы вышли из Архангельска, бросило якорь в широкой полукруглой бухте, которую наши соотечественники 400 лет назад окрестили Ледяной Гаванью. Безмятежное море флегматично плескалось у ледяной кромки берега. Мыс Спорый Наволок выдается вперед низким и практически плоским выступом. Мы лихорадочно складывали на палубе ящики, коробки, инструменты и рюкзаки.

Благохранимый дом – Het Behouden Huys – на карте Геррита де Вейра 1598 г. (Воспроизведен фрагмент ее перегравировки начала XVII века. – ред.) Пунктирными линиями показаны маршрут возвращения зимовщиков на двух открытых шлюпках и места высадки их на берег

«Я же тебе говорил, – гордо сказал Ержи. – Когда дойдет до дела, рассиживаться будет некогда». Первый человек спустился по веревочной лестнице в плашкот. Боярский, стоя у фальшборта, целовал на прощание всех, кто высаживался на берег, и желал нам удачи.

«Давай! – восклицал он хриплым голосом. – Давай!»

«Всё время следи за Ержи!» – срывая голос, прокричал Антон своему оператору, когда плашкот начал отходить от «Ивана Киреева». Я дотянулся до красно-белой геодезической рейки и для пущего драматизма прикрепил к ней толстой ремонтной лентой два флага: трехцветный нидерландский и морской русский с синим крестом. Когда мы набрали скорость и заскользили по воде, флажки развернулись и затрепетали на ветру. Команда корабля зааплодировала и отсалютовала нам на прощание поднятыми вверх кулаками. Высокая погрузочная рампа ограничивала обзор, и я не мог оценить, как быстро мы движемся. Я спросил Ханса Бонке, который был здесь два года назад, какой ширины берег и трудно ли забраться на плато. «Можно зайти обычным шагом», – ответил он. Внезапно берег появился вблизи. Крест, поставленный Кравченко, был отчетливо виден тонкой линией на фоне ясного неба. Нагруженный плашкот медленно и осторожно продвигался по мелководью. До берега оставалось 50 метров.

Берег мыса представлял собой холмистую равнину, усыпанную тускло-коричневым гравием. Он был приблизительно 150 метров шириной и слегка поднимался к низким каменным утесам, закрывавшим вид на внутреннюю часть острова. Когда катер почти остановился, чтобы не сесть на мель, линия прибоя была от нас на расстоянии нескольких метров. Секунды тянулись медленно. Услышав скрежет днища о камни, мы с Ержи спрыгнули в воду и пешком пошли к берегу. «То самое место! – сказал я себе. – Это то самое место!» Я сошел на берег на мысу Спорый Наволок 27 августа 1995 года, в 10:05 утра. У меня за спиной раздавались возбужденные крики и негромкий плеск волн, накатывавших на гравийный берег. Было радостно сознавать, что, проделав столь долгий путь, мы вплотную приблизились к его завершению. Пока экспедиционный груз складывали у линии прилива, я осматривался в нашем новом окружении. Затем, с комом в горле, я двинулся к скалам. В спасательном жилете и болотных сапогах передвигаться было тяжело, и, конечно же, их стоило снять. Но я так спешил, что не хотел терять ни минуты. Задыхаясь, я карабкался на утес. Едва заглянув за край, я первым делом огляделся в поисках белых медведей. Плоский серый ландшафт был пуст. Брёвна Благохранимого дома также не бросились мне в глаза. За крестом, который теперь возвышался прямо передо мной, тянулась площадка из маленьких деревянных колышков. Я сообразил, что это разметка, оставшаяся после раскопок 1993 года. Вдали, на горизонте, в свете низкого солнца сияли горы Новой Земли. С чувством высшего блаженства на душе я пошел назад, на ходу стаскивая спасательный жилет.

И всё-таки мы достигли цели!

Глава 10

Дом на берегу

27 августа 1995 года, воскресенье

«Алло, Хенк! Мы высадились на берег. Мы у цели! – взволнованно произнес Ержи после того, как ему удалось связаться по спутниковому телефону с офисом Хенка ван Вейна в Нидерландах. – У нас тут голубое небо, и солнце светит вовсю. Температура – два градуса выше нуля». С северной оконечности Новой Земли очень трудно подключиться к спутнику связи. Метровая спутниковая тарелка была установлена почти вертикально, и испускаемые ею сигналы скользили по голой пустынной местности к висевшему над самым горизонтом спутнику. Доктор и его помощник сошли на берег, чтобы поохотиться на уток и гусей, и их выстрелы были слышны издалека. Дирк ван Смердейк, заядлый поклонник наших пернатых друзей – но только живых и летающих, – при каждом выстреле разражался проклятиями.

Пока распаковывали и ставили палатки, мы по очереди ходили взглянуть на останки Благохранимого дома. Это историческое место пребывает в плачевном состоянии. Четыре бревна практически полностью сгнили. «Сохранность объекта гораздо хуже, чем в 1993 году, – сказал историк Ханс Бонке. – Очевидно, тут кто-то копал. Вероятно, это были туристы – охотники за сувенирами. За эти два года брёвна сгнили еще больше. Нам, можно сказать, повезло: если бы экспедицию отложили еще на год, мы бы могли вообще ничего не найти». Мы сразу осушили необъятные лужи с застоявшейся водой. При первом осмотре я нашел несколько кованых гвоздей, обрывки материи и кусочки кожи, вымытые из земли дождями. Ханс и Виктор, не теряя ни минуты, приступили к работе. Они собрали все лежавшие на поверхности предметы и аккуратно задокументировали каждую находку. Метрах в двадцати от нас плато разрезано неглубоким оврагом. Благодаря продолжительному воздействию сурового климата края его стали ровными и скругленными. Вероятно, это и есть «расщелина горы около реки», где 24 сентября 1596 года был похоронен плотник (родом из Пурмеренда). Вероятно, все три недели после высадки нидерландцев на острове он работал, выбиваясь из сил, чтобы поскорее соорудить зимовье. По дну оврага бежит тоненький ручеек, собирая воду из внутренних заболоченных озер. Никаких следов захоронений: на одном из снимков, сделанных с воздуха, был замечен как бы «погребальный курган», на поверку оказавшийся дефектом стереографической фотографии. На самом деле это каменистое обнажение пород. Вокруг не видно ни снега, ни льда. Даже снежники – многолетние залежи снега, – которые сохранялись на протяжении веков в тени утеса, растаяли или испарились.

За мысом Спорый Наволок открывается жутковато плоский ландшафт. До горизонта, куда ни кинешь взгляд, виден один лишь голый камень, изредка перемежающийся с желтоватой грязью. Растительность состоит из темного мха и редких карликовых берез, жмущихся к самой земле. Невдалеке от побережья, в нескольких минутах ходьбы от нашего лагеря, есть несколько мелких бочагов, но из них невозможно зачерпнуть ведро воды. На илистых берегах я заметил много следов северных оленей. Когда мы приблизились, в воздух взметнулись несметные стаи крачек и чаек. Вся поверхность бочага усеяна их экскрементами. Строительство лагеря близилось к завершению, и нам нужно было найти источник питьевой воды для 15 человек – нас было всего на два человека меньше, чем тех, кто нашел приют в Благохранимом доме (включая умершего плотника). Ко мне присоединился помощник судового врача, державший в руке ружье и подстреленную маленькую утку, и вдвоем мы отправились обследовать мыс. В полукилометре от лагеря звуки молотков и пил наконец стихли. Среди бугристой тундры пришло чувство удаленности. Вокруг всё сыро и тает. По распадкам к морю бежит множество ручьев. Если наступить на желтоватое пятно, нога проваливается и вязнет в грязи по щиколотку, а то и глубже, пока не упрется в твердую поверхность – камень или вечную мерзлоту. Мы подошли к деревянному сооружению, обозначавшему юго-восточный край мыса. Это был примитивный маяк, около 10 метров высотой, с электрической лампой и давно разрядившимся аккумулятором. Намерзавший зимой морской лед частично разрушил конструкцию, и весь каменистый берег был усыпан осколками стеклянных призм. В 1960-е и 1970-е годы маяк обслуживал персонал покинутой ныне метеостанции на мысе Желания, в 70 километрах отсюда. Гусеничными шрамами от их вездехода исполосована вся округа, а один след проходит всего в нескольких метрах от Благохранимого дома.

Ержи Гавронский связывается с Нидерландами по спутниковому телефону с антенной, направленной в сторону южного горизонта

Обогнув мыс, чтобы вернуться к лагерю берегом, мы увидели, как неподалеку из моря вынырнули два моржа. Было похоже, что, проплывая мимо, они остановились передохнуть. Над водой были хорошо видны их глаза-бусинки и щетинистые морды с длинными усами. Стоя в воде практически вертикально, они разглядывали нас и с шумом выдыхали воздух. Моржи – очень крупные животные, почти вдвое больше коровы. И они поплыли дальше и исчезли в никуда.

По берегу тянулись волнистые гряды холмов, сплющенных тысячелетним воздействием снежного покрова и земного тяготения. Приблизительно на полпути к лагерю нам встретился небольшой кристально чистый водоем в ложбинке между двумя гребнями. Я встал на колени, чтобы попробовать воду: она была пресная. Это могли быть талый снег или вода, просачивающаяся сквозь гальку. Запасов воды в этом озерце вполне хватит, чтобы снабжать нас питьевой водой. Вернувшись к Благохранимому дому, мы обнаружили, что сооружение лагеря было закончено, и теперь как русские, так и нидерландцы перенесли всё внимание на раскоп. На костре из плавника булькал котелок с картошкой. На землю спустились сумерки, которые будут длиться всю ночь. Мне предстоит записывать параметры погоды во время нашего пребывания на острове. Я распаковал свои метеорологические инструменты и установил их метрах в двадцати от нашего лагеря. Мне пришлось изрядно попотеть, чтобы вбить в каменистую почву шест, на котором я закрепил внушительный металлический цилиндр с анемометром. Внутри стального корпуса установлен скрипучий самописец с заводным пружинным механизмом и рулоном регистрационной ленты. В еще одном контейнере располагались гигротермометр и стеклянные трубки максимального и минимального термометров. Потом я распаковал и опробовал теодолит и обнаружил, что он прекрасно перенес путешествие и находится в отличном состоянии.

Туман окутывает место раскопок с крестом, установленным Дмитрием Кравченко. Фото автора

День завершился ужином из картошки и жаренной на костре курицы. Было 9 часов вечера. Все отходы и остатки еды были сожжены, чтобы не привлекать медведей. «Теперь нам надо установить ночную вахту, – сказал Юрий с нотками таинственности в голосе. Он окинул взглядом нашу группу, как бы давая нам проникнуться этой мыслью. – Я буду стоять вахту первым. Кто будет вторым?» Мы расписали дежурства и отправились спать. Палатку со мной делит Херре Винья, и, пока он оставался снаружи, я смотрел на темную синеву Карского моря. Уютное тепло спального мешка быстро окутало меня. Уже засыпая, я чувствовал, как земля раскачивается и уходит из-под меня, – мое тело оставалось настроенным на волну жизни на корабле. Я погрузился в сон под громкое жужжание бензинового генератора, заряжавшего аккумуляторы для наших телевизионщиков Хенри Хогевауда и Антона ван Мюнстера.

28 августа 1995 года, вторник

Проснулся я оттого, что яркое солнце светило прямо на мою палатку. Часы показывали 4 утра. Было слышно, как снаружи Ержи, которому выпало дежурить ночью, ходил по лагерю, с шумом распаковывая ящики. От мысли, что я проснулся на Новой Земле, мною овладели волнение и жгучее любопытство. Я готов был незамедлительно приступить к работе, но усилием воли заставил себя оставаться в спальном мешке еще пару часов. Все встали в 7 утра. Юрий нарезал хлеб и сыр и угостил всех «особым арктическим вареньем». С погодой нам повезло: безоблачное небо и слабый юго-западный бриз. Я снова окинул взглядом суровый серовато-коричневый пейзаж. В свете утреннего солнца были хорошо видны скругленные холмы в глубине Новой Земли, местами покрытые вечными снегами. Отсюда до них от 6 до 10 километров. Дальше за холмами я мог различить гигантскую выпуклую ледяную шапку, выделявшуюся на фоне бледного неба. В бинокль видно, что она изрезана каналами талой воды, подчеркивающими кривизну ее поверхности. От нас до границы льдов около 20 километров. Это приблизительно шесть или семь часов ходьбы по относительно ровной местности.

Вскоре после завтрака пейзаж арктической пустыни украсился треногами и красно-белыми геодезическими рейками – мы начали обследовать, наносить на карту и измерять эту дикую пустошь. Я поставил футуристического вида теодолит в углу измеряемой площадки, на еле заметном каменном выступе. Когда я распаковал свое оборудование, я обнаружил в глине между камнями отпечатки громадных лап – безошибочный признак присутствия поблизости могучего зверя, безраздельно властвующего в этом мире. На некотором отдалении стоящие на коленях археологи делали разметку раскопа. Далеко за ними, посреди морской глади, был виден «Иван Киреев» – наш экспедиционный корабль. Каждый раз, когда я смотрел на него, он оказывался под другим углом к берегу, медленно вращаясь вокруг якорной цепи. Кто-то вышел за пределы лагеря – оказалось, это Юрий, наш сегодняшний дежурный, вылил ведро, в котором он мыл картошку. По правую руку Рене Герритсен возился с двухметровым воздушным змеем в надежде воспользоваться сегодняшней солнечной погодой с легким ветром, чтобы приступить к «змеефотосъемке». Его летательный аппарат сделан на заказ из легкого углепластика по форме роккаку, что по-японски значит «шестиугольник», и отличается хорошей аэродинамикой. Для дополнительной стабильности дистанционно управляемая камера крепится на отдельном 10-метровом подвесе. Если основной леер, длина которого около 100 метров, подходит к змею под углом 45°, то фотографии будут сделаны с высоты около 60 метров.

Вместе с моим напарником геологом Дмитрием Бадюковым мы быстро провели ряд основных геодезических измерений, чтобы собрать ключевые данные о площадке. Высота над уровнем моря определяется при помощи уголкового отражателя, установленного на определенной высоте – 1,5 метра – на рейке, которую геодезист переносит с места на место. По сути, он заполняет карту, выбирая расположение и плотность опорных точек. Вся измеряемая территория покрывается по мере смещения профиля – линии, вдоль которой проводятся измерения. Оператор теодолита наводит мощный телескопический объектив на отражатель так, чтобы он попадал в центр визирного перекрестия, а затем измеряет расстояние и высоту, посылая инфракрасный сигнал. Первый снятый нами профиль шел от уровня моря до самой высокой точки, которую мы могли найти. Низкий гребень, на котором я стоял, был на 14 метров выше уровня моря. Благохранимый дом находится на высоте ровно 13 метров. Высота обрыва – 4 метра, и его край расположен на высоте 11 метров над уровнем моря, а прибрежная полоса начинается на высоте 7 метров. Мы с Димой приготовились перейти к следующему профилю, когда вдруг услышали громкие вопли: «Медведь! Медведь!» Все бросились к краю обрыва. По кромке воды брел медведь. Казалось, белый хищник был так же чужд этой пустынной области, как и мы. Каждые пять шагов он задирал голову и сосредоточенно принюхивался. Белый медведь обладает широко разветвленной носовой полостью, выстланной слизистыми оболочками, что позволяет ему чуять и выслеживать свою добычу по запаху на расстоянии нескольких километров. И он нашел нас. Наш первый медведь был коротыш, и на правом плече у него была рана, нанесенная, вероятно, более крупным соперником.

1 сентября 1995 года, пятница

Наступил сентябрь. Это наш шестой день на острове. Мы работаем с утра и до позднего вечера, и времени писать почти не остается. «Иван Киреев» ушел вчера утром: отправился в залив Иванова забрать работавшую там группу. Рядом с нами проходит обширный циклон, и мы оказались в его периферии. Из-за штормового ветра пропеллер, приводящий в движение наш электрогенератор, издает звук, похожий на вой. Когда небо закрывают густые облака, даже сквозь прочный брезент виден свет от лампочки, встроенной в трансформатор ветрогенератора в качестве предохранителя. Рев ветра постоянно стоит в ушах и в конечном итоге подчиняет себе все чувства. Воздух не такой уж холодный, +5 °C, но благодаря ветру с его выстужающим эффектом кажется, будто температура намного ниже нуля. Моя одежда создает надежную защиту (теплая куртка плюс дождевик, термобелье, шерстяные перчатки с вырезами для пальцев), так что я не страдаю от холода, но на раскопе некоторые жалуются на затекшие конечности и болезненные, распухшие из-за холода и влажности руки. В небе над нами разворачивается драматичная панорама: оставшаяся после шторма широкая полоса облаков на горизонте, словно гигантский мост, закрывает солнце, а на их темном фоне сверкают, как жемчуг, легкие кучевые облака. Море белого цвета, высокие волны, поднятые резкими порывами ветра, разбиваются, обрушиваясь тучей брызг, и «водные дьяволы» гоняются друг за другом по всей поверхности моря. Когда луч солнца скользит по темной воде, он окрашивает ее в аквамариново-синий цвет, как на картине. Тот тут, то там над белыми шапками пены вспыхивают короткие яркие радуги, и мы с трепетом следим за динамичной сценой, которая разворачивается вокруг нас. Сегодня наша геодезическая «тотальная станция» установлена на краю плато, у самого берега. Мы хотим первым делом закончить обследование области вокруг раскопа, а потом займемся берегом и поможем в поиске судна.

Юрий Мазуров на фоне полуразрушенной башни маяка на мысе Спорый Наволок

Во второй половине дня начал моросить дождь, и через несколько часов всё настолько пропиталось влагой, что, когда снимаешь куртку, от твоей одежды начинает валить пар. Бумага закручивается. Конденсат оседает на стекле и металле. У меня были сомнения, стоит ли включать геодезическую станцию, поскольку был велик риск короткого замыкания. Влажность здесь так велика, что ничего не сохнет. Ночью ты кладешь мокрую одежду себе под голову и засыпаешь. Дни тянутся долго. На острове ты один на один со своими задачами и мыслями. В этом однообразии весь твой мир сжимается до тесного круга, в котором над мрачным ландшафтом тают облака пара от твоего дыхания. Обрывки мыслей проносятся у меня голове, и, поскольку повседневные чувства и проблемы отступают, воспоминания и ассоциации, сливаясь, выходят на первый план.

За ужином наши русские друзья достали две неизвестно откуда взявшиеся бутылки «Московской». Выпивка сняла напряжение, которое накопилось за день тяжелой, сосредоточенной работы. Бас описывал «конфликт» в Ост-Индских колониях, случившийся в начале этого века. Дирк, Ханс и Ержи, склонившись над фотокопией «Дневника» Геррита де Вейра, обсуждали стратегию наших раскопок на оставшиеся дни. Каждый следовал за своим красноречием, и так закончился наш день. Мне нравится слушать их разговоры и ощущать свою принадлежность к общему делу. И если есть на свете что-то, ради чего я всё это делаю, так это именно всё то, что мне пришлось оставить, чтобы добраться сюда. Спрыгивая в прибой шесть дней назад, я мысленно представлял себе любимую девушку и место, которое я мог бы назвать своим домом, а вовсе не ту убогую дыру, куда мне предстояло вернуться и где надо будет ежедневно чистить плиту от мышиного помета. Впрочем, до этого еще далеко: мне всё еще не хватает цели в жизни, места в обществе и иногда похода в кино. И пускай этим местом станет весь земной шар, включая самые негостеприимные его части.

«В доме у Берта Ханстры всегда была особая атмосфера, – жизнерадостно сообщил Антон сегодня вечером. – Каждую пятницу мы собирались у него на музыкальные вечера, и 30 лет я и моя флейта были там завсегдатаями. Пока Берт монтировал фильмы в своей студии, мы веселились, музицируя».

Сегодня утром при раскопках был обнаружен кусок свинца, на котором было нацарапано «Баренц», если я правильно разобрал. Как я предполагаю, это он сам написал свое имя. Возможно, как шутливо заметил Рене, чтобы пометить свою собственность: «Эта коробка моя, я написал на ней свое имя, и не тяните к ней свои лапы». Ханс терпеливо объяснил, что средневековые почерки не так просто расшифровать и что для полной уверенности надо обращаться к специалистам. В черной почве таилось еще немало неожиданных сюрпризов. Разминая ничем не примечательные комки глины и перегноя, мы нашли пуговицы, две свинцовые пули, соединенные проволокой, и монеты с нидерландским гербом. Сегодня я попытал счастья с металлоискателем и – что бы вы думали? – нашел одну такую монету. Очищенная от грязи, она по-прежнему сияла как новая и мало чем отличалась от тех стюверов, что лежали у меня в кошельке. Ну разве что годом чеканки – 1579. В почве также обнаружились клочья рыжеватой бороды, возможно, оставшиеся от того дня (19 мая 1597 года), когда зимовщики по предложению Хеймскерка привели себя в порядок перед обратной дорогой. Я опустился на колени в нескольких метрах от раскопа, в том месте, где варили деготь, которым конопатили Благохранимый дом. Здесь по-прежнему сыро, и от прилипающего к пальцам дегтя исходит сильный характерный запах, который наверняка чувствовался в доме.[65]

2 сентября 1995 года, суббота

Геодезическое оборудование вышло из строя. В первый момент я в это не поверил и повторил всю процедуру снова: установил только что заряженные батареи, включил машину, выбрал ручной режим, повернул еще раз вокруг обеих осей, чтобы ввести в память пространственную сеть. Ничего не случилось. Инструмент оставался мертвым: бесполезный набор дорогущей электроники. Что же теперь делать? У меня уже был случай, когда компьютер завис во время загрузки данных и я потерял довольно много измерений, которые собирался округлить. Меня это жутко расстроило, и было неловко говорить об этом Диме, у которого есть дела поважнее, чем ходить туда-сюда с отражателем. Утренняя гроза только усилила напряжение. Первая вспышка в тумане застала археологов, сидящих, как колония кроликов, не обращавших внимания на чудовищные раскаты над головой. Меня накрыли гнев и паника. Я прокрутил меню вверх и вниз в попытке оживить мою машину. Как нарочно, такой неисправности в руководстве пользователя не обнаружилось. После тщательного изучения руководства я обнаружил напечатанную мелким шрифтом строку: «При прочих отказах оборудования обращайтесь к дистрибьютору». Теперь нужно было что-то придумывать. Мне понадобилось время, чтобы прийти в себя и сообразить, что наиболее вероятная причина неисправности – конденсация влаги внутри корпуса. Ранее Антон уже выяснил, что его камера не работает именно из-за этого, и смиренно достал фен.

Потолочная балка (6,2 м) и бревно западной стены Благохранимого дома. На заднем плане – Карское море

Весь промокший под проливным дождем, я сидел на жесткой холодной земле в маленькой палатке, где хранилось оборудование, и направлял струю горячего воздуха во все части компактного устройства. Дым от костра непрерывно дул в нашу сторону, и в воздухе всё время стоял запах горелого дерева. Только когда ветер переменил направление, шлейф дыма потянулся в туман, висевший над темной равниной. «Если бы мрачный вид шел на пользу делу, у нас всё было бы в полном порядке», – говорили друг другу нидерландцы четыре столетия назад. Антон заглянул на минутку, чтобы узнать, как мои дела, и посоветовал устроить циркуляцию теплого воздуха в полуоткрытом футляре теодолита. «Это вытянет влагу», – заверил он меня с ободряющей улыбкой. Я почувствовал прилив благодарности, который пришлось торопливо подавить, поскольку надо было еще убедиться, что это сработает. Но действительно, когда я включил машину после получасового прогрева и еще 15 минут на выравнивание температуры, она ожила. Я потратил еще полчаса на устройство защитного чехла из прозрачного пластикового пакета для образцов, из которого торчали только видоискатель и клавиши управления. Под мелким дождем я продолжил свою работу. Тяжелая желтая тренога периодически качалась от порывов ветра. Я был вне себя от радости, что могу продолжить работу, и этим я был обязан Антону. Он помог сохранить лицо не только мне, но и всей нашей нидерландской команде, поскольку русские не упустили бы случая поерничать над нашим суперсовременным оборудованием, которое не работает на Новой Земле.

Хотя по своему происхождению мы принадлежим к столь несхожим мирам, работа с русскими идет дружно и без проблем. Я понятия не имею, как разделились обязанности на раскопках. Я только видел коленопреклоненные силуэты археологов в тумане. Все работают очень дисциплинированно, и рабочий день длится с раннего утра до позднего вечера. В 1993 году раскопки внутри дома проводила команда, гораздо меньшая числом. В этот раз археологи сосредоточены на едва заметном, поросшем мхом валу, который окружал Благохранимый дом. Они с пристальным вниманием осматривают размеченные на поверхности метровые ячейки в поисках выброшенных предметов и исследуют состав той «грязи» – по образному выражению Геррита да Вейра, – от которой избавлялись зимовщики. По прошествии 400 лет – какие следы могут остаться от пребывания 16 мужчин на пятачке земли в 60 квадратных метров? Каждое утро начинается с загадки – что принесет нам новый день. Возможно, он будет скупым на находки. Многое может пойти не так. Например, перегорит предохранитель, а у нас не окажется запасного. Что мы не предусмотрели? Электрический кабель идет от ветрогенератора к трансформатору, стоящему в генераторной палатке. Оттуда кабель идет в палатку с оборудованием, где я ввожу свои данные в компьютер и сохраняю их копию на дискете. Весь лагерь – это переплетение тросов-растяжек. Никто не знает, сколько времени мы тут пробудем и сможем ли мы продолжить работу завтра, или послезавтра, или в последующие дни. Радиосвязь с «Иваном Киреевым» невозможна, поскольку он сейчас вне зоны досягаемости. Когда корабль вернется, они дадут нам знак выстрелами из ракетницы, и это будет сигналом к установлению радиоконтакта. Боярский решит, когда придет время покинуть остров. После этого у нас будет меньше двух часов на сборы, поскольку на море может внезапно начаться шторм, и тогда забрать нас отсюда будет невозможно. Мы можем просидеть на острове еще неделю, а то и больше. С научной точки зрения это не так уж плохо, но, если наше судно не вернется в порт к 15 сентября, распахнется ящик Пандоры, и на нас обрушится лавина бюрократических проблем… Если что-то и заставляет нас отступать, это не лед, а жесткие сроки и бестолковая неорганизованность нашей жизни. Тем не менее – в связи с сегодняшним усилением ветра – перспектива надолго застрять на Новой Земле побудила руководителя нашей экспедиции ввести нормирование продовольствия.[66]

Время от времени на берегу появляется белый медведь. Я беру его на заметку, но у меня нет времени отвлекаться. Мы работаем c утра до вечера, я не могу следить за тем, что творится вокруг. Животные издалека наблюдают за сутолокой и суетой, а потом неспешно ковыляют дальше вдоль берега. Два дня назад медведь угрожал подойти слишком близко: громадный зверь свернул с линии прибоя прямо напротив нашего лагеря и двинулся в нашу сторону, словно не замечая нас. Вместе с Виктором Державиным я опустился на колени у подножия обрыва, а над нами, как обычно, разразилась паника. «Какого чёрта! Что вы там делаете?!» – услышал я вопль Ержи. Я вполне осознавал опасность, но – что удивительно – не испытывал страха. Виктор держал черную стальную ракетницу наготове и смотрел на медведя с ужасом и благоговением. Это было великолепное животное, невероятно мощное и при этом грациозное в движении – какими бывают лишь самые крупные хищники. Медведь вынюхивал наши следы на береговой гальке. Мягко ступая своими массивными лапами, он подходил всё ближе и ближе. Столкнувшись лицом к лицу с медведем, ты напрягаешься, как взведенная пружина. Ты чувствуешь исходящую от него опасность. Адреналин выбрасывается в кровь, сердце стучит где-то в районе горла. Близость такого могучего зверя возбуждает примитивные чувства. Когда расстояние сократилось до 50 метров, мы решили отпугнуть его, поскольку хищного зверя следовало удержать от атаки. Если дело дойдет до конфронтации, остановить его можно будет только пулей. Я вытащил ракетницу из поясной сумки, но куда надо целиться? Если направить оружие прямо на него, не спровоцирую ли я таким образом нападение? Хлоп! Хлоп! Несколько ракет уже взметнулись вверх. Медведь внимательно проследил взглядом за шипящими огнями, которые ярко сияли даже при дневном свете. Неужели мы только раззадорили его?! Он неспешно подошел к ближайшей к нему ракете, которая дымилась на берегу, пламенея красноватыми сполохами, и повернул голову, чтобы понять, откуда взялась эта странная штука. Однако после нового залпа он пустился с места в неторопливый галоп и, сотрясая гузном, удалился метров на десять. Оттуда он бросил на нас еще один недовольный взгляд и двинулся прочь по широкой дуге, прямо через клубящееся облако крачек и чаек. Еще какое-то время после этой стычки, пока не снизился уровень адреналина в крови, мы все оставались на взводе.

Приблизительно два часа назад я принял ночную вахту у Дирка ван Смердейка и пошел на берег, чтобы забрать дрова для костра, – Дирк еще раньше распилил на части ствол плавника. При мысли о том, что я один в этом безмятежном черно-сером мире, меня охватило чувство эйфории. Но длилось оно не долго. В густом тумане я увидел медведя, огибающего мыс всего в сотне метров от нас. Он появился в моём поле зрения неожиданно. Все спали, и я был один на один с медведем. Не тот ли это зверь, которого мы спугнули два дня назад? От животного меня отделяла только короткая прямая. Ружье осталось на столе в лагере. В первый момент меня обуял страх. Затем я взял себя руки и сообразил, что он не может меня унюхать, поскольку я стою с подветренной стороны. Что же мне делать? Затем я увидел, что он поднимается по черному обрыву так, словно идет по ровному месту, и продолжает приближаться, скрываясь из виду. Шумно и тяжело дыша, сбрасывая вниз камни, я взобрался на утес, чтобы предупредить товарищей.

«Какая зверюга!» – негромко сказал Дирк, доставая бинокль. «Бинокль? Ружье! Возьми ружье!» – беззвучно кричал я. Мы решили не поднимать тревогу. Как только раздастся воющий звук рожка, весь лагерь будет охвачен паникой. Белый медведь злобно глянул в нашу сторону, его взгляд был черным и пронзительным, как у акулы. Утверждение, что у белых медведей плохое зрение, – абсолютная выдумка. Я полагаю, животные видят нас сразу же, как только они выходят из-за мыса. Они останавливаются на расстоянии 100–150 метров. Некоторые ложатся, выжидая, не представится ли благоприятная возможность. В конце концов они продолжают свой путь, и именно так и поступил этот медведь, исчезнув в тумане.

Теперь мой черед стоять на вахте, и я радуюсь этому, потому что в ночной тиши можно долго наслаждаться окружающей природой и писать. С тех пор как здесь побывали наши пращуры, окружающий пейзаж ничуть не изменился. Этих людей давно нет на свете, язык, на котором они говорили, изменился до неузнаваемости, а привычный им мир практически исчез. Но эта земля остается точно такой же, какой ее увидели нидерландцы с своими алебардами. Для постройки дома они выбрали исключительно выгодное место: между двумя естественными дренажными каналами, на краю обширной равнины, на высоте 13 метров над уровнем моря, с беспрепятственным обзором во всех направлениях. С приходом зимы вся земля покрылась снегом и льдом. Снег сгладил четырехметровый обрыв, а холмы, что окружают дом на старинных гравюрах, по всей видимости, не что иное, как снежные наметы. Замерзшее море слилось с берегом, и в значительной степени пейзаж определялся нагромождениями глыб льда. При свете солнца они бы ослепили вас своим блеском. Стопятидесятиметровая прибрежная полоса возникла, когда Новая Земля поднялась из моря, освободившись от тяжести массивных глетчеров, покрывавших остров во время ледникового периода. Берега с обеих сторон Новой Земли похожи друг на друга равномерно расположенными гравийными грядами и террасами. Самая высокая отметка берега здесь – 7 метров над уровнем моря, в то время как в заливе Иностранцева – 10 метров. И то, и другое удивительно низко, если сравнивать со Шпицбергеном, где береговая полоса взбирается до 30-метровой высоты, а то и выше.

Медведь по-прежнему бродит вокруг лагеря. Вчера Бас вбил в землю несколько «колышков безопасности», обозначив 30-метровый периметр. Это нужно, поскольку в тумане трудно оценить расстояние. В бинокль я наблюдал гигантскую паковую льдину, проплывавшую километрах в десяти от острова. Бескрайние поля многолетнего льда видны у горизонта. Лед, по-видимому, дрейфовал в нашу сторону последние несколько дней, с тех пор как ветер повернул к северу. Проведя несколько часов снаружи, я тихо вернулся в нашу общественную палатку, чтобы заняться завтраком. В обязанности последнего ночного дежурного входит приготовить завтрак и разбудить остальных. Судя по доносившимся до меня звукам, мои партнеры всё еще крепко спали. Я нарезал хлеб (который с каждым днем становится всё черствее), наполнил тарелку сыром и вареными колбасками, поставил кипятить на костре чайник с водою для чая и кофе. Всё это время я думал об археологах в заливе Иванова, гадая, насколько плодотворными оказались их поиски… Наверное, если бы они обнаружили могилу Баренца, мы бы уже об этом знали. Хотя возможно, что Питер и Джордж решили до поры до времени сохранить свою находку в тайне, чтобы их не отвлекали от работы. Я представляю себе экзотическую картину: два человека с черными от земли руками стоят по обе стороны могилы, и один из них держит наш национальный флаг. Вымотанные несколькими днями тяжелого труда и долгих переходов, они не в состоянии улыбаться. Кроме того, они ошеломлены своим открытием… Чайник всё никак не закипит. Он уже больше часа стоит на стальной решетке над костром, но вода остывает быстрее, чем нагревается. Наверное, стоило бы поставить чайник прямо в огонь, но конструкция этого не позволяет. В конце концов я решаю зажечь газовую плиту.

Белый медведь навещает Ледяную Гавань в сентябре 1995 года. Фото автора

По заведенному порядку каждое утро после завтрака три человека отправляются за питьевой водой и идут по берегу с ведрами. Другая группа собирает плавник и приносит куски дерева с берега. Чтобы ответить на зов природы, надо выкопать у подножия обрыва неглубокую ямку, сделать свои дела и прикрыть сверху камнем. Некоторые настаивают на ежедневном умывании. Русские особенно трепетно к этому относятся. Среди нидерландцев один Антон тщательно умывается. Каждое утро он приходит на завтрак чистый и выбритый, с зачесанными назад мокрыми волосами. «Холодная вода – это просто фантастика. Она невероятно расширяет кровеносные сосуды», – заявляет он. Сегодня я работал всё утро, а потом, почувствовав приступ усталости, пришел в палатку посидеть с Басом, который в этот день дежурил по лагерю, и выпить кружку какао. «Послушай, – раздраженно произнес Бас, – я смогу понять, если ты пойдешь ненадолго вздремнуть, потому что засыпаешь на ходу, но шляться по лагерю и бездельничать – это не дело». Я вытащил свой нож и стал чистить мелкую картошку, ожидая, пока закипит вода. Меня сильно клонило в сон, и я постоянно клевал носом. Бас расхохотался, когда я сказал ему, что мне не нравится идея нормировать шоколад. «Не бери слишком много, – он произнес язвительно в растяжку, – щёко-ладушка!» Я взвился – кто, как не я, покупал шоколад для 20 человек на 30 дней – целую коробку, черт побери, в которой было 600 плиток. А теперь сам не могу взять даже одну?! Это рассмешило Баса еще сильнее: он трясся всем телом и не мог остановиться. С сегодняшнего дня шоколад становится частью неприкосновенного запаса, и коробка закрыта. «А ты – как люди Баренца – хочешь съесть всё и сразу!»[67]

«Штормит…» – заметил Рене, когда мы сидели вокруг кастрюли с картофельным супом, прислушиваясь к зловещему хлопанью пластиковых листов, покрывавших нашу импровизированную хижину. В наиболее уязвимых местах конструкцию уже не раз укрепляли с помощью ремонтной ленты.

«Ветрено», – пробурчал Антон.

«Вот я и говорю».

«Ничего подобного, – невозмутимо продолжил Антон. – Дует и правда сильно, но это потому, что здесь мы открыты всем ветрам и у нас нет никакой защиты. Это называется «ветрено». Сила ветра может быть 4 или 5 баллов по шкале Бофорта».

В Ледяной Гавани бросил якорь мрачного вида русский военный корабль. Наверное, это пограничники.

Вечером, стоя на берегу у кромки воды, я поднял голову и загляделся на высокий, потрепанный ветрами деревянный крест, установленный Кравченко. Дым костра, подсвеченный лучами заходящего солнца, медленно поднимался над плато, и я пытался представить себе приземистую хижину, некогда стоявшую на этом месте, – невзрачное геометрическое сооружение, ставшее символом колоссального сдвига в развитии нашей культуры.

«Это невозможно сфотографировать!» – крикнул Херре, стоя между палатками и глядя в расцвеченное головокружительными тонами ночное небо. Высокие кучевые облака плыли в прозрачную синеву, окутанные перламутровой перистой дымкой и освещенные нескончаемым арктическим закатом, когда солнце остается за самым краем Земли. В своей палатке я разложил всю одежду и оборудование, положив геодезическую станцию на ночь между нашими с Херре спальными ковриками, оставив крышку оранжевого корпуса приоткрытой, чтобы влага могла испаряться.

«Херре Винья, ты идешь в палатку?» – крикнул я ему.

«Скоро иду, Япи», – ответил он, просовывая голову внутрь.

«Мне очень нужно позвонить домой!» – сказал Херре, пока Рене разговаривал по громоздкому спутниковому телефону с редакциями газет. «Вот что получается, когда ты начинаешь открывать канал», – подумал я, но вслух ничего не сказал. Его подруга ждет ребенка, и почему бы не позвонить с Северного полюса, чтобы узнать, всё ли у нее в порядке? Нас просили не звонить по личным делам, поскольку наш бюджет ограничен. Когда работаешь в поле, умение быть в одиночестве – великое благо. Человеческая натура отвергает молчание. Бывает, что люди берут с собой в экспедиции своих «партнеров» или просят их приехать, потому что хотят передохнуть или ищут утешения после очередного конфликта с коллегой, отношения с которым не сложились. Можно себе представить, к чему это может привести. На исследовательских станциях в Антарктиде все парни и девушки разбиваются на пары в течение первых двух недель, и, если ты сидишь и целыми днями играешь в компьютерные игры, тебя посчитают болваном.

«Ты лучше это брось, приятель! Ты ведь на Новой Земле, и ты теперь со мной, – сказал я ему как бы в шутку. – Можешь сказать мне всё, что хочешь. Выкладывай!» Херре перелез через свои вещи, отодвинув их немного в сторону, чтобы освободить место, куда можно лечь. «Эй, эй! Тут моя половина!» – Я жестом провел воображаемую линию посередине палатки.

«Но было бы здорово поговорить друг с другом и убедиться, что всё в порядке», – вздохнул Херре. Я попытался поставить себя на его место. Херре весь день стоит на коленях, глядя на промерзший клочок земли, и, вне всякого сомнения, борется с теми же мыслями, что и я. Что я буду делать, когда вернусь? Работа монотонна, ты предоставлен себе, и что только не лезет в голову… Ты без конца вспоминаешь приятные моменты, такие как солнечное зимнее утро много лет тому назад, или прогулка по пустым тихим улицам жарким летним днем, или люди, которых ты давно потерял из виду. Вот обо всём этом я думаю, когда работаю в тумане, прильнув к телескопу и вслушиваясь в щелчки оптических механизмов внутри моего инструмента. Ты ждешь, что простота и удовлетворенность вернутся, даже если раньше ты считал их скукой, и что окружающая тебя сегодня тоскливая серая кутерьма покажется лишь странной аберрацией чувств. И ты обещаешь себе, что будешь добр и снисходителен ко всем.

«Но есть же кто-то, о ком ты сейчас думаешь?» – спросил Херре, вертясь, чтобы устроиться поудобнее в своем застегнутом до подбородка спальном мешке.

«Смешно, что ты об этом спросил, – ответил я, усмехаясь. – Да, есть, но эта птичка уже улетела».

3 сентября 1995 года, воскресенье

Не успели мы все заснуть, как вскоре после полуночи меня разбудила суматоха в лагере. Ержи был на раскопе, и мне было видно, как он перетаскивает брёвна с одного места на другое. Его торопливые движения напоминали ритуальный танец. Иногда он останавливался, чтобы обдумать новую конфигурацию. Коротая первую ночную вахту, Рене и Хенри сидели перед своей палаткой в сумеречном свете. Солнце едва опустилось за горизонт.

«Он внезапно вскочил и убежал, – сказал Рене. – Наверное, у него возникла какая-то мысль». Я стоял и смотрел, как беседуют Хенри и Рене.

«И вот еду я на машине домой и твержу себе: я опоздал, я опоздал, я опоздал. Ей это не понравится, – рассказывал Рене. – А когда наконец я добираюсь до дома, что, по-твоему, она говорит, едва меня увидев?»

«Ты опоздал!»

«Точно! И как-то сразу пропадает охота извиняться. Ты ведь знаешь, как это бывает?»

Тем временем Ержи достал рулетку и положил на нее камень, быстро и аккуратно переступая через прогнившие брёвна, которые остались от Благохранимого дома. В ту ночь мы стали свидетелями того, как на человека снисходит подлинное и непостижимое вдохновение. Ержи переложил потолочную балку на новое место и закурил сигарету. Затем, в глубоком раздумье, он направился в нашу сторону. Пройдя разделявшие нас 150 метров, он словно очнулся от забытья и произнес: «Длина южного бревна – 6,24 метра. На концах у него сохранились неповрежденными замковые вырубы. Значит, это максимальная внешняя ширина дома. Всего было найдено пять бревен. В том числе два года назад нашли бревно длиной 6,2 метра. Я думаю, это часть конструкции крыши. Я рассмотрел все возможности». Он уселся рядом с нами, стараясь не обращать внимания на наши подначки.[68]

«Нет, нет, вот смотрите. – Наше нежелание понимать явно его раздражало. Он вытащил нож и набросал план Благохранимого дома на вытоптанной площадке. – В прошлом веке на этом месте был найдена мера амстердамского аршина – это 68,8 сантиметра. Именно этой мерой они пользовались, когда размечали площадку под дом. – Он показал ножом себе за спину, в направлении раскопа. – План, который мы там обрисовали, имеет размеры 6 метров 20 сантиметров на 10 метров и 30 сантиметров, то есть в точности 9 на 15 аршин. Получается соотношение три к пяти. Это близко к золотому сечению – математической пропорции, которая пронизывает всю архитектуру эпохи Возрождения. Понимаете?»

Мы буквально онемели. Это озарение вдохнуло душу в массив чисел, на первый взгляд казавшихся бессмысленными. Постройка, основанная на пропорциях золотого сечения, органична: она производит впечатление гармонии и внушает уверенность. «Эти люди оказались лицом к лицу с неизведанным, – продолжал Ержи. – Они могли остаться на борту и молить Бога о спасении из лап смерти. Вместо этого они взяли на себя ответственность за свою судьбу и построили дом. Из «Дневника» де Вейра мы знаем, что в доме были сени. До сих пор мы полагали, что они были пристроены к дому с северной стороны, но тогда размеры зимовья никак не сходились – оно оказывалось слишком большим. Так вот – сени были отгорожены внутри во всю ширину дома [см. дополнение к главе]. Теперь всё встает на свои места: это соответствует всем ранее собранным данным. Северное бревно заросло мхом и частично разрушилось – вероятно, оно находится на своем первоначальном месте. Южное бревно имеет длину 6,24 метра и лежит на поверхности. Угловые камни, которые мы здесь видим, находятся на расстоянии 6,2 метра друг от друга. Это и есть ширина дома. Она подтверждена археологическими данными и соcтавляет ровно 9 аршин. Теперь умножаем ширину на золотое сечение – 1,618, – получим 14,56 аршин, или чуть больше 10 метров. Именно столько измерил Карлсен, пока нижние венцы еще были на месте». Он торжествующе усмехнулся. Вся конструкция теперь может быть пересчитана и возникает практически из земли. Высота дома может быть выведена из длины полуразрушенной стойки – 206 см: 3 аршина и еще чуть-чуть для стока воды и снега, как писал де Вейр: «…и этими досками обшили дом; крышу сделали в середине повыше для стока воды…» [5 октября 1596 года].

«И еще кое-что, – продолжил Ержи. – Невысокая куча мусора и экскрементов, которую мы нашли на южной стороне, была, конечно, снаружи хижины, а не внутри. На схеме распределения находок видны три скопления с южной стороны хижины, вероятно, потому что там были двери. Это согласуется с дневниковыми записями, рассказывающими, как их засыпало снегом, когда ветер дул с севера. Что вы на это скажете? Где, по-вашему, будет скапливаться снег? Спереди или сзади?»

«И тут и там, – ответил я. – Но, вероятнее всего, рядом с хижиной, там, где стены закрывают от ветра. Де Вейр писал: «Так как у нас в сенях было три выхода с тремя дверьми, а дом был полностью погребен под снегом, то мы сняли среднюю дверь и вырыли в снегу рядом с ней снаружи большую пещеру или нору, вроде свода или погреба, чтобы там можно было справлять нужду и бросать туда прочие нечистоты» [5 January 1597].

«Благохранимый дом, вероятно, был построен с использованием стоек шесть на четыре, – заметил Ханс Бонке на следующий день, когда мы сидели за обедом. – Эти стойки были соединены поперечными балками. Тем, кто привык жить на корабле, дом должен был казаться просторным: в нём вполне хватало места для 17 моряков. Поверх балок крыши они, по всей видимости, поместили четыре балки, соорудив из них раму для дымохода над очагом. Для строительства прочной хижины требовалось большое количество дерева. На сооружение стены ушло около 160 квадратных метров досок и реек, которые нужно было скрепить гвоздями. По словам Карлсена, который видел эти доски, они были 1,5 дюйма в толщину и 16 дюймов в длину. Де Вейр пишет, что они разобрали каюту. Но для постройки хижины требовалось в два раза больше досок, чем можно было добыть таким способом. По-видимому, доски палубы тоже пошли в дело».[69]

«А может, они взяли с собой древесину для строительства зимовья? – спросил я. – Ведь зачем-то им нужны были эти сотни железных гвоздей?»

«Вполне возможно, – вежливо согласился Ханс. – Можно предположить, что строительство убежища было частью их первоначального плана, учитывая, что в 1594 и 1595 годах Баренц был вынужден повернуть назад и возвратиться, не достигнув своей цели».

Благохранимый дом, дававший защиту от непогоды и облегчавший повседневный быт во время долгой арктической ночи, был решающим элементом выживания экспедиции. Нидерландские судостроители придерживались фиксированного соотношения длины к ширине, установленного на основе многолетнего опыта. Однако при строительстве зимовья корабельный плотник, похоже, придерживался другого соотношения – геометрической пропорции, вносящей гармонию в хаос природы. Была ли это его собственная идея? Удивительно, но ширина хижины равна ширине судна. Как и в случае с кораблем, который много месяцев назад они посчитали погибшим, капитан согласился оставить Благохранимый дом только после того, как было принято решение добираться до материка в открытых лодках. Благохранимый дом был сориентирован на истинный, а не на магнитный север, с помощью звезд. Через дымоход зимовщики видели Полярную звезду и вращающееся вокруг нее созвездие Малой Медведицы. Перед северной стеной, напоминавшей нос корабля, стоял перевернутый вверх дном шлюп, как на носовой палубе судна. Мусор выбрасывали сзади. За эти девять месяцев потерпевшие кораблекрушение нидерландцы прошли через врата ада: они плыли по морю времени через полярную ночь, всё время устремленные на север.

ДОПОЛНЕНИЕ

СООРУЖЕНИЕ БЛАГОХРАНИМОГО ДОМА СОГЛАСНО «ДНЕВНИКУ» ДЕ ВЕЙРА

26 сентября 1596 года «… Мы начали обшивать дом».

7 октября «…Мы конопатили и заделывали стены и разобрали настил в задней части корабля, чтобы полностью обшить дом».

8 октября «…находиться вне корабля или вне дома было невыносимо».

15 октября «в этот день мы подготовили место для устройства сеней, убрав снег лопатами».

16 октября «В этот день мы разобрали каюту, чтобы использовать доски для сеней, которые начали строить».

28 ноября «Опять была ненастная погода с сильной бурей с N и страшной метелью, так что мы снова оказались совершенно заперты в доме и не могли выйти, так как все двери были завалены снегом».

5 января 1597 года «Так как у нас в сенях было три выхода с тремя дверьми, а дом был полностью погребен под снегом, то мы сняли среднюю дверь и вырыли в снегу рядом с ней снаружи большую пещеру».

29 января «Была опять скверная погода с сильной метелью и ветром с NW, так что дом снова совсем завалило снегом».

30 января «Мы опять начали прокапывать выход на улицу, но продвинулись не дальше сеней, так как, едва мы увидели, какая погода, у нас пропало всякое желание выходить».

22 мая «Мы сломали стену сеней и топили ею».

6 июня «…но дома тоже нельзя было укрыться от дождя, так как доски от крыши мы взяли для починки бока и шкоута и крышей служил только парус, пропускающий воду».

Таблица. Размеры Благохранимого дома (по оценкам различных исследователей)

Немногочисленность находок с южной стороны Благохранимого дома указывает, что у зимовья имелся входной тамбур или сени шириной около 1,4 метра (2 аршина). В процессе строительства южная стена оставалась открытой до тех пор, пока все бочки и тюки не были перенесены в дом и сложены у западной стены. Почти полное отсутствие находок в полосе шириной 1,5 метра с восточной стороны хижины, обращенной к замерзшему морю, заставляет предположить, что там были устроены спальные места. Приблизительно через год после возвращения с Новой Земли Карлсен по просьбе Августа Петерманна сделал набросок останков Благохранимого дома. На этом рисунке мы видим ряды из пяти коек вдоль одной стены и шестую койку у короткой (южной) стены. На гравюре в «Дневнике» де Вейра [Hulsius 1598] показаны шесть коек, стоящих вдоль одной стены, но, вероятно, это не соответствует истинной схеме расстановки. Археологические раскопки указывают на ряд из пяти коек вдоль восточной стены и еще одну койку с южной стороны, рядом с дверью, на которой лежал де Вейр [7 декабря 1596 года]. В жилом помещении общей длиной 8,6 метра (внешняя длина дома – 10 метров, без ширины сеней – 1,4 метра) каждая койка будет иметь длину 1,7 метра. Доски и рейки, которые обнаружил Кравченко, могли быть обломками этих коек. Оставшиеся от хижины четыре бревна представляются частью сложенных из плавника нижних венцов основания высотой около 80 сантиметров. Карлсен всё еще мог видеть его в 1871 году. Карлсен не нарисовал сени, потому что они были пущены на дрова для костра 22 мая 1597 года.

Глава 11

Мы находим останки корабля

3 сентября 1995 года, воскресенье

У этого мыса затонула дубовая каравелла почти 20-метровой длины, и кроме того 4-метрового фрагмента корпуса, что был найден три года назад, здесь еще много чего – очень много чего – должно ждать своего часа в волнах у берега или под слоем гальки на берегу. Пятьдесят или шестьдесят тонн дерева и металла ушли на дно (см. дополнение). К этому нужно добавить пушки, пушечные ядра и два якоря весом под 200 кило каждый. Торошение льда и морские течения могли сместить часть фрагментов, но мы предполагаем, что уж самые тяжелые объекты и каркас судна должны были наверняка остаться где-то неподалеку. Берег совершенно нетронутый, с холмистой поверхностью, формировавшейся на протяжении тысячелетий. Останки корабля должны находиться либо под водой, либо в полосе прилива. Прилив в этом месте составляет 0,6 метра, но штормы и штормовые нагоны вызывают куда более сильный подъем воды. Штормовые волны и напирающий лед образовали крутой гравийно-валунный гребень высотой около 3 метров над уровнем моря. В ложбине за этим гребнем Ержи Гавронский, Бас Кист и Херре Винья нашли около 30 кусков выбеленной древесины европейского дуба, а также отметили несколько мест, в которых металлоискатель давал сигнал.

«О судостроении во времена Баренца известно очень мало. Как раз на рубеже XVI и XVII веков корабельщики начали экспериментировать с новыми типами судов и методами их строительства, – говорил нам Ержи. – При осушении Заудерзее были обнаружены останки множества затонувших кораблей, но преобладали среди них корабли Высокого Средневековья и XVII века. Промежуточный период был представлен очень скудно, а уж судов, предназначенных для таких особенных задач, как плавание Баренца, и подавно не было ни одного. Также не сохранилось никаких проектных чертежей или рисунков того времени, потому что строительство тогда еще велось по глазомеру. Лишь в XVII веке стали складываться общепринятые традиции, позволившие упорядочить основные размеры. Мы не знаем, где строилась каравелла Баренца, и даже ее название нигде не упоминается». Исследователи полагают, что гравюры, приложенные к ранним изданиям «[70]Дневника» де Вейра, точно передавали все технические детали [Mollema 1947, Hoving & Emke 2004]. Основные характеристики: форма, размер и парусная оснастка – совпадают на разных гравюрах, как если бы те были выполнены с натуры.

Зимовщики переносят припасы с корабля на берег Новой Земли. Гравюра из амстердамского издания «Дневника» Геррита де Вейра 1598 года

Чтобы нанести на нашу карту все найденные фрагменты, я водрузил геодезическую тотальную станцию на край обрыва и поручил Ержи, которому не терпелось приступить к делу, помогать мне с отражателем. Утро выдалось солнечное и тихое. Металлодетекторы и магнитометр способны обнаружить наличие металлических предметов, погребенных в результате движений морского льда под метровым слоем гравия.

Вот детектор запищал, и пункт был внесен в память теодолита. Ержи отступил на шаг и поводил детектором влево и вправо, чтобы засечь точное положение объекта. Потом Ержи и Бас принялись разгребать гравий в поисках источников сигнала. Хенри, снимавший происходящее на видеокамеру, торопливо опустился на колени, стараясь держать объектив у самой земли. Антон давал ему руководящие указания, заглядывая через плечо.

«Тут что-то есть», – сказал Ержи. Они с Басом очень осторожно убрали гальку. «Я что-то нащупал. Здесь есть что-то!» Хенри поспешил обойти вокруг и начал снимать с другого ракурса.

«За тем медведем следит кто-нибудь?» – спросил Ержи. На расстоянии от нас бродил белый медведь.

«Сфокусируйся на руках!» – скомандовал режиссер, пока Ержи раскапывал находку.

«Пленка кончилась», – объявил оператор. Из-под гальки появилась оловянная тарелка.

«Оловянная тарелка!»

«Изумительно, друг мой!» – сказал Бас, очищая оттиснутое на металле клеймо амстердамского мастера: розу под короной. Как главный реставратор в Рейксмузеуме, он был в полном восторге: «Совершенно целая тарелка в испанском стиле. До сих пор у нас были только фрагменты».

Наши кинематографисты, суетясь и промахиваясь, пытались вставить новую кассету. «Надо повторить еще раз!» – бесцеремонно объявил Антон. К моему удивлению, Ержи, ни слова не говоря, взял тарелку и стал осторожно закапывать ее в гальку, а Хенри тем временем поудобнее устраивал камеру на своем плече. Зажегся красный огонек – съемка возобновилась. Как только раздался сигнал металлодетектора, Ержи повернулся к камере с полными удивления глазами и восторженно произнес: «Я думаю, мы сейчас откопаем здесь оловянную тарелку!» Дождавшись завершения этой замечательной сцены, я от имени Димы, дежурившего вместе с Толей по кухне, сообщил, что обед готов. Съемочная группа тут же сложила всё свое оборудование и с довольным видом двинулась обратно в лагерь. «Ну как, сняли всё что надо?!» – крикнул я им вслед и с любопытством взглянул на Баса и Ержи. Бас усмехнулся и, глядя на Ержи, укоризненно покачал головой: «Я поверить не могу, что ты такое отколол. Как ты мог?»

«Они же сами попросили, – ответил Ержи с невинным видом. – Что мне оставалось делать?» Бас продолжал качать головой, а Ержи пинал камешки. Я осмотрел нашу новую находку. «Не говори никому пока, – попросил меня Ержи. – Пусть это будет сюрприз. Смотри, на ней то же самое клеймо, что и на тарелках, которые Карлсен нашел в Доме».

«А-а-бед!» – кричал Дима из лагеря.

«А что сегодня дают?» – поинтересовался Бас, когда мы шли обратно.

«Они всё утро чистили картошку, – ответил я. – Так что, думаю, на гарнир будет картошка, приправленная укропом».

За обедом сразу возник вопрос: а там ли мы ищем? Берега острова усыпаны стволами деревьев, словно палочками в игре «Микадо». Ледяная Гавань – это просто ловушка для плавника. Чтобы расширить область поиска в прибрежной полосе, я присоединился к Диме и Толе (геолог Дмитрий Бадюков и ботаник Анатолий Кулиев), которые во второй половине дня отправились на северную оконечность мыса Спорый Наволок собирать образцы растений и минералов. В то же время Херре Винья и Рене Герритсен осматривали южные берега мыса. Когда мы добрались до цели, Дима заинтересовался выходами коренных пород в прибрежном обрыве, а Толя в развевавшейся на ветру серебряной накидке скрылся из виду в глубине острова. Я спустился в прибрежную полосу и начал двигаться параллельно кромке воды, перелезая через сотни выброшенных на берег стволов плавника. Большая часть стволов имели ровно срезанные торцы; скорее всего, они были потеряны во время сплава леса по сибирским рекам. Выше по берегу лежат выветренные и расколотые остовы полуокаменелых деревьев; возраст некоторых из них, вероятно, перевалил за 5000 лет [Johansen 1999; Zeeberg 2001]. Плавник может дрейфовать со льдинами до 10 лет, и большое его количество попадает в район Северной Атлантики. По составу это преимущественно лиственница (Larix sp.), достигающая 6-метровой длины. Подумать только, зимовщики перевезли не менее 40–60 волокуш с грузом в четыре ствола на расстояние более 3 километров [Bonke 1998]!

Изображения фрагментов корабля в экспозиции Института наследия в Москве. Можно видеть кованые гвозди и деревянные нагели толщиной 2,5 см, которыми были скреплены два слоя обшивки

Здесь, в 3 километрах от лагеря, среди выброшенного на берег плавника и мусора, я обнаружил необычный обломок, который производил впечатление благородной обработанной древесины. Я неимоверно удивился и обрадовался. Деревянные нагели и старинного вида кованые гвозди не оставляли сомнений в том, что этот фрагмент когда-то был деталью раздавленного льдами судна. Я сфотографировал его в первоначальном положении и попытался поднять, чтобы забрать с собой. Он был тяжелый, больше метра в длину. Когда я триумфатором вернулся в лагерь с дубовой добычей на плече, там уже лежало несколько похожих фрагментов. Еще четыре Херре обнаружил на мысу рядом с маяком. Наши эксперты подтверждают, что все собранные нами предметы принадлежали когда-то парусному кораблю. Сравнительно скромные по размеру, они наводят на мысль, что раздавленное льдом судно развалилось на множество фрагментов и затонуло, возможно, в течение года после того, как команда оставила его. Впоследствии подвижки льда и течения разбросали эти фрагменты по всей бухте и вынесли некоторые из них на берег с обеих сторон мыса. Однако нельзя исключить, что крупные части судна вмерзли в лед и были унесены дрейфом на неизвестное – но потенциально колоссальное – расстояние.[71]

4 сентября 1995 года, понедельник

Сегодня я решил вернуться в Ледяную Гавань, чтобы проверить, нет ли там еще каких-нибудь фрагментов судна, а заодно попытаться отыскать свои перчатки. Должно быть, я снял их, когда фотографировал свою находку и менял кассету в фотоаппарате. День выдался очень холодный, и поэтому мне очень хотелось поскорее их отыскать. Ветер дул прямо с севера, у меня слезились глаза, и буквально все в лагере шмыгали носом. Небо было спокойно, и облако с резко очерченными краями, сплющенное и вытянутое из-за сильных ветров, неподвижно висело над островом, затемняя пейзаж и придавая открытому небу глубокий прозрачный синий цвет. Я нашел Ержи и сообщил ему, что ухожу. «Как долго тебя не будет?»– недовольно спросил он, держа в руке совок. «Что-нибудь часа два», – ответил я. «Возьми ружье, ладно?»

Накануне Дима и Толя срезали дорогу напрямик через мыс, но сегодня я решил идти вдоль воды. Волны прибоя, тихо пузырясь, накатывали на берег, и, пока я шел по темному каменистому пляжу, под моими ногами хрустели мокрые гравий и галька, и я вспомнил забавный отрывок их «Дневника» Геррита де Вейра о медвежьей берлоге в этом самом месте, в сугробах, которые скапливаются каждую зиму под 5-метровым откосом:

Мы пошли на то место, откуда он [медведь] появился, посмотреть, нет ли там какой берлоги, и увидели во льду большую яму, глубиной в рост человека, при входе узкую, а внутри очень широкую. Мы просунули туда свои пики проверить, нет ли там еще медведя. Выяснив, что там никого нет, один из наших забрался в эту берлогу, но не слишком далеко, так как ему было страшно. Затем, проходя по берегу моря, мы увидели, что […] льдины так высоко взгромоздились одна на другую, что было похоже на целые города с башнями и крепостными стенами [15 April 1597].

Когда я обогнул мыс, прибрежная полоса так сузилась и обрыв вдруг стал таким крутым, что взобраться на него я смог, лишь закинув ружье за спину. На вершине 20-метрового утеса я смог встать на ноги и, выпрямившись, заметил двух птиц, которые, почти не шевеля крыльями, как бы лениво парили над темно-синей водой. В мгновение ока ветер с моря принес их ко мне. Это была пара коричнево-золотистых орланов-белохвостов (Haliaeetus albicilla). Они немного покружили надо мной, но, пока я торопливо доставал камеру, сильный бриз поднял их в вышину и унес вглубь острова. Со своего возвышения я ясно видел полосу бурунов от 200 метров до 1 километра от берега, перемежающуюся редкими отмелями. По-видимому, волны разбиваются у мелководья, которое простирается приблизительно в тех же пределах, что и прибрежный лед на аэрофотоснимках. На нашу долю выпало довольно мягкое новоземельское лето. Причиной тому – североатлантические циклоны, которые один за другим входят в Баренцево море. Этим летом Ледяная Гавань свободна ото льда, прибрежный лед тоже растаял, что само по себе исключительный случай. Как правило, прибрежный лед, или припай, сохраняется всё лето, и его можно увидеть вокруг мыса Спорый Наволок на тех нерезких аэрофотоснимках, которые наши партнеры предоставили нам по моей просьбе. Вне всякого сомнения, судно Баренца село на мель на этих мелководьях, вероятно, при попытке завести якорь на припай [26 августа 1596 года].

В 1979 и 1980 годах Дмитрий Кравченко обследовал с помощью эхолота край припайного льда и обнаружил, что глубина моря составляет там от 3 до 4 метров. Его теория заключалась в том, что судно было вжато в бухту напором морского льда. В бюллетене Nederland-USSR [1981] Кравченко писал:[72]

Чем больше мы про это думали, тем становилось понятнее, где следует искать корабль Баренца. В этом нам сильно помог «Дневник» де Вейра. И я, и все мои коллеги восхищены точностью его изложения. После тщательного анализа мы пришли к заключению (на основании свидетельств де Вейра), что судно оказалось в ловушке в Ледяной Гавани. Мы собрали доказательства этой теории. Та часть Гавани, где находилось судно, была похожа на каменную ловушку для рыбы, из которой, как мы выяснили, выбраться было невозможно. Мы рассуждали следующим образом: в августе 1596 года корабль застрял во льду и двигался вместе с ним. У мыса [Спорый Наволок] лед движется по направлению к берегу. Внезапно он начал качаться вверх и вниз с такой амплитудой, что судно было перенесено через каменистый подводный барьер. Теперь, когда он освободился от движущейся массы льда, корабль оказался зажат между каменистым мелководьем и береговым льдом. Мы обнаружили, что подводные каменные гряды тянулись от самого мыса на глубине от 1,5 до 1,8 метра. Судно было повреждено и медленно наполнялось водой. В результате оно стало тяжелее и погрузилось глубже. Попавший в ледовую западню корабль уже нельзя было спасти никакими силами.

«Ну, Юозас, давай навестим Виллема Баренца», – шутливо предложил я. Мы, весело смеясь, шли по берегу и неожиданно наткнулись на первый обломок. Это был кусок дубовой древесины, весь изъеденный временем и солью. Мы пробыли там всего 10 дней, но всё же успели вытащить из воды несколько фрагментов судна вместе с металлическими деталями и гвоздями. Чтобы удостовериться, что они действительно принадлежали каравелле Баренца, мы взяли несколько гвоздей с места зимовки. Специалисты подтвердили, что и те и другие гвозди датируются XVI веком. В 1980 году, во время нашей третьей экспедиции, мы планировали поднять останки затонувшего судна. Хотя залив был покрыт льдом и обстоятельства складывались не в нашу пользу, нам всё же удалось обследовать большую часть дна залива. Чтобы погрузиться под воду, наши аквалангисты были вынуждены проделывать отверстия в слое льда толщиной 1,5 метра с помощью взрывов мин. Каждая полученная таким образом полынья позволяла обследовать периметр длиной 25 метров. Но мы вынуждены были свернуть эти работы из-за отсутствия топлива. Летом 1981 года мы намеревались с помощью металлодетекторов обнаружить металлические части судна. Я рассчитывал найти якоря, пушки и, возможно, нижнюю часть корпуса судна. Мы нашли куски свинца, которые могут указывать на то, что корпус был обшит свинцом. Судя по 80 фрагментам древесины, которые нам удалось обнаружить, верхняя часть судна была разрушена. Нижняя часть, тяжелая от свинца, должно быть, пошла ко дну после того, как судно было раздавлено льдом [Kravchenko 1981, 17–18].[73]

Дмитрий Кравченко и его команда аквалангистов из московского клуба «Дельфин» обыскали залив, но не нашли никаких останков судна. Однако, при наличии припайного льда и значительной осадке каравеллы Баренца, маловероятно, что судно вообще вошло в залив. Осадка корабля составляла 2–2,5 метра, так что оно должно было сесть на мель на этих каменистых отмелях. Возможно, поэтому оно не высвободилось даже тогда, когда большая часть морского льда отступила под напором юго-западных ветров. Получается, что наиболее вероятное местоположение затонувшего судна – это северо-восточный край отмели, где морское дно опускается до глубины 10–15 метров. «…Единственное, что мы могли предположить, что под нами всё промерзло до самого дна, а глубина здесь была 3,5 морских сажени (приблизительно 6 метров)» [5 October 1596]. Застрявший во льдах прочный деревянный корабль оказался не прямо напротив Дома, а чуть севернее, приблизительно в километре от берега. Это обстоятельство также объясняет, почему находки оказались разбросаны вдоль всего побережья мыса. И это означает, что еще больше фрагментов может лежать на дне моря за пределами бухты. К несчастью, мы были не готовы к поискам под водой. Однако свои перчатки я на берегу нашел: сначала одну, потом другую.

Работа движется. Иногда инструменты выходят из строя, но я уже научился с этим справляться. На маленьком экране компьютера карта растет с каждым днем: облако зеленых электронных точек на черном поле. Компьютерный файл содержит высоту и координаты каждой точки. Когда мы вернемся домой, картографическое программное обеспечение «Серфер» построит фантастическую трехмерную модель, которую можно рассматривать в компьютере под любым углом. Каждый день раскопки приносят всё больше находок. Сегодня из земли были извлечены пять маленьких оловянных фигурок размером с большой палец. Они символизируют веру, надежду, любовь, скифского всадника и фигуру Венеры – удивительная смесь ренессансной и библейской символики. Руководитель раскопок Ханс отмечает положение каждой находки на плане Благохранимого дома; наша коллекция пластиковых пакетиков с черепками, тканью, костями и специальными предметами постоянно пополняется. «Вообще-то мы должны просеивать почву, – говорит Ханс, – но у нас нет на это времени». И тем не менее два человека занимаются именно этим, самым тщательным образом перебирая большую кучу грунта, извлеченного из раскопа. Находки описываются, фотографируются, вносятся в список, а затем пакуются. На борту судна все предметы пройдут первый этап консервации, а затем их отправят в Москву. Металлические предметы, в частности, подвергаются значительным перепадам температуры и влажности, и нам придется либо полностью их высушить, либо поддерживать во влажном состоянии, чтобы замедлить процесс коррозии. По сравнению с находками, сделанными в 1871 году, деревянные и металлические предметы, собранные в окрестностях Благохранимого дома в 1993 и 1995 годах, находятся в гораздо худшем состоянии. Спонтанные посещения Ледяной Гавани в 1870-х годах привели к уничтожению защитного слоя льда, что обнажило мерзлую почву и, в свою очередь, запустило неконтролируемые процессы разрушения материальных памятников. Именно в те годы заканчивался Малый ледниковый период – эпоха глобального похолодания, продлившаяся несколько веков, – что еще больше увеличило влажность почвы и скорость коррозии. И вот теперь, более столетия спустя, мы видим последние следы пребывания людей, появляющиеся из тающей вечной мерзлоты.

В 1991 году, спустя более 10 лет после первого своего посещения, Кравченко обнаружил в сугробе под обрывом кусок доски (вероятно, это была мачтовая банка) и выцветшую синюю рубашку, которая принадлежала одному из зимовщиков. Все эти скопления снега сейчас полностью растаяли, и на том же месте мы три дня назад обнаружили серую шерстяную рубашку в таком хорошем состоянии, что Антон принял ее за современную. В 1934 году Милорадович также сообщал: «У подножия обрыва, в расстоянии 100–150 метров от берега, воды обнаружил несколько досок и два полусгнивших шпангоута от небольшой лодки. Здесь же лежал обломок грубо сделанного весла». По словам Франса Хереса, нидерландского курсанта, который был штурманом у Кравченко, мачтовая скамья и рубашка были позднее утрачены: вероятно, они потерялись во время их богатого на перипетии путешествия. Эта скамья и две рубашки напоминают о тех днях в конце мая 1597 года, когда зимовщики готовились к обратному плаванию. Им удалось сохранить две шлюпки, оставшиеся от корабля: 5-метровый бок и 6,5-метровый шкоут. «Мы воспряли духом после того, как перевернули бок, лежавший около дома вверх килем. Мы принялись чинить его и наращивать ему борта, чтобы улучшить его мореходные качества. Мы рассчитывали на то, что нам предстоит долгий и мучительный путь» [29 мая 1597 года]. День был теплый, и они сняли рубашки на время работы. «4 июня была ясная, солнечная и не очень холодная погода. Когда солнце было на SO, мы в количестве 11 человек отправились к шкоуту и перетащили его к кораблю. […] Поскольку первоначально это был шкоут для ловли селедки, у которых корма делается заостренная, они отпилили самый конец и сделали настоящую широкую корму, чтобы лучше было плыть по морю» [4 июня 1597 года]. Но погода изменилась, и одежда осталась снаружи. «Погода была скверная, с сильным градом и снегом; мы не могли ничего делать вне дома, а дома готовили к отплытию всё, что было надо: паруса, вёсла, мачты, реи, руль, шварт – всё необходимое» [5 июня 1597 года].[74][75]

Анатолий Кулиев у развалин лагеря экспедиции Кравченко на южном берегу Ледяной Гавани. Сентябрь 1995 года. Фото автора

Усовершенствования оказались не такими надежными, как они рассчитывали. 1 июля 1597 года «шкоут сильно повредило движущимися льдами, особенно в той части, которую мы чинили, пострадали мачта, мачт-банка, да и вообще весь шкоут». Материал на починку лодок была взят из Благохранимого дома. Зимовщики также разобрали крышу, и это, по-видимому, ускорило обрушение хижины. Внутренняя часть зимовья была заполнена снегом, который сохранялся там на протяжении Малого ледникового периода вплоть до середины XIX века. 29 октября 1596 года, чтобы закрепить парусину на крыше дома, зимовщики уложили поверх нее прибрежную гальку. Теперь эта галька лежит на земле вокруг останков зимовья; скорее всего, ее сбросили вниз в июле следующего года, когда разбирали хижину. Дима предположил, что обнаруженные в доме обломки песчаника происходят из пермского обнажения возле маяка на мысу Спорый Наволок, поскольку коренные породы вблизи Благохранимого дома принадлежат каменноугольному периоду [Badyukov 1997]. Держа в руках ксерокопию «Дневника» де Вейра, Ханс заметил, что песчаник был, вероятно, собран 11 января 1597 года: «Мы сходили на гору, приблизительно за четверть мили, чтобы набрать камней: мы клали их у огня, а потом согревались ими в койках».

Было бы ошибочным полагать, что свирепый климат Новой Земли застал Виллема Баренца врасплох. Всё свидетельствует как раз об обратном. Если Малый ледниковый период как-то и повлиял на жителей Нидерландов, то лишь тем, что суровые зимы на родине укрепили их навыки и готовность переносить холод. Именно в суровых зимах черпали вдохновение Брейгель, Аверкамп и ван Остаде, изображавшие зимние пейзажи под темными, затянутыми штормовыми тучами небесами. В период с 1593 по 1597 год лето в Нидерландах было особенно холодным и дождливым. Однако именно в это время Баренцу удалось дважды обогнуть Новую Землю и тем убедиться, что летняя граница морского льда находилась к северу от нее. Холодный период и зимовка нидерландцев на Новой Земле не связаны между собой.[76]

Чтобы насладиться тишиной и одиночеством, пока есть такая возможность, я снова вызвался стоять вахту ночью, в четвертый раз за последние девять дней. Солнце поднялось над морем в 3:30 утра. Виктор расстегнул молнию на нашей палатке, ущипнул меня за ногу, пробормотал что-то и ушел спать. Проснувшись, я не сразу понял, где я, и мне потребовались немалые усилия, чтобы вернуться к реальности. Рядом со мной крепко спал Херре. Я быстро натянул задубевшую от холода одежду и выполз из палатки. Снаружи я почувствовал, как сонное тепло испаряется из-под моего воротника, и застегнулся потуже. По мере приближения полярной зимы мягкая почва по ночам замерзает. Маленькие лужицы сегодня покрыты льдом. Он настолько тверд, что может выдержать один шаг: наступив на него, видишь, как во все стороны разбегаются трещинки, как на ветровом стекле автомобиля, в которое попал камень. Солнце блестит над Карским морем, заливая мыс оранжевым светом. Для пущей уверенности я забрался на импровизированный деревянный стол, который мы соорудили в лагере, и с помощью бинокля осмотрел окрестности – нет ли где медведей. Вокруг всё было неподвижно. Чтобы спрятаться от ветра, я спустился по откосу к берегу. Наедине с огромным медным солнцем я сижу на камне и пишу, положив ружье на колени. Мое одиночество относительно: рядом со мной в своих палатках крепко спят мои друзья и коллеги. Я закуриваю сигарету. Вообще-то это не в моих привычках, но Ержи время от времени подкидывает мне пачку-другую. Он работает только с теми, кто курит.

Арктические пейзажи скудны физическими сущностями. Земля несет на себе отпечаток мощи и цикличности климата; она стареет, но, можно сказать, живет. Поскольку этот мир так безлюден и пуст, ты начинаешь уделять внимание мелочам: замечаешь несколько цветков, особенный камень или какое-то животное вдалеке. В чистой атмосфере всё открывается глазу с кристальной ясностью. Ты можешь лежать в палатке, слушая ветер, а когда он вдруг стихает, ты вскакиваешь на ноги, чтобы понять, что происходит. Когда солнце стоит над горизонтом на востоке, окружающий пейзаж совсем не похож на тот, что мы наблюдали днем. Меняется свет, и земля меняется вместе с ним. То, что в середине дня выглядит как небольшой бугорок, в лучах низкого солнца поздним вечером или ранним утром вырастает до серьезных размеров. Бас рассказывал мне, что в 1978 году в Смеренбурге он просыпался в 3 часа ночи, и пейзаж казался ему совершенно незнакомым из-за опрокинутых теней. И вот теперь мой взгляд скользит над волнистым берегом. Мне удается насчитать дюжину (двенадцать!) отчетливо различимых береговых гребней, не считая того последнего, который формируется сейчас на наших глазах вдоль границы бурунов и станет тринадцатым в скором будущем. Поднятие земли происходит постепенно и вязко, потому в период затишья между штормами, когда океан отступает, вновь сформировавшийся гребень теряет с ним свою связь.

Вид на место зимовки, где установлен крест, с внутренней стороны острова. Фото автора

В один краткий исторический миг за этим местом наблюдали 17 пар внимательных глаз, как сейчас наблюдаем за ним мы. Всё остальное время спектакль проходил перед пустым зрительным залом, как сказал бы философ. В детстве меня завораживали фотографии Марса, сделанные в ходе проекта «Викинг», которые печатали в газетах и журналах в 1976 году. Ржавый, тусклый и выветренный пейзаж возрастом миллиард лет. Распределение камней всех размеров – само совершенство. Я бы не смог их так сложить. Человечество доставило на Марс сканирующую камеру (работавшую по принципу факсимильного аппарата), и вот – мы увидели эти камни. Снимки, сделанные лунным и марсианским орбитальными модулями, показывают одинаковую плотность ударных кратеров в любом масштабе. Лунные зонды, врезавшиеся в поверхность Луны и оснащенные телевизионными камерами, показали вначале обширный район с простиравшимися на всё поле зрения кратерами. Чуть ближе – кратеры внутри кратеров, размером около километра, и наконец, в последние секунды перед столкновением – метрового размера котловины. Под микроскопом было видно, что даже отдельные частицы лунного грунта, доставленного астронавтами, покрыты микрократерами от ударных воздействий. «Фрактальная» геометрия берегов и кажущееся случайным распределение камней и кратеров отражают математические закономерности, включающие наше золотое сечение. Его можно найти в спирали наутилуса, а также в туманностях нашей галактики, артериях и реках, песчинках и валунах, колебаниях атомов и звуках.

5 сентября 1995 года, вторник

Для последних оставшихся геодезических измерений я установил тотальную станцию возле самого прибоя, метрах в двухстах от Антона, который стоял у подножия обрыва со спущенными до колен штанами и возился с полоской туалетной бумаги, спутанной сильным ветром. Поведя зрительной трубой вдоль берега, я поймал его в перекрестье нитей. Судя по невозмутимой усмешке у него на лице, я понял, что он, как опытный яхтсмен, точно знает, как распутать этот узел. Справа от него Ханс догонял улетевший было от него мешок для образцов. Вот уже три недели мы делим друг с другом стол и кров, но не пройдет и двух недель, как я распрощаюсь с ними, и, возможно, навсегда. Когда я посмотрел наверх, Дима передал мне отражатель и включил компьютер. Я сел на песок, натягивая сапоги, и потом вошел в прибой, чтобы замерить линию прилива. Дима прильнул к окуляру, и, после того как задача была выполнена, мы радостно обнялись и упаковали теодолит. За шесть дней мы внесли в память машины более 3000 точек. Из сегодняшних радиопереговоров Дима понял, что «Иван Киреев» может вернуться уже завтра. Пора упаковывать снаряжение и приступать к своим вахтенным обязанностям.

6 сентября 1995 года, среда

Ранним утром 10-го дня нас разбудил крик ночного дежурного: «Иван Киреев» бросает якорь в Ледяной Гавани!» От этой новости в лагере случился небольшой переполох. Гавронский раздавал задания, размахивая при этом руками, и сам хватался за те дела, которые нужно было сделать быстро. Через час эвакуация была в полном разгаре. Юрий Мазуров отвечал за логистику. По радиосвязи нам подтвердили, что нам надо уходить немедленно, или мы рискуем застрять здесь на несколько дней. Мы видели, как на горизонте сгущаются тучи. Происходящее напоминало кадры нашей высадки, прокрученные в обратном порядке: люди ходили вверх и вниз от лагеря к берегу. В заранее оговоренное время красная самоходная баржа причалила к берегу. На ней приехали наши друзья, которые были в бухте Иванова. Мы так им обрадовались, словно не видели их целый год. «Нет, мы ничего не нашли», – сказали они, не скрывая своего разочарования. Ну что ж, может, в следующий раз повезет.

«Давай бери памятник», – нетерпеливо сказал Ержи. Мы с ним водрузили тяжелую мраморную плиту из Терсхеллинга на постамент, сконструированный русскими. Предполагалось, что Боярский будет открывать памятный знак, а Рене сделает фотографию. Именно так было дело больше 100 лет тому назад на Оранских островах, где подобный знак стоит до сих пор. Но на этот раз к церемонии установки памятника в Ледяной Гавани интереса никто не проявил. Оставшиеся на берегу участники экспедиции сходили в последний раз взглянуть на Благохранимый дом. Дирк и Херре показали те места, где были сделаны наиболее значимые находки.

На орудийной палубе. Реплика корабля Баренца. Харлинген. Август 2018 года

Моряки просили поторопиться. Ержи немного посовещался и Дирком и Хансом, а потом принял решение: потолочную балку мы заберем с собой. Если оставить ее здесь, она просто сгниет или ее заберет кто-нибудь еще. Если удастся преодолеть все преграды российской бюрократии и доставить ее в Нидерланды, эта балка займет свое достойное место в Рейксмузеуме. Четыре человека отнесли ее на плечах к берегу моря. В полдень последняя группа отплыла от мыса Спорый Наволок. Плашкот начал сдавать назад, и расстояние до берега росло с каждой секундой. Наконец плашкот медленно развернулся, тарахтя мотором, и взял курс на «Ивана Киреева». Настал момент прокрутить в памяти кораблекрушение, произошедшее здесь четыре века назад, и работу всех наших предшественников. Я всматривался в прозрачные воды залива и следил за тем, как наша тень скользит по желтоватым валунам на дне, надеясь увидеть какой-нибудь предмет, по-прежнему лежащий там и ожидающий своего часа. Уже вечером наше совместное пребывание в арктической пустыне казалось коротким, оставшимся позади эпизодом. Как и раньше, мы качались вместе с кораблем. Я лежал, обливаясь потом, на койке в своей душной каюте. В 3:30 у нас был чай, а в 7:30 – ужин, состоявший из картофельного супа, печеной картошки с чесноком и сгущенки с ломтиком хлеба. Сауна работала на полную мощность, и мы с Дирком, Херре и Питером сходили попариться. Ощущение было божественным. Я разглядывал в зеркале свое лицо – коричневое и грязное, но не запаршивевшее, лопнувшие сосуды в глазах, обветренную и покрасневшую от арктических ветров кожу, свалявшиеся золотисто-каштановые волосы, мягкие, как шерсть животного. Едва устроившись, мы встали и ушли. Только тогда я заметил, что все эти 10 дней пульсирующий гул двигателей не переставал звучать у меня в ушах.

ДОПОЛНЕНИЕ

СУДЬБА КОРАБЛЯ (СОГЛАСНО «ДНЕВНИКУ» ДЕ ВЕЙРА)

30 августа 1596 года: «Ледяные глыбы стали еще сильнее прежнего нагромождаться одна на другую у самого корабля […] Корабль был полностью окружен и сжат льдом, так что всё стало трещать и раскалываться, и показалось, что он разламывается на 100 частей; это было страшно видеть и слышать; волосы вставали дыбом при таком пугающем зрелище. В эту опасную минуту (когда лед, до тех пор крепко сжимавший корабль с обеих сторон, прошел под его днище) корабль вытолкнуло вверх, будто его подняло домкратом».

31 августа 1596 года: «Лед опять понесло с огромной силой, и форштевень оказался торчащим надо льдом на 4 или 5 футов, а корма находилась в трещине между льдинами».

2 сентября: «…Корабль опять пришел в движение из-за движения льда, и он трещал так сильно, что мы сочли благоразумным, несмотря на непогоду, перетащить на берег шкоут с 12 бочками хлеба и двумя бочонками вина, чтобы иметь пропитание в случае беды».

5 октября: «[Корабль] сидел во льду, возвышавшемся на 2 или 3 фута, и единственное, что мы могли предположить, – это то, что под нами всё промерзло до самого дна, а глубина здесь была 4½ фута».

10 ноября: «Наши люди отправились на корабль посмотреть, как там дела, и обнаружили, что в корабль попало много воды, которая стояла поверх балласта; но так как вода замерзла, ее невозможно было выкачать помпой».

18 декабря: «Мы заметили, что за те 18 дней, что мы не были на корабле, вода поднялась на дюйм, хотя это была не вода, а лед».

10 января 1597 года: «…Вода в корабле прибыла почти на фут».

23 января: «Взойдя на корабль, мы обнаружили, что воды здесь прибыло».

7 марта: «Мы видели всё больше открытой воды в море и у берега и боялись, что при таких бурях и передвижках льда корабль окажется на плаву и его унесет, в то время как мы, сидя взаперти в доме, не сможем спасти его».

4 апреля: «В тот день мы все вместе пошли на корабль, где вытравили канат, к которому крепился якорь, на тот случай, если корабль вдруг окажется на плаву».

4 июня: «Корабль находился на полпути между домом и открытой водой».

11 июня: «Погода была скверная, дул сильнейший ветер с NNW, так что мы весь день не могли ничего делать и очень боялись, что шторм взломает лед у корабля и унесет его в море».

ЯХТА БАРЕНЦА

Корабли того типа, на котором Виллем Баренц отправился в свое последнее плавание, в Нидерландах называли «яхтами», понимая под этим словом сравнительно небольшое, но быстрое и маневренное парусное судно. Четырехметровый фрагмент борта, находящийся в Москве, имеет усиленную обшивку в два слоя, каждый толщиной по 4 сантиметра (1,5 дюйма) [Hoving & Emke 2004]. Поскольку при строительстве кораблей соблюдалось строгое соотношение длины и ширины, можно заключить, что яхта Баренца имела 64 фута (19 метров) в длину и 20 футов (6 метров) в ширину, не считая 12-метрового бушприта. Ее порожний вес равнялся грузоподъемности – 30 ласт (нид. last или scheepslast, буквально – груз), или 60 метрических тонн [G. de Weerdt 2004, p. 83]. В период с 2010 по 2019 год в городе Харлинген группой энтузиастов была построена реплика корабля Баренца с использованием аутентичных материалов, инструментов и методов.

Размеры кораблей описаны де Вейром и ван Линсхотеном в терминах их грузоподъемности. Вооружение 40-ластного «Лебедя» (Swaen), принимавшего участие в экспедиции 1595 года, задокументировано в архивах города Вере (провинция Зеландия) [l’Honoré-Naber 1917; Kist 1998]. Кроме того, Ван Линсхотен отмечал, что «Лебедь» был обшит двумя слоями дуба, чтобы он мог увереннее маневрировать среди льдин. Не на этом ли самом «Лебеде» с двойной обшивкой вышел в море Баренц в 1596 году?

Занимаясь поиском в архивах амстердамских нотариусов – в первую очередь тех из них, кто был связан с оформлением контрактов на морские перевозки, – кораблестроитель Геральд де Вердт обнаружил, что в 90-е годы XVI столетия малые суда практически исчезают из регистров, а преобладают большие корабли со значительной грузоподъемностью. Это наблюдение соответствует стремительному росту морской торговли. И тем не менее ему удалось обнаружить нужную запись. В 14-й день апреля 1595 года нотариус Й. Ф. Брауинг внес в регистр судно «Белый Лебедь» Witte Swaen [регистрационный номер 70 на листах 41–43]. Произошло это вскоре после того, как Балтазар де Мушерон настоятельно предложил отправить в Арктику вторую морскую экспедицию (4 апреля 1595 года – см. главу 13). Поскольку на следующий год «Белый Лебедь» в регистрах не появляется, можно предположить, что за небольшую сумму был продан городу Амстердаму [Геральд де Вердт, личное сообщение, 2 ноября 2020].

Глава 12

В проливе Югорский Шар

7 сентября 1995 года

«Баренц и его экипаж были джентльменами, – сказал Ержи набившимся в столовую слушателям. – Возьмите, к примеру, эту изящную медную пуговицу. Такая деталь одежды ясно указывает, что нидерландцы не были кучкой бродяг. Они путешествовали со вкусом. После открытия Северо-Восточного прохода Баренц намеревался сразу же установить торговые контакты и поэтому имел на борту, среди прочего, товарные рулоны тканей. Мы обнаружили свинцовые печати от этих тканей рядом с Благохранимым домом. «Иван Киреев» был готов пуститься в обратное плавание, и Ержи представил команде результаты наших девятидневных трудов. Самые интересные находки были разложены на столах в столовой. Экспедиции 1993 и 1995 годов вместе собрали 1370 различного рода артефактов. Было отобрано более 100 образцов почвы для анализа семян растений, пыльцы и человеческих паразитов (блох и вшей). Проведенные съемки позволили реконструировать план дома и дали нам представление о его интерьере и пропорциях, соответствующих канонам золотого сечения. Найденные нами предметы – немые свидетели того, как зимовщики сидели вокруг очага, чинили свои инструменты, латали одежду и обувь. Самыми миниатюрными из находок мы дополнили коллекцию Рейксмузеума, внеся в нее неповторимые красочные детали. Наиболее яркий пример здесь – серия из 10 мифологических фигурок, которые, вероятно, служили украшением для грузов. Взятые на борт коммерческие товары представляли собой срез бурно развивающихся европейских культур.

Карта острова Штатов из книги Яна Хёйгена ван Линсхотена (1601), на которой крестиком отмечено место, где были похоронены моряки, растерзанные белым медведем (с. 335)

6 сентября 1595 г. Нападение белого медведя на моряков, которые собирали на берегу «похожие на алмазы камешки». Фрагмент гравюры из нюрнбергского издания «Дневника» де Вейра

Находки, сделанные экспедицией, проходят обработку на двух столах в лаборатории, расположенной на верхней палубе судна. Некоторые пакеты для образцов содержат просто аморфную массу почвы, скрепленную мхом, постепенно извлекаемую, чтобы выявить разнообразные черепки, гвозди, обрывки тканей и осколки костей. Затем на все находки приклеивают этикетку и сортируют по цвету: оранжевые осколки собирают в пакеты с другими оранжевыми осколками, зеленые с зелеными, белые с белыми и т. д. Каждый предмет осматривают отдельно, с помощью кисточки удаляют с него остатки почвы и затем помещают в отдельный пакет. Железные гвозди оборачивают влажной туалетной бумагой, а потом – алюминиевой фольгой, чтобы предотвратить коррозию. Все найденные оловянные фигурки, а их было обнаружено десять, высушивают погружением в спирт. Тайна свинцовой таблички с подписью Баренца была раскрыта: это не подпись, а обозначение меры веса З ons, то есть 3 унции. После выставки, устроенной для команды «Ивана Киреева», эти хрупкие находки снова надо запаковать, и мы надеемся, что в следующий раз они будут извлечены из пакетов только в реставрационной мастерской Рейксмузеума, расположенной в одной из башен величественного здания в Амстердаме. Я приведу здесь слова, которыми реставратор Аб Ховинг, работающий там, описывал момент вскрытия пакетов с коллекцией: «В своей студии я испытал сильнейшее чувство причастности к истории. Сначала мне попалась стеклянная пластина, которую я попробовал оттереть, но не смог. А затем в том же наборе артефактов обнаружились три из четырех частей рамы, в которую, по-видимому, это стекло когда-то было вставлено. И тут я вдруг понял, что передо мной лежит зеркало. Ржавое стекло, которое я легкомысленно рассматривал минутой ранее, когда-то отражало лица зимовщиков, и на краткое мгновение я почувствовал их присутствие. Они словно бы заглядывали из-за моего плеча в оставшийся слой ртути».

Мы с воодушевлением отмечаем успешное завершение полевого сезона и делимся воспоминаниями. По словам наших товарищей, работавших в заливе Иванова, на их долю выпали трудные испытания: их фактически бросили на произвол судьбы, и они вынуждены были выживать в трудных условиях Арктики. Но они выстояли, несмотря на свалившиеся ни них несчастья, так что теперь мы зовем их «ивановскими тараканами». Питер и Джордж рассказывали, что, если русским случалось промокнуть под дождем или упасть за борт, они шли греться у костра и стояли «до тех пор, пока от них не начинал идти пар и не загорались штаны». Внезапно на столе появились маринованные грибы, колбаса и рыбные консервы. Боярский достал из своих запасов бутыль с зельем, состоявшим преимущественно из спирта, настоянного на чеченских травах. А другая смесь – на красном перце – может затмить адский огонь. Уже глубоко за полночь сквозь гром и вой очередного шторма по всему кораблю разносилось натужное пение: неутомимый Старков пытался вспомнить какую-то немецкую оперу (у Старкова тенор, и, когда он в ударе, у них с Димой, у которого бас, получается просто здорово). Потом пиво кончилось, и мы продолжили расслабляться оставшейся водкой. «Эти голландцы пьют, как поморы», – сказал Боярский. Шеф-повар напился так, что лежал на полу камбуза, не в силах встать на ноги. Матросы с усмешкой через него переступали: они были на работе, и ни один из них даже не притронулся к выпивке.

Вскоре после полуночи, когда торжество уже закончилось, Ержи стал подталкивать меня перед собой вслед за Виталием и Димой: «Скорей, скорей!» У Димы есть брат Данила и еще один брат в городе Сент-Луис, штат Миссури, который похож на Ержи, по словам Димы, «как две капли водки». Сегодня мы все трое – братья, поскольку мы дольше всех продержались на ногах. И ты, Виталий, тоже наш брат. Обнявшись, мы добрели до каюты Виталия. Виталий был одет в «рубашку спецназа» с бело-голубыми полосами, как на российском Военно-морском флаге. Он дружелюбно кивнул и помешал нагревательной спиралью в стакане: вода почти сразу же начала пузыриться. У него нашлись целый пакет печенья и сгущенное молоко к чаю. Затем дверь приоткрылась, и в каюту сначала заглянул, а потом зашел Антон.

«Ах вот вы где!» – сказал он. Надо полагать, он вернулся в столовую, обнаружил, что все разошлись, и отправился на поиски, останавливаясь у каждой двери, чтобы послушать, пока, наконец, не нашел нас. Антон уселся на койку, свесив ноги. Поскольку ему не на что было опереться, он сидел согнувшись вперед, словно бы сложившись пополам. Виталий закончил хозяйские хлопоты и показал нам фотографию своей маленькой дочки – веселой пятилетней девочки. Антон пил вместе со всеми и теперь пребывал в приподнятом настроении: при виде фотографии неожиданно растрогался. Пока Дима тихонько напевал меланхолическую песенку, а Ержи теребил бороду, Антон вытащил из бумажника фотографию своей семьи. Он взглянул на нее и, не отводя взгляда от снимка, с улыбкой передал его мне.

На черно-белой фотографии нидерландская женщина с нидерландской девочкой улыбались фотографу. «Они приедут за мной в аэропорт, – сказал он. – Возможно, ты их видел, когда они меня провожали сюда». Я вернул ему фотографию.

Плашкот возвращается на «Ивана Киреева» после высадки на мысе Варнека. Сентябрь 1995 г. Фото автора

«Подождите, – серьезно сказал Дима. – А пить мы не будем?» Он встал, и они с Виталием раздали стаканы и налили водку.

«Только капельку, ладно? – улыбаясь, сказал Антон, но всё-таки подставил стакан. – Всё, хватит. Большое спасибо».

«Как твой фильм?» – прохрипел Ержи. Антон поднял стакан:

«Хорошо. Просто замечательно!»

«Антон, – начал я. – Я ведь так и не поблагодарил тебя толком, когда ты помог мне починить теодолит. Ты не представляешь, как я тебе благодарен!»

«Да ладно, ерунда», – с улыбкой сказал Антон.

«Но ты меня просто спас!» – сказал я.

«Это пустяки».

8 сентября 1995 года

Мы лежим в дрейфе у берегов материковой части России, недалеко от Амдермы. «Иван Киреев» равномерно качается на волнах в бледном свете дня. В бинокль я слежу за тем, как тяжелый транспортный самолет Ан-26 спускается к взлетно-посадочной полосе на песчаном берегу. Город раскинулся на склоне, на высоте около 15 метров над уровнем моря, а всё побережье сплошь завалено ржавым хламом и бочками из-под мазута. Шустрый лоцманский катерок направился к «Ивану Кирееву» по неспокойной воде. Эта черная коптящая посудина представляла собой стальной контейнер с автомобильными шинами по обеим сторонам. Наверху у него была деревянная рубка, в которой могло поместиться два или три человека. И где-то еще был дизельный мотор. Когда катер подошел к борту, Вадим Старков спустился по веревочной лестнице на палубу, и там его подхватил один из тех двух, кто был на катере. В 9 часов утра Старков, стоявший на качающемся судне, широко расставив ноги, помахал нам на прощание рукой. Это было захватывающее зрелище. Они направились к берегу, где Старков сядет в Ан-26, который отвезет его в Воркуту, и оттуда он полетит на Шпицберген с пересадкой в Москве. А «Иван Киреев» направится из Амдермы обратно в Архангельск и оставит за кормой еще 1300 километров.

Пройдя не более 10 километров, мы оказались у острова Штатов. Он имеет в длину всего 4,5 километра и находится в Карском море сразу за проливом Югорский Шар. Здесь в сентябре 1595 года стоял на якоре нидерландский флот в составе семи кораблей, на борту которых находилось около 180 человек. Место это поистине историческое, хотя, глядя вокруг, ни за что не скажешь, что здесь когда-то разворачивались драматические события. Четвертого сентября 1595 года семь парусных кораблей вошли в узкий пролив между островом и материком, чтобы укрыться от надвигавшихся на них ледяных масс. Это был маневр на грани отчаяния, выполненный в надежде, что им всё-таки удастся вырваться в ледовитое море, к чему так стремился Виллем Баренц. Путешествие и так складывалось не слишком удачно, а тут на глазах у всей команды белый медведь растерзал двоих человек, сошедших на берег, чтобы набрать похожие на алмазы камушки [Геррит де Вейр, 6 сентября 1595 года]. Жертвы были похоронены на острове Штатов, и Ян Хёйген ван Линсхотен на карте, опубликованной шесть лет спустя в книге «Плавания на север», обозначил их могилу крестом.[77]

Между 12:30 и 7 часами вечера мы предприняли разведывательную вылазку на остров, и плашкот доставил нас на берег как раз напротив нужного нам места. Стоя на прибрежной гальке, мы слушали объяснения Джорджа. Он показывал нам формы рельефа, которые можно увидеть на карте Яна Хёйгена, тем самым убеждая нас, что искать мы будем в правильном месте. Карта настолько подробна, что мысы, береговая линия, различные мелкие и каменистые бухты легко узнаваемы на ней. Мы также распознали торфяные полосы, спускающиеся к воде наподобие ледников. Наиболее заметные ориентиры указаны на карте такими, как их можно увидеть с моря, находясь на борту приближающегося к берегу судна. Ничего похожего на могилу мы не заметили, и поэтому Джордж предложил обследовать близлежащие бухты. Если мы найдем место захоронения, нам, возможно, удастся пролить свет на загадку, связанную с гравюрой и пояснительным текстом в немецком издании «Дневника» де Вейра, где говорится, что на острове Штатов по приказу адмирала были повешены пятеро бунтовщиков. Быть может, их похоронили вместе с жертвами нападения медведя. Ступая по галечному берегу и слушая шум прибоя, я думал о Виллеме Баренце и Яне Хёйгене ван Линсхотене: они тоже ходили по этой земле, взвешивали свои шансы, строили планы… На вершине сопки в центре острова мы заметили деревянную башню с фонарем наверху. Это был маяк, источником энергии для которого служил мощный радиоизотопный электрогенератор, подобный тем, которые используются на межпланетных космических аппаратах, с ребрами теплоотвода по бокам. Энергия, выделяющаяся при радиоактивном распаде стронция-90, используется для нагрева теплоносителя и затем преобразуется в электроэнергию. Наши коллеги посоветовали нам не подходить к маяку ближе чем на 50 метров.[78]

Традиционный поморский крест на берегу пролива Югорский Шар. Фото автора

Результатом поиска захоронений стали несколько современных гвоздей и немецкий патрон времен Второй мировой войны. Вероятно, обширные торфяные оползни, на протяжении веков спадающие в море, унесли с собой и могилы. «Вдоль берега лежит слой торфа толщиной в несколько метров, – разочарованно сказал Джордж. – Что, если эти 400-летние могилы скрыты под ним? Найти их невозможно».

9 сентября 1995 года

Небо было затянуто облаками, сквозь прорехи в облачном покрове на темный мир изливались золотые лучи. «Иван Киреев» шел по прямой через Югорский пролив – извилистый проход между островом Вайгач и материком. Именно здесь, где пролив сужается приблизительно до 3 километров, Бальтазар де Мушерон намеревался построить свой форт, чтобы закрыть Северо-Восточный проход для кораблей соперничающих стран. До воплощения этой отличавшейся дальновидным прагматизмом идеи оставалось еще несколько веков. С кормовой палубы я увидел, как резко изогнулся след корабля, – мы сменили курс. Внезапно на вершине плато к югу от нас я заметил какое-то поселение. Корабль быстро приближался к нему, и я разглядел деревянные строения на берегу, вышки на плато, а затем – в свой бинокль – стены из колючей проволоки. Я поспешно перебрался по трапу на нос, откуда молча смотрели вперед несколько русских.

«Хабарово, – мрачно сказал один из них. – ГУЛАГ».

В 5 часов вечера «Иван Киреев» бросил якорь в Ворванной бухте. Название это происходит от мешков с ворванью, которые экспедиция 1595 года нашла прикопанными на берегу. Казалось, что пейзаж перед нами течет, как река, из-за сотен движущихся оленей.[79]

19 августа 1595 года эта бухта, где сегодня расположился небольшой поселок Варнек, стала первой гаванью, в которой нашел пристанище нидерландский флот после долгого плавания вдоль побережья Скандинавии, через штормовые моря, навстречу холодному северо-восточному ветру. Обнаружив, к своему глубокому разочарованию, что Вайгачский пролив забит льдом, они стали на якорь в заливе. От проносящегося мимо льда их отчасти защищал мыс, который они назвали мысом Идолов. «Мы были заперты там, как в ловушке», – писал Ян Хёйген. Они отправили одну из яхт на разведку, но она смогла дойти только до середины пролива, до Крестового мыса (мыс Сухой Нос). 21 августа на берег была отправлена разведывательная партия из 54 человек. Там они наткнулись на пять разделанных моржовых туш, полузасыпанные землей кожаные мешки с вонючей ворванью, несколько саней с песцовыми и моржовыми шкурами. Часть найденного моряки взяли с собой, ничего не оставив взамен. Согласно морским законам, известным каждому моряку, это считалось воровством. Адмирал Ней был неумолим и распорядился примерно наказать виновных. Один человек был высажен на острове Вайгач, а другого должны были трижды протащить под килем корабля. В процессе исполнения наказания его тело было разорвано на две части, о чём свидетельствуют текст и гравюра в немецком издании «[80][81]Дневника» де Вейра. Все эти события произвели тяжелое впечатление на людей. Моряки роптали, опасаясь, «что они замерзнут вместе с кораблями и всем остальным», – писал Ян Хёйген.[82]

На другом берегу пролива находится поселок Хабарово. Сто лет тому назад здесь была последняя база снабжения для экспедиций Нансена и фон Толля, где они могли пополнить запасы – провизию, уголь – и взять на борт собак. Александр Сибиряков предоставил в распоряжение экспедиций свой склад – «большое красное здание с белыми дверными косяками, живо напоминающее своим видом наши родные постройки», как писал Фритьоф Нансен. У Хабарова стоял на якоре «Фрам» – это крепкая ледовая трехмачтовая шхуна, – и, окажись мы на этом самом месте 30 июля 1893 года, мы бы увидели своими глазами, как он отправляется в свое потрясающее путешествие.[83]

О стоянке в Хабарове Фритьоф Нансен писал:

«…Появилось несколько фигур в тяжелых балахонах из оленьего меха, которые доходили до пят. Из-под меховых башлыков, которыми были прикрыты их головы, выглядывали могучие бородатые лица, вполне под стать древним норвежским викингам. Да и всё их появление в целом вызывало в моём воображении картины из времен викингов, из их плаваний в Гардарики и Бьярмию. Здоровый и крепкий народ эти русские купцы, поставляющие местным жителям водку, а взамен получающие пушнину, медвежьи и тюленьи шкуры и прочие ценности. Они держат всех, попавших им в лапы, в такой зависимости, что те без изволения купцов шагу ступить не смеют […] Вскоре прибыла на борт группа ненцев. Добродушные широкие азиатские лица. Разумеется, здесь были одни мужчины».[84][85]

Как только «Иван Киреев» бросил якорь, мимо нашего борта промчалось несколько моторных лодок. Сидевшие в них люди помахали нам руками, а затем быстро развернулись, подошли вплотную и быстро вскарабкались на борт. Это были ненцы, или, как их называли раньше, самоеды. На палубе «Ивана Киреева» появилась группа невысоких мужчин с загорелыми, обветренными восточными лицами. Мы держались поодаль, а экипаж тактично, но настойчиво удерживал их на кормовой палубе. Они хотели водки, но им дали только наши почти не тронутые запасы шоколада и еще какие-то лакомства. Получив предложение сойти на берег, мы стали готовить плашкот.[86]

Варнек – небольшой поселок, состоящий из деревянных бараков. Когда мы подошли к пристани, нас ждали только дети и несколько стариков. Дети не улыбались, они просто разглядывали нас. Вначале миссионеры, а впоследствии коммунисты пытались разрушить общественную организацию ненцев, для этого они истребляли шаманов и изгоняли семейные кланы с их священных земель. В 1954 году, когда советским военным понадобился полигон для ядерных испытаний, ненцев выселили с Новой Земли в Нарьян-Мар. Варнек был частью ГУЛАГА – филиалом знаменитого Соловецкого лагеря. На другой стороне бухты Варнека, на Вайгаче была грязная добыча свинцово-цинковых руд. Сейчас поселок – сплошная свалка битого стекла и бочек из-под мазута. Молодые люди, которых мы встретили на улице, были пьяны. Джордж объяснил, что у коренных народов отсутствует фермент, расщепляющий этиловый спирт, поэтому опьянение у них может длиться несколько дней. Он добавил, что на их лицах видны следы кровосмешения. Здесь ужасно безлюдно, даже сейчас, летом, в самое оживленное время года.

Мы узнали, что население Варнека – около сотни человек, но зимой – и того меньше. Три летних месяца дети живут с бабушками и дедушками на Вайгаче, а на всё остальное время уезжают на материк. Большинство живет в Амдерме или Нарьян-Маре, где работают их родители. Длина острова Вайгач – около 100 километров. Он представляет собой плоское пространство бесконечных покрытых туманом болот и низких холмов, по которому кочуют несколько семей оленеводов. Численность популяции оленей, которых три года назад насчитывалось 1200 голов, быстро снижается: это объясняется тем, что в советскую эпоху, когда ветеринарный контроль был строже, болезни животных были менее распространены. Община покупает чай, сахар и водку на те небольшие заработки, которое дает им оленеводство. Зафрахтованные ледоколы иногда останавливаются в Варнеке, где туристам предлагают купить эклектичный набор из песцового меха, медвежьих зубов, кукол и оленьих шкур.

Пожилые жители деревни окружили нас, бормоча «доллар, американский доллар». Хенри объяснил женщине, что мы не из Соединённых Штатов, а из Нидерландов. «Нидерланды? Не понимаю», – повторила она недовольно. Она отошла, толкнув по дороге пьяненькую старуху, которая упала и так и осталась лежать, выкрикивая ругательства.

Шесть из десяти найденных в 1995 году оловянных фигурок, включая скифского всадника и библейские символы Веры, Надежды и Любви

Фрагмент карты (см. ниже)

Карта пролива Нассау (Югорского Шара) из нюрнбергского издания «Дневника» Геррита де Вейра, на которой в сжатой форме отражены многие события экспедиции 1595 года

10 сентября 1995 года

Сегодня мы высадились в Хабарово. Небольшой ручей с чистой водой стекает с коричнево-зеленых холмов за поселком. Остров Вайгач отражается в синей воде пролива, переливаясь красками осени. На материке, как и в Варнеке, валяется множество старого хлама: шахтерские тележки, устаревшие тракторы с надписью «Сделано в США», куски рельсов, ржавый капкан на песца, цинковая пластина, большие кучи белого асбеста и ложка в стиле ар-деко 1930-х годов. Мы шли по доскам между разрушенными домами. То тут, то там виднелись какие-то мелкие осенние цветы. Евгений показал нам кирпич с выдавленной на боку надписью «ЧКЗ» – Челябинский кирпичный завод, – указывающей на то, что кирпич был изготовлен на Южном Урале. Большая часть надгробий на небольшом кладбище просели. Гробы, частично вытолкнутые из земли в результате многократного таяния и замерзания вечной мерзлоты, развалились. Судя по видневшимся костям, тут было похоронено много детей.

Это темное прошлое оставило глубокие шрамы в сердце российского общества. С 1930 года и по крайней мере до 1943 года поселок Хабарово был исправительно-трудовым лагерем. Сталинская власть посылала сюда на верную смерть уголовных преступников и людей, попавших к ней в немилость. Воркута была воротами сибирского ада, а Вайгач – одним из островов на самой северной окраине того репрессивного монстра, который известен как «Архипелаг ГУЛАГ». Найденный нами внутри бараков в Хабарово ветхий красный флаг с серпом и молотом – немое свидетельство тех страшных дней. Русские были очень сдержанны во время нашего пребывания на берегу. Им совсем не хотелось говорить об этом, кроме тех случаев, когда они рассказывали истории своих репрессированных отцов и дедов. Юрий с горечью свернул советский флаг. На выходящем к баракам плато разбросаны фабричные сараи. Часть из них сгорела; те, что не сгорели, – обвалились. В центре находится поле, обнесенное высокими стенами колючей проволоки. Мы видели их, когда шли через пролив. Перед земляным бункером лежит тяжелая стальная решетчатая дверь, сорванная с петель. Внутри этого зловещего комплекса пять камер с деревянными дверями. В каждой подземной камере есть зарешеченное окно, из которого видно только небо, и скоба в стене для цепи. Даже теперь, полвека спустя, здесь по-прежнему царит тягостная, гнетущая атмосфера… Выбравшись наружу, я глубоко вздохнул. Выходя из этой могилы, заключенные видели замерзшие проливы, белоснежный пейзаж и однообразный безлесный горизонт… На прогнивший деревянный поддон кто-то положил человеческий череп. Эти кладбища поросли тысячами маленьких белых цветов, трепещущих на слабом ветру.

«Россия обязательно возродится, и тут могут быть два пути – надежда или чудо, – сказал Дима вечером, когда мы уже вернулись на корабль. – Надежда состоит в том, что Иисус Христос вернется на землю, чтобы вызволить Россию из ее бед. И будет воистину чудо, если русские смогут сделать это сами». На обеденных столах стояли тарелки с маринованным чесноком и сушеной рыбой. Сегодня показывали фильм «Терминатор-2», правда, копия была сильно изношенная. Мы все были охвачены чувством радости и облегчения, но настроение сильно испортилось, когда, поймав сигнал российского телевидения, мы узнали о войне в Боснии. Цивилизация обрушилась на нас, как шквал ледяного ветра. Мы смотрели, как бомбардировщики F18 пикируют с небес на поле битвы, словно ангелы мщения. Реакция русских была полупьяной смесью «Терминатора», оккультизма и национализма. Иногда русские кажутся гордым и уязвленным народом, который ищет возможности поквитаться. Евгений разразился речью из пламенных, но порядком избитых тезисов о славянской расе, которая была встречена ироничным смехом Питера и возгласом Джорджа: «О, только не это!» Женя, преподаватель кафедры всеобщей истории Российского университета дружбы народов, уверен, что Русская православная церковь поддерживает такие убеждения, и он испытывает чувство солидарности с югославскими братьями. И он, и Константин заявили, что никому не желают зла, но в случае необходимости пойдут воевать на стороне сербов. Я задыхался, пытаясь сохранить ясность ума. Русские страшно возбудились и тут же захотели убедить нас в своей правоте, выкрикивая в телевизор: «Натовские фашисты!»

«Нидерландские солдаты дерутся с сербами!» – воскликнул кто-то, размахивая руками так, словно держал автомат. «Спокойнее, приятель!» – подумал я. Если нидерландские солдаты с кем-то и дерутся, так только друг с другом в казармах. Мы посмеялись над ним и закурили наши сигары, но телевизионные комментаторы не унимались в своем военном угаре: в сцены боснийской войны была вставлена нарезка с Гитлером и марширующими нацистами.

Чтобы сменить тему разговора, кто-то из наших коллег вспомнил, что дальний пращур Баса Киста, кузнец Геррит Кист, работал в России и встречался с Петром I в Архангельске. Во время своего визита на верфи Амстердама и Заандама в 1697 году Пётр I, «царь, который спал у кузнеца», останавливался в его доме. Все громко смеялись, хлопая Баса по плечу. Визит царя был организован через канцелярию бургомистра Амстердама Николааса Витсена. Богатство Нидерландов было накоплено преимущественно за счет торговли оружием, а не за счет морской торговли с Индией. Нидерланды продавали оружие как друзьям, так и врагам. Боевые корабли готовили к отправке за несколько недель, и в тысячах мастерских ловкие пальцы трудились над изготовлением знаменитых нидерландских мушкетов. Когда царь прибыл в Заандам на барже, он узнал Киста, и Кист крикнул ему в ответ: «Здорово, Питерман!» По словам наших товарищей, рассказ об этом случае есть во всех русских учебниках истории. Вдохновленный нидерландскими научными учреждениями, Пётр основал Российскую академию наук и предложил сделать голландский язык обязательным для изучения в России, чтобы его страна смогла приобщиться к достижениям европейцев. Однако история пошла по другому пути.

11 сентября 1995 года

Плашкот на полной скорости прошел мимо выветренных скал мыса Дьяконова. Дул холодный ветер, и разбивающиеся о тупой нос волны окатывали нас брызгами. Вокруг, сколько хватало глаз, море вздымалось серо-стальными громадами. Обогнув мыс, плашкот высадил нас на гравийный берег. Три ненца из Варнека указали нам дорогу к святилищу, которое дало мысу его историческое имя – мыс Идолов. Идти надо было по каменистому гребню 25-метровой высоты и длиной около 3 километров. Святилище – невысокий курган из оленьих костей, покрытый травой и высокими белыми цветами. Челюсти и зубы, торчащие из почвы и усеивающие берег внизу, говорят о том, что ненцы приносили и, вероятно, по-прежнему приносят жертвы духам своих предков. Однако идолы – деревянные столбики полуметровой высоты с грубо вырезанными на них лицами – пропали.

Их были сотни: «очень грубых, сверху круглых, посередине с выпуклостью, изображающей нос, выше которого две зарубки в качестве глаз, а внизу еще одна зарубка в качестве рта. Перед этими изображениями мы нашли пепел и кости оленей» [Геррит де Вейр, 1 сентября 1595 года]. Ян Хёйген ван Линсхотен насчитал от 300 до 400 идолов больших и маленьких, которые были установлены лицом на восток. Среди них встречались совсем новые, другие уже почти сгнили; идолы изображали человеческие фигуры: мужчин, женщин и много детей. На некоторых из них было вырезано несколько лиц, представляющих группу людей, погибших одновременно. (См. приложение 2, запись от 27 июля 1595 года.) На острове Вайгач десятки таких мест. Ненцы верят, что жизнь циклична и за каждой смертью следует новое рождение. Детям часто дают имя недавно умершего человека. Идолы хранят душу и силу мертвых, чтобы они могли вернуться в человеческом обличье. Для миссионеров XIX века ненцы были дикарями, а их идолы – символами языческой веры в природу, которую нужно было уничтожить. Только два святилища, расположенных в удаленных местах на севере острова Вайгач, избежали разрушения от рук миссионеров и бездумного разграбления как с научными целями, так и просто на сувениры.

Подобно нашим соотечественникам из XVI века, мы ходили по святилищу под настороженными взглядами ненцев. «Незнакомым нациям они не доверяют, потому что, как мы ни доказывали им нашу дружбу, они всё равно нам не верили… У того, кого они называют свои царем, есть часовой, который постоянно следил за всем, что происходит», – писал Геррит де Вейр [1 сентября 1595 года]. Самый старший из ненцев указал через воды Югорского пролива на то место, где во время Второй мировой войны всплывали немецкие подлодки. Другой мужчина в потертой летной куртке спросил меня: «Какого цвета тундра?» – «У нее много цветов», – ответил я, и он кивнул.

Присмотревшись, мы смогли разглядеть вдалеке, на следующем мысе, поморский крест. Мыс Створный, находящийся в 2 километрах от нас, до сих пор сохраняет сходство со сделанным 400 лет назад панорамным наброском. По берегу мы дошли туда за час. Крест был сделан из шестидюймовых досок и имел в высоту около 4 метров. Согласно поморской традиции, сверху он был покрыт «крышей», которая вместе с горизонтальной перекладиной образует треугольник, символизирующий Святую Троицу: Отца, Сына и Святого Духа. Над горизонтальной перекладиной – надпись, когда-то составленная Понтием Пилатом: «ИНЦИ» (Иисус Назорей, Царь Иудейский). На большой перекладине вырезано кириллицей: «Поклоняемся Тебе Христе». На наклонной планке на шесте изображены череп и кириллические буквы Г и Л: Голгофа, место казни. Детальный рисунок ван Линсхотена, на котором изображен один из таких крестов, показывает, что за несколько сот лет они совсем не изменились. Никто не проронил ни слова, когда Евгений и Константин, не снимая ружей и патронташей, опустились на колени для молитвы. Такие кресты ставили на границе обитаемого мира, за которой начиналось неизведанное: безлюдные пространства, пустынные долины, ожидание чего-то страшного, что прервет монотонность, – и где тогда искать укрытия? Солнце стояло низко над горизонтом, и море отражало его слепящий блеск. Где-то далеко, в тундре, беспорядочно двигалась стая гусей. Евгений и Константин поднялись на ноги и снова надели шапки. Когда мы возвращались, спускаясь по полуразрушенным торфяным утесам, на ярко-желтом небе над темно-синим морем возник десяток миражей. Так получилось, что наше путешествие закончилось там, где началось множество других.[87]

Таблица. Размеры Благохранимого дома (по оценкам различных исследователей)

Глава 13

Историческая ретроспектива

Экспозиция

Когда я узнавал Амстердам и ходил по городу пешком, я мог легко себе представить наших героев на улицах города: так мало изменились проходы между домами XVI и XVII веков, мосты, район Зейдайк и набережные канала Гельдерсекаде. В Амстердаме история ощущается на каждом шагу, и моими экскурсоводами были настоящие знатоки города. Как и рубеж веков за 400 лет до того, 1990-е стали для Северо-Западной Европы годами расцвета. Так же, как и тогда, исчезла непосредственная угроза войны, границы открылись, и новые люди принесли, как у нас говорят, «мультикультурализм»: наступила эпоха глобализации. И, конечно же, развернулась Всемирная паутина. Когда мы зашли в Старую церковь в центре города, чтобы посетить могилу Якоба ван Хеймскерка, Бас Кист сказал мне, что он считает зимовку на Новой Земле «подстрочным примечанием» к европейской истории. На мой взгляд, это нечто большее. В конце концов, именно Виллем Баренц, Якоб ван Хеймскерк и Ян Хёйген ван Линсхотен были теми людьми, кто сплотил Нидерланды как нацию. В следующем столетии Голландия стала очень влиятельным на международной арене государством. Бас ответил: «Они прекрасно подходят на роль национальных героев, поскольку никак не связаны с колониальным прошлым. Возможно, именно потому, что мы знаем о них так мало, нам легко представлять их в благоприятном свете».

Амстердам и Война за независимость Соединённых провинций

Амстердам, находящийся в 170 километрах к северу от Антверпена, был одним из самых северных городов Испанской империи. Он располагался на болотистом берегу мелководного приливно-отливного залива Заудерзее. Спустя долгое время после обретения независимости следы испанского владычества всё еще чувствовались в языке и привычках амстердамцев. Католические и испанские корни можно проследить и в отчетах экспедиции: ее участники имели при себе испанскую валюту (реалы), ели кукурузный пудинг (Mazamorra) и дали нескольким местам испанские названия (например, Capo Baxo, Capo Negro). Во время зимовки в Благохранимом доме они праздновали сочельник Трех Волхвов (принятое в католической церкви название праздника Богоявления, 5 января), канун Сретения (1 февраля) и Жирный Вторник (канун Великого поста, 16 февраля). Историк Ян Карел Якоб де Йонге в 1872 году заметил, что сборник песнопений, найденный в Благохранимом доме, был католическим, а не кальвинистским. Перед тем как Амстердам вышел на сцену в 1580-х годах, Антверпен был центром жизни Северо-Западной Европы, мегаполисом XVI века, вдохновившим Питера Брейгеля на создание картины «Вавилонская башня». Но из-за религиозной напряженности, еще больше усилившейся в связи с началом войны, Амстердам и Антверпен отделило друг от друга нечто большее, чем просто физическое расстояние.[88][89]

Исторические Нидерланды (это слово означает «Нижние земли») много лет пребывали в состоянии войны, но политические изменения в мире – Франция и Англия вступили в войну с Испанией – ослабили давление на северные провинции. Города в Брабанте и Зеландии, к северу от Антверпена, были отвоеваны республиканскими войсками между 1590 и 1592 годами. Всё это произошло всего за несколько лет до того, как корабли отправились в Арктику. Капитан Эллин Карлсен в 1871 году писал в своем журнале, что, судя по его находкам, потерпевшие кораблекрушение были экипированы для войны. По всему зимовью лежали пики и алебарды, старомодные, но по-прежнему смертоносные, а также передовые для своего времени мушкеты с колесцовыми замками, их детали, мушкетные заряды и семисантиметровые ядра.

Остров Вайгач с проливами Карские Ворота и Югорский Шар на спутниковом снимке, сделанном 18 июня 2003 года. Карское море и Югорский Шар заполнены льдами

В 1585 году война с Испанией обошлась Нидерландам в 3,2 миллиона гульденов, а за последующие 30 лет расходы выросли в четыре раза, и это при том, что их несли меньше миллиона человек [Schama 1987]. Молодая нация лихорадочно искала источники дохода, чтобы покрыть нанесенный войной ущерб. Организаторами и участниками нидерландских морских экспедиций двигали экономические силы: «с одной стороны, стремление улучшить благосостояние страны, а с другой – неутолимая жажда и желание обеспечить собственное благополучие и накормить свои семьи» [L’Honoré Naber 1914, 28].

Исторические события отразились в топонимии Нового Света: на разных концах земного шара появились такие названия, как Стейтен-Айленд, Новая Зеландия, пролив Нассау, Оранские острова, Маврикий.

В последние десятилетия XVI века Амстердам стал бурлящим плавильным котлом, притягивающим к себе со всей Северо-Западной Европы предприимчивых и образованных людей, которых война согнала с родных мест. Наряду с земледельцами, строителями и моряками появились предприниматели, финансисты и интеллектуалы, которым суждено было возродить величие нации: Оливер Брюнель, Балтазар де Мушерон, Исаак Ле Мэр, Исаак Масса, Роберт Робертц ле Кан, Петер Планциус. Они предпочли перевести свой бизнес из Антверпена в Амстердам. Несмотря на Протестантскую революцию, различные конфессии мирно сосуществовали и в городе, и на судах в море. Однако они принесли с собой религиозное рвение.

Белое море возможностей

На фоне разворачивающейся войны Белое море – отдаленный залив Скифского, или Ледовитого океана, издревле посещаемый датчанами и норвежцами для рыбной ловли и береговой торговли, – стало обретать стратегическое значение. В начале 1550-х годов англичане волею случая обнаружили торговый путь через Белое море к сердцу Московского царства. Некоторое время спустя за ними последовали нидерландцы. Отдаленный русский монастырь в устье реки Двины оказался центром, куда устремились западноевропейские купцы. Они торговали с поморами – русскими людьми, живущими по берегам Белого моря. На полтора столетия Новые Холмогоры, или Архангельский город – сегодняшний Архангельск, стал главным морским портом Московского государства.

И Ян Хёйген ван Линсхотен, и Геррит де Вейр отмечали, что нидерландские корабли часто посещали Белое море как для коммерции, так и для рыболовства. 7 августа 1595 года, когда флот прошел Нордкап, они заметили, что плывут параллельными курсами с двумя судами, направляющимися в Архангельск. Как выяснилось во время стоянки на Кильдине – небольшом островке близ Колы, использовавшемся как место встречи торговых кораблей, – после Архангельска они намеревались идти в Венецию [L’Honoré Naber 1914, 150]. Шкуры, кожа, масло, минералы, икра, рыба и зерно предназначались для рынков Венеции и Италии. «Обратим взгляд к Белому морю, что на севере от Московии, куда теперь существует надежный маршрут, изначально проложенный с трудом и опасностями. […] Разве это не тот же долгий и опасный морской путь, каким он был до того, как его полностью освоили? – риторически спрашивал Геррит де Вейр в предисловии к своей работе. – Да, но разработка прямого пути, который вначале надо было разведать, плавая по морю извилистыми путями от острова к острову, от берега к берегу, нынче сделала этот трудный путь простым». Ван Линсхотен: «Кто, видя лед и холод, мог подумать, что мы начнем там торговлю? И кто теперь, когда страх сменился опытом, ведет там дела?»

В самом деле, кто же сейчас ведет там дела? На Кильдине они передали встретившемуся им торговому судну письмо для Балтазара де Мушерона.

Оливер Брюнель и Балтазар де Мушерон

Первым нидерландским торговцем, установившим связи с Русским Севером, стал Оливер Брюнель (ок. 1540–1585). Здесь он перешел дорогу англичанам, которые дорожили своей монополией на торговлю на Белом море, и те доносом смогли упечь его в тюрьму. Тогда за него вступились богатые русские купцы братья Строгановы, Яков и Григорий, имевшие большое влияние на Белом море. Эти первые русские олигархи ходатайствовали за Оливера Брюнеля перед Иваном Грозным, добились его освобождения и наняли его на службу.

Вместе с поморами Брюнель исследовал северные морские пределы Московского государства и еще в 1576 году посетил южное побережье Новой Земли [Письмо без адреса 1594 года, в L’Honoré Naber 1914, 229]. Когда в 1594 году Виллем Баренц пытался пройти вдоль юго-западного берега Новой Земли, он был хорошо осведомлен о достижениях Брюнеля. «Там была большая бухта, и Виллем Баренц предположил, что это Costinsarch, место, где в свое время побывал Оливер Брюнель», – писал де Вейр 8 августа 1594 года. В заливе они наткнулись на небольшое поселение с тремя деревянными хижинами, в которых никого не было. Они также нашли пять или шесть гробов, которые стояли на поверхности земли и были заполнены камнями вперемешку с останками [11 августа 1594 года]. Рядом лежала разбитая русская лодья длиной 44 фута. Они назвали бухту Мучной, поскольку нашли на ее берегу спрятанные под камнями мешки с ржаной мукой. Теперь она носит исторически весомое название губа Строганова.[90]

Именно благодаря Оливеру Брюнелю в нидерландский язык вошло русское название Nova Zembla. А еще он вдохновил Балтазара де Мушерона на исследование Северо-Восточного прохода.

Балтазар де Мушерон (1552–1630?), сын влиятельного французского торговца, составил себе собственное состояние как судовладелец. Он представлял провинцию Зеландию, раскинувшуюся на островах в дельте Рейна. Имевшиеся здесь небольшие порты, как, например, Вере, могли послужить прекрасной гаванью для незаметной отправки кораблей. Главный город Зеландии Мидделбург находился в 80 километрах от Антверпена, в 200 километрах от Амстердама, но меньше чем в 100 километрах по морю от Гааги, где пребывал высший орган Республики Соединённых провинций – Генеральные Штаты. К моменту, когда появилась возможность направить корабли в Арктику, подготовка экспедиций в Западную Африку и Южную Америку уже шла полным ходом. В результате его предприятие отправило на судах тысячу человек в разные концы света.

«Оливер Брюнель, который какое-то время прожил в Казани и Астрахани, часто говорил мне, что, если добраться до устья реки Оби, то можно без труда доплыть до Китайского царства. Он получил эти сведения, когда был в заключении и служил русскому джентльмену, который владел там землями», – писал де Мушерон [6 апреля 1595 года, в L’Honoré Naber 1914, 234]. В 1584 году де Мушерон послал своего брата Мельхиора из Антверпена к Михайло-Архангельскому монастырю на Белом море, чтобы основать там торговую факторию. Затем он отыскал Оливера Брюнеля в Энкхаузене и отправил его вслед за своим братом [Spies 1994, Floore 1997]. Он также обратился за государственной поддержкой к принцу Вильгельму Оранскому [L’Honoré Naber 1914, 26], но вскоре после этого принц был убит.[91]

Ян Хёйген ван Линсхотен во вступлении к своей книге именует Балтазара де Мушерона «главным организатором» всех экспедиций. Так же как картограф Петер Планциус, де Мушерон собирал отчеты и донесения, которые он получал со всех кораблей, вернувшихся с Балтийского и Белого морей. Эти два человека, вероятно, не пересекались, поскольку у них были разные убеждения и разный круг общения, но вместе они были движущей силой арктических предприятий.

Петер Планциус и Виллем Баренц

Астроном, картограф и кальвинистский проповедник Петер Планциус (1552–1622) в 1577 году был изгнан из Ипра толпой, которая сожгла его книги. Он нашел убежище в Антверпене, но через несколько лет был вынужден бежать и оттуда, спасаясь от испанского вторжения и, как гласит легенда, переодевшись в солдатскую одежду. Он бесстрашно проводил религиозные службы «на открытом воздухе», поскольку протестантскому духовенству запрещалось служить в церкви. В своем приходе на канале Аудезейдс-Ворбургваль рядом с Амстердамским портом Планциус проповедовал как ортодоксальные реформатские взгляды, так и свои собственные смелые идеи, касающиеся астрономии и географии. Внимательного слушателя своим научным проповедям Планциус нашел в лице штурмана Виллема Баренца.

Виллем Баренц (ок. 1550–1597) родился на острове Терсхеллинг в Западной Фризии, но впоследствии переехал в Голландию и стал гражданином Амстердама. Не будучи человеком знатного происхождения, он в совершенстве овладел искусством навигации и стал знаменитым шкипером и мастером-картографом.

Международная торговля быстро расширила представления об окружающем мире. Снаряжаемые купцами корабли были глазами и ушами новой республики. Амстердамским картографам – таким как Планциус и Баренц – приходилось постоянно отделять факты от выдумок, домыслов и иллюзий. Непрерывный поток географических сведений от возвращающихся морских экспедиций требовал частого обновления карт, лоций и навигационных справочников. Близкую связь Виллема Баренца с ранними купцами-землепроходцами показывает составленный им и опубликованный в 1595 году атлас Средиземного моря. Торговля зерном с Италией, на которую Испания закрывала глаза, поскольку опасалась нехватки зерна, выросла так, что в ней участвовало 400 кораблей в год. Этим кораблям требовались карты с таблицами солнечных склонений. Баренц привел их в своем атласе. Вошедшая в атлас генеральная карта – гравюра на меди размером 418 [92]× 855 миллиметров – представляла собой довольно точную копию навигационной карты, или портолана, XIV века [Nordenskiöld 1889, 37, 46–48]. По ней мы можем судить о том, как накапливали и передавали знания в Амстердаме.

Что еще нам известно о Виллеме Баренце? Как «Дневник» де Вейра, так и отчет ван Линсхотена содержат описание эпизодов, которые могут пролить свет на характер этого человека. Так, 1 сентября 1595 года, когда судьба второй арктической экспедиции в Азию висела на волоске и страсти накалились не на шутку, Баренц продолжал настаивать на том, чтобы продолжать путь, невзирая на напирающий лед. «Виллем Баренц! Думай, что говоришь!» – резко оборвал его адмирал Корнелис Най. В атласе Средиземного моря можно найти личный девиз Баренца: Niet sonder God! (то есть «Не без Бога!»). Но в то время так могли сказать о себе многие. В нотариальных архивах Амстердама имя Виллема Баренца обнаружено в договоре купли-продажи дома на Ньюе Зейдс-Колк в имении Геррита Якобса Витсена, одного из самых влиятельных горожан, составившего себе состояние на торговле зерном со странами Балтийского моря. О личной жизни Баренца мы знаем, что он был женат и что у него было пятеро детей. На основании этого факта можно предположить, что в 1596 году Баренцу не было и 40 лет [L’Honoré Naber 1917, 2:xxxiii].

Портрет Петера Планциуса с гравюры XVII века

Портрет Виллема Баренца, восстановленный в 1882 году Андрианом де Врисом по миниатюре 1613 года

Наиболее близкий к прижизненному портрет Виллема Баренца был обнаружен искусствоведом Адрианом де Врисом в 1882 году на гравюре, которая носит название «Процветание страны» и изображает Амстердамский порт [De Vries 1883]. Размер миниатюрного изображения на ней не превышает 3 сантиметров в высоту. Гравюра была выполнена в 1613 году, и де Врис утверждал, что образ Баренца должен был иметь сходство с оригиналом, поскольку были живы многие из тех, кто знал его лично. Но к художественным достоинствам изображения он отнесся скептически: «Возможно, этот портрет имел бы для нас большую ценность, если бы был выполнен более искусно». Стоит упомянуть и еще об одном портрете. Картина Арта Питерса «Рота капитана Яна де Бисхопа и прапорщика Питера Эгбертса Финка» 1599 года из Исторического музея Амстердама изображает группу гражданских гвардейцев. Среди них есть два человека с картой Новой Земли: молодой что-то показывает на ней, а старший держит штурманский измерительный циркуль. Картина была написана в те годы, когда дневники де Вейра приобрели большую популярность, что может служит объяснением, почему старшего мужчину порой принимали за Баренца, хотя с момента его смерти прошло уже два года. Действительно, в Интернете это изображение нередко используют как портрет Баренца. Однако старший мужчина на портрете был также идентифицирован как Корнелис Клас (ок. 1551–1609), амстердамский издатель морских карт и отчетов о путешествиях. Молодой же мужчина – это, несомненно, Геррит де Вейр.

Неустанный, упорный и временами упрямый исследователь, авторитетный и вдохновляющий лидер, искусный картограф – эти определения могут показаться штампами, но именно они составляют фундамент славы Виллема Баренца.

Якоб ван Хеймскерк и Геррит де Вейр

Сегодня, в 20-е годы XXI века, мы гораздо отчетливее представляем себе Якоба ван Хеймскерка, хотя его слава основана преимущественно на героической смерти и держится за счет названий улиц и военных кораблей. Якоб ван Хеймскерк (1567–1607) вырос в Амстердаме, который был в то время под властью испанцев. Его отец, парусный мастер, умер, когда Якобу было 14 лет.

Чтобы получить представление о строгости его нравов, нужно заглянуть в судовой журнал, который он вел как капитан «Гелдерланда» [Gelria, 1601–1604]. Ван Хеймскерк подчеркивал важность ежедневной молитвы для поддержания дисциплины на кораблях, а также празднования воскресенья как дня отдыха и отказа от пьянства и других пороков. «Благочестивый и честный» – так охарактеризовал его Гуго Гроций, которому пришлось защищать Ван Хеймскеркa с позиций (тогда еще неписаного) международного морского права, когда тот захватил португальское судно. Гроций нашел лицо и одежду ван Хеймскерка «исключительно благородными».[93]

В ходе третьего арктического плавания 1596–1597 годов штурман Баренц и шкипер ван Хеймскерк руководили экспедицией совместно. Они были открыты для предложений, писал де Вейр, «поскольку всегда охотно участвовали в обсуждениях», но важные решения они принимали вдвоем, отсылая команду поупражняться на свежем воздухе (9 мая 1597 года). Будучи шкипером, Ван Хеймскерк позволил Баренцу сосредоточиться на составлении карты Арктики. В последние месяцы на Новой Земле, когда Баренц был физически слаб и не вставал со своего ложа, ван Хеймскерк получил обширные полномочия. Он надеялся сохранить корабль, и члены экипажа не решались прямо попросить его готовиться к отплытию. Вместо этого они обратились к Баренцу, как старшему, с просьбой убедить капитана.

Геррит де Вейр (ок. 1570 – до 1627), как и Якоб ван Хеймскерк, брал уроки навигации у Роберта Робертца Ле Каню, который держал свою школу в таверне «Лейдстар», недалеко от амстердамского Харлеммермер-Порта. Геррит де Вейр, очевидно, был несколькими годами моложе ван Хеймскерка, которому в 1596 году исполнилось 29 лет. Они состояли в родстве, поскольку старший брат Геррита Альберт де Вейр (1564–1620), секретарь городского совета Амстердама, был женат на кузине ван Хеймскерка. В то же время ван Хеймскерк в сентябре 1604 года женился на кузине де Вейра, дочери бургомистра города Харлема [см. приложение 2]. В промежутках между плаваниями ван Хеймскерк жил в доме Альберта де Вейра на Аудезейдс Ахтербургваль. Семья де Вейров принадлежала к числу видных граждан Амстердама – Альберт стал городским прокурором и даже был посвящен в рыцари королем Англии в 1610 году. В длинном философском обосновании, которое Геррит включил в свою работу, чувствуется влияние его отца Эллерта де Вейра (1541–1599), известного памфлетиста и одного из соавторов исторического сборника «Хроники Голландии, Зеландии и Фрисландии», который переиздавался на протяжении всего следующего столетия. Среди археологических находок в Благохранимом доме был экземпляр этого сборника. По-видимому, Геррит де Вейр взял с собой в плавание книгу отца.

Портрет Якоба ван Хеймскерка в рыцарских доспехах с гравюры XVII века

Портрет Яна Хёйгена ван Линсхотена с фронтисписа его книги, изданнойв 1601 году

Дороги Яна Хёйгена ван Линсхотена

К началу нидерландской арктической эпопеи Ян Хёйген ван Линсхотен (1562–1611), 32-летний путешественник из Энкхаузена, уже был известен как летописец попыток добраться до Ост-Индии, «Катайского и Синского царств». В возрасте 16 лет он приехал в Севилью, чтобы «увидеть и путешествовать в далекие страны в поисках приключений». По улицам Севильи ходили люди изо всех концов обширной колониальной империи, даже встречались «индейцы» из Патагонии «крупного телосложения, с грубыми руками и ногами». Он прожил за границей 13 лет. В 80-х годах, получив место помощника нового архиепископа, он переехал на Гоа, где располагалось португальское колониальное правительство западного побережья Индии. Молодой клерк усердно записывал всё, что происходило перед его глазами. Он составил списки лучшей рыбы и фруктов, а также воска, индиго, тропической древесины, опиума, рубинов и алмазов. Когда Дирк Герритц Помп вернулся домой после нескольких лет, проведенных в Японии, он снабдил Яна Хёйгена подробными сведениями о Дальнем Востоке. Главный труд Яна Хёйгена «Итинерарио», написанный им между 1592 и 1595 годами («для любителей странностей»), станет эталонным произведением для грядущего столетия. Когда он был уже опубликован, Ян Хёйген обратил свой взор на Арктику, «хотя я только недавно вернулся из стран Ост-Индии, едва закончил их описание и лишь недолго наслаждался своим Отечеством и компанией оставшихся друзей» [L’Honoré Naber 1914, 27]. И в первом, и во втором плавании Ян Хёйген ван Линсхотен принял участие как торговый комиссар на вице-адмиральском корабле, разыскивая проход через Вайгачский пролив.[94][95]

Северо-Восточный проход

Видя, что на войне наступило затишье, а в Арктике по-прежнему нет никакого продвижения, Балтазар де Мушерон из города Мидделбург в Зеландии приступил к решительным действиям. Конкуренты наседали со всех сторон. Много лет он вкладывал средства в поиски Северо-Восточного пути в Азию. Наконец, в декабре 1593 года принц Мориц Оранский дал де Мушерону рекомендательное письмо, назначив его организатором предполагаемой экспедиции. Де Мушерон брал на себя четверть всех расходов и получал право на восьмую долю прибылей. Провинция Голландия (Амстердам) сразу же опротестовала это установление. Амстердамцы оспорили и маршрут, ссылаясь на неудачные попытки англичан в 1550-х и 1580-х годах. Они хотели испробовать путь вокруг полюса, основываясь на авторитетном мнении Планциуса о том, что за долгое полярное лето море успеет очиститься ото льда.[96]

«Мыс Табин» фигурирует во всех сообщениях и наставлениях как самая северная точка Тартарии. Никто не был уверен, как далеко на востоке он расположен, за исключением того, что он находится за Вайгачским проливом и за рекой Обь. Мыс Табин – легендарная гора, выступающая в океан, которую в I веке нашей эры упоминали римские авторы Плиний Старший и Помпоний Мела. Герард Меркатор в 1569 году положил мыс Табин на карту, изобразив его на врезке своей карты мира. В конце жизни он переработал эту врезку в карту формата фолио для Атласа 1595 года. (Герард Меркатор умер в 1594 году, и Атлас был опубликован его сыном Румольдом, который ненадолго пережил отца.) Мыс Табин также зримо присутствует на картах Планциуса и Баренца. После открытия архипелага Северная Земля в 1913 году можно было констатировать, что пролив Вилькицкого, представляющий собой узкий водный проход между мысом Табин (сегодняшним мысом Челюскин) и гипотетическим Арктическим континентом, был описан Меркатором еще в 1569 году. «Земельный адвокат» Голландии и фактический премьер-министр Соединённых провинций Йохан ван Олденбарневелт в марте 1594 года созвал в Гааге встречу, чтобы обсудить экспедицию и разрешить возникшие разногласия. Это была возможность расширить внешние связи молодой республики. На встрече было принято решение опробовать оба маршрута: северный, вдоль побережья Новой Земли, и южный, через Вайгачский пролив [Mollema 1947, 88].[97][98][99][100]

5 мая 1594 года де Мушерон подал письменный протест, возмущаясь тем, что Штаты вмешались в его право, как организатора экспедиции, принимать решения, но это ни к чему не привело.

16 мая 1594 года Виллем Баренц получил личные инструкции от Йохана ван Олденбарневелта с недвусмысленными указаниями исследовать северный маршрут. «Виллем Баренц отправится на Новую Землю и постарается выяснить, можно ли войти в Тартарское море, именуемое море Табин. В случае если упомянутый Виллем Баренц не сможет пройти мимо Новой Земли, он должен будет проследовать за другими судами мимо острова Вайгач. И наоборот, если другие корабли не могут пройти Вайгач или, пройдя несколько миль, столкнутся со льдом, они должны будут направить свой путь к Новой Земле и последовать за первым судном» [L’Honoré Naber 1914, 223].

Суда трех голландских арктических плаваний. См. также дополнение к главе 11.

Первое плавание, 1594 год. Выбор пути

21 июня 1594 года, в самый долгий день в году, «Меркурий» прибыл на место встречи на острове Кильдин, в 150 километрах к востоку от Вардхауса (которого следовало избегать, чтобы не платить налоги Дании). 22 июня прибыл «Лебедь», а 23-го – два амстердамских корабля. После недельной стоянки на острове экспедиция разделилась на две партии, каждая из которых отправилась своим путем. Предварительно они условились, что они будут ждать друг друга на Кильдине до конца сентября.

К 5 июля северная экспедиционная партия во главе с Баренцем достигла Новой Земли немного севернее пролива Маточкин Шар. Амстердамцы попытались исследовать побережье, но 13 июля наткнулись на морской лед: им пришлось прокладывать путь между ледяными полями и айсбергами, откалывающимися от ледников. На шестой день – время, казалось, тянулось очень долго – им удалось высвободиться из ледяного плена, и на двенадцатый дней после этого, 29 июля, они достигли северной оконечности острова. В один из предыдущих дней, встретив ледяное поле приблизительно в 50 километрах к северу от берега, они бросили лот и не обнаружили дна на глубине 150 фатомов, доказав тем самым присутствие здесь океанских глубин. Пройдет немало лет, прежде чем Фритьоф Нансен сможет повторить и развить это достижение.[101]

Продолжая двигаться на восток, 31 июля они достигли Оранских островов. Это поднимающиеся из моря плоскогорья с крутыми обрывистыми краями: здесь гнездятся многие виды птиц, включая толстоклювых кайр (Uria lomvia), а летом на берегах собирается много моржей. Увидев перед собой сплошные ледяные поля, «команда стала отчаиваться и не желала идти дальше», поэтому 1 августа Баренц лег на обратный курс.

О действиях, событиях и наблюдениях южной экспедиционной партии подробно поведал в своем отчете Ян Хёйген ван Линсхотен. «Лебедь» и «Меркурий» двигались вдоль материкового берега, исследуя его, промеряя глубины, отмечая мели и пытаясь получить сведения у поморов и самоедов. 21 июля они достигли Вайгача и через несколько дней вошли в Вайгачский пролив, назвав его проливом Нассау. Более недели они продолжали исследовать пролив, нанося на карту и зарисовывая берега и по-прежнему пытаясь выведать у местных жителей всё, что им было известно о Вайгаче, о направлении берегов и протяженности моря (см. приложение 2). 3 августа они назвали остров, лежащий у восточного входа в пролив, островом Штатов. Как отмечает Линсхотен в своем отчете, у них стали возникать сомнения в продолжении путешествия. 9 августа 1594 года он записал: «Конечно же, мы скорее бы желали быть готовыми к тому, чтобы продолжить наше исследование и завершить его раз и навсегда, нежели чем возвращаться сейчас в отечество, но мы тем не менее надеемся и верим, что Господь и Бог наш, который скрывал от нас эти земли в течение стольких веков, не оставит нас и поведет нас к ним и в будущем» [L’Honoré Naber 1914, 100]. На следующий день, двигаясь на восток и преодолев пространство открытого моря, принятое ими за устье реки Оби, они достигли берега, продолжавшегося на северо-восток. На самом деле это было западное побережье полуострова Ямал. Посчитав, что они достигли своей цели и исследовать больше нечего, ибо отсюда открывается беспрепятственный путь к мысу Табин (читателю предлагается самостоятельно проверить это утверждение по современной карте), 11 августа они взяли курс домой.[102]

Когда 15 августа к «Лебедю» и «Меркурию», стоящим у острова Долгий, присоединился Баренц, Ян Хёйген торжествовал: «Поверх среднего острова мы увидели приближающиеся к нам два паруса и сначала решили, что это две русские лодьи, но потом разглядели получше паруса на мачтах и сразу поняли, что это Виллем Баренц и его яхта, что оказалось правдой, чему мы очень обрадовались» [Де Вейр 2011, 211]. Они сделали несколько выстрелов из пушек, чтобы поприветствовать своих соотечественников. «Когда Баренц взошел на наш корабль, мы радостно встретились и рассказали друг другу об удивительных событиях наших экспедиций. Баренц рассказал, как они были у Новой Земли, как добрались до широты 78 градусов, но из-за льда не смогли найти проход дальше, а также о множестве других вещей, выпавших на их долю, как будет показано в описании самого Виллема Баренца, на которое я теперь и сошлюсь…» [Де Вейр 2011, 211]

Быстрое плавание Баренца до 78° N было впечатляющим. Сам масштаб этого достижения и быстрое его забвение – оно, можно сказать, тает в нашем современном восприятии – замечательно охарактеризовал Чарльз Тильстон Бик. В 1853 году Новая Земля по-прежнему оставалась далекой и скованной льдом, по сравнению с теперешней географической ситуацией. Бик описывает зигзагообразный курс, которым в течение 25 дней (с 10 июля по 3 августа] следовал Баренц, продвигаясь на север вдоль побережья Новой Земли от мыса Нассау до Оранских островов и обратно. «За это время Баренц больше восьмидесяти раз менял курс корабля и прошел почти 1700 миль. Это равно расстоянию от Темзы до северной оконечности Шпицбергена или от мыса Нассау до мыса Якан, что недалеко от Берингова пролива. И это на судне грузоподъемностью в 100 тонн, в сопровождении рыбацкой шхуны!» [Beke 1853, lix]. Кроме того, как тонко и правильно замечает Ч. Т. Бик, Баренц на северном маршруте подошел к мысу Табин ближе, чем Най и Тетгалес на полуострове Ямал.

Репродукция картины Иохана Виллема Хейтинга, изображающей открытие Шпицбергена Баренцем и Рейпом в 1596 году

Второе плавание, 1595 год. На восток!

В Нидерландах сообщение о явном успехе экспедиционной партии адмирала Корнелиса Ная и Яна Хёйгена ван Линсхотена было принято с воодушевлением. Горячие головы даже требовали немедленно подкрепить его военной силой, возведя крепость на Вайгаче. В апреле 1595 года Балтазар Мушерон писал Генеральным Штатам: «Привезите две сотни человек для строительства укреплений. Чрезвычайно важно, чтобы вы сделали всё возможное, чтобы пролив был в нашем владении, в противном случае вы играете в опасную игру, которая нанесет ущерб нашей стране. […] Я допускаю, что строительство крепости может рассердить московитов, которым принадлежат эти земли, а также датчан, которые по-прежнему претендуют на контроль над этими областями, и англичан, которые не хотят, чтобы проход закрылся. Можно ожидать дальнейших осложнений в отношениях с местными жителями» [L’Honoré Naber 1914, 231–240].

Но этот призыв был почти сразу же отвергнут. Никому не хотелось провоцировать раздоры в мирных и безопасных водах. Генеральные Штаты выдали своему торговому комиссару Яну Хёйгену ван Линсхотену ясные инструкции «демонстрировать дружественные намерения, куда бы они ни заходили, и давать понять, что их страна поддерживает связи со странами и регионами по всему миру. Они должны были объяснять, какие преимущества дают эти связи, и в случае, если другая сторона будет проявлять интерес, предлагать при первой же возможности прислать более уместную делегацию» [L’Honoré Naber 1914, 140].

Когда 2 июля 1595 года вторая нидерландская экспедиция покинула остров Тексель и вышла в море для поиска Северо-Восточного прохода, в ее составе было семь кораблей: три транспортных судна и четыре легкие хорошо вооруженные яхты. Цель была ясна, и успех казался несомненным.

В октябре они вернулись мокрые и дрожащие, в грязной одежде, страдающие от цинги и потрясенные увиденным.

События этой экспедиции описаны двумя ее участниками: Герритом де Вейром, который шел на «Золотой борзой» с Баренцем, и Яном Хёйгеном ван Линсхотеном на вице-адмиральской «Надежде». На каждой странице их отчетов чувствуются удивление и разочарование, доходящие до отчаяния, которые испытывали участники экспедиции по мере того, как дела продолжали разворачиваться не по-задуманному. Неприятности начались в самом начале: 3 августа «Надежда» села на мель, а 6 августа, во время шторма, корабль Баренца столкнулся с «Надеждой», сломав мачту. Ян Хёйген решил, что настал их последний час. Пять человек упали за борт, и лишь одному из них удалось спастись – его подобрали роттердамцы. Это столкновение и его последствия изображены на гравюре (№ 21) в немецком издании «Дневника» де Вейра [Hulsius 1598]. Плавание сопровождалось штормами и неблагоприятными холодными ветрами с северо-востока. Первые ледяные поля были замечены почти сразу же, как флотилия прошла горло Белого моря. Когда они подошли к проливу Нассау (сегодня – Югорский Шар, пролив между островом Вайгач и материком), он был весь заполнен льдом. Корабли укрылись в Ворванной бухте у мыса Идолов (бухта Варнека рядом с мысом Дьяконова на Вайгаче), где они «были словно в ловушке». Холодная погода с зарядами снега и града затянулась на несколько дней, земля была пустынна и необитаема. Это был неудачный год: лето закончилось рано, и море стало покрываться льдом. 20 августа они выслали вперед яхту Баренца, но та сумела пройти только до границы следующей бухты – до Крестового мыса (мыс Створный). Несколько дней в конце августа шкиперы совещались между собой, обсуждая – порой на повышенных тонах, – что делать дальше. 2 сентября, получив свободу действия, Виллем Баренц поднял якорь и повел флотилию через пролив. С большими трудностями им удалось достичь острова Штатов (остров Местный), но в результате они оказались заперты между островом и материком, под свинцовым небом, с обширными полями дрейфующего льда с другой стороны острова. Видя сквозь пелену тумана пугающую белую равнину, экипажи судов начали роптать: они боялись, что экспедиция не сможет отсюда выбраться, и уверяли, что оставаться здесь дальше – смерти подобно [L’Honoré Naber 1914, 176–177]. А потом, 6 сентября, у всех на глазах двое сошедших на берег моряков погибли, растерзанные белым медведем, что привело к панике. «Когда медведь схватил одного моряка сзади за шею, его товарищи, увидев и услышав, что происходит, прибежали, чтобы отогнать зверя. Но это не помогло, так как медведь успел прокусить ему череп, и бедняга умер. Как только медведь загрыз первого человека, он повернулся и бросился на остальных, а те, увидав бегущего к ним разъяренного зверя, пустились наутек. И тут один из них, кто не мог бежать, поплатился за это жизнью» [L’Honoré Naber 1914, 178]. Это ужасное происшествие испугало и рассердило экипажи. Они не ожидали, что мать-природа может показать клыки. Паника грозила перерасти в мятеж, и тогда адмирал Най и его шкиперы безжалостно расправились с бунтовщиками – пять человек были повешены на острове Штатов за неподчинение командирам. Притом что нападение медведя очень живо описывается в обоих журналах, о смертных приговорах не упоминает ни один из них, но эта сцена показана на гравюре (№ 27) в немецком издании.

Фрагмент гравюры s’ Lans Welvaren, т. е. «Процветание страны» с миниатюрными портретами Виллема Баренца и Якоба ван Хеймскерка. 1613

28 июля 1597 года: встреча возвращающихся нидерландских зимовщиков с поморами-промышленниками. Гравюра из нюрнбергского издания «Дневника» де Вейра.

Затем, предприняв еще одну безуспешную попытку пробиться сквозь льды Тартарского (то есть Карского) моря, корабли отступили к Вайгачу. Там 15 сентября, когда корабли стояли у Крестового мыса, все шкиперы и торговые комиссары постановили возвращаться домой и подписали подробную «апологию» – документ, объясняющий причины этого решения.

«Я не сомневаюсь, – написал разочарованный Ян Хёйген ван Линсхотен, когда флот готовился к возвращению в Нидерланды, – что после того, как мы лучше изучим окрестности острова Вайгач, мы узнаем, в какое время года можно избежать встречи со льдом и преодолеть препятствия, которые сейчас из-за нехватки опыта кажутся нам непреодолимыми». Следующей экспедицией, конечно же, стало знаменитое плавание Баренца, которое закончилось зимовкой недалеко от того места, которого он достиг двумя годами раньше. Им с трудом удалось выбраться. Так получилось, что в 1594 и 1595 годах Баренцу удавалось маневрировать во льдах, которые наверняка остановили бы любого другого.

Республика Соединённых провинций Нидерландов на карте Европы Луки Вагенара 1589 г.

Третье плавание, 1596–1597 годы. Новая Земля

Неудача 1595 года заставила Генеральные Штаты отказаться от финансирования дальнейших попыток пройти Северо-Восточным проходом. Однако при посредничестве таких людей, как Геррит Витсен и Петер Планциус, Виллему Баренцу удалось договориться о том, чтобы город Амстердам снарядил еще одну экспедицию на Новую Землю [Floore 1996]. 10 мая 1596 года корабль Якоба ван Хеймскерка со старшим штурманом Виллемом Баренцем и корабль Яна Корнелиса Рейпа вышли из Амстердама в свое судьбоносное плавание…

После Новой Земли. Судьбы участников

«…И затем каждый отправился своей дорогой», – заканчивает Геррит де Вейр свой «Дневник».

Вдова Виллема Баренца весной 1598 года обратилась к Штатам провинции Голландия с петицией об оказании помощи ей и ее пятерым детям, оставшимся без отца. Согласно резолюции от 17 марта 1598 года, в просьбе ей было отказано.[103]

–

Балтазар де Мушерон разорился в 1603 году. Вложения де Мушерона в кругосветное плавание Йориса ван Спилбергена 1601–1604 годов привели к тому, что кредиторы довели его торговую империю до банкротства. Ему пришлось оставить свой дом и имущество и бежать из страны. Его предприятия перешли под управление нидерландской Ост-Индской компании.

–

Якоб ван Хеймскерк уже через шесть месяцев после возвращения с Новой Земли отправился в Ост-Индию к островам Пряностей в составе нидерландской флотилии и в период между апрелем 1601 и июлем 1604 был капитаном судна «Гелдерланд». Доля доходов от продажи груза фарфора, которым он завладел в результате захвата в феврале 1603 года португальского торгового корабля «Санта-Катарина», сделала его богатым человеком.

Его жена Гертруда Колтерман умерла при родах в 1605 году. Всё свое имущество Якоб ван Хеймскерк завещал своему брату Корнелису (р. 1561), находившемуся с 1599 года в тюрьме в Буэнос-Айресе, и своей кузине Симонтген Янсдохтер Шек, которая была женой Альберта де Вейра.

Планциус надеялся, что ван Хеймскерк поведет четвертую экспедицию на поиск Северо-Восточного прохода, но этим надеждам не суждено было сбыться. Когда в январе 1607 года Йохан ван Олденбарневелт предложил ван Хеймскерку возглавить нападение на Гибралтар, тот сразу согласился и даже отказался от платы. Ему было 40 лет, когда он, будучи адмиралом нидерландского флота, нанес сокрушительное поражение испанцам в их родной гавани. Однако в этом бою Хеймскерк погиб.

На анонимной гравюре с изображением похорон, проходивших 8 июня 1607 года, мы можем видеть, что гроб несли по улицам 14 морских капитанов. За катафалком шли самые близкие родственники, и среди них де Вейры. Возглавляли процессию, вышедшую из дома на Аудезейдс Ахтербургваль, две роты солдат с приглушенными барабанами, волочащие по земле неприятельские знамена.

Каждый день солнечный свет льется через витражные окна Старой церкви на потертый мраморный череп, украшающий могилу Якоба Хеймскерка. Старая церковь – это капсула времени посреди суеты и грязи амстердамского «квартала красных фонарей». Она по-прежнему остается местом встречи, и под ее каменным полом нашли себе последнее упокоение тысячи амстердамцев. На памятнике (настоящая могила находится немного дальше в тени) еще можно разобрать слова, написанные поэтом П. К. Хофтом в 1610 году:

Хеймскерк, дерзнувший пройти сквозь лед и железо,

Славу свою оставил отчизне, бренное тело – здесь, а жизнь – у Гибралтара.

После гибели ван Хеймскерка нидерландская Ост-Индская компания сделала еще одну попытку добраться до богатств Азии Северо-Восточным проходом. В 1609 году для осуществления этой цели ею был нанят Генри Гудзон, англичанин, который дважды до того предпринимал путешествия в Арктику от лица английской Московской компании. Во время своего пребывания в Нидерландах Гудзон подробно обсуждал положение дел в Арктике как с Петером Планциусом, так и с Йодокусом Хондиусом, который унаследовал дело Меркатора, получив от первого собственноручную записку Баренца о наблюдении за приливами и отливами в проливе Нассау (Югорском Шаре) в 1595 году. Гудзон вышел из Амстердама на корабле «Халве Маан» 4 апреля 1609 года, но уже через месяц у берегов Лапландии, не доходя до горла Белого моря, встретил льды, которые счел непроходимыми, и, проигнорировав полученные им инструкции, решительно развернулся и направился на запад, к берегам Нового Света.[104]

Ян Хёйген ван Линсхотен весной 1598 года прочел в только что вышедшем Дневнике не слишком лестные слова о себе и причинах неудачи второй экспедиции:

«Он представил дело весьма широко, так что Их Высокомогущества господа Генеральные Штаты и Его Превосходительство Принц Оранский надумали снарядить весной еще несколько кораблей, с целью не только разведать и проложить морской путь, но и отправить туда кое-какие товары на продажу».[105]

Разумеется, такому человеку, как Ян Хёйген, не доставило удовольствия дерзкое упоминание его персоны неким Герритом де Вейром из Амстердама. Опубликовав в 1601 году свою версию этой истории, он не преминул возразить: «Что касается мнения людей Планция, которые в своем трактате дают понять, что будто бы я изложил дело шире, чем было в действительности, я предоставляю судить об этом непредвзятому читателю, обладающему пристальным вниманием и должной проницательностью» [L’Honoré Naber 1914, 137]. Линсхотен определенно не был почитателем Планциуса и не поскупился на красноречие в адрес его самого и его амстердамских последователей, считая, что его преподобие намеренно пожертвовал жизнью доверившихся ему моряков для доказательства своей правоты. «Те из Амстердама, которых соблазнил небезызвестный космограф Петер Планций, […] пытались доказать, что путь ниже полюса вокруг Новой Земли – надежный, всецело безопасный и, без сомнения, верный. Насколько они были правы, теперь можно судить по тому злосчастному и в конечном итоге трагическому плаванию, предпринятому Виллемом Баренцем по наущению Планция, о котором напечатан их трактат» [L’Honoré Naber 1914, 29–30].[106]

Впоследствии Ян Хёйген ван Линсхотен удалился в свой родной Энкхаузен и жил там спокойной бюргерской жизнью на улице Бридстрат, был казначеем города и городской больницы. 2 февраля 1611 года он был приглашен свидетельствовать перед комиссией, которая рассматривала возможность посылки еще одной экспедиции вокруг Новой Земли [Mollema 1947]. Но к тому времени Линсхотен уже давно оставил это занятие – открывать новые земли, – и добавить ему было нечего. К тому же он уже был болен и умер шесть дней спустя. На этом нидерландские поиски Северо-Восточного прохода в Азию завершились. Вскоре затем наступил Малый ледниковый период, и Арктика закрылась на несколько столетий, превратившись в царство вечного льда и вечной ночи.

Петер Планциус прожил долгую по тем временам жизнь. В последние годы отошел от научной деятельности и занимался толкованиями Ветхого Завета. Он «мирно умер в День Пятидесятницы сразу после полудня в 1622 году» в возрасте 70 лет, отдав более полувека службе церкви и оставив после себя восьмерых детей.

За исключением появления на групповом портрете 1599 года, никаких сведений о том, как сложилась судьба самого Геррита де Вейра после выхода в свет его знаменитой книги, не сохранилось. Он умер не позднее 1627 года, поскольку в письме Виллему Блау его учитель Роберт ле Каню пишет о нем в прошедшем времени: «до конца своей жизни без каких бы то ни было оснований или разумных причин продолжал настаивать на свой правоте» (см. приложение 3).

Без ума от Баренца

Когда я занимался этими амстердамскими персонажами, живыми и мертвыми, мне удалось побывать «за кулисами» Рейксмузеума, в его офисах и кладовых, где экспонаты из «Новоземельской коллекции» лежали под надежной охраной в широких ящиках или в мастерских, где их чистили и готовили к путешествию сквозь века. Десятки кованых железных гвоздей, черных и блестящих от льняного масла. Ощутимая связь между прошлым и настоящим – это, конечно, многочисленные предметы, извлеченные из руин Благохранимого дома Эллином Карлсеном и Чарльзом Гардинером почти 150 лет назад. При таком бессистемном подходе, какой был у них, просто чудо, что все находки благополучно вернулись в Нидерланды. Представьте себе, как Гардинер осторожно извлекает «аккуратно сложенное и смятое письмо» из порохового рожка и, заметив, что оно разваливается на части, складывает все разрозненные кусочки бумаги в синюю папку из льняной бумаги, предварительно сделав на ней надпись: «Фрагменты рукописи, найденной в пороховом рожке. – Ч. Г.». Наша признательность за возможность слышать эти голоса принадлежит Чарльзу Тильстону Бику, который был редактором английского издания «Дневника» де Вейра, вышедшего в 1853 году. Нам также следует воздать должное Самуэлю л’Оноре Наберу, который в начале XX века вместе с группой архивистов и библиотекарей поставил перед собой задачу переиздать журналы экспедиций «Золотого века», сопроводив их полным архивным исследованием. Когда нацистская военная машина отбросила свою тень и в конечном итоге захватила Европу, Яриг Моллема продолжал последовательно популяризировать достижения и подвиги наших благородных моряков. Северная Новая Земля, далекая и неприступная, как в былые времена, оставалась землей легенд, героями которых были охотники на моржей и капитаны подводных лодок. Путь туда был закрыт вплоть до окончания холодной войны, а именно до 1991 года, когда мы смогли воспользоваться постперестроечной открытостью. Представьте себе две ярко-оранжевые спасательные шлюпки, пробивающиеся через Карские Ворота, – историческое значение этого момента трудно преувеличить. Нам совершенно неожиданно представилась возможность пройти по следам Баренца и завершить этот путь на Новой Земле. По счастливому стечению обстоятельств это произошло ровно 400 лет спустя.

Мы бы хотели завершить этот исторический экскурс стихотворением, которым поэт и драматург Йост ван ден Вондел (1587–1679) прославляет Виллема Баренца среди великих нидерландских мореплавателей. Его гимн был вдохновлен гравюрой «Процветание страны», выполненной по заказу издателя и поэта Абрахама де Конинка. На гравюре изображен городской пейзаж Амстердама, молодая женщина с фрегатом на коленях, Виллем Баренц и Якоб ван Хеймскерк под сенью ангелов и херувимов по сторонам городского щита.

Доспехи Якоба ван Хеймскерка, которые были на нём в день гибели 25 апреля 1607 года, когда неприятельское пушечное ядро оторвало ему ногу

Гимн, или Похвальная песнь знаменитым мореплаваниям Соединённых Нидерландов (1613)

Йост ван ден Вондел

Строки 227–246[107]

De hope van gewin zoo wijd de saeke brocht,

Dat tot twee malen toe dees streke werd bezocht,

Wijd onder t’ Beersche licht: maar laas! Met weinig bate,

Niet wijders opgedaan als der Nassouwen strate.

Maar Willem Barentszoon, als voogd en principaal,

Den Noordpool, met nog een, gaat voor de derde maal

Bestoken, op vier min als vier-maal twintig trappen,

En daalt ter Hellen waart, daar nergends menschen stappen,

Те, кто мошной широкой богатства бы гребли,

Два раза снаряжали на север корабли.

Богатств им принесла судьба в ответ строптиво  —

Не шире ни на дюйм Вайгачского пролива.

Daar hem Corneliszoon, in nood en lijfsgevaar,

Om al des werelds schat geenszins wil volgen naar;

Dan Barentszoon (die niet vindt raadzaam zich te wenden)

Tot Nova-Zembla toe, verzeilt aan ‘s Weerelds ended.

Но Виллем Барентзон дерзанья в звездный час

На север парус свой направил в третий раз,

Туда, где ада мрак разъять не может солнце,

Где не было до днесь ноги первопроходца.

Natuere word beroert, sal ick dan gantsch verkracht

(Seght sy) ten lesten zijn van ’t menschelijck geslacht?

Zal dan een sterflijck dier de palen overspringen,

Die eenmael heeft ghestelt de Moeder aller dingen?

Пускай Корнелис Райп, опасности не рад,

В смятении зовет поворотить назад.

Продолжит Баренц путь и, не приняв совета,

За Новою Землей достигнет края света.

Природы речь горька: «Насилье надо мной

Не вздумал ли творить уверенной рукой

Тот смертный, для кого несметные барьеры

Праматерь всех вещей воздвигла выше меры?

Zal dan geen plaetse zijn op ’s Werelds aengezicht

Daer desen woesten hoop zijn zoolen niet en licht

Natuere sal vele eer, vele eer als dit ghedoogen

Geheel ontwapent zijn van alle haer vermogen.

Ужели места нет на всём лице Земли,

Куда бы страсть и пыл его не привели?

Коль скоро претерплю бесчестие покорно,

То власть и мощь свои утрачу я бесспорно».

Глава 14

Лето на острове Вайгач, 2000 год

Москва

Ясный летний вечер, немного ветрено. Я открываю двойные окна, явно сконструированные для лучшей защиты от холода, и в комнату врываются звуки города: гавканье собак, рев ускоряющихся грузовиков, гудки машин, завывание сигнализации, людские голоса. Сквозь весь этот шум пробиваются обрывки поп-музыки и русский хаус-бит. Мы снова в Институте наследия, который был организатором наших трех экспедиций на Новую Землю в 1993, 1995 и 1998 годах. В этом году Дэвид Лубински и я намерены вернуться в Арктику, на этот раз на остров Вайгач. Институт находится в гостинице рядом с выставочным парком ВДНХ, напротив многоэтажного отеля «Космос», по фасаду которого периодически скользят пульсирующие лучи яркого белого света. Площадь перед отелем уставлена киосками и павильонами с импровизированными террасами, куда молодежь приходит прогуляться и купить бутылку пива. Посередине шоссе идет строительство гигантской эстакады, и искры от электросварки летят во все стороны. Еще два года назад ничего такого тут не было. Шоссе проложили прямо через прилегающий район, закрыв вид на золоченую входную арку парка. Прямо за углом – изящный титановый монумент Покорителям Космоса. На календаре 2 августа 2000 года.

Сейчас я сижу в номере люкс (4-40), а двумя этажами ниже, в конце темного коридора, всё еще лежит четырехметровый обломок судна Виллема Баренца. Время от времени в широких коридорах, выстланных красными ковровыми дорожками, мы видим людей в тапочках, подходящих за водой к электрическому самовару. Они тут постоянные жители, похоже, других гостей, кроме нас, нет. Какая-то дама показывает нам знаками, что мы можем поесть, если хотим. В маленькой кухне она открывает холодильник, достает три белых пластиковых ведерка и снимает с них крышки, чтобы показать нам их содержимое. Я прошу две поллитровые бутылки пива «Балтика № 3». «Я не буду», – говорит Дэвид про пиво и заглядывает в ведерко. Я всё равно забираю обе бутылки. Пётр Боярский и его команда уже на Севере, в Воркуте, где мы и должны с ними встретиться. Дмитрий Бадюков ждет нас в аэропорту. Он заметно изменился с 1998 года, в его черной бороде появилась седина: я не сразу его узнал – прошел мимо, не обратив внимания. «Жизнь тяжелая», – сказал он. Ему позвонили после двух лет молчания и попросили забрать нас из аэропорта. Он обнял меня несколько раз, даже в микроавтобусе по дороге в гостиницу. Я живое подтверждение того, что некоторые вещи не меняются. Я вернулся в Россию с 20 тысячами долларов наличными в чемодане и закрепленными на моём теле. Эту экспедицию спонсировали американцы, и, поскольку после обрушения рубля в августе 1998 года банковские переводы не работали, средства на экспедицию мы забирали наличными из местного офиса банка, как в кино (хотя и не про ограбления). Мой научный руководитель даже был вынужден взять дополнительную ипотеку на свой дом, чтобы получить эти деньги.

После экспедиции 1995 года мы всё закончили и привели в порядок. Я уехал из Амстердама и поступил в докторантуру Университета Иллинойса в Чикаго. С новыми целями, новыми людьми и новыми спонсорами мы вернулись в 1998 году на Новую Землю, мы хотели отыскать на мысе Вилькицкого могилу с черепом белого медведя и исследовать окрестности мыса Спорый Наволок с помощью дистанционно управляемых подводных аппаратов. Но мыс был окружен льдом, сгрудившимся по его берегам. И на мысе Вилькицкого мы не нашли ничего даже отдаленно напоминающего могилу. Вернуться на Новую Землю оказалось очень сложно, и полевой сезон 1999 года пришлось пропустить. Затем вдруг пришло приглашение присоединиться к группе, работающей на Вайгаче. Мы с радостью откликнулись на предложение поехать на Вайгач и посмотреть, что там можно найти. «Местами берега острова пологие, из серого и черного песка вперемешку с галькой, и все берега завалены выброшенными морем деревьями с корнями и всем остальным», – писал Ян Хёйген ван Линсхотен [L’Honoré Naber 1914, 64]. «…Местность в основном плоская, за исключением нескольких продолговатых невысоких гребней, холмов и лощин. То тут, то там попадаются неподвижные озерца или болота, которые, как мне кажется, подпитываются за счет таяния. Повсюду множество разноцветных полевых цветов, некоторые с прекрасным запахом, кое-где также чистая трава, но в основном это насыщенная зеленая растительность […], похожая на торф или мох, по которой очень трудно ходить, будто идешь по пуховым перинам или подушкам…»[108]

За ужином мы с Дэвидом разглядываем продолговатый снимок острова Вайгач, черно-белый с высоким контрастом, заламинированный в блестящий пластик. Эта фотография будет нашим руководством на ближайший месяц и главным инструментом в выборе полевых участков. Она была сделана еще в 1960-х годах одним из первых спутников фоторазведки. Съемка производилась на 70-миллиметровую пленку, которую возвращали на землю в капсулах. Спускающиеся на парашюте капсулы подбирал самолет со специальным крюком. В это трудно поверить, но топографические карты и аэрофотоснимки по-прежнему засекречены, и не в последнюю очередь потому, что Новая Земля и Вайгач всё еще остаются под управлением военных. Но не так давно, как только истек 30-летний запрет, которого требовали законы времен холодной войны, старые снимки со спутников-шпионов были опубликованы Геологической службой. Получив их негативы, я отправился в университетскую фотолабораторию, где мелком отметил на пленке интересовавшие меня участки. Сотрудник лаборатории распечатал мне все эти ледники и береговые линии, возможно, получив от этого некое эстетическое удовольствие. Так или иначе, в результате маловероятной цепи событий появилась эта фотография с разрешением, сопоставимым по качеству с аэрофотоснимками, и она лежит сейчас передо мной здесь, в Москве.

Арктика

Из Москвы мы добрались до Амдермы – небольшого города на побережье Карского моря. Точнее было бы назвать ее поселком, если принять во внимание ее небольшие размеры. Как и большинство населенных пунктов в Российской Арктике, Амдерма за последнее десятилетие лишилась почти 80 % своего населения. Сначала мы два дня ехали до Воркуты на уже знакомом поезде дальнего следования, а последний отрезок пути, от Воркуты до Амдермы, мы летели на пассажирском самолете Ан-24. Дальше нам предстоит лететь на принадлежащем российским пограничникам вертолете Ми-8, раскрашенном в камуфляжные цвета и оснащенном внешней подвеской для ракет для стрельбы по наземным целям. Сидя на маленькой скамейке, установленной вдоль борта, я смотрю, как пять человек поднимают большую ржавую бочку с топливом и ставят ее рядом с дверью. Армейский грузовик заправляет вертолет, и очень скоро воздух кабины наполняется парами керосина. За всем этим наблюдают три солдата в типичных, сбитых в гармошку сапогах и ненец с усталым взглядом. Я убеждаю себя, что не вижу, как бортовой механик снял приборную панель и что-то там паяет за полчаса до полета через пролив Югорский Шар.

Мне немного нездоровится: подцепил какую-то заразу в поезде, где мы двое суток ехали рядом с отвратительным, воняющим кислятиной туалетом. Стальная тамбурная дверь беспрерывно хлопала все эти два дня. К счастью, у Дэвида есть лекарство от желудка «Пепто-Бисмол», вроде активированного угля, которое я запиваю глотком воды из столовой. Наконец двигатели вертолета запущены, и турбокомпрессоры издают нарастающий утробный вой. Температура в кабине сразу же поднимается. Я ощущаю прилив адреналина. Вся машина дрожит и вибрирует, как будто вот-вот развалится на части. Лопасти набирают обороты, вертолет подпрыгивает на колесах, и тогда наступает момент, когда рев турбины несущего винта перекрывает вой компрессоров. Мне страшно, судя по звуку, двигатель захлебывается. Но бортмеханик так не считает – он закрывает дверцу, и мы летим. Сердце бешено колотится: вероятно, это самая опасная часть нашего путешествия…

Полёт над синим заполярным морем длится около получаса, с вертолета открывается весьма эффектный вид на остров Местный (остров Штатов) и «медвежий пляж», и вот мы уже спрыгиваем в грязь под проливным дождем. Мы находимся недалеко от мыса Дьяконова (мыса Идолов) и разбиваем лагерь на берегу продолговатого озера, которое в 1595 году служило источником пресной воды. Сначала мы достаем из экспедиционных ящиков палатки, чтобы у нас было хоть какое-то убежище. Как раз вовремя: мы едва успеваем их поставить, как дождь превращается в ливень. В первый же час вся одежда полностью промокает. К счастью, на мне синтетическая куртка, которая даже влажная защищает от холода в отличие от хлопка или пуха.

Русские выглядят еще жизнерадостней и дружелюбней, чем в предыдущие поездки, и, похоже, искренне рады поучаствовать в этой экспедиции. Множество подмигиваний и похлопываний по плечу. Здесь будет базовый лагерь. Мы должны подготовиться, а потом, через пару дней, двинемся дальше на север. У нас был трудный разговор в Воркуте относительно денег и дальнейшего плана действий, поскольку наша программа уже утверждена ФСБ. На юге Баренцева моря проходят масштабные военные учения, самые крупные за последние 10 лет, и нас тут быть не должно. По этой же причине нам не привезли оружие, о чём мы просили. То, что к этому всё идет, было понятно давно – принимающая сторона всячески избегала этой темы в наших переговорах по факсу и электронной почте. «Мы привезли три типа патронов, – приветливо ободряют нас наши русские коллеги, – желтые, красные и зеленые». Ну да, для ракетницы, надо понимать. «Ненцы никогда не берут с собой оружие», – заявляют русские. Но мне как-то слабо в это верится. Радиосвязи у нас тоже не будет, потому что военные держат нашу экспедицию на контроле, и в их планы не входит вооружать иностранцев и предоставлять им радиосвязь.

Так что в этом году у нас не будет «лицензии на убийство». Дэвид пять лет отбивался от медведей на земле Франца-Иосифа, и ему это совсем не нравится. Он рассуждает вслух, как это изменить. Дэвид убежден, что в полевых условиях надо всегда иметь наготове винтовку в дополнение к ракетницам и перцовым баллончикам, поскольку, как он говорит, не стоит умирать ради науки, даже если вероятность этого невелика. Теперь слева у меня пристегнута кобура с ракетницей, а справа висят кинжал и перцовый баллончик дальностью до 15 метров. В отличие от нашего путешествия на Новую Землю пятилетней давности, сейчас вероятность столкнуться с медведем очень мала. Я смиряюсь с этим, и это экономит нам 5 килограммов. Дэвид злится, и русским это не нравится. Сергей уже в курсе дела: «Это в вашем списке, это в вашей записной книжке, и вы хотите это вычеркнуть, так?» – говорит он, дразня Дэвида.

Сергей Пчелкин – человек в нашей команде не просто новый, но и запоминающийся: у него бритый череп, туго обтянутый кожей, маленький нос и глубоко посаженные глаза, он внимателен, спокоен и рассудителен. Сергей всего на год старше Дэвида, которому тридцать пять, и двумя годами старше меня. Он говорит на очень простом, но уверенном английском. Его заработки как дизайнера веб-сайтов позволили ему взять с собой в эту поездку легкую синтетическую двухместную палатку и цифровой фотоаппарат. Сергей планирует делать фотографии и снимать видеофильм о нашей экспедиции, пока у его камеры не сядут аккумуляторы.

Обязанности завхоза, повара и кладовщика совмещает Валерий Шумилкин, немногословный, спокойный и твердый, как скала, морской капитан. Два года назад мы были с ним вместе на борту «Ивана Петрова», и еще он неделю провел на мысе Вилькицкого с Джорджем Маатом и его помощником, пустив в дело патолого-анатомические навыки обоих докторов, когда тем довелось разделывать подстреленного им оленя. У нас довольно еды, в том числе мешки с рисом, фасолью, макаронами, цельным картофелем, овсянка, помидоры, лук, морковь, капуста, банки с мясом и консервы со сгущенкой, шоколад и джутовые мешки с конфетами и печеньем. Мы берем всё, что попадается под руку, и складываем к себе в ящики.

Я снова на мысе Дьяконова, который столетия назад был назван мысом Идолов. Каменный мост ведет к воротам подземного мира, где, согласно легенде, живут духи предков. Сейчас без четверти десять вечера, и дождь так сильно стучит по крыше палатки, что заглушает звуки наших голосов. За исключением небольших участков растрескавшихся от мороза скальных выходов, вся местность состоит в основном из торфяных болот. Толстые слои торфа перетекают через камни в море. Мы сейчас находимся к югу от единственного населенного пункта на острове – поселка Варнек. Вертолет по ошибке оставил здесь сумку с покупками жителя Варнека, и сегодня за ней пришел ненец с двумя застенчивыми девочками лет пяти и восьми. Они ежились от холодного ветра и очень серьезно нас разглядывали. Отец заботливо завязал им капюшоны, а Боярский вынес им три бутерброда с толстыми кусками бекона с чашкой дымящегося чая. Отец опустился рядом с ними на колено и указал пальцем через другую сторону пролива. Было слышно, как он произнес: «Вон там Хабарово, а вон там, за ним, Амдерма». Они немного отдохнули, а затем пустились в обратный путь. Им предстояло пройти 10 километров. Я смотрел, как они карабкались на 20-метровый гребень (собственно мыс) рядом с нашим лагерем. Младшей девочке было трудно идти вместе со всеми, и отец с сестрой остановились, чтобы ее подождать. Она их догнала, но вскоре снова отстала, потому что нашла что-то интересное и остановилась, чтобы это подобрать, а затем снова побежала вдогонку за отцом и сестрой. Эта малышка будет с характером!

Дождь ненадолго прекратился, и я вышел на свежий воздух. Сквозь туман на другой стороне пролива Югорский Шар виднелись лагерные бараки. Повсюду плоские каменистые острова. Мы помогаем русским растянуть полиэтиленовую пленку над их тяжелыми брезентовыми палатками. Они, похоже, знали, что эти палатки немного протекают, иначе не возили бы с собой большие рулоны пленки, чтобы их укрывать. Поразительно, но мы, живые и здоровые, внезапно оказались посреди этой запечатленной на черно-белом спутниковом снимке местности.

Полярная станция имени Фёдорова

Стражи Карских Ворот – пролива, отделяющего Вайгач от Южного острова Новой Земли, – молодые ребята в камуфляжной форме. 3 августа они допрашивают нас в гостиной полярной станции имени Фёдорова. Станция снаружи выглядит как здание сельской школы: в середине коридор и по обе стороны от него – комнаты. В конце коридора справа расположены машинное отделение и шлюз. Почему шлюз? Потому что здесь по полгода темно, сугробы 2 метра высотой и температура –40 °C. Слева кухня и уютная гостиная.

Должно быть, в лучшие времена так выглядела полярная станция на мысе Желания или любая другая из числа тех, что были закрыты в последнее десятилетие: без плесени, хорошо освещенная, сухая и теплая. На станции живут две одинокие души, которые, похоже, и разговаривать уже разучились. Последняя запись в гостевой книге, от 23 июля 1991 года, сделана Дмитрием Кравченко и двумя его спутниками: «С глубоким уважением и благодарностью за помощь полярникам, [оказанную] ГМС им. Фёдорова, – от имени участников экспедиции “Полярный круг”». Девять лет назад Франс Херес записал в дневнике:[109]

«Кто бы мог поверить, что здесь, на острове Вайгач, мы будем гостями КГБ». Могучим прыжком мы преодолели 100-километровый остров и теперь будем неделю жить в тепле и уюте на полярной станции имени Фёдорова.

На голом полуострове на другой стороне залива вырисовывается силуэт пограничной базы, и едва мы сошли с вертолета (он привез почту для станции и ее персонала), как от станции в нашу сторону отправился гусеничный вездеход. Ждать его пришлось долго, потому что ему сначала надо было объехать лагуну, а потом по галечной косе добраться до соседей, которые были не в восторге от предстоящей проверки паспортов. Были ли у нас разрешения? Сергей сам будет с ними объясняться. Утреннее прощание было трогательным. Пётр Боярский проводил и дважды обнял меня, сказав, что в следующем году я смогу приехать бесплатно, «за наш счет», как он выразился. «Для меня это большая честь, – ответил я. – Надеюсь, в следующий раз мы пройдем через Маточкин Шар». Также крепкие объятия с Димой («Очень плохое настроение сегодня!») и Валерием («Друг мой!»).

Здание метеорологической станции имени Фёдорова. На крыльце: Сергей, Дэвид и Геннадий. Август 2000 год. Фото автора

Вопросы, на которые приходится отвечать перед пограничниками: есть ли у меня дети, какая у меня машина, много ли у меня женщин… Когда заходит речь о спутниковом снимке, мы пытаемся объяснить наши цели, но разговор всё равно приобретает характер допроса с пристрастием. Один из мужчин представляется как майор, второй – как лейтенант. Мы выбрали три области, которые имеет смысл обследовать (поскольку на них нет слоя торфа), и хотим получить на это разрешение. «Не положено, не положено!» – Они качают головами. Говорят, что завтра позвонят в штаб-квартиру и узнают, можно ли нам получить разрешение. После часа формальностей совершенно неожиданно начинается застолье. Персонал станции – это техник Геннадий, украинец лет сорока, похожий на добродушного медведя, и Владимир, робкий, тощий метеоролог с седой щетиной. Возраст мне трудно определить, похоже, он немного старше Геннадия. Оба в очках в толстой оправе; у Геннадия очки в черной оправе с маленькими стеклами, а у Владимира очки в грязно-желтой с линзами, похожими на маяк. Судя по их поношенной одежде, они уже пару лет живут вдали от цивилизации. Они немного стеснялись, но приняли нас очень тепло. Владимир, сидя над своими книгами, похоже, разучился говорить. Он весь вечер пытался что-то сказать, но вот он сидит рядом со мной – и просто не может произнести ни слова. Слова прилипают к кончику его языка.

Пограничники рассказали, как живут на этой удаленной заставе на арктической границе. Они встают в 6 утра и работают до 10 вечера. Три часа работы, три часа отдыха, отпуск – 45 дней. Они скучают по женам и детям и вынуждены проводить три, четыре, а некоторые пять лет жизни в душных, кишащих тараканами бараках. Декабрь, январь и февраль – худшие месяцы, когда они заключены в четырех стенах. Когда я выхожу наружу вместе с курильщиками, лейтенант показывает нам свой калашников. Он целится вдаль и – о Господи Иисусе! – раздается выстрел! Все смеются, а я скорее взволнован, чем потрясен. Моя очередь! В следующую минуту мне передают оружие. Автомат довольно легкий, я плавно жму на спуск, и пуля высекает искры из стоящего в сотне метров от нас морского контейнера. В прицел я вижу, как мимо проходит одна из собак. «Как переключить в автоматический режим?» – спрашиваю я, прицеливаясь в составленные в ряд бочки из-под солярки. Геннадий решительно вмешивается и отстегивает магазин. «Типично русский подход, – комментирует Сергей. – Сначала выпивка, а потом всё остальное». «После стрельбы ты чувствуешь себя абсолютно счастливым», – говорит лейтенант, и это правда. Ребята сказали, что несколько дней назад видели на берегу белого медведя.

В ожидании разрешения

На следующий день мы отвозим Сергея на базу на другой стороне залива. Он будет ждать наших указаний: всё будет зависеть от того, что скажет пограничникам их начальство. На контейнере, в который я вчера попал, обнаружилось две большие дыры. Эти маленькие заостренные пули пробили два слоя стали. Мы взяли лодку и на веслах переправились на другую сторону 500-метрового залива. Там, посередине совершенно бесплодного полуострова, расположился зловещий комплекс со сторожевой башней в центре. Нам с Дэвидом не позволили войти и подготовиться к исследованию побережья.

Волны разбиваются о каменистый берег, и ветер с Карского моря несет холодный влажный туман, который окутывает нас и постепенно переходит в сильный дождь. Двумя часами позже мы пробуем постучать в дверь, чтобы забрать Сергея и узнать новости. За окном появляется испуганный солдат и с неловким смехом посылает нас прочь. Мы забираемся в наполовину раскуроченный гусеничный трактор, стоящий посреди грязной лужи, чтобы укрыться от дождя и перекусить. Предназначавшийся Сергею обед мы отдаем двум собакам, которые сопровождали нас от метеорологической станции сегодня утром – и плыли вместе с нами, – а теперь дрожат от ветра, забившись под трактор. Когда мы начинаем идти, они бегают вокруг нас, охраняя периметр на случай, если рядом окажется белый медведь, которого видели неподалеку от этих мест четыре дня назад. Под проливным дождем мы бродим между кучами мусора, преимущественно остатками машин и механизмов и бочками из-под солярки, но нам не попадается ничего интересного. День выдался невероятно унылый и безрадостный.

В половине пятого мы, как договаривались, снова возвращаемся на базу, чтобы забрать наших товарищей. Пальцы моих кожаных перчаток совсем мокрые. Сергей и Геннадий отлично справились с делами и выходят к нам очень довольные. Возможно, они уже приняли «по чуть-чуть». Мы еще час топаем по грязи и потом по гравию на берегу, прежде чем оказаться у того места, где переправились через залив сегодня утром. Когда мы подходим к лодке, Дэвид и Сергей шутливо натягивают синюю веревку, изображая финишную ленточку. «Где лодка? Это наша лодка?» – спрашиваю я. Наша помятая стальная посудина болтается в прибое, до краев заполненная морской водой. Мы с Дэвидом привыкли вытаскивать нашу лодку на берег, чтобы волны до нее не доставали, но, по словам Геннадия, в этом не было нужды. Теперь он прогоняет нас с беспечным «нормально» и велит вернуться через полчаса. Сам Геннадий прыгает в воду и пытается наклонить лодку. Он силен, как медведь, но наполненная водой лодка тяжела, как бетонная чушка. Я бегу вдоль линии прибоя и нахожу пустую пятилитровую канистру для бензина. Своим ножом я отрезал ей верхнюю часть, чтобы у нас была емкость для вычерпывания воды. Геннадий уже полчаса стоит по грудь в ледяной воде, но громадину невозможно сдвинуть с места. Мы стоим у берега, и каждый раз, когда нам удается вытащить нос лодки на полметра из воды, море утаскивает лодку назад. В конце концов нам удается поставить ее перпендикулярно к берегу и с помощью лопаты соорудить насыпь из гравия. Всё это время Геннадий вычерпывает воду из лодки, стоя по грудь в морской воде. Его шерстяной свитер совсем промок. Он с трудом стоит на ногах, погружаясь в гравий. Мы с Дэвидом изо всех сил тянем за привязанный к носу трос, чтобы вытащить лодку еще на 10 сантиметров каждый раз, когда волна накатывает на берег. Но море снова и снова утаскивает непослушную посудину назад. Когда наконец нам удается ее вытащить, руки у меня дрожат от напряжения, и кажется, что всё тело налито свинцом. Стоя у самой линии воды, мы ухитряемся перекатить лодку наверх, подкладывая под нее стволы плавника.

В устье сильное течение, но Геннадий яростно гребет, и мы добираемся до противоположного берега. Вернувшись на полярную станцию, я чувствую себя совершенно разбитым. Геннадий растапливает баню, и мы ждем, когда можно будет согреться. Собаки, которые плавали с нами, совершенно промокшие, немедленно засыпают в пластмассовых ящиках в сенях. Малышке сначала было холодно, и, пока мы отплывали, она бегала взад и вперед вдоль берега, но наконец бросилась в воду и догнала лодку. На другой стороне собака сразу же помчалась за крачками и овсянками. В спрятанной в глубине станции комнате, закрытой со всех сторон, устроена прачечная с чугунной ванной и электрической сауной, сооруженной с помощью кирпичей и одеяла. Хотя с раскаленной керамической плиткой в сауне надо было обращаться с осторожностью, мы с удовольствием помылись и погрелись.

Сейчас четверть девятого вечера, и ламповый радиоприемник играет инструментальную версию «Девушки из Ипанемы», заглушаемую треском статического электричества. Я так устал, что дрожу, у меня болят мышцы рук и ног. Но мне тепло и сухо, и мои вещи сушатся в «машинном отделении». Мы сидим на кухне и едим блины с малосольной рыбой, которая просто нарезана ломтями, и мы жуем их прямо так. Еще нас угостили полосками вяленого мяса гуся неизвестного вида, возможно, черной казарки (Branta bernicla). Этих гусей ощипывают и подвешивают на несколько дней на ветру, в результате их мясо приобретает фиолетовый цвет. Сушка дает тот же эффект, что и копчение, и придает мясу слегка кисловатый вкус. Мы пьем водку, а точнее, концентрированный спирт, разведенный в стеклянном графине до нужной крепости. Тот, кто думает, что мы сидим здесь замерзшие и несчастные, очень сильно заблуждается.

Дни тишины

Тишина бывает такая оглушительная, что ты начинаешь разговаривать сам с собой: тишина, которую нарушает лишь треск телеграфа или одинокий радиопозывной, эхом разносящийся по коридорам станции. Здесь так тихо, что слышно, как где-то неподалеку работает насос и равномерно гудит электрогенератор в небольшом здании в 30 метрах от нас. Мы словно оказались в 1950-х: никаких компьютеров, все инструменты имеют прочный стальной корпус, большие циферблаты и кнопки. Рядом со столом стоит старомодный ламповый радиоприемник в лакированном деревянном корпусе, а на шкале нанесены станции: Москва, Киев, Ленинград… Растяжки радиомачт и метеорологических вышек поют на ветру. В конце концов, если ты не начнешь разговаривать сам с собой, ты вовсе разучишься говорить, как обитатели этой станции. Поразмыслив немного, я прихожу к выводу, что сегодня суббота. От сохнущей одежды по комнате распространяется хорошо знакомый запах нищеты. Здорово, наверное, во время полярной ночи обеспечивать работу такого вот космического корабля. Они неплохо справляются: в помещении чисто, оборудование в порядке, в машинном отделении все огоньки горят зеленым. Кто-то может сказать, что эта война уже проиграна. Окна, рамы, штукатурку, обои, трубы – всё старое, всё надо менять. Как и большинство других станций архипелага, эта работает на минимуме ресурсов, и оттого всё здесь напоминает лоскутное одеяло. Когда изобретательность тоже иссякнет, станцию закроют. Метеорологические наблюдения будут осуществляться спутниками и автоматическими погодными станциями, а снаружи природа только и ждет, чтобы востребовать себе это место, как случилось когда-то на мысе Желания.

Полярная станция на мысе Желания была оставлена в 1995 году, когда пожар, случившийся в канун Нового года в разгар полярной ночи, уничтожил двигательную установку. Дэвид и я были там три года спустя: по всей станции были расставлены миниатюрные искусственные елки и развешаны елочные гирлянды. Поскольку всё было оставлено внезапно, мы обнаружили личные вещи, по-прежнему лежащие на столах. Фотографии, сигареты, кофейные чашки стояли рядом с открытыми блокнотами, в одном из них был всё еще вложен карандаш. Постели были раскрыты, как будто кто-то встал только вчера, в нескольких зданиях на столах стояли тарелки, кастрюли с остатками еды до краев заросли грибами. Ковры, занавески, книги, постели, скатерти, обои и одежда – всё было покрыто толстым слоем плесени. На полках и столах в больших количествах стояли различные лекарства: таблетки и ампулы с порошками. Люди запаслись всем, что может понадобиться в одном из самых удаленных мест на Земле. На одной из стен висела карта мира, на которой Новая Земля возвышается над Евразийским континентом. Тут и там были развешаны изображения цветов и деревьев и всего прекрасного, что лежит за пределами пустынного горизонта. Для украшения комнат годились любые женственные образы с хотя бы малейшим намеком на обнаженное тело и чувственность. Их вырезали из газет и прикалывали на стены. Снаружи были устроены дорожки через сырую почву из досок и снятых радиаторов. Невдалеке от зданий видны пять могил – тела просто завалены камнями. Повсюду валялся мусор: собачьи черепа, сапоги, куртки (стеганные и джинсовые), книги и папки с таблицами, содержащими многолетние наблюдения, 10 тысяч стеклянных консервных банок и зеленых бутылок, сложенных в большие тележки, из которых они вываливаются; коробки, полные невскрытых, ржавых банок сгущенного молока, персиков и кукурузы; медвежья лапа, похожая на огромную руку, все костяшки по-прежнему связаны сухожилиями. Незаезженные, заполненные водой следы гусениц, рассекающие темную грязь, казались совсем свежими, но стоявшие рядом тяжелые машины, которые их оставили, были красно-коричневыми от ржавчины. Брызги океана и снежные бури не оставили на них ни пятнышка краски. Мы с Дэвидом пробыли тогда на станции пару дней, заселившись в одно из зданий. Мы заблокировали вход в вестибюль оставшейся мебелью, чтобы наши белые мохнатые друзья не могли застать нас врасплох, но, честно говоря, я больше боялся, что нас съедят грибы. Полуостров был усыпан бочками из-под горючего, сложенными длинными рядами у мелкой лагуны. Их стальные шумы сигнализировали о наступлении ночной прохлады.

Пока от пограничников нет никаких вестей о разрешении начинать работы на острове, но я не теряю надежды, что уже следующей ночью смогу отоспаться в палатке. Позади останется этот пол, плакат с нарисованной рыбкой, к которому я могу сейчас прикоснуться, окна с тонкими занавесками в цветочек. Я слышу, как снаружи кричат крачки и как бьется мое сердце, – так и проходит весь этот день. Дэвид хочет прочитать еще несколько статей и отредактировать свои записи, поэтому я выхожу прогуляться перед сном.

Станция Фёдорова расположена на крошечном островке с крутыми скалистыми берегами, на которые раз за разом пытаются взобраться не знающие усталости волны. Они накатывают со стороны Карского моря, собираются с силами и яростно обрушиваются на обрывистый берег, разбиваясь на столбы белых брызг. Их львиный рык вызывает благоговение. В море я замечаю моржей, их головы показываются над водой в промежутках между волнами, пока я прохожу мимо. Я взбираюсь по выветренным скалам к самому краю мыса, куда только можно добраться, – это узкая скала, где меня то и дело окатывают брызги морской воды. Окруженный набегающими волнами и двухметровыми пенистыми бурунами, я наблюдаю, как туман снова наползает на бушующую, покрытую белыми шапками воду – такую синюю, какой может быть только вода арктических морей. Симпатичный пес, который увязался за мной, сидит и терпеливо ждет, когда мы вместе с ним пойдем дальше, а потом срывается с места и пускается в погоню за гигантским арктическим зайцем, убивая его для своих щенков. За три часа мы успеваем обойти весь полуостров. Над обрывом за станцией построен неказистый деревянный туалет, стоящий на четырехметровых столбах. Когда морю случится разгуляться, как сегодня, мать-природа убирает все нечистоты. С другими отходами, которые, похоже, десятилетиями собирались в открытом стальном контейнере, всё не так просто. Контейнер за много лет заполнился доверху, и высыпавшийся через край мусор разносится по всему полуострову. [110]

8 августа. Официально пошел отсчет дням. Делать особо нечего, остается только читать и смотреть на море. За обедом (суп, макароны с сыром для души) мы обсуждаем нашу самую эффективную тактику на оставшиеся 12 дней: приложив столько усилий, чтобы добраться до этого острова, мы должны извлечь из этого максимум. Вчера вечером майор неожиданно явился на гусеничном вездеходе и предложил нам съездить на рыбалку на озёра, где водится арктическая форель. Теперь мы знаем, что нас окружают многие мили болот. У нас больше всего шансов в скалистых районах на юго-востоке острова, и мы должны пренебречь всем остальным.

Пока я пишу это, лежа на кровати, громко говорит радио. Это майор, который прошлой ночью высадил нас на берег, теперь спрашивает, нормально ли вернулись геологи. Похвальная заботливость.

Полярная станция Вайгач

Провели два дня на месте заброшенной полярной станции «Вайгач». Один день выдался солнечным, второй – туманным. Девятого августа майор лично отвез нас на 12 километров к юго-западу от станции Фёдорова. Теперь у нас появился новый участник экспедиции – Пётр, который прилетел на вертолете. Небо было ясным, весь пейзаж залит солнцем. Черная собака бежала за нами всю дорогу, все 12 километров. У Петра с собой ружье, возможно, из-за того, что невдалеке заметили медведя, и кто-то – то ли Боярский, то ли майор – решил позаботиться о нас. По официальной версии, Пётр занимается учетом полярных сов, которых тут бесчисленное количество. По его словам, в снежные зимы полярные совы встречаются даже на Украине и в Центральной Европе. Стоя рядом с сохранившимися постройками, мы наслаждаемся потрясающим видом на Карские Ворота с небольшими островками, разбросанными на водной глади перед нами. Ширина пролива около 50 километров, но противоположной стороны не видно, поскольку рельеф южной части Новой Земли невысок. Должно быть, это было весьма достойное место для жизни: высокие окна, уютные комнаты, каждая со своей печкой. Воображение рисует сцены давно минувшего прошлого: натопленные помещения, тяжелые кровати с литыми чугунными изголовьями в спальнях, неспешные вечерние разговоры в кают-компании на краю света… Я выхожу наружу прогуляться по тундре между расплесканными вокруг сполохами травы и мелких заполярных цветов. Год сооружения станции неизвестен, но из истории освоения Севера я бы предположил, что это начало XX века. На вершине холма обнаружились две могилы, и еще две немного ниже, в тундре, а рядом с ними вымерзший из земли маленький гробик, вероятно, предназначавшийся для ребенка.[111]

Сухощавый, высокий Сергей по-прежнему ходит в обычной одежде и кроссовках. Он подтрунивает над нашим снаряжением и вечерами сидит, вытянув морщинистые бледные ноги к огню, разложив рядом дымящиеся носки и ботинки. Русские гораздо лучше приспособлены к трудностям, чем я. В высоких резиновых сапогах, с натертыми ногами, в протекающей палатке, с выработанным на даче иммунитетом к паразитам, они держатся гораздо лучше – всегда готовы тащить больше, работать тяжелее. В тундре время становится пространством. Каждый шаг – это биение сердца. Этому просто нет конца, весь день ты чего-то ждешь, но в итоге желанная цель всё так же далека, как и раньше. С каждым шагом я выдавливал воду из торфа, оставляя позади себя глубокие следы. Наши прочные кожаные ботинки, которые мы привыкли считать «северными», здесь бесполезны. Погода стояла отменная, в воздухе пахло водой и розмарином. Во время отдыха Пётр положил на землю ружье, полностью разделся на холодном ветру и искупался в речке. Сидя на вершине холма, на больших камнях, поросших рыжими лишайниками, мы подбадривали его и кричали, что это похоже на сцену из советского пропагандистского фильма. Потом мы собрали раковины гиателлы арктической (Hiatella arctica) с отмеренной 10-метровой трансекты. Среди них были целые, с обеими створками, in situ, как говорят ученые, то есть на своем первоначальном месте. Интересно, что нам скажет лаборатория относительно возраста этих моллюсков. Очень неплохой улов.

Сборы в дорогу

12 августа мы готовимся к перелету на юго-восточную часть острова. «Сегодня ведь 12-е?» – спрашиваю я Дэвида. Сергей качает головой, изображая сомнение. «12 августа, я абсолютно уверен», – говорит Дэвид, просматривая свои записи: да, вот у него тут записано, между 10:00 и 13:00. К 10 часам мы должны собраться и быть готовы к отъезду. И вот мы, в полной готовности, лежим между нашими рюкзаками и прочим снаряжением на земле, которую мы предварительно очистили от осколков стекла и прочих предметов, которые могут подняться в воздух от вращения винта. Безошибочно узнаваемый шум и силуэт вертолета в небе на востоке заставляют нас радостно подпрыгнуть, но – увы! – наше ожидание продолжается. В 13:20 мы видим точку на горизонте и понимаем, что на этот раз это – за нами. Сначала мы спрашиваем друг друга: ты что-нибудь слышишь? А что ты слышишь? Слушай, вот опять… Расстояние по-прежнему 10 километров, поскольку он сначала приземлился у пограничников. И вот появляется эта прекрасная машина с вращающимися лопастями и воющими турбинами. Прежде чем приземлиться, она демонстрирует нам свое брюхо и делает круг над морем, а потом с чудовищным шумом садится прямо на нас, обдувая ветром. Вертолет дважды подскакивает на своих резиновых колесах, а затем твердо встает на землю. Лопасти еще продолжают вращаться, а пилот уже с улыбкой соскакивает на землю, пожимает руки и помогает нам загрузить ящики. Второй пилот заполняет журнал.

По сравнению с тем, как долго мы добирались до этого места, выбираемся оттуда мы в мгновение ока. Летчики явно получают удовольствие, лавируя между вайгачских «гор» – сгрудившихся в группы голых скал 100-метровой высоты посреди холмистой местности. Громоздкая машина медленно вписывается в изгибы рельефа. Набирая высоту, вертолет теряет горизонтальную скорость, и я вижу, как макушка холма с лежащими на ней внушительными валунами медленно приближается и проплывает в каких-нибудь 3 метрах под нашими колесами. Добравшись до вершины, вертолет наклоняется вперед и снова с ускорением устремляется вниз вдоль склона. В салоне, расположенном прямо под грохочущим двигателем, невероятно жарко. Кабина очень тесная, там есть место только для двух пилотов и штурмана у дверей. У пилота работает слабенький вентилятор. Дэвид, Сергей, Пётр Глазов и я смотрим на монотонный зелено-серый пейзаж в иллюминаторе. Иллюминаторы открываются, позволяя выдвинуть пулемет и установить его на опорах под каждым из них. Мы пролетаем над десятками черных переплетающихся линий, обозначающих маршруты, по которым майор ездит на рыбалку.

После 15 минут полета под нами проносятся несколько клубов тумана, вызывая оживленные переговоры в кабине. Штурман, парнишка лет семнадцати в армейской форме, которая ему явно велика, протягивает мне планшет с картой. Я быстро наклоняюсь к нему. Он указывает на поставленный мною на карте крестик, и я подтверждаю: да, мы хотим, чтобы они нас высадили именно там. Парнишка что-то говорит пилоту, и вертолет сразу же резко сваливается вправо, так что я вынужден ухватиться за дверной проем. Дымка рассеивается, и сквозь нее становится видно мозаику водяных равнин и зеленой травы. Похоже, что из-за тумана на борту возникло что-то вроде замешательства или паники; маленький стеклоочиститель отчаянно смахивает мелкие капли, усеявшие выпуклые стёкла кабины. Мы летим так низко, что я могу пересчитать полярных сов, песцов и отростки на рогах северных оленей, которые проносятся под нами. Внезапно скорость падает – похоже, мы прибыли на место. Пилот разворачивает вертолет, чтобы найти сухое место. «Приготовьтесь к высадке», – кричу я Дэвиду и Сергею и жму руку Петру.

Посреди острова Вайгач

На болото опустились мрачные сумерки. Я сейчас в получасе ходьбы от лагеря, среди озер и кочкарников, из которых в основном и состоит внутренняя часть острова Вайгач. Я наблюдаю за полярной совой, которая, покинув невысокий скальный гребень, служивший ей наблюдательным пунктом, сейчас беззвучно летит прочь. Ее ярко-белый силуэт отчетливо выделяется на темном фоне. Она неслышно пролетает мимо, глядя мне прямо в глаза…

Наше путешествие приняло наистраннейший оборот. Дэвида и Сергея нет уже целый день. Накануне, когда я выбрался из вертолета, мои ботинки по щиколотку утонули в болотной жиже. Присев на корточки, чтобы быть подальше от вращающихся лопастей, я включил GPS. Ему требуется около 30 секунд, чтобы вычислить координаты. Как обычно, я вытащил ксерокопию топографической карты из пластикового чехла и нанес наше местоположение: 69°53.612 N 59°56.852 E. Пока я перепроверял координаты, Дэвид и Сергей вытащили последний ящик из вертолета и показали второму пилоту поднятый вверх большой палец. «Это не то место!!!» – отчаянно завопил я, пытаясь перекричать рев двигателя и лихорадочно шаря по карманам в поисках ракетницы. Машина затряслась и затем чудесным образом оторвалась от земли. Я зарядил красную ракету и выстрелил: бум! Но вертолет уже скрылся за низкими облаками. Поздно, слишком поздно – летчики не видели красного сигнала бедствия, а быть может, сделали вид, что не видят. «Мы промахнулись на 20 километров! – сообщил я, когда от вертолета остался лишь затихающий вдалеке рокот. – Как они теперь нас отыщут?»

Согласно договоренности, вертолет должен был вернуться за нами через три дня. Нам ничего не оставалось, кроме как идти пешком к месту встречи, отмеченному на карте у штурмана, и ждать там. Нам надо было разделиться, чтобы исключить вероятность того, что они вернутся в место высадки и обнаружат, что никого нет. Сергея пугала сама мысль, что его оставят здесь. При всём своем решительном характере, он наотрез отказался оставаться в одиночестве. С другой стороны, мы с Дэвидом никак не могли потерять целый день полевых работ. Нам во что бы то ни стало нужно добраться до южной части острова: Дэвид должен взять образцы пород и раковин. Это минимум того, что нам нужно сделать. Мы – солдаты науки, которая сейчас мало кому интересна. Поэтому я сказал, что останусь. Если вертолет их не найдет, Дэвид и Сергей продолжат путь в Варнек, это 20 километров через болото, и потом организуют мою эвакуацию. Я остался, и, пока я смотрел, как их силуэты исчезают в тумане, одиночество сомкнулось вокруг меня.

Высадка с вертолета на острове Вайгач. Август 2000 год. Фото автора

Хочу сразу добавить, что такой эксперимент – побыть здесь в одиночестве – мне представляется очень интересным, и я волнуюсь за его результат. Мне просто интересно, как я себя поведу. Для начала я целый час занимаюсь тем, что разворачиваю палатку так, чтобы вход был удобнее расположен относительно ветра. Затем я натягиваю синий брезент и укрепляю его оттяжками, чтобы получился навес, который защитит меня от ветра и позволит мне спокойно готовить. Он сразу раздувается, как парус, и периодически с хлопком обвивается вокруг моей спины. Каждые несколько часов припускает дождь. Мое положение напоминает сэндвич – с обеих сторон от меня вода: сверху льет дождь, а снизу болотная жижа. Субстрат состоит из пятисантиметрового слоя мха поверх мягкой илистой глины, которая продавливается под весом человека. Сразу за палаткой остались глубокие ямы от колес вертолета – они почти полностью заполнены водой. Из-за дождя и из-за того, что мы много ходили вокруг, на земле рядом с палаткой грязное месиво. Глубина то ли овального, то ли прямоугольного озера, рядом с которым стоит палатка и из которого я беру воду для питья, не больше полуметра. Оно постоянно взбаламучивается ветром, вода в нём коричневая, и я не могу не думать о том, что там, на дне, не могли не скапливаться радиоактивные осадки.

Палатка – мое надежное убежище, а снаружи не стихает дождь: он лил всё утро, а к полудню даже усилился ненадолго. Надеюсь, у остальных всё в порядке. Возможно, путаница с местом высадки вызвана тем, что ручей, огибающий болото, по названию очень похож на реку, которую я обозначил. Я лежу на спине, сложив руки на животе, положив под голову свою большую спортивную сумку и уставившись взглядом в светло-желтое полотно палатки. Снаружи по нему не переставая стучит дождь, и, прогибаясь под порывами ветра, оно то и дело влажно шлепает меня по лицу.

18:00. Дождь прекратился, и на смену ему пришел густой туман. Меня окружает белая стена. Мой лагерь в самой середине этой тихой бури. Полчаса назад я допил свой чай. У русского керосинового «примуса» дурной характер: горит он неровно, выбрасывает языки пламени и много коптит. А мою газовую плитку Дэвид и Сергей забрали с собой. На побережье много плавника, но здесь, на этом болоте, нет никакого топлива, и всё, что у меня есть, – это две пластиковые бутылки с керосином, скрепленные скотчем. Этого должно хватить на три дня, хотя с моим аппаратом топливо расходуется слишком быстро. Даже в идеальных условиях разжечь «примус» бывает непросто, а при такой влажности, как здесь, он порой и вовсе не желает запускаться. Четыреста лет назад мои соотечественники пытались исследовать внутренние области этого острова на несколько миль вглубь, когда стояли на якоре в заливе у мыса Идолов, но сочли их скучными и непроходимыми.

Дождь и густой туман не позволяют обследовать окрестности. Во-первых, ты ничего не видишь, а во-вторых, я не хочу промокнуть до нитки, потому как – где же потом сушить одежду? И наконец, если вдруг откажет GPS, как же я смогу найти свою палатку? На расстоянии пяти шагов я вижу сквозь туман только контуры моего лагеря. Так что я провел весь день в палатке. К счастью, желтый свет, который она пропускает, напоминает солнечный. У меня полно еды: банки с отвратительным мясом, состоящим целиком из отбросов, – целые куски и стенки кишок, кожи или легких, покрытые застывшим жиром. Мы несколько раз варили из этого суп, но есть там нечего. Кроме того, макароны, бобы, сахар, и еще рис, мед, шоколад, сгущенка, варенье и арахисовая паста. В ящике, на котором я сижу, когда готовлю себе еду, лежат продукты на день, остальное я упаковал в большую спортивную сумку, которая служит мне подголовником, когда я лежу в палатке. Я прекрасно себя чувствую благодаря простой, но сытной пище: овсянка со сгущенкой и изюмом на завтрак, фасоль, рис или картофельное пюре на ужин. На перекус: смесь орехов, конфеты и шоколад.

В 10-м часу вечера, когда сгущаются сумерки, подкрадывается страх перед тишиной и всем тем, что таится в ней. Мне чудятся чьи-то подкрадывающиеся шаги, падающие предметы, странные голоса; возможно, это невидимые гуси или ветер в моём воротнике. Известно, что при отсутствии внешних раздражителей мозг старается заполнить пустоту, и я подозреваю, что именно это со мною сейчас и происходит. Мой разум уже начинает туманиться. Выбираясь из палатки, я ожидаю, что снаружи меня встретят незнакомые лица и фигуры, которые не дадут мне вернуться обратно. Возвращаясь, я боюсь, что, откинув полог палатки, увижу себя самого, сидящего внутри. Так, сегодня я 10 минут стоял и смотрел, прежде чем смог решиться, преодолеть сомнения и залезть в палатку. Когда опускается ночь и внутри становится темно читать, я долго не решаюсь включить свой налобный фонарь, опасаясь, что свет выдаст меня. Когда же я наконец собираюсь с духом, оказывается, что фонарь светит тускло и прерывисто… Меня здесь нет. Здесь никого нет.

Туда и обратно

Чтобы обрести согласие с окружающим меня миром, я решаюсь войти в эту сплошную стену тумана, полагаясь на компас и GPS. Блеклый свет, проникающий сквозь висящую в воздухе изморось, выхватывает из пелены озерца и топи, за которыми прячется мой маленький лагерь. Это глубины Вайгача: Хэбидя-Я ненцев, Священный Остров. Через мелкий дождь, щекочущий мне лицо, я иду по воде, стараясь нащупывать резиновыми сапогами более плотные и высокие участки, где можно идти быстрее. Когда мне это удается, GPS сообщает, что моя скорость достигает 4–5 километров в час. Вытоптанные тропинки, которые выглядят так, словно тут проехал пелотон велосипедистов, свидетельствуют о присутствии леммингов, которые, должно быть, обладают водоотталкивающими способностями. Много птичьих гнезд, аккуратно прикрепленных к травинкам. Я в совершенном одиночестве на краю света, в зеленом море, в зеленом круге, но меня это нисколько не тревожит, разве что – чёрт возьми! – я забрел слишком глубоко, вода оказывается мне выше колен и заливается в сапоги. Между прочим, внутри такого зеленого круга всегда вдалеке виднеется белая точка полярной совы. Если это только не одна и та же птица, следящая за мной, то их тут, должно быть, много. Я подставляю ветру яркое белое перо и испытываю на себе его подъемную силу, пока оно старается вырваться из моих рук.

Прошлой ночью я спал спокойно. Я пробыл в одиночестве 48 часов. Ночью сильный ветер вырвал колышки палатки из раскисшей земли. Временами идет дождь или, по крайней мере, противная морось. Сегодня видимость получше, чем вчера, иногда километры, но всё равно в воздухе стоит легкая дымка. Я старательно почистил примус, и мне наконец удалось добиться, чтобы он заработал, поэтому на завтрак у меня был чай с овсянкой. Я побрился и причесался под вибрирующим от ветра тентом. Я всё время думал только об одном: прилетит ли вертолет завтра и при какой погоде его ждать уже не стоит. Это не так важно, как мне кажется, но всё-таки было бы здорово, если бы они точно знали мое местоположение. Поэтому я решил не складывать палатку до тех пор, пока они не появятся. Спина у меня затекла и болит от долгого сидения и лежания на холодной земле. Первые 15 минут я хожу согнувшись, как старик. Представление продолжается.

Долго и тщательно рассматривая спутниковый снимок, я заметил на нём нечто интересное: штрих или вытянутый в линию элемент рельефа, который, без сомнения, стоило изучить повнимательнее. Это были не коренные породы, а какие-то наносы, которые разделяли озеро на две идеально равные части. Теперь, когда я освоил навигацию в этом загробном мире, я могу отправиться в пеший поход: до этого места от моего лагеря не более 6 километров. В половине четвертого я двинулся на северо-восток…

Идя вдоль небольшой речки, я дохожу до места, где можно за несколько шагов перейти на другую сторону. Пустота и тишина; я продвигаюсь вперед медленно, как в дурном сне. Внезапно туман рассеивается. Пройдя всего 2 километра, я вижу выпуклость, выступающую над горизонтом, которая продолжает расти, и я не могу отвести от нее глаз. Спустя еще полчаса я вижу уже три подобные формы, протянувшиеся на ровном ландшафте. Меня раздражает, когда Дэвид говорит, что мы занимаемся «случайной геологией», потому что это не случайность, это фактор интуиции, значение которого необходимо признать. Хотя в данном случае нельзя отрицать и роль стечения обстоятельств, благодаря которому я приземлился в непосредственной близости от этого открытия.

Три найденные мной формы рельефа – это так называемые эскеры: отложения породы в каналах, проделанных талыми водами внутри ледника, некогда покрывавшего эту область. Они достигают 20 метров в высоту и извиваются, подобно водозащитным дамбам, на протяжении около 2 километров. На севере есть три еще длиннее (мы, должно быть, пролетели прямо над ними). Эти формы рельефа выглядят так, словно они сформировались относительно недавно, с углом склонов 45°. Это первое убедительное свидетельство древней границы ледника. Ориентация этих линий относительно ландшафта указывает на то, что ледник двигался с северо-востока, со стороны Новой Земли. Ледники простирались приблизительно на 500 километров от центра ледяной шапки, наползая на Вайгач и углубляя пролив Югорский Шар или, может быть, образуя его. Расположение этих трех эскеров здесь, посреди большого озера, предполагает таяние неподвижного ледника. Обвалы на боку обнажают заполнение несортированных ледниковых размывов, алевритовые глины, местные известняковые валуны. Хотя склоны эскера крутые, взобраться по слагающим их большим и малым камням довольно легко. Победа! Я стою на вершине гряды шириной около 2 метров и вижу, как она змеится передо мной. Облака ненадолго расходятся: темный мир на мгновение заполняется ослепительным солнечным светом. Очень драматично.

Обсохнув и пообедав, я снова наслаждаюсь уютом своей палатки. Когда ветер стихает, становится так тихо, что у меня начинает шуметь в ушах. Я приготовил еду и жду завтрашнего утра, потому что сегодня после одиннадцати уже совсем темно из-за тяжелых облаков. Очень надеюсь, что вертолет действительно прилетит завтра. Сегодня я прошел 15 километров. Возвращаясь, я увидел крошечную желтую палатку, в которой я сейчас лежу. Она видна со всех сторон и защищена от непогоды только двойным слоем нейлона толщиной в долю миллиметра. Всё, за исключением спального мешка, мокрое и влажное если не от осадков, то от конденсации. Зато теперь у меня есть собранные сегодня днем перья полярных сов – ими я буду отгонять зло.

Сверхъестественное

На одном из невысоких каменистых пригорков я обнаружил логово песца – снежного лиса, который проходил сегодня мимо моей палатки. А с другой стороны гряды мне попалась крупная полярная сова, которая на этот раз позволила мне приблизиться к себе едва ли не на пять шагов. Сова сидела на низкой куче погадок – отрыгнутых костей, шерсти, когтей и прочего. Несмотря на присутствие этого хищника, прямо передо мной в болоте как ни в чём не бывало плавали лемминги, наглядно подтверждая, что это действительно водоотталкивающие животные. Мне удалось ухватить одного за шею и поднести поближе к глазам, а он тем временем громко пищал. Когда я возвращался к палатке, спустился густой туман, который за 10 минут промочил меня до костей. Я заметил палатку издалека, когда до нее оставался еще час пути, но, как в кошмарном сне, я иду, а она не приближается, и даже вблизи кажется, что ты скорее умрешь или проснешься, чем достигнешь цели.

Вот тонкое красное растение, которое в тумане на фоне низкого холма напоминает маленькую человеческую фигурку. При тех обстоятельствах, в которых я оказался, призрачную сущность этого темного мира можно ощутить в каждой мелочи. Я – неотъемлемая часть чего-то бóльшего, у меня здесь тоже есть свое место. Скалистые обнажения, которые я вижу на горизонте, могут оказаться миражом. И то зеленое болото, которое меня окружает, может оказаться миражом. А снежный лис и совы – тем более. Ненцы отлавливают молодых животных, приручают их и отпускают, когда они становятся взрослыми. Благодаря этому они знают животных по имени, это их родные души в этом мире. С песцами это очень хорошо получается, их даже можно позвать обратно. Но нам говорили, что полярных сов приручить нельзя. «Узнать можно только те вещи, которые приручишь, – сказал Лис Маленькому принцу в книге Антуана де Сент-Экзюпери. – У людей уже не хватает времени что-либо узнавать. Они покупают вещи готовыми в магазинах. Но ведь нет таких магазинов, где торговали бы друзьями, и потому люди больше не имеют друзей. Если хочешь, чтобы у тебя был друг, приручи меня!»[112]

«Остров Идолов» – так мои соотечественники, впервые оказавшись в этом мире, назвали когда-то маленькую планету, на которую я приземлился. Они с изумлением, если не сказать больше, наблюдали за ритуалами жизни и смерти коренных жителей. Много веков у ненцев существовала традиция человеческих жертвоприношений. До тех пор, пока чужаки не проникли на их территорию, они делали это открыто, утверждают мои коллеги, подразумевая, что где-то в тайных глубинах острова Вайгач они по-прежнему практикуют подобные обычаи, но тщательно это скрывают. Жизнь и смерть – это круг: когда человек умирает, он перевоплощается в нового человека, а новорожденным дают имена умерших.

День шестой (?)

В спальном мешке слишком много свободного места, и когда я шевелюсь, теплый и холодный воздух перемешиваются, окатывая меня волной холода. Капюшон у него тоже какой-то несуразный, и мне никак не удается натянуть его на голову (или это у меня слишком большая голова, но я всё равно надеваю шерстяную шапку). Я стелю под коврик золотую изоляционную фольгу, потому что земля холодная, как камень. Сквозь пол палатки, на котором конденсируется мое дыхание, чувствуются вода и слой вечной мерзлоты на глубине 60 сантиметров.

Сейчас без четверти четыре ночи, ткань палатки мягко колышется от ветра. Здесь я сплю с перерывами, и мне снятся странные сны, полные абсурда. Я заснул поздно, сейчас не сплю и размышляю, как отсюда выбраться, но я не знаю, что тут можно сделать. Бессмысленность хождения по этому пустому миру переполняет меня. Неопреновый коврик снова раскатан, и теперь я лежу и читаю книгу. Туман всё сгущается. Четвертый день плохой погоды подряд. Можно сказать, моя экспедиция превратилась во внутреннее путешествие.

Сегодня 17 августа. При такой погоде они смогли нас высадить, но забрать будет сложнее. Шел дождь, и было холодно. В половине одиннадцатого утра туман внезапно рассеялся, и ветер полностью стих. Капли конденсата, которые покрывали палатку изнутри, очень скоро исчезли. Я вышел наружу: голубое небо, солнце светит вовсю. Я никогда раньше не видел этот пейзаж во всём его великолепии. Вдалеке, на горизонте, я вижу волнистую линию каменистой части острова, где бы я хотел сейчас находиться. Я вытаскиваю всё из палатки просушиться: вертолет обязательно прилетит! Но 20 минутами позже на остров снова спускается серая пелена тумана. Ветер очень быстро меняет направление с восточного на южное, и моя палатка почти что взмывает в воздух.

Моя вечерняя программа начинается в 14:00, поскольку до этого времени я должен быть в любой момент готов к прибытию вертолета. После 14:00 они, вероятно, уже не прилетят. Двенадцать часов дня: сегодня у меня впереди еще 10 часов. Два часа из них я проведу за чтением – это дает пищу для ума. Потом я часок посплю и к трем попрошу всех собраться на обычную прогулку: на сегодня она запланирована длительностью четыре часа. Еще час уйдет на ужин. Остается два часа, во время которых мне ничего не остается, кроме как смотреть по сторонам.

13:45 Это худший момент, когда ты знаешь, что это больше никогда не повторится и окно закрывается. Еды и топлива у Дэвида и Сергея должно хватить до сегодняшнего дня. Они, вероятно, уже в Варнеке или прибудут туда сегодня, чтобы установить радиосвязь. Погода спокойная, нижняя граница облачности > 500 метров.

15:45 Последние два часа я провел, глядя на полностью очистившийся горизонт с растущим разочарованием. Уже два дня, как я слышу фантомный шум вертолета. Как ни странно, я совсем не мечтаю поскорее вернуться к своей обычной жизни в Чикаго, когда всё будет закончено.

17:15 Осталось еще как минимум два дня, повторяю я вслух, а может, и больше. Кому-то покажется, что всё это время можно просто проспать, но это не в человеческих силах. Я возвращаюсь к небольшому ручью, который огибает это болото с западной стороны. На одной из излучин виден участок слоистого песка от среднего до мелкого, чередующегося с илистой глиной. Толщина каждого слоя 2–5 сантиметров. С помощью имеющихся у меня коротких черных трубок из ПВХ я намерен взять пробы этих отложений для последующего фотолюминесцентного датирования – это специальность Стива. Я забиваю три из них в дно реки, затем закрываю их крышками и маркирую. Судя по всему, около 10 тысяч лет назад тут было озеро перед тающим ледником. Это всегда было озером.

Сбор метеоритов

Как сильно отличается этот полевой сезон от предыдущего, когда мы работали между ледниками и белыми медведями! Утром 27 августа 1998 года, когда наше судно доставило группу Джорджа к мысу Вилькицкого, Дэвид, Дмитрий и я высадились в заливе Иванова. Когда наш десантный катер мчался к берегу, я лежал на носу, чтобы он не задирался, и сразу же увидел на берегу квадратное здание, которое я хорошо знал по рассказам своих друзей. С 1995 года домик еще больше разрушился и покосился под влиянием сильного ветра – боры. Большая часть крыши и фасада была сорвана, а дверь, на которой были вырезаны имена этой шестерки, болталась на сверхпрочных петлях из моржовой кожи, потому что не была как следует закрыта. В суматохе отплытия Николай даже оставил рюкзак с образцами растений. Внутри здания сохранился приподнятый пол, на котором ребята спали бок о бок. Русские спальные мешки, белые в тонкую голубую полоску, валялись рядом с хижиной, разорванные белым медведем, истекающие своей ватной начинкой. Наши коллеги никогда не рассказывали о дикой красоте залива Иванова: галечной пустыне, отделенной от ледника темно-коричневыми, усыпанными обломками горами. Во всей долине не было никаких признаков жизни, даже травы или мха. Посреди этого пространства стояла построенная в 1995 году хижина – прямоугольное сооружение размером 2 × 4 × 5 метров. У нас ушло пять часов на то, чтобы отремонтировать это сооружение, заново приколотить доски и брезент и прибить поперечные балки вдоль боковин для устойчивости. Сзади мы подперли хижину стволом плавника, чтобы поддержать накренившуюся конструкцию, которая глубоко погрузилась в гравий. Когда я присел на корточки, прислонившись к нагретым солнцем доскам, Дима засмеялся и сказал: «Русский полярник хорошо переносит холод и может долго работать почти без еды. Но это не значит, что русские полярники любят холод и голод». Перед тем как уснуть сегодня, я долго лежал неподвижно, прислушиваясь к гулу проводов нашей 5-метровой антенны, к скрипу и потрескиванию движущихся частей.

На следующий день над всем обширным ландшафтом снова сияло солнце, и небо сияло голубизной. Солнце высветило все оттенки серого и охры, а в хижине яркие пятна просочившегося внутрь солнечного света неуклонно ползли по грубым доскам пола, следуя за вращением Земли вокруг своей оси. Наконец-то наступил долгожданный день нашего похода на ледяную шапку. Мы прошли вверх по долине реки Снежной, пока она не прорезала живописно-слоистую скалу, образовав широкий и крутой каньон. Потоки талой воды стекали вниз по каньону к морю. Черные морены с параллельными белыми полосами снега возвышались прямо перед нами. Нам удалось их обойти, и вот мы увидели лед, блестящий и переливающийся множеством ручейков, сбегающих по вогнутой поверхности ледника. Немного уставшие после быстрого подъема в гору, мы уселись на больших камнях на ледяном ветру и с удовольствием пообедали сухарями с энергетическими батончиками, запивая их ледниковой водой. С нашей возвышенности открывался захватывающий вид. Нам был виден весь северный мыс острова с двумя Оранскими островами – плоскими скалами на голубой глади Северного Ледовитого океана. Вы ищете взглядом корабль или самолет, но внезапно понимаете, что там, насколько хватает глаз, никого нет. Лишь несколько айсбергов, отколовшихся от ледников Новой Земли, проплывали с запада на восток, двигаясь всё дальше в море. Я прошелся по первым 100 метрам ровного льда, а Дима повесил магнит на веревку в одном из ручьев, бежавших из ледяной шапки. Когда спустя час мы собрались в обратный путь, он вытащил свой улов. Магнит был покрыт крошечными черными железными сферами-метеоритами [статья об этом была опубликована Бадюковым и Райталой в 2002 году]. Пыли, которая оседает на далеких ледниках, неоткуда взяться, кроме как из космоса.

Вечером, когда солнце стояло низко над горизонтом и все особенности рельефа были красиво подчеркнуты тенями, мы взяли десантный катер и отправились на нём через залив к мысу Варнека. Из соображений безопасности Боярский строго-настрого запретил нам огибать мыс на лодке, поэтому мы перешли его пешком по испещренной регулярным каменным узором тундре между Гагарьими озерами. Мы прошли мимо остатков лагеря геодезистов, работавших тут в 1950-х, чтобы составить новую топографическую карту Новой Земли. Перед нами лежала удивительно широкая прибрежная полоса у мыса Варнек шириной 800 метров с десятками холмистых гряд. Мыс выступает приблизительно на 2,5 километра в море относительно залива Иванова, который находится с подветренной стороны и, вероятно, был заполнен льдом; поэтому возвращавшиеся домой зимовщики должны были высадиться здесь. «Неужели это и есть то самое место?» – спрашивал себя я, пока мы шли по холмистой равнине. Как далеко они были от точки, где я стою сейчас, когда хоронили своих мертвецов? Могли бы они увидеть нас оттуда? Коряги, заброшенные далеко вглубь суши, указывали на то, что побережье в этом районе неоднократно подвергалось ударам штормовых волн. Мы не нашли ничего похожего на могилу. Единственной нашей находкой стала немецкая морская мина времен Второй мировой. Это был железный шар, наполненный расплавленной парафиновой взрывчаткой. Дмитрий взял немного этого белого вещества и поджег его, и оно горело ярко и яростно.[113]

Вернувшись в хижину, мы соорудили большой костер из отбеленных морем стволов, которые мы пережгли пополам и потом снова сложили в огонь. Мы сидели вокруг костра, поставив свои кружки на вымытый ящик из-под рыбы, мы смотрели на северный горизонт, сверкающий красками долгого заката. Дмитрий разлил водку, явно радуясь, что всё идет так удачно. Он сказал, что ему 44 года, у него есть два брата, одному 65 лет, а другому 50, и что его отец был капитаном советской подводной лодки. Финансовые бури и личные драмы не обошли его стороной. На его лице застыло суровое выражение. Еще одна плохая новость – очередное падение рубля – пришла всего несколько дней назад. Но в ту ночь мир и спокойствие вдали от цивилизации вызывали у нас троих торжественное чувство отрешенности. Под шепот волн, набегающих на берег, и треск бревен в костре я с благоговением наблюдал, как дым от нашего костра медленно плывет вглубь острова в призрачном вихре, не тая в холодном густом воздухе в центральных частях долины. Звуки наших голосов разносились на несколько километров по этому безмолвному ландшафту. В 11:00 я увидел яркую планету, Юпитер, над горами в сине-серых сумерках, поднимавшихся от земли. Арктические сумерки не переходят в темноту, а замораживают всю безмятежную сцену во времени.

Выходные

Надо просто набраться терпения. Еще одна возможность вытащить меня отсюда упущена. Надеюсь, у Дэвида и Сергея всё в порядке. Надеюсь, они нашли что-нибудь хорошее. Сегодня ветер повернул на 180° и снова дует с юго-запада. Я снова передвинул палатку, чтобы оказаться на менее заболоченном участке. Ел картофельный суп и смотрел, как солнце ярко светит в узкую щель между горизонтом и облачным покровом. С трех до семи часов вечера я прошел 12 километров, чтобы развеяться. Я тут часто говорю себе: «Всего лишь неделя… Могло быть хуже…» – и тому подобные вещи. Уже без четверти девять, в тундре заметно холодает.

Примус чуть не взорвался. Из этого чудовищного устройства вытекало топливо, и в результате меньше чем в 3 метрах от палатки образовался огромный огненный шар, пламя вспыхнуло под резервуаром, который от этого нагрелся. Я слышал, как кипит и шипит жидкость. С помощью лопаты я перевернул его, чтобы остановить утечку, затем отбежал на 20 метров и там ждал взрыва. Однако огонь погас, и всё остыло. Я сделал еще одну попытку приготовить суп и чай. Завтра я попробую снова разобрать его. Топливо надо экономить. Я и представить себе не мог, что столько потеряю просто по глупости. Всё покрыто сажей. На земле месиво из воды, глины и керосина.

Боже, как здесь тихо! Птицы издают странные крики. Когда я это пишу, мне кажется, откуда-то доносится вой. Быть может, это тот маленький снежный лис, который приходит ко мне каждое утро, пританцовывая на четырех лапах, и всегда спешит. Скорее, скорее, надо побыстрее разделаться со всеми делами, чтобы можно было начинать новые. «Пожалуйста… приручи меня!» – сказал бы он, если бы я был Маленьким принцем. «Я бы рад, – мог бы ответить я, – но у меня так мало времени. Мне еще надо найти друзей и узнать разные вещи». Я бы обязательно перенес лагерь на более возвышенное место, если бы знал, что проведу здесь еще неделю или даже месяц или два, если на то пошло. Но печальная правда заключается в том, что каждое утро я должен быть готов покинуть это место, и ограничивает каждый мой шаг.

17:45 Сегодняшний поход начался, как обычно, в 3 часа. Я пошел в сторону побережья, чтобы посмотреть, как далеко я смогу зайти. Но дело в том, что на побережье могут быть медведи, поэтому мне немного не по себе. В это болото медведи, скорее всего, не полезут, потому что им тут просто нечего делать. Но это последнее, чего бы мне хотелось, – привлечь внимание медведя, чтобы он пришел за мной сюда. Тут я относительно неплохо спрятан. Тем не менее я прошел больше 8 километров и выложился до последнего. Во время этих прогулок в голове у меня возникают сценарии чрезвычайных ситуаций: у меня должен быть план спасения. Чтобы выжать из этого максимум, я должен дойти до побережья и увидеть побольше местных ландшафтов. Но это самый рискованный вариант. Можно идти прямо к Варнеку, но тогда придется идти 20 километров по болотам. Дэвид и Сергей, вероятно, прибыли в Варнек вчера.

20:30 Холодный туман проникает сквозь брезент. Целый час слушал на портативном плеере кассеты, которые я купил за копейки в киоске в Москве. (Я рад, что сэкономил батарейки для GPS.) Чтобы перемотать вперед или назад, я кручу кассету, надев ее на шариковую ручку. Как раз когда солнце должно было достичь нижнего края облачности, обещая фейерверки, которыми я наслаждался несколько дней подряд, надвинулся очень плотный туман. При таком холоде и ветре у меня уходит больше часа, чтобы вскипятить литр воды (почистил плитку, и она, наконец, заработала). Каждый раз, когда я слышу, что кастрюля начинает бурлить, поднимается ветер, пламя вспыхивает – и звук исчезает. Так продолжается в течение получаса, пока я наконец не ставлю плитку у себя между ног, загородив ее ящиками: керосин проливается через край, пламя растекается во все стороны, но вода кипит.

Еще один день убит. Сегодня мне немного грустно. В какой-то момент мне придется принять решение оставить вещи и выбираться из этого болота. А где двое других? Придет время, и, хотя сейчас мне трудно это представить, я снова захочу оказаться здесь, снова наслаждаться этими потерянными днями, но они останутся позади, в неуловимом прошлом, а я буду так занят сверхважными делами, что этот остров покажется мне невероятно далеким. Если только я до этого доживу. Синий навес громко хлопает, мешая мне спать. Ветер усиливается и меняет направление. Во сне ко мне приходят люди, которых я не видел много лет. Видения дышат обыденностью и покоем.

Лагерь Отчаяния

Как и вчера, в полной готовности я пишу это, опираясь на большую спортивную сумку, которую оставил Дэвид. Письмо – это простое действие, которое заставляет тебя организовать свои мысли. В нынешних обстоятельствах эта связь с самим собой становится жизненно важной, потому что помогает принимать решения. Более того, это «уютно». Надо сказать, что минуты слабости, гнев и разочарование переносились бы гораздо легче и были бы более управляемыми, если бы я не оказался посреди этой зеленой глади воды. На твердой почве легче передвигаться и больше возможностей обустроить лагерь. С другой стороны, условия болота увеличивают интенсивность эксперимента. Одиночество делает приключение более захватывающим, но справиться с ним нелегко.

10:45 Когда подходит время, я мысленно репетирую свою эвакуацию: скатываю спальный мешок и коврик, собираю колышки от палатки, выдергиваю из земли шесты и затем складываю свой дом для транспортировки. Думаю, я смогу уложиться в две минуты. После бессонной ночи я встал без четверти девять. Стоял густой туман, и сильный северный ветер шумел над тундрой. На западе туманный покров уже час как поднялся от земли, и просвет здесь уже продулся; через два часа над всем островом установится летная погода.

12:30 Ненастье движется на юго-восток, в сторону вертолетной базы в Амдерме. Перехожу на прием! Небо над Вайгачом чисто. Разрешение получено. Правда, сильный ветер может не дать им взлететь. Всегда найдется какая-то помеха, особенно сейчас, когда осень уже стучится в дверь.

13:55 Уже почти час по палатке стучат крупные капли дождя, но дело не безнадежно. Взлететь можно, надо только попробовать. Надежды, что это произойдет сегодня, тают с каждой минутой. Положение безрадостное. День девятый в лагере Отчаяния.

15:15 Кратковременные ливни, сильный ветер. В том направлении, откуда идет эта погода, всё небо черного цвета: нас ждет еще один циклон, который продлится дня три-четыре. Посмотрим на это по-другому: пока мы здесь, нам, по крайней мере, есть на что надеяться. Отсюда мы начнем всё сначала. Мысль о том, что через неделю или около того я могу вернуться к моим обычным офисным делам, настолько банальна, что вызывает отвращение. Снежный лис нанес мне очередной визит сегодня утром, и, похоже, мое присутствие не произвело на него ни малейшего впечатления. Я кинул ему кусок засохшего хлеба, но он никак не отреагировал. «Что я должен сделать, чтобы приручить тебя?» – крикнул я ему.

17:10 Часовая прогулка вокруг озера. Рядом с озером нет ни тростника, ни древесных зарослей, это просто яма, лужа, один из тысяч заполненных водой кратеров в этом зеленом болоте. Ветер покрывает поверхность озера равномерными коричневыми волнами.

20:30 Настроение хорошее, тем более что после восьми солнце наконец-то показалось из-за туч и раскрасило эту черно-серую землю в разные цвета. Зеленый – тундра, черный – холмы вдалеке; розовое неоновое свечение нижней кромки облаков, яркий и прозрачный горизонт, лимонный и медно-желтый, пятна пастельно-голубого неба в обрамлении серых туч.

План спасения

22 августа. Типичная голландская погода: по голубому небу плывут ярко-белые облака, ветрено, но не настолько, чтобы, например, вертолет не мог взлететь. Сегодня среди ночи меня разбудило яркое солнце, и через два часа в палатке уже было жарко, как в инкубаторе. Я сейчас сижу снаружи, ласкаемый солнцем, и пишу, облокотившись на сумку. Палатка распахнута с обеих сторон, и внутри всё быстро высыхает. Завтрак при свете солнца – такое здесь впервые. Керосина мне хватит еще на два дня от силы. Поэтому я решил, что если и сегодня утром вертолет не появится, то во второй половине дня я пойду в Варнек по маршруту, которым шли Давид и Сергей.

12:00 Наше ежедневное окно возможностей открыто, и мы находимся в гуще событий. Нервы напряжены, я держу наготове бинокль и сигнальные ракеты. У меня есть семь ракет, и еще столько же я отдал Дэвиду и Сергею. Вчера у меня забилось сердце, когда я увидел точку над горизонтом. Но это была хищная птица, парящая в воздухе, наверное, мохноногий канюк. Я также рассматриваю сценарий, при котором Дэвида и Сергея действительно подобрали 16 августа, но вертолет разбился и они исчезли в болоте. Что тогда? Ведь все решат, что я тоже был на борту, и никто не узнает, что мы разделились и что я остался здесь. От такой перспективы у меня по спине бегут мурашки. Мое пребывание на острове окажется тайной, и долго ли я смогу продержаться? Солнце сместилось на юг: сейчас ровно середина дня.

Время – это река, которая увлекает вас за собой. Дни текут сами по себе, хотя вам кажется, что ничего не движется, пока вы находитесь вдали от берегов. Берегов надежды.

Вертолет появился с юга. Издалека он кажется гораздо больше, чем птица, которая привлекла мое внимание вчера. Шума винтов пока не слышно. С быстротой молнии я прячу бинокль и начинаю складывать палатку. Я не вижу его приближения, но, когда он оказывается здесь, раздается оглушительный рев, и его широко расставленные ракетные установки закрывают все небо. Я смотрю наверх и вижу в дверях Дэвида и Сергея, улыбающихся во весь рот. В этот раз тяжелый Ми-8 не опускается всей своей тяжестью на эту топкую почву: его лопасти продолжают вращаться на полной скорости, а я в это время забрасываю свой скарб вовнутрь и запрыгиваю на борт. Пока я перекладываю и упаковываю вещи, машина делает свое дело, и через открытую дверь я вижу, как мы поднимаемся над тундрой.

«Лететь над Вайгачом осталось всего две минуты», – объявляет Дэвид, когда мы пролетаем над мысом Дьяконова и смотрим на голубую воду пролива Югорский Шар.

«Почему вы так долго?» – спрашиваю я. Он говорит, что в Баренцевом море случилась авария на подводной лодке и все вертолеты стояли наготове, чтобы участвовать в спасательной операции.

«А кроме того, последние два дня были суббота и воскресенье, а по выходным они не летают. Они ведь говорили, что не летают в выходные, а ты не записал».

Замыкая круг

Меня охватывает эйфория, я жму множество рук. На посадочной полосе недалеко от вертолета стоит пустой грузовой самолет Ан-26, который отвезет нас с побережья в Воркуту. Люк в задней части фюзеляжа открыт, и через пустой трюм самолета я вижу кабину экипажа. Пилот делает мне знак рукой, и я захожу в самолет по окрашенному в зеленый цвет трапу. Трюм абсолютно пуст, если не считать двух совершенно новых запасных колес, одного большого и одного маленького. За узкой дверью в тесной кабине сидят двое мужчин, а третий, служащий базы, стоит с пол-литровой бутылкой пива. Пилот улыбается и жмет мне руку. Второй пилот откидывается назад к красному ящику, уставленному бутылками.

«В тундре пива нет», – говорит он и протягивает мне бутылку. Вертолет и экипаж в течение нескольких дней находились в состоянии полной готовности в связи с крупной спасательной операцией, проходивший у берегов Мурманска. Там 12 августа произошла серьезная авария на атомной подводной лодке «Курск», в экипаже которой было больше 100 человек. Подробностей пока нет. Мне сказали, что нелетная погода была не дольше одного дня.

Дэвид и Сергей вышли из своего лагеря 17-го числа и через пять часов пришли в Варнек.

«Мы пытались тебя вызволить на следующий день. Это оказалось слишком далеко для тракторов, которые считаются ненадежными. Потом возник план вывезти тебя на оленях. В честь этого была организована вечеринка, и один из тех, кто должен был отправиться тебе на выручку, выпив водки, упал со стула и раскроил себе череп».

«Мы вроде как верим, что он упал», – добавляет Сергей.

«Иван сказал нам про это как бы между делом. Руки у него были в крови. Еще один пьяный ненец предложил отправиться на поиски в тот же вечер». Сергей объясняет, что этот человек был не пьян. «Хорошо, пусть. Так или иначе, мы не смогли объяснить ему, сколько там людей и где ты находишься».

«Кто такой Иван?»

«Это ненецкий парнишка, недавно вернувшийся из Чечни. Потому что, если хочешь уехать из Варнека, то ничего не остается, кроме как пойти в армию».

«Он что-нибудь говорил о войне?» – спросил я.

«Это было ужасно – вот и всё, что он сказал. И еще – что армия дала ему бесплатный обратный билет только до Печоры, – сказал Сергей. – В армии им разрешали бесплатно звонить домой, но в Варнеке даже нет телефонной связи», – продолжил он.

Мои спутники спрятались в палатке на самом краю деревни и сквозь шум дождя слышали, как эти люди, пьяные, бегали по тундре и искали их».

«Кроме того, там всюду валялось битое стекло – палатку поставить некуда», – сказал Дэвид. Их пригласили провести следующую ночь в доме, и пьяные дети до утра барабанили им в окно.

Языки пламени вырываются из двигателей, когда самолет запускает их один за другим. Мы быстро набираем относительно небольшую крейсерскую высоту, и постоянный гул пропеллера отдается в моём черепе низким механическим голосом, который гудит или поет; когда пилоты увеличивают тягу, он поднимается на октаву выше, переходя в тонкое гудение, а потом возвращается обратно. Полёт длится час, и на подлете к Воркуте мы погружаемся в облака. Облачность очень плотная, и по мере того как мы спускаемся, впервые за этот месяц наступает темнота. Внезапно самолет наклонно падает в воздушную яму и сильно подскакивает. Сидя на скамейке вдоль борта, мы трясемся вместе с самолетом и стараемся держаться за его стальную конструкцию, выкрашенную в серый цвет. Я полностью положился на волю Провидения и нахожусь в гармонии с окружающим миром в своих походных ботинках, брезентовых штанах и грязных перчатках с отрезанными пальцами. Пока самолет разворачивается, бортмеханик пробирается в заднюю часть, стараясь держаться за установленные трубы и ручки. Он смотрит через задний иллюминатор на руль высоты, а затем, держа в руке фонарь, открывает люк под вертикальным стабилизатором. После приземления его сразу же осматривают.

Мы переночевали в Воркуте – это один из очень немногих городов за Северным полярным кругом. Идет слабый дождь, и совсем темно. Улицы этого города посреди тундры плохо освещены, но на них много народу. Из окон квартир льется теплый свет, люди идут с хозяйственными сумками; на почту, откуда я пытался позвонить домой, чтобы сообщить о нашем благополучном возвращении, стоит небольшая очередь. Чувствуется запах выхлопных газов, движение шумное. У меня в голове постоянно крутится образ вертолета, возникающего на горизонте.

В городе нет горячей воды, но, пока я умываюсь холодной, русский юноша приносит ведро, полное чудесной горячей воды: можно налить ванну и поблаженствовать. Гостиничная кровать с продавленными пружинами и изношенным матрасом словно плывет на руках тысяч болотных эльфов. На следующее утро я вижу между домами тундру. Где-то за ней – Уральские горы, где восемь лет назад начались мои заполярные приключения. Девственная земля. Именно там Михаил рассказал мне о кресте Кравченко, рядом с которым он стоял, и об этом человеке – Баренце. Вдоль улиц растут высокие березы, очень красивые. Улицы пустынны, и по ним гуляет холодный ветер. Серп и молот всё еще висят высоко на зданиях, ржавые и облезлые. Из подъезда жилого дома выходит мужчина, ковыляет к дереву, опирается на него одной рукой. Он ненадолго останавливается, потом сплевывает, вытирает рот и возвращается в дом. Какой-то другой мужчина спрашивает: «Эй, там… Время не подскажешь?»

«Половина четвертого».

«Половина четвертого утра или ночи?» Он показывает, как надо ходить: с сигаретой в зубах, чванливо, с бутылкой в руке, в кожаной куртке, глядя тебе чуть ниже лба, изредка сплевывая вдоль дорожки.

Из Чикаго

Субботний вечер 26 августа 2000 года, и я снова в Чикаго, снова вернулся в лето, полный воспоминаний. Кто-то устраивает вечеринку, и сейчас я стою, прислонившись к плите, в квартире на севере Чикаго, в одном квартале от озера. Все окна открыты, и через заднюю дверь с пожарной лестницы время от времени долетает порыв теплого воздуха. Сейчас около полуночи, и в квартире полно людей. Сегодня жизнь вернулась в свое нормальное состояние: снаружи доносятся взволнованные голоса, то тихие, то снова переходящие на крик. «Еще пять минут, – говорит Г., который привез меня сюда, – и уходим».

«Дорогой мой, как я рад, что ты вернулся целым и невредимым, – с широкой улыбкой прерывает его хозяин. – Расскажи, как это было». За прошедшее лето его талия сильно уменьшилась. Оттягивая ремень, он показывает, сколько места освободилось, а потом опускается на колени и вытягивается на кухонном полу, чтобы проделать несколько отжиманий и продемонстрировать упражнения, которым научила его персональная фитнес-наставница. Я заранее знаю, что, если с персональной наставницей ничего не выйдет, лишние килограммы вернутся. «Ну, так как твои дела?»

«Мне надо постричься», – отвечаю я. Мой коллега Т. говорит: «Тебе надо сходить к моему парикмахеру. Я в следующий раз буду у него в субботу утром, и, когда ты придешь, я приготовлю тебе завтрак. Он говорит, что делал прически Еве Браун и Лени Рифеншталь. Он отлично владеет бритвой».

«Не сомневаюсь».

«И правильно. Он стрижет с неизменным постоянством. Всегда найдется старый серб, который родился в той же деревне, что и Альберт Эйнштейн».

«Да, неизменное постоянство – очень важная черта для парикмахера».

«Так пойдешь со мной? Как говорится, двое мужчин собрались в парикмахерскую, не так ли? Отличная прогулка для субботнего утра».

К. говорит, что в ее офисе таких разговоров не бывает.

«Я даже не знаю. Эти бритвы…»

«Посмотришь, как он стрижет, если тебе не понравится, ты всегда сможешь отказаться».

Здесь жарко, у всех на лице выступили капельки пота. Чикаго, как и Москва, – город контрастов: раскаленное пекло летом и сильные морозы зимой, когда мы подвергаемся воздействию так называемого «арктического взрыва». Сегодня по телевизору многие жаловались: жара просто невыносима.

Во вторник утром я сидел перед своей палаткой, а вечером в четверг уже ехал в чикагском такси по автостраде Кеннеди, двигаясь по направлению к городу. Сейчас половина второго дня, и солнце высоко в небе. Мне жжет руку и плечо, черный кожзаменитель на правой части сиденья разогрелся от солнца, а слева стоял пластмассовый экспедиционный ящик. Движение было медленное, и у меня было время рассмотреть уставшие лица водителей. Латиноамериканец в старом фургоне, крашеная блондинка средних лет в седане… Самолет, идущий на посадку, с шумом проплыл над нашими головами, простучали колёса поезда метро. Моя дорожная одежда, которая всё то время, пока длились мои приключения, лежала аккуратно запакованная в водонепроницаемую латексную сумку, теперь промокла там, где мое тело касалось сидения. Над дверью висел шланг от пылесоса, по которому холодный воздух от кондиционера поступал в заднюю часть салона, но я предпочел оставить открытым окно. Рядом с такси остановилась машина с четырьмя молодыми женщинами, они какое-то время смотрели на меня, а потом одна из них, сидевшая на заднем сиденье, крикнула мне что-то, но я не разобрал. Я пытался выбрать, какая из них самая красивая, – да, она сидела спереди и улыбалась мне. «Ему всё слышно, дура!» – сказала дама за рулем своей подружке сзади, и я перевел взгляд на водителя такси, который делал вид, что ничего не замечает. Зайдя в квартиру, я принял душ и лег, не зная, что делать дальше. Я почти не устал. В пятницу утром то же самое солнце, большое и желтое, вставало над водой, когда я ехал на велосипеде через парк. Пожилые джентльмены играли на солнышке в бейсбол и теннис, занимались калланетикой, тай-чи и йогой. Напротив пляжа кто-то плавал кролем, а на велосипедной дорожке, тянущейся вдоль бульвара, было полно скейтеров и роллеров, несмотря на ранний час. Между небоскребами в пыльном центре я увидел, как женщина повернула за угол, шагнула вперед, отбросив угольно-черную тень на широкий бетонный тротуар, и солнце взорвалось ей в лицо. Вывеска рядом с небольшой парикмахерской среди небоскребов гласила: «Не убий».

Стив доволен нашими результатами. Мы опередили норвежцев, так что всё вышло как нельзя лучше. Он очень волновался, что нам не удастся попасть на Вайгач первыми. «Может, тебе стоит взять неделю отпуска? А потом будем разбираться с тем, что ты там нашел, – мягко говорит он. – Купи газету и посиди в кафе». Но я не могу, мне нельзя останавливаться. В наш отдел заходит незнакомый человек, и я узнаю его – я видел его на канале «Дискавери». «Привет, – говорю я ему. – Я вас видел на «Дискавери». У вас была борода».

«Да, я сбрил ее два дня назад», – устало отвечает он, потирая рукой подбородок. В лаборатории я открываю большие пластмассовые коробки, привезенные из экспедиции. Их содержимое влажно от сконденсировавшейся влаги, от дождя и тумана, которые за прошлый месяц пропитали брезент и бумагу. Мои штаны и карманы, в которых я носил свои вещи, промокли. Холщовый мешок с грязной одеждой тошнотворно пахнет бомжами, с которыми я сижу рядом в поезде метро. Ниже лежат физические результаты нашей экспедиции: дюжина черных трубок из ПВХ, содержащих образцы осадочных пород, и еще дюжина прозрачных пакетов с образцами морских раковин. На первый взгляд может показаться, что это сущие пустяки, но оно того стоило. Я сложил раковины в небольшую картонную коробку и связался с FedEx, чтобы отправить всё это в лабораторию.

Я часто вспоминаю маленькую семью оленеводов, которую я видел из двери вертолета во время короткой остановки где-то в глубине материка, приблизительно в 10 километрах к северу от того места, где я был. Их лагерь состоял из большой красной палатки и одного чума. Меж покатых каменистых гряд бродило несколько оленей, сани были разгружены только наполовину, худые мужчина и женщина и двое детей стояли, прижавшись друг к другу, и смотрели на грохочущее чудовище, спускавшееся к ним с небес. Они были в точности такими, как описал их Геррит де Вейр четыре столетия назад: «Их платье выглядит так же, как у нас изображают платье дикарей, но они не дикари, так как одарены добрым разумом». Двух маленьких девочек «в шапках из оленьих шкур, мехом наружу, плотно прилегающих к голове» подняли через дверь в вертолет. Лето почти закончилось, и детям пришло время возвращаться в школу, в Нарьян-Мар. Я посадил их на скамью рядом с собой и обратил внимание на их маленькие, хорошенькие ручки, за которыми они аккуратно ухаживали, как и все девочки. Вертолет доставил их в Варнек, и там я выгрузил спортивную сумку с оставшимися припасами нашей экспедиции: рисом, спагетти, банками тушенки и фасоли. Она была чудовищно тяжела, и встречавший их ненец мог лишь с трудом поднять ее. Часть деликатесов: банки сгущенки, шоколад и мёд – мужчина отложил для себя и засунул в пластиковый пакет. Пока он в хвосте возился с другим багажом, я отдал драгоценный пакет девочкам, которые сперва не решались его взять, но потом, уходя, всё-таки забрали его с собой.

Вечером следующего дня я лежал на кровати в гостинице Института наследия и смотрел, как неоновые огни скачут вверх-вниз по фасаду гигантского отеля «Космос». По дороге в аэропорт водитель такси угостил меня сигаретой:

«Курите?» Ну ладно, еще одну. Через два дня я вернулся в Чикаго и в 6:30 утра, ровно так, как себе это и представлял на далеком острове, услышал приглушенный голос «телевангелиста», доносящийся из квартиры снизу. А в это самое время мои следы всё еще остаются в далеком болоте, и маленький снежный лис, вероятно, всё еще приходит туда каждый день, гадая, куда всё делось.

«Прощай, – сказал Лис. – Вот мой секрет, он очень прост: зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь».

Благодарности

Своими достоинствами эта книга обязана усердию и энтузиазму многих людей. Ее появление на свет стало результатом слаженных международных усилий и перемещения многих гигабайтов данных в киберпространстве над Атлантикой между Бостоном, Москвой и Наймегеном. Идея перевода на русский язык принадлежит Денису Хотимскому из Бостона, штат Массачусетс. В апреле 2020 года Денис, инженер по профессии, коллекционер-исследователь старинных карт и опытный редактор, познакомил меня с Раисой Неягловой-Колосовой, генеральным директором издательства «Паулсен» (Москва). Десять следующих месяцев мы, обратив условия коронавирусной изоляции на пользу дела, вместе работали над исправлением, реорганизацией и редактированием более ранних текстов. Я благодарен Денису, который уделил этой рукописи исключительно много внимания, а также познакомил меня с картами и электронными книгами, которые помогли мне составить современное представление о зимовке на Новой Земле. Денис настоял на использовании «Оды мореплаванию» Йоста ван ден Вондела; ему принадлежит стихотворный перевод фрагмента, посвященного Баренцу, на русский язык, а первой его строфы – на английский. Я также глубоко благодарен Татьяне Китаиной, которая в течение тех же 10 месяцев вдумчиво и скрупулезно воссоздала текст книги на русском языке, причем, по ее словам, это далось ей значительно труднее, чем перевод «Пятидесяти оттенков серого». Особо мне хотелось бы поблагодарить издателя за доверие и поддержку. Раиса откликнулась с большим энтузиазмом, причем оказалось, что она поддерживает постоянный контакт со многими персонажами этой рукописи, живущими в России. С тех времен прошло уже немало лет, но я очень рад наконец-то поделиться этой историей со своими российскими коллегами.

Задумка этой книги берёт начало в 1997 году, когда Питер Флоре и я опубликовали наш невероятно увлекательный альбом впечатлений (на нидерландском языке: Nova Zembla, Elmar, 1996). Спасибо, Питер, за нашу дружбу, которая длится уже больше 25 лет, и за то, что ты доверил мне свои дневниковые записи. Хотя наше физическое пребывание в Арктике было относительно недолгим, я на десятилетие «вмерз» в эту тему, посвящая свое время чтению поразительных отчетов наших предшественников и документов той эпохи. В наши дни в Интернете можно найти практически любую информацию, но ничто не сравнится с запахом книг и тишиной библиотек – будь то библиотека в Университете Эмпории (штат Канзас) или в Университете Иллинойса в Чикаго, – и тем волнением, которое испытываешь, доставая с полок книги, оттиски и переплетенные тома, которые ты давно мечтал подержать в руках.

Первым человеком, который «отправил корабль в Ледовитое море», стал Джек Вормер, пенсионер и водитель школьного автобуса из Сан-Диего, штат Калифорния. В 1998 году он предложил идею и приступил к переводу нашей с Питером книги на английский язык. Помощь и поддержка пришли в 1999 и 2000 годах от Роберта Хедлэнда (Кембридж). Полученный в результате текст был отредактирован Луизой Александер Иззо из канадского журнала Arctic в период с февраля по октябрь 2004 года. Издатель Ауке ван ден Берг из издательского дома «Розенберг» в Амстердаме решился на смелый шаг и напечатал рукопись при финансовой поддержке фонда J. E. Jurriaanse Stichting и Национального комитета Виллема Баренца (J. J. Zeeberg. Into the Ice Sea. Amsterdam: Rosenberg Publishers, 2005). Я благодарен моей семье и друзьям, которые на протяжении 25 лет, пока приключение поглощало меня целиком, постоянно слышали от меня, что «осталось доделать совсем немного». Некоторым из них не хватило терпения – и их можно понять.

Глава «Историческая перспектива» была написана специально для издания 2021 года. В основу главы «Лето на острове Вайгач» положен прежде не публиковавшийся дневник экспедиции августа 2000 года. Глава «В ледовитое море» была написана мною на основе выдержек из дневников Франса Хереса и Морица Груна. Франс передал мне ксерокопию своих записок в 1996 году. История Морица была опубликована в Alkmaarsche Courant / Noordhollands Dagblad (Peter Heerkens, 26 октября 1991 года) и в серии репортажей в Maritiem Nederland (Рон де Вос, февраль – июль 1997 года), которые были любезно предоставлены Морицем Груном и Роном де Восом. Перед экспедицией Мориц дал интервью Dagblad Kennemerland / Noordhollands Dagblad (18 июня 1991 года), из которого взят диалог с Дмитрием Кравченко (1936–2020). В эту главу включены также события из краткого отчета о спасении экспедиции, опубликованного Дмитрием Кравченко в его интернет-блоге за 2010 год. В главе о кораблях я объединил взгляды Аба Ховинга и Геральда де Вердта. С судостроителем Геральдом де Вердтом мне довелось встретиться и познакомиться в августе 2018 года, когда я случайно проезжал через Харлинген, где осуществлялась реконструкция корабля Баренца. Завершая эту рукопись, в ноябре 2020 года я консультировался с Геральдом по поводу названия и размеров оригинального судна. В основу книги положены оригинальные тексты «Правдивого описания трех морских путешествий» Геррита де Вейра и «Плаваний на Север» Яна Хёйгена ван Линсхотена в том виде, в каком они были воспроизведены Самуэлем л’Оноре Набером в 8, 14 и 15-м томах серии Linschoten Vereeniging [L’Honoré Naber 1914, L’Honoré Naber 1917]. Оригинальный текст письма Роберта Робертса ле Каню взят из нидерландского издания «Большого атласа» Йоана Блау.

Экспедиции 1993 и 1995 годов были организованы под руководством Хенка ван Вейна († 2012) и стали возможны благодаря финансовой поддержке, которую оказали издательская группа Wegener (Апелдорн) и Амстердамский университет. Экспедиция 1995 года также финансировалась Министерством культуры Российской Федерации. Грант Национального научного фонда (США) OPP-9796024 покрыл большинство расходов на исследования в 1998 и 2000 годах. Арктический и антарктический научно-исследовательский институт (AAНИИ) обеспечил разрешение на работы на Новой Земле в 1995 и 1998 годах и на острове Вайгач в 2000 году. Морская арктическая комплексная экспедиция (МАКЭ) под руководством Петра Боярского получала техническую и логистическую поддержку со стороны Российского министерства обороны, Российской пограничной службы, Министерства по атомной энергии, Главного штаба военно-морского флота и Центрального ядерного полигона на Новой Земле. Техническую и материальную поддержку оказали Группа по обезвреживанию взрывоопасных боеприпасов Королевских ВВС Нидерландов (Гилзе-Райен) и Корпус морской пехоты Королевского флота Нидерландов (Дорн).

Участники событий

1596–1597

Якоб ван Хеймскерк, капитан и торговый комиссар; Виллем Баренц, штурман († 20/06/1597); Питер Питерс Вос, первый помощник; Геррит де Вейр, второй помощник и летописец экспедиции; мейстер Ханс Вос, цирюльник-врач; Ленарт Хейндрикс; Лауренс Виллемс; Ян Хиллебрандс; Якоб Янс Хогваут (из Схидама); Питер Корнелис; Якоб Янс Штерренбург; Ян Рейнирсон (из Баузена); Якоб Эвертс; безымянный «плотник из Пурмеренда» († 23/09/1596); безымянный «юнга» († 27/01/1597); Клас Андрис Гаутайк, третий помощник († 20/06/1597); Ян Франц из Харлема († 05/07/1597), двоюродный брат Класа Андриса.

1991

Члены экипажей катеров, упомянутые в книге: «Виллем Баренц» – Дмитрий Кравченко (ум. 2020) капитан Валера, Франс Херес, Миша, Ирина и Фёдор Кравченко; «Аспол» – капитан Геннадий Гришин, Мориц Грун, Мурат, Даниил, Герман, Алекс.

1993

Ханс Бонке; Питер Флоре; Рене Герритсен; Хенри Хогевауд; Тако Слахтер (газета Utrechts Nieuwsblad); Дирк ван Смердейк; Хенк ван Вейн; Светлана Гусарова (Арктический и антарктический научно-исследовательский институт, Санкт-Петербург); Виктор Державин; Вадим Старков (Российская академия наук); Юрий Ванда.

1995

Экипаж судна: Виктор Галицин, боцман; Александр Иванов, Станислав Богушевич, Юрий Лекарев, капитан; Александр Рогатов, старший механик, Владимир Лукиных, механик; Геннадий Ильин, шеф-повар; Любовь Рочева; Галина Меньшикова; Анжела Еремеева.

Члены экспедиции: Ханс Бонке, Питер Флоре, Ержи Гавронский (Амстердамский университет), Рене Герритсен, Марк Глоцбах (газета Haagse Courant), Хенри Хогевауд, Бас Кист (Рейксмузеум, Амстердам, ум. в 2003 г.), Дирк ван Смердейк, Херре Винья, Япъян Зеберг, Данила Бадюков (Институт наследия, МГУ, ум. 2020), Дмитрий Бадюков, Константин Блинов (Институт наследия), Пётр Боярский (Институт наследия), Виктор Державин (Институт археологии), Анатолий Кулиев (Институт наследия), Николай Лабутин (врач), Роман Лабутин, Юрий Мазуров (Институт наследия, МГУ), Евгений Саликов (Институт наследия), Вадим Старков (Институт археологии), Виталий Тепляков, Николай Вехов, Юрий Захаров (все трое Институт наследия). 1998

Полевые работы на севере Новой Земли были организованы и проведены при поддержке Леонида Поляка (Бердовский центр полярных и климатических исследований, Университет штата Огайо), Стивена Формана (Университет Иллинойса, Чикаго), Хенка ван Вейна (Фонд Виллема Баренца) и Петра Боярского (Институт культурного наследия, Москва). Хочу выразить благодарность корпусу морской пехоты Королевского флота Нидерландов (Дорн) за предоставленное снаряжение. К месту работ участников экспедиции доставило научно-исследовательское судно «Иван Петров» под командованием капитана Валерия Пустошного (Архангельск). Участники экспедиции: Джордж Маат и Йоррит-Ян Верлан (Лейденский университет), Пётр Боярский, Илья Барышев и Валерий Шумилкин (Институт наследия), Япъян Зеберг (Университет Иллинойса, Чикаго) и Дэвид Лубински (Бердовский центр полярных и климатических исследований, Университет штата Огайо), совместно с Дмитрием Бадюковым; и на борту «Ивана Петрова» Леонид Поляк. Дальнейшая поддержка со стороны Анатолия Кулиева и Николая Вехова из Института наследия (Москва) и Валентина Лобынцева (Военно-морской флот России, Санкт-Петербург).

2000

Я хотел бы отдельно поблагодарить моего научного руководителя Стива Формана (Университет Иллинойса, Чикаго), который сформировал меня как ученого, и Дэвида Лубински (Институт арктических и альпийских исследований, Колорадский университет), с которым мы три раза вместе работали в поле. Экспедиция на Вайгач была организована совместно Петром Боярским (Институт наследия, Москва), Стивеном Форманом и Дэвидом Лубински. Хотелось бы выразить особую благодарность военным летчикам – экипажу вертолета Ми-8 (Амдерма); Геннадию и Владимиру с Полярной станции имени Фёдорова за то, что они принимали нас в течение недели на своей станции; сотрудникам погранпоста Вайгач, в том числе за предоставление гусеничного вездехода; и общине поселка Варнек. Состав экспедиции: в основном лагере – Дмитрий Бадюков, Илья Барышев, Ольга Бочкарёва, Пётр Боярский, Игорь Зеленцов, Анатолий Кулиев, Вячеслав Столяров, Валерий Шумилкин, Александр Еремеев и Юрий Захаров от Института наследия; Валле Петра (ФРГ); полевая партия – Дэвид Лубински (Университет Колорадо), Япъян Зеберг (Университет Иллинойса, Чикаго); Михаил Глазов, Пётр Глазов, Сергей Пчелкин (Институт наследия).

Приложение 1

Геррит де Вейр. Правдивое описание трёх морских путешествий, самых удивительных на свете (Амстердам: Корнелис Клас, 1598)[114]

Возвращение с Новой Земли и смерть Баренца (1597)

13 июня была хорошая погода. Шкипер в сопровождении плотников пошел на корабль, и они окончательно приготовили к отплытию и оснастили шкоут и бок, так что оставалось только спустить их на воду. Шкипер и бывшие с ним моряки увидели, что море открыто и с W дует благоприятный ветер, так что шкипер вернулся в дом и сообщил Виллему Баренцу (который уже давно был болен), что следует воспользоваться этим подходящим случаем для отплытия, и они решили вместе с командой, что шкоут и бок пора спустить на воду, чтобы с Божьей помощью отправиться в плавание и покинуть Новую Землю. Тогда Виллем Баренц, предварительно написавший записку, спрятал ее в мушкетный патрон и повесил в дымоходе. […] Капитан тоже написал два письма (и все мы подписали их) о том, как мы долгое время жили на этой земле с большими горестями и страданиями, надеясь, что корабль освободится ото льда и мы на нём уплывем отсюда; и как этого не случилось, и как вместо этого корабль оставался крепко скованным льдом, а время уходило и продовольствия перестало хватать; как необходимость заставила нас для сохранения своей жизни покинуть корабль и начать плавание на лодках, положась на Божью волю. Одно письмо взяли с собой те, кто плыл в шкоуте, другое – те, кто плыл в боке: на случай, если мы потеряем друг друга, или будем разлучены штормом или непогодой, или одна из шлюпок утонет, то в другой, уцелевшей, останутся сведения о том, как мы уезжали. Проделав всё это, мы стащили бот на воду и оставили на нём человека, потом сделали то же самое со шкоутом; затем подвезли 11 саней с вещами, как с продовольствием и вином, которые у нас оставались, так и с товарами купцов, причем очень старались прикрыть их как можно лучше. Здесь было шесть кип хорошего тонкого сукна, ящик полотна, две кипы бархата, два сундучка с деньгами, две бочки с вещами команды, такими как рубашки и прочее, 13 бочек с хлебом, одна бочка с сыром, один свиной бок, два бочонка растительного масла, шесть маленьких бочонков вина, два – уксуса и разное имущество и одежда команды, а также много другого. Когда всё было сложено в кучу, то с виду казалось, что это никак не поместится в лодки. Погрузив всё в лодки, мы отправились домой и перевезли на санях к воде, где стояли лодки, Виллема Баренца, а затем Клааса Андрисона, которые оба были больны. Мы сели в шлюпки, разделившись и приняв в каждую по одному больному. Тогда шкипер велел поставить обе шлюпки рядом и дал нам подписать письмо, которое, как уже говорилось, он заранее составил и копия которого приводится ниже. После этого мы вверили себя Божьей милости и вышли в море под парусом при ветре с WNW по сравнительно открытой воде.

14 июня утром, когда солнце было на востоке, мы, положась на милость Божью, отошли под парусами от прибрежного льда на наших боке и шкоуте, под западным ветром, и, взяв курс на ONO, прошли в тот день пять миль до Островного мыса, но наш первый день плавания получился не слишком удачным: мы снова застряли во льду, который был очень мощным и плотным, что немало расстроило нас и испугало. Оказавшись там, мы вчетвером сошли на землю, чтобы разведать обстановку, и поймали четырех птиц, которых сбили со скал камнями.

15 июня лед немного отступил, и мы пошли под парусами при южном ветре дальше: миновали Головной мыс и Флиссингенский мыс, где береговая линия дальше всего выдается в направлении NO и затем идет на N до мыса Желания, расположенного 13 милями дальше, и там остались до 16-го числа.

16 июня мы снова пошли под парусами и при южном ветре добрались до Оранских островов, отстоящих от мыса Желания на 8 миль. Здесь мы высадились на берег с двумя бочонками и котлом, чтобы растопить снег и залить воду в бочонки, а также надеясь раздобыть птиц и яиц для больных. На берегу мы развели огонь из найденных дров и растопили снег, но птиц не обнаружили. Поэтому трое из наших отправились по льду на другой остров и поймали там трех птиц. По дороге обратно шкипер (который был одним из этих троих) провалился под лед и подвергся большой опасности, так как там было сильное течение. Но с Божьей помощью его спасли, так что он пришел к нам и обсушился у огня, который мы развели. Тут же мы сварили птиц, которых потом отвезли больным в лодки, и наполнили водой наши бочонки, вмещавшие около 8 мингелов (16 пинт) каждый, и с ними отправились обратно к нашим в море. Вернувшись к шкоуту, мы пошли дальше под парусом при ветре SO, при плохой погоде с моросящим дождем, так что полностью промокли, так как наши лодки были совершенно открытые и не имели никаких навесов. Мы плыли на W и WtS до самого Ледяного мыса. Около Ледяного мыса, когда лодки подошли близко друг к другу, шкипер крикнул, обращаясь к Виллему Баренцу, как, мол, его здоровье. На это Виллем Баренц ответил: «Всё хорошо, дружище, я надеюсь еще встать на ноги, прежде чем мы подойдем к Вардхаусу», – и тут же обратился ко мне и сказал: «Геррит, когда мы будем около Ледяного мыса, приподними меня, я хочу еще раз посмотреть на этот мыс». От Оранских островов до Ледяного мыса мы прошли под парусом приблизительно 5 миль, и когда ветер переменился на западный, мы закрепили лодки у больших льдин и немного поели. Погода становилась всё хуже, моросило всё сильнее, мы снова были окружены льдом, так что пришлось здесь остаться.

17 июня утром, когда мы кончили завтракать, лед снова стал двигаться на нас с такой силой, что у нас волосы встали дыбом, такое это было страшное зрелище. Мы думали, что нам уже не спасти наши шкоут и бок, и полагали, что это уже и есть наше последнее плавание. Дрейфующий лед стремительно тащил нас вместе с собой, нас так крепко сдавливало льдинами, что казалось, будто шкоут и бок вот-вот разлетятся на сто частей; мы беспомощно смотрели друг на друга, не зная, что делать, и каждый миг видели перед собой смерть. Наконец, среди всеобщей растерянности и отчаяния кто-то сказал, что если закрепить трос или канат на неподвижном береговом льду, то по этому канату можно будет подтянуть лодки и вырваться из дрейфующих льдин.

Совет был, конечно, хороший, но сопряженный с такой большой опасностью, что мог стоить жизни тому, кто бы взялся его исполнить. Если же ничего не делать, то было ясно как день, что всем нам придет конец. Иными словами, совет был хорош, но никто не решался повесить колокольчик коту на шею, боясь быть съеденным. Тем не менее что-то надо было предпринять, и большее перевешивало меньшее. В этой крайней опасности, полагая, что утонувшим теленком не грех и рискнуть, я, как самый легкий из всех, взялся снести канат на припай. Перебираясь с одной дрейфующей льдины на другую, я с Божьей помощью добрался до неподвижного льда и прикрепил канат к высокому торосу. Тогда те, кто остался на лодках, подтянулись по канату к берегу, и таким образом один человек сумел совершить больше, чем до того могли все вместе. Причалив к припаю, мы поспешно перенесли на него больных, подстелив предварительно одеяла и другие вещи, на которых они могли лежать, а затем полностью разгрузили шкоут и бок и вытащили их на лед. Так мы спаслись тогда от большой опасности и считали себя вырванными из пасти смерти, и это было правдой.[115][116]

18 июня мы починили наши лодки, сильно пострадавшие от напиравшего льда; в том числе пришлось законопатить все швы и кое-где укрепить их, наложив дополнительные дощечки, что мы сделали с Божьей помощью, так как Господь послал нам дрова и мы смогли растопить смолу и приготовить всё, что требовалось. Затем несколько человек отправились на берег поискать яиц, которых очень хотелось больным, но яиц не нашли, зато принесли четырех птиц, пойманных с риском для жизни между льдом и берегом, где лед у нас под ногами то и дело ломался, так что мы подверглись немалой опасности.

19 июня погода была неплохая; ветер NW, а с полудня W и WSW. Мы оставались окружены льдом, совсем не видели открытой воды и потому думали, что это наше последнее плавание и нам отсюда никогда не выбраться. Но мы всё-таки утешали себя тем, что Господь Бог нас уже столько раз спасал в самый неожиданный момент, и что десница его не стала короче, и что он сможет помочь нам, если ему будет угодно, и на это мы полагались и старались вселить друг в друга бодрость.

20 июня погода была неплохая, ветер W. Около того времени, когда солнце было на SO, Клаасу Андрису стало очень плохо, и было ясно, что он уже долго не протянет. Старший боцман пришел к нам в бот и рассказал, в каком положении находится Клаас Андрис и что он проживет недолго. Тогда Виллем Баренц произнес: «Мне кажется, что и я протяну недолго». Мы не предполагали, что болезнь Виллема Баренца настолько опасна, потому что мы тогда сидели и беседовали, и он читал мою карту, которую я начертил за время нашего путешествия, и мы обменивались мнениями о ней. Наконец он отложил карту и обратился ко мне: «Геррит, дай мне попить». Когда я это сделал и он попил, ему стало так худо, что у него закатились глаза, и он умер столь неожиданно быстро, что у нас даже не было времени позвать со шкоута шкипера. Виллем Баренц умер раньше, чем Клаас Андрис, который тоже вскоре за ним последовал. Смерть Виллема Баренца причинила нам немалое горе, ведь он был наш главный вожатый и единственный штурман, на которого мы полностью полагались. Но против воли Божией мы ничего не могли поделать, так что пришлось смириться.

21 июня лед начало относить, и Бог послал нам очистившуюся ото льда воду при ветре SSW, а когда солнце было на NW, довольно сильно задуло с SO, и мы начали готовиться к отплытию.

22 июня утром, при довольно сильном ветре с SO, море в большой мере очистилось, но нам пришлось с большим трудом и тратя много сил перетаскивать лодки по льду. Сперва лодки с лежавшим в них грузом надо было перетащить через льдину на расстояние приблизительно в 50 шагов, спустить в воду, а затем втащить их на другую льдину и опять волочить по ней почти на 300 шагов. Только после этого мы добрались до открытой воды, где и смогли поставить паруса [Де Вейр 2011, 132–137].

Наблюдения эффекта Новой Земли

[НАЧАЛО ПОЛЯРНОЙ НОЧИ]

3 ноября ветер дул NW, погода была тихая, солнце взошло на StO (даже несколько южнее) и зашло на StW (тоже немного южнее); над горизонтом недолго была видна только верхняя его часть, хотя место, на котором мы стояли, когда измеряли положение солнца, было на такой же высоте, как марс нашего корабля. И солнце было тогда в 11°48′ Скорпиона, а склонение его было 15°24′ к югу от линии небесного экватора.

4 ноября погода была тихая. Солнца уже не было видно, так как оно больше не поднималось над горизонтом [Де Вейр 2011, 98].

[ПРЕЖДЕВРЕМЕННОЕ ПОЯВЛЕНИЕ СОЛНЦА И НАБЛЮДЕНИЯ СОЕДИНЕНИЯ СВЕТИЛ] [117]

24 января погода была ясная, ветер дул с W. И тогда я, вместе с Якобом Хеймскерком и еще третьим человеком, пошел к берегу моря, на южную сторону Новой Земли, где, сами того не ожидая, увидели – причем я самым первым – край солнца. Мы немедленно вернулись домой сообщить эту радостную весть Виллему Баренцу и остальным товарищам. Виллем Баренц, мудрый и опытный штурман, ни за что не хотел верить нашему сообщению, говоря, что солнце на этой широте может появиться только через 14 дней. Мы упорно утверждали, что видели солнце. По этому вопросу было заключено несколько пари.

25 и 26 января погода была туманная и темная, так что ничего не было видно. Поэтому те, кто бился с нами об заклад, считали, что выиграли спор; но 27-го числа, когда погода улучшилась, мы все увидели над горизонтом полный диск солнца. Тут уже никто не мог сомневаться, что мы видели его и 24-го числа.

По данному поводу впоследствии были высказаны различные мнения: что это, дескать, противоречит всем древним и новым писателям, а также самому ходу природы и шарообразности земли и неба. А некоторые говорят, что поскольку так долго не было дневного света, то мы, вероятно, просто слишком долго спали, хотя мы убеждены, что это не так. Но какой бы ни была причина, это дело рук Божьих, и пусть другие спорят сколько угодно. Но дабы никто не заподозрил, будто мы обходим вопрос молчанием, мы хотим обосновать, почему мы убеждены в правильности наших наблюдений и подсчетов.

Да будет вам известно, что, когда мы увидели солнце впервые, оно было в 5°25' Водолея, а согласно нашему первому вычислению должно было появиться только в 16°27' Водолея, при широте 76°, где мы находились.

Нас чрезвычайно удивляло это противоречие, и мы спрашивали друг друга, не ошиблись ли мы в счете времени, что казалось нам невероятным, так как каждый день, не пропуская ни одного, мы делали записи обо всём, что происходило, и всегда пользовались нашими стенными часами, а когда они замерзали, то песочными, рассчитанными на 12 часов. Кроме того, мы искали разные другие способы правильно определить время. Обращая внимание на всё, на что можно было обращать внимание, мы решили, что стоит почитать в «Эфемеридах» Иосифа Скалы, напечатанных в Венеции, охватывающих 1589–1600 годы. Мы нашли в этой книге, что 24 января (когда у нас впервые появилось солнце) в Венеции в час ночи было соединение луны с Юпитером. Поэтому мы постарались внимательно проследить, когда это соединение произойдет у нас, около дома, в котором мы находились. Мы установили тщательнейшее наблюдение и увидели, что того же 24 января, когда в Венеции произошло вышеназванное соединение в 1 час ночи, у нас оно было утром, около того времени, когда солнце находилось на востоке. Постоянно наблюдая за двумя указанными планетами, мы видели, как они постепенно сближались, пока, наконец, не стали прямо одна под другой, обе в созвездии Вола, и это было утром в 6 часов. Когда Луна и Юпитер были над нашим домом в соединении, они, согласно компасу, находились на NtО, а юг компаса был на самом деле SSW. Луне было уже восемь дней. Отсюда видно, что луна и солнце отстояли друг от друга на восемь румбов. Было это около 6 часов утра; от того места, где мы находились, до Венеции пять часов долготы, из чего можно вычислить, насколько восточнее Венеции мы находились: на пять часов, каждый час равен 15°, выходит, что мы были на 75° восточнее, чем Венеция. Из всего этого можно сделать вывод, что мы в своем расчете не допустили ошибки и даже определили нашу истинную долготу на основании наблюдения над двумя вышеупомянутыми планетами. Ведь Венеция расположена на долготе 37°25[118]', а склонение ее составляет 46°5'. Отсюда следует, что место на Новой Земле, где мы находились, имело долготу 112°25', при 76° северной широты. Вот правильные долгота и широта… Впрочем, сейчас важно, чтобы из вышесказанного стало ясно: на упомянутой широте 76° солнце исчезло 4 ноября и появилось вновь 24 января, а дальнейшими дискуссиями пусть занимаются те, кто специалист в этом деле. Для нас достаточно, что мы доказали, что не ошиблись в счете времени [Де Вейр 2011, 110–131].

[ВЕСЕННЕЕ РАВНОДЕНСТВИЕ]

21 марта погода стала ясной и тихой, но холод не уменьшался, ветер был W. В этот день солнце вступило в знак Овна на линии экватора, и в полдень мы измерили его высоту над горизонтом и определили ее в 14°; так как солнце находилось на равном расстоянии от обоих тропиков, то оно не имело никакого склонения, ни к югу, ни к северу. Вычтя высоту солнца из 90°, мы нашли, что мы находились на 76° северной широты [Де Вейр 2011, 119].

Приложение 2

Ян Хёйген ван Линсхотен. Плавания на север 1594–1595 годов (Франекер: Герард Кетель, 1601)

Встречи с поморами и самоедами

В ЛЕТО 1594-Е[119]

10-й день июля, воскресенье [Баренцево море, о. Сенгейский][120]

Входя в гавань, увидели приближающийся с запада парус, как оказалось, русской лодьи, шедшей из Белого моря и направляющейся к Печоре. Эта лодья пришла в гавань из-за штиля, чтобы дождаться ветра, а затем продолжить свое путешествие. Русские подошли к нам, дружески раскланялись, мы спросили их о суше и берегах, и, как мы поняли, наши карты и сведения расходились с тем, что сказали они. Русские не знали ничего о широте и градусах и не могли дать точных названий и сведений насчет мысов, рек, островов и побережий. Про Вайгач сказали, что подход к нему узкий, всегда замерзший из-за мелководья, что море здесь теплое, и называют его южным, в отличие от северного, которое холодное, что лед идет всегда от Новой Земли и потому находится тут целый год [L’Honoré Naber 1914, 52–53].

11-й день июля, понедельник [там же]

Около полудня увидели три паруса, шедшие с запада вдоль берега. Мы тут же отправились на яхте им навстречу. Это также были лодьи, вместе направлявшиеся к Печоре. Мы расспросили их о берегах, реках и Вайгаче, но и тут нам не сказали больше того, что мы узнали накануне. Впрочем, сказали, что у Вайгача так много китов и моржей (Zee Paerden), что кораблю трудно пройти. В этих словах мы нашли утешение, коль скоро там нет других препятствий и опасностей. Тогда они сказали, что там каменные скалы, банки и отмели, из-за которых кораблю пройти невозможно, и что некоторое время назад Великий князь направил туда три лодьи, которые все сгинули во льдах, и большинство людей, что были на них, погибли, и лишь немногие смогли спастись и поведать о том, что случилось с ними. Когда мы выслушали их истории и выдумки, мы поняли, что они хотят нас запугать и убедить нас отказаться от нашего путешествия. Однако нашими добрыми намерениями и упованиями мы надеемся заменить опыт лжи другим, правдивым опытом, отличным от всего того, что нам преподнесли [L’Honoré Naber 1914, 53–54].

12-й день июля, вторник [там же]

Видели еще одну лодью с запада, прошедшую мимо вдоль берега. Немного спустя увидели на берегу двух русских охотников, они были первыми людьми, которых мы встретили на суше. Мы пригласили их подняться на борт. Они сказали, что пришли с Белого моря, что высадились с лодьи, чтобы поговорить с нами, а потом они пойдут к реке Колкокова, [121]где будут находиться всё лето, промышляя рыбной ловлей и охотой на медведей, соболей, лисиц и других зверей [L’Honoré Naber 1914, 54].

Июля 27-й день. Среда [пролив Югорский Шар, о. Вайгач, мыс Дьяконова][122]

На крайней оконечности, на южной стороне острова, стоит три или четыре сотни деревянных идолов, как малых, так и больших, вырезанных из дерева, плохо и неумело обработанного; нетрудно заметить, что они изображают человеческие фигуры; они стоят наклонно, прислоненные к опоре, и повернуты лицом к востоку, а вокруг них множество рогов северных оленей, которые там, как представляется, были принесены в жертву. Эти рога и идолы издали показались нам крестами, вроде тех, что мы раньше находили тут и там на разных мысах, о чём говорилось выше. Но теперь мы обнаружили, что это идолы лапландцев, или финнов, или других местных жителей, придерживающихся языческих верований, что вполне ясно по этим знакам. Я вижу только одно объяснение тому, что здесь столько фигур идолов, составленных в одном месте: думаю, что всякий раз, когда кто-то умирает, сюда, на этот жертвенный холм, привозят еще одну деревянную фигуру. Это подтверждается и тем, что мы нашли здесь фигуры, совсем сгнившие и истлевшие от времени, а также несколько совершенно новых, сделанных недавно. Некоторые из них изображали мужчин, другие – женщин, а отдельные – детей, некоторые – мужчину и женщину вместе, подобным же образом на некоторых было вырезано по четыре, пять, а то и семь, восемь и еще больше лиц, одно под другим, словно изображения целых семей [Де Вейр 2011, 203].

[Южный берег пролива Югорский Шар]

Вечером мы разговаривали с людьми Адмирала, которые рассказали нам, что накануне были на Южной земле, вдевятером или вдесятером, имея при себе лишь одну или две пики. Поскольку с северной стороны они никогда не встречали людей, то и здесь не думали встретить кого-нибудь с враждебными намерениями. Сойдя на берег, они приблизились к избушке, около которой снова нашли уйму идолов, которые были аккуратнее выполнены, чем идолы на северной стороне, и отполированы. Моряки рассказывали, что у этих идолов глаза и соски на груди были сделаны из олова. Постояв там недолгое время, они увидели приближающегося к ним на санях человека, а сани были запряжены тремя оленями. Увидев его, наши товарищи пошли ему навстречу, чтобы попытаться поговорить с ним или как-нибудь еще узнать от него что-либо. У него был с собой лук со стрелами. Увидев, что у наших в руках только одна пика, он прицелился из лука, а также взял в руку пику, которая у него тоже имелась; этим он хотел показать, что не собирается признавать наше преимущество. Но, поскольку наши моряки все вместе на него наступали, он подпрыгнул и издал клич, после чего из долины выскочило около 30 человек, все на санях, запряженных двумя или тремя оленями. Они в один миг почти окружили моряков и заняли сторону побережья перед яхтой, так что моряки оказались в очень тяжелом положении. Но потом набрались мужества и пробились сквозь них, да и местные отступили, опасаясь, что вдруг наши еще сидят где-то в укрытии и могут напасть на них сзади, а иначе местные могли легко захватить наших, хотя возможно, что они и не хотели причинять никому вреда. Как только наши взошли на яхту, они тотчас отчалили от берега и поставили парус, и после этого на берег пришло еще пятеро из всей толпы, и некоторые стали стрелять в наших стрелами, но не нанесли ущерба, так как яхта была уже вне пределов досягаемости [Де Вейр 2011, 204].

Июля 31-й день. Воскресенье [пролив Югорский Шар, о. Вайгач,

мыс Сухой Нос][123]

Приблизившись к берегу, мы увидели наверху двух или трех человек, идущих с некоторым количеством северных оленей. Мы тотчас направились к ним, чтобы посмотреть, не получится ли у нас завоевать их доверие и поговорить с ними. Как только мы подплыли к берегу, двое или трое из них подошли к краю скалы, чтобы нас лучше увидеть. Мы крикнули им, что хотим с ними поговорить, на что они поначалу ничего не ответили, как будто не поняли нас, но, когда мы стали показывать, что хотим сойти на берег, они закричали и побежали прочь. Тогда мы сказали нашему русскому по имени Михаил (которого мы, чтобы у нас был русский переводчик, взяли с собой из Голландии, а именно Энкхейзена, где он жил и был женат) и еще одному человеку, чтобы они спрыгнули на берег без оружия, а остальные остались на борту и вели себя тихо, чтобы не напугать местных жителей. Русский, сойдя на берег, стал кричать им, чтобы они остановились и поговорили по-дружески. Те, увидев, что на берег сошло только двое и без оружия, понемногу подошли к нашим, но всё еще держа наготове луки со стрелами и оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что нет засады; трое или четверо встали со стороны воды и с натянутой тетивой следили за нами на яхте. Мы послали им хлеба и сыра, которые они с аппетитом съели и с удовольствием приняли, так что к прежней небольшой группе присоединилось еще человек 14–15 молодых и старых. Тогда и наши сошли на берег, человек пять или шесть, и они выказывали нам большое расположение, кивая и кланяясь. Мы осмотрели их луки, но стрелы они не захотели дать нам подержать.

Что же касается самих этих людей и их одежды, большинство из них маленького или среднего роста, с плоским и сильно деформированным лицом, маленькими глазками и совершенно без бород, так как бороды они, как нам объяснили, выщипывают для красоты. У них черные как смоль, прилизанные волосы, закрывающие уши, и очень темный и некрасивый цвет лица, как у испанских мулатов, но под чернотой в глубине скрывается розоватый цвет, что получается, я думаю, в основном оттого, что они зимой сидят в своих конурах в дыму. Одежда их сделана из шкур мехом внутрь и гладкой стороной наружу, рукавицы у них соединены с рукавами, но они умеют их очень быстро снимать и надевать, то же самое и с капюшонами на голове, прикрепленными к верхнему платью; штаны похожи на те, что носят некоторые крестьяне в Голландии: суживающиеся книзу и длинные, доходящие до обуви, только у здешних жителей штаны и обувь скреплены вместе. У некоторых на головах были пестрые капоры, вроде тех, какие у нас носят женщины из Эмдена, некоторые напоминали обезьян и чудовищ, и у всех были луки и стрелы наподобие персидских, я видел похожие в Индии. Все они – ловкие люди, умеющие поразительно легко прыгать, они обнаружили смелость и физическую ловкость, они прыгают, как молодые необъезженные жеребцы; они всё время остаются настороже и оглядываются, так что кажутся вояками. Что же касается бега, среди наших не найдется никого, кто смог бы их догнать. Сани у них совсем другие, чем те, что мы видели у лапландцев и русских на Кильдине, потому что здесь они даже похожи на телеги: они довольно высокие, сверху и снизу к ним крепится по раме на столбиках, они открытые и легкие; насколько мы поняли, эти сани служат им также летом для перевозки того-сего. Этот народ, похоже, совсем не занимается рыбной ловлей и не плавает по морю, они живут только охотой на диких животных, мы это поняли, потому что нигде поблизости не было никаких признаков лодок на море, а также домов или других строений на берегу моря. Поскольку мы их плохо понимали, а нашим людям в яхте трудно было оставаться на месте, мы попрощались и вернулись на яхту и, подняв якорь, напоследок протрубили в трубу, чего они сначала испугались и хотели убежать, но потом, поняв, что это дружеское прощание, высыпали на берег, снимая с голов головные уборы, кланяясь и отвешивая поклоны, крича и размахивая руками в знак прощания [Де Вейр 2011, 205–207].

В ЛЕТО 1595-Е[124]

20-й день августа, воскресенье [пролив Югорский Шар, о. Вайгач, бухта Варнека]

С западной стороны залива видели стоявшую там русскую лодью, которая, услыхав звуки выстрелов (это адмирал приказал стрелять, чтобы вернуть нас на борт), немедленно ушла под парусом, побросав свои сети и некоторые другие мелкие, не представляющие ценности вещи, которые наши люди оставили в неприкосновенности, зная, что за кражу полагается суровое наказание. Никакого жилья поблизости не нашли, но на берегу обнаружили четыре или пять кожаных мешков (сделанных из мягких шкур) с вонючим ворванным жиром, которые там лежали или были завалены камнями [L’Honoré Naber 1914, 156]

21-й день августа, понедельник [там же]

Мы в числе 50 человек, вооруженные, высадились на берег и прошли семь или восемь миль вдоль и поперек острова, но не нашли ни людей, ни жилищ. У горного кряжа под валунами нашли разбросанные мешки из шкур со зловонной ворванью, веревки из оленьей кожи и части саней, сделанные из моржовых шкур, которые, как казалось, были оставлены на просушку. На мешки и шкуры были положены камни. Неподалеку стояло несколько деревянных саней, нагруженных всевозможными грузами, такими как шкуры оленей и песцов, укрытыми и перевязанными, поверх которых лежали стрелы и другие мелкие вещи. Вокруг во множестве были следы оленей, мужчин, женщин и детей, из чего мы заключили, что люди, которые были здесь, испугались при виде наших кораблей и команды и бежали, всё побросав. Мы ничего не тронули, но положили сверху сыр и хлеб и некоторые другие припасы в знак того, что не хотели причинять им убытков. На берегу нашли четыре или пять мертвых моржей необыкновенных размеров [L’Honoré Naber 1914, 157–158].

23-й день августа, среда [Вайгачский берег Югорского Шара]

Наши люди на яхте отправились исследовать окрестности и в соседнем заливе видели русскую лодью и костер на берегу, но не стали к ним приближаться, а вернулись и сообщили нам. Мы решили на следующий день сплавать туда, чтобы посмотреть, не получим ли мы от них какие-либо сведения [L’Honoré Naber 1914, 160].

24-й день августа, четверг [там же]

Льда было меньше, и мы опять послали яхту исследовать пролив и пошли к тому месту, где накануне видели лодью. Русские были заняты сниманием шкуры с мертвого моржа.

Когда мы приблизились, они оставили свое занятие и пошли нам навстречу, выражая свое почтение. В первую очередь мы спросили, откуда они. Они сказали, что они с Пинеги у Холмогор, что находятся на Белом море выше Архангельского города, еще сказали, что пришли сюда только вчера, проведя всё лето у Новой Земли, и ожидают другую лодью со своими товарищами, которые были с ними на Новой Земле, и которых задержали льды [L’Honoré Naber 1914, 160].

Земля на северной стороне пролива (где мы находились) – это остров, который называется Вайгач. С севера его отделяет от Новой Земли проход, заполненный льдами. Еще сказали, что люди, стоянку которых мы нашли, живут на острове лишь летом, а зимой перебираются на матерую землю по южную сторону пролива и укрываются там в лесах. Мы спросили у них, что означают истуканы, которых мы во множестве находили повсюду. Они сказали, что эти люди поклоняются им как своим богам. Когда мы спросили, что им известно о Тартарском море, они не смогли сказать ничего, кроме того, что сами никогда там не были, но что каждый год из Холмогор и из их земли туда отправляется немало судов для торговли на реке Оби и на другой реке, которую они назвали Гилиссы. Случается, лодьи поднимаются вверх по реке, зимуют там и возвращаются на следующий год. А люди там живут той же веры, христиане греческого обряда [L’Honoré Naber 1914, 161].

Их лодья была нагружена моржовым клыком, шкурами и другой не столь ценной охотничьей добычей, но продать что-либо нам они отказались, сказав, что вместе с ними в промысле были еще три лодьи и что для торговли нужно общее согласие. Мы не стали их искушать и подарили им старый компас, которому они очень удивились и нас благодарили. Мы просили их сказать самоедам, которые живут на острове, чтобы те нас не боялись и что мы не хотим причинить им вреда [L’Honoré Naber 1914, 162].

30-й день августа, среда [Южный берег Югорского Шара]

Утром мы выслали команду на шлюпке, которая вернулась к вечеру и сообщила, что они были на южном берегу пролива у широкой земли и видели там около 25 человек, которые положили свои луки на землю и подошли к ним. Наши дали им еду и питье, и те их за это благодарили [L’Honoré Naber 1914, 166].

Последний день августа, четверг [Южный берег Югорского Шара]

Мы послали амстердамскую яхту и с нею шлюпку к тому месту, где накануне встретили людей. Они высадились на берег и после долгого перехода по суше увидели хижины и жилища, построенные на манер лапландских и финских. Сначала наши удивились, потому что обитатели были вооружены луками и стрелами и, как казалось, были настроены воинственно. Потом двое из них вышли вперед для разговора, а от наших вышел толмач, которым был боцман из Амстердама. Один человек из местных сделал вид, что целится в нашего толмача из лука, но тот показал, что не вооружен, и тогда этот человек бросил лук и указал руками на небо, и они пожали друг другу руки и обнялись. Тогда подошли и другие, среди которых был старейшина или вождь, которому остальные подчинялись и который выделялся среди них одеждой: в ушах у него были серебряные подвески, а лук был украшен блестящими золотистыми лентами. Наши предложили им хлеб и сыр и налили каждому немного вина, а они в благодарность дали или, точнее сказать, согласились обменять (потому что бескорыстными они не были) стрелы, волчьи зубы и другие безделушки. В обмен они хотели получить шерстяные ткани и вещи, но льняное полотно их не интересовало. Они позвали наших в свои дома, чтобы продолжить торг, но те вежливо отказались, сказав, что придут на другой день в более подходящее время. Когда наши направились к берегу к своей яхте, они в знак большой дружбы пошли вместе с ними, сказав по дороге через нашего толмача, что через три-четыре недели море начнет замерзать и что это произойдет, когда солнце перейдет на другую сторону равноденственной линии. Также сказали, что в иной раз пролив остается замерзшим круглый год, так что можно переходить с одной стороны на другую. Еще их старейшина или вождь сказал, по словам толмача, что они христиане, и имя им самоеды, и что земля по ту сторону пролива называется Вайгач, что это остров, откуда его людей изгнали их враги с Новой Земли, которым они хотят отомстить. Это было то, что наши узнали, однако мы сомневались, верно ли всё понял толмач из Амстердама, и поэтому решили на следующий день взять с собой Франсуа де ля Даля, который продолжительное время жил в Руссии и поэтому лучше понимал их речь, чем упомянутый толмач [L’Honoré Naber 1914, 167–168].

Первый день сентября, пятница [там же]

Мы еще раз отправились через пролив на матерую землю с Франсуа де ля Далем, чтобы поговорить с самоедами, плывя сквозь туман по компасу. Когда мы высадились на берег, прямо перед нами появился большой отряд самоедов со своими санями, в каждые из которых было запряжено три или четыре оленя. Остановившись, они спрыгивали с саней и оказывали нам почтение и уважение: кланялись, снимали шапки и протягивали нам руки. Их вождем или старейшиной был подтянутый мужчина с внимательным лицом, которому на вид было лет пятьдесят. Одет он был подобно другим, за исключением чепца или капора, отороченного бобровым мехом и украшенного нашитой сверху звездой из цветных лоскутов. С ним были двое сыновей – проворные юноши, чьи колчаны и луки были лучше, чем у остальных, но ненамного. Он сказал, что все они одного рода, живут с другими в мире, что все люди с Вайгача, и с Новой Земли, и с обширных земель от Печоры до реки Оби – это его люди и его подданные. Мы поняли, что христианами они на самом деле не были, а были язычниками и поклонялись деревянным изображениям или идолам, а также солнцу и небесным светилам [L’Honoré Naber 1914, 170–171]. […] Нам очень хотелось посетить их деревню, чтобы увидеть их жилища и их женщин, но они сказали нам, что путь туда далекий и болотистый, и мы эту мысль оставили [L’Honoré Naber 1914, 172–173].

Приложение 3

Письмо Роберта Робертца Ле Каню картографу Виллему Янсзону Блау (1627) [125]

Письмо Роберта ле Каню было включено Йоаном Блау в объяснительный текст к карте Новой Земли и опубликовано в составе «Большого атласа» (нидерландское издание, 1662 год) через 35 лет после того, как письмо это было получено его отцом. J. Blaeus grooten atlas, oft, Werelt-beschryving, in welcke ’t aertryck, de zee, en de hemel wordt vertoond en beschreven, Folio 5, c. pages 76–78 (Universiteitsbibliotheek Utrecht).

Мой добрый друг Виллем Янсз[он],

Поскольку Твоя Милость пожелал, чтобы я представил Твоей Милости в письме всё, что я помню из бесед с Якобом Хеймскерком, Герритом де Вейром, Яном Корнелисом Рейпом и другими моими учениками, которые ушли в плавание в 1596 году и вернулись в 1597-м, не достигнув ничего из тех целей, которые перед ними были поставлены, а именно найти путь в царства Кaтай и Сину, и которые пришли ко мне в ноябре 1597 года, чтобы рассказать о случившихся с ними замечательных событиях, и что, помимо прочих необъяснимых вещей, они простились с Солнцем 4 ноября 1596 года и увидели его вновь 24 января 1597 года на той же широте 76 градусов, на которой они построили свой дом на Новой Земле, о коем явлении, по их словам, всем ученым мужам следует основательно задуматься; и поскольку ты дал мне знать, что искушенные математики всей Европы ввергнуты этим сообщением в смятение и волнение, то мне следует кратко изложить Твоей Милости содержание моих бесед с Якобом Хеймскерком, Герритом де Вейром и другими моими учениками, которые участвовали в этом плавании.

Содержание же моих бесед с ними состояло в следующем. Поскольку более 10 недель для них длился день без наступления темноты и в течение того же времени небо не всегда было настолько ясным, чтобы правильно сосчитать круговороты Солнца, я спросил их, откуда они узнали, что было именно 4 ноября, когда Солнце покинуло их, ибо оно в то время было более чем на 15 градусов к югу от экватора. Они ответствовали мне, что всегда имели наготове колесные и песочные часы и оттого всегда с уверенностью знали правильное время. Я спросил их, не случалось ли им обнаружить, что колесные часы на их корабле сломались или остановились, и не случалось ли находить их песочные часы порожними; и еще я спросил их, каков был возраст луны, когда они расстались с Солнцем, но они не смогли ответить мне, и это убедило меня, что день 4 ноября они определили неправильно. Но допустим, сказал я, что вы определили день правильно, и это действительно было 4 ноября, и что в течение лета вы не ошиблись в счете ни на один день. Откуда вы знаете, что и зимой, когда ночь длилась более 11 недель, вы не ошиблись в счете и не пропустили ни одного дня? Ведь вы подолгу лежали в доме, укрываясь от сильного холода, снежных бурь или гроз, в течение многих дней не решаясь выглянуть наружу, и не видели ни Солнца, ни луны, ни звезд. Геррит де Вейр отвечал мне и сказал, что они могли видеть Полярную звезду через отверстие дымохода и наблюдали обращение Стражей вокруг полюса, кроме того, у них были колесные и песочные часы, за которыми они тщательно (так сказал Геррит де Вейр) следили всё это время. Я оставил этот бесплодный разговор, нисколько не изменив своему убеждению, что, будучи заняты, по их собственным словам, защитой себя от медведей летом и расстановкой капканов на песцов зимой, они, как я полагаю, были не в состоянии уделять должное время наблюдениям Солнца, луны и звезд и уходу за своими колесными и песочными часами и потому, должно быть, часто обнаруживали колесные часы замерзшими и остановившимися, а песочные часы – опорожненными. На эти и подобные аргументы Якоб Хеймскерк спросил меня, уж не думаете ли вы тогда, мастер Роберт, что мы ошиблись, следя за временем, и потеряли счет дням, на что я им отвечал, не только думаю, но и пребываю в твердой уверенности, что они сбились со счёта и упустили столь много времени, что не могли отличить наверняка конец января от начала февраля. Я также спросил их, где на небе или же в каком направлении по компасу находились луна, планеты и звёзды 24 января, в тот день, когда, по их словам, они увидели Солнце, либо в 6 часов пополудни, либо в полночь, либо в 6 часов следующего утра, или же в любое другое время, и измеряли ли они их высоту над горизонтом, но они не смогли ответить ни на один их моих вопросов, потому как они в свое время не позаботились о подобных наблюдениях. Посему я заключил, что в отсчете времени они ошиблись на 10 или 11 дней или больше.[126]

На следующий день они опять явились ко мне и теперь уже могли сказать мне, где была луна 24 января, но я возразил им и сказал: вы, должно быть, подглядели ответ в каких-либо толковых эфемеридах или альманахах, но, когда я задал вам тот же вопрос вчера, вы не смогли дать мне на него ответ.

Геррит де Вейр, автор «Плаваний на север», пытался вступать со мной и во многие другие, столь же безосновательные, споры, содержание которых я собирался было изложить в этом письме, но затем нашел это бесполезным и вымарал, поскольку он продолжил упорствовать в своем мнении и в опубликованном им Дневнике выделил рассуждения на эту тему иным шрифтом, чтобы привлечь к ним внимание, как можно видеть на листах 34-м и 35-м в его книге, напечатанной в 1598 году Корнелисом Класом под знаком Op ‘t Water в Амстердаме. Он пишет там, что хочет дать отчет о своих наблюдениях, но я хорошо помню тот отчет, что он представил в ответ на просьбу, с которой к нему обратился в письме Мартин Эверарт Брюггенсиус из Лейдена, опытный составитель астрономических таблиц, поскольку он сам пришел ко мне с этим письмом, дал мне его прочесть и спросил у меня совета, как ему лучше поступить. Я ответил ему и сказал, что лучшим советом для него будет признать свою вину в том, что он и его товарищи ошиблись и в течение долгого летнего полярного дня, возможно, сбились со счёта и пропустили несколько суток, а в течение долгой зимней полярной ночи из-за великих холодов, снежных бурь и гроз, возможно, проспали несколько календарных дней. Но нет, не для того он публиковал свой Дневник, чтобы затем корпеть над исправлением прегрешений, напротив, без каких бы то ни было к тому оснований или разумных причин он продолжал настаивать на своей правоте до конца своей жизни. Геррит де Вейр занес в свой [127]Дневник каждый из 56 дней между 24 января и 21 марта, написав (лист 39), что в полдень 21 марта Солнце стояло на высоте 14 градусов над горизонтом. Однако за те же самые 56 дней высота полуденного Солнца должна была измениться более чем на 19 градусов, из чего я заключил, что между 24 января и 21 марта Геррит де Вейр уместил в своем Дневнике на 13 или 14 дней больше, чем их было на самом деле (чтобы подтвердить свое мнение), при этом он писал о погоде и ветре, но не приводил никаких склонений. Посему я также укрепился в своем выводе, что за долгую холодную зимнюю ночь, которая длилась 11 недель, они проспали несколько суток, потеряв счет дням, и когда наступило 6 или 7 февраля, то, восстав после долгого сна, полагали, что это 24 января, а затем внесли пропущенные дни в Дневник между 24 января и 21 марта, чем пытались подтвердить свою правоту, но лишь надругались над ученостью всех искушенных в науках мужей, заставив их спорить о сочинении Геррита де Вейра.

Я предоставляю каждому судить об этом деле по своему усмотрению, но что касается моего собственного суждения, то Геррит де Вейр превзошел того ризничего, чьи часы отстали на час от солнца, и когда некоторые мудрые люди указали ему на это, он ответил: «Солнце может лгать, но мои часы – никогда». Я также полагаю, что Геррит де Вейр предпочел бы обвинить Солнце, луну и звёзды, чем признать, что он ошибся во времени и потерял счет дням или что он запутался в своих утверждениях и рассуждениях.

Это, если коротко, мой ответ на пожелания Твоей милости, ибо я не верю и не смогу поверить, что можно проводить Солнце за горизонт 3 ноября, на какой бы то ни было широте, когда его склонение составляет более 15 градусов с югу от экватора, и на той же широте наблюдать его над горизонтом 24 января, когда его склонение составляет более 19 градусов к югу от экватора, а затем 21 марта увидеть Солнце над горизонтом на высоте только на 14 градусов, поскольку эти утверждения, по моему убеждению, находятся в непримиримом противоречии с природой и здравым смыслом. Вот почему я считаю, что они упустили некоторые круговороты Солнца в течение долгого светлого лета и слишком крепко спали во время долгой зимней ночи, потеряв таким образом счет дням, и не могли должным образом вести свой судовой журнал, как то делают другие, кто ежедневно каждое утро и каждый вечер наблюдают смену дня и ночи и оттого могут вести счет времени и правильно определять свои дни. Впрочем, отправившись на север, эти мореплаватели были лишены такой возможности и потому заслуживают прощения.

Сим завершаю, как повелел Господь в милости своей.

В год 1627, в 15-й день сентября.

Библиография

Albanov, V. 2000. In the land of the White Death. Modern Library, New York, 205 pp. Имеется оригинал на русском языке: Валериан Альбанов. На юг, к Земле Франца-Иосифа. М.: Паулсен, 2020.

Alexander, C. 1998. The Endurance. Shackleton’s legendary Antarctic expedition. With the astonishing unpublished photographs of Frank Hurley. Knopf, New York, 212 pp.

Allen, J.P. & R. Martin 1985. Entering Space. New York: Stewart, Tabori & Chang, 2nd Edition.

Arctic Pilot 1959, 1990. Volume 1 (USSR). London: Hydrographic Department of the Admirality.

Asher, G.M. 1860. Henry Hudson the Navigator. New York.

Badyukov, D.D. & J. Raitala 2002. Micrometeorites from the northern ice cap of the Novaya Zemlya archipelago, Russia: first occurrence. Meteoritics and Planetary Science 38, 3, 329–340.

Badyukov, D.D. 1997. Geology of Cape Spory Navolok and the archaeological site. In: Gawronski, J.H. and Boyarsky, P.V. (Eds.): Northbound with Barents. Amsterdam: Jan Mets, 58–62.

Baer, K.E. von, 1838. On the recent Russian expedition to Nowaja Semlja. J. Geogr. Soc. London 8, 411–415.

Balen, J.H. van, 1882. De scheepsjongen van Willem Barends: de Nederlanders aan de Noordpool 1594–1597. Amsterdam: Leendertz. 199 pp.

Barr, S. 1995. The history of western activity in Franz Josef Land. In: Barr, S. (Ed.): Franz Josef Land. Oslo: Norsk Polarinstitutt, 59–106.

Barr, W. 1973. Sedov’s Expedition to the North Pole 1912–1914. Canadian Slavonic Papers / Revue Canadienne des Slavistes, Vol. 15, No. 4. 499–524.

Barr, W. 1974a. Rusanov, Gerkules, and the Northern Sea Route. Canadian Slavonic Papers / Revue Canadienne des Slavistes. Vol. 16, No. 4. 569–609.

Barr, W. 1974b. Otto Sverdrup to the rescue of the Russian Imperial Navy. Arctic 27, 3–14.

Barr, W. 1975. South to Zemlya Frantsa Iosifa! The cruise of Sv. Anna and Albanov’s sledge journey, 1912–1914. Canadian Slavonic Papers / Revue Canadienne des Slavistes. Vol. 17, No. 4. 567–595.

Barr, W. 1975b. W. Barr. Operation “Wunderland”: Admiral Scheer in the Kara Sea, August 1942. Polar record, Volume 17, Issue 110, 461–472.

Barr, W. 1980. Baron Eduard von Toll’s last expedition: the Russian Polar Expedition, 1900–1903. Arctic 34, 201–224.

Barr, W. 1981. Aleksandr Vasil’yevich Kolchak: Arctic scientist and explorer. Polar Record 20, 507–524.

Barr, W. 1984. The fate of Rusanov’s Gerkules expedition in the Kara Sea, 1913; some further details and recent developments. Polar Record 22, 287–304.

Barr, W. 1985. Imperial Russia’s pioneers in Arctic aviation. Arctic 38, 219–230.

Barr, W. & Wilson, E.A. 1985. The shipping crisis in the Soviet Eastern Arctic at the close of the 1983 navigation season. Arctic 38, 1, 117.

Beattie, O. & Geiger, J. 1987. Frozen in time: The fate of the Franklin expedition. London: Bloomsbury.

Beke, C.T., 1853. A True Description of Three Voyages by the North-East towards Cathay and China, underatken by the Dutch in the years 1594, 1595, and 1596. By Gerrit de Veer. Published at Amsterdam in the year 1598, and in 1609 translated into English by William Phillip. Edited by Charles T. Beke, Phil. D., F.S.A. London: Printed for the Hakluyt Society. 1853.

Bonke, H. 1998. Onderdak in de poolnacht. [A shelter in the polar night. Aspects of the building and life in the Saved House]. In: Braat, J. et al (Eds.) Behouden uit het Behouden Huys. Amsterdam: Bataafsche Leeuw, 124–130.

Boyarsky, P.V. (Ed.) 1993. Боярский П.В. (Ред.) 1993. Новая Земля. Труды МАКЭ.Том 1. Кн 2.. Москва: Институт Наследия, 1993. Переиздание: Москва: Паулсен, 2009.

Braat, J., Gawronski, J.H.G., Kist, J.B., Put, A. van de, & Sigmond, J.P. (Eds.) 1998. Behouden uit het Behouden Huys [Saved from the Saved House]. Catalog of objects from the Saved House. The Rijksmuseum collection, supplemented with Russian and Norwegian finds. Bataafsche Leeuw, Amsterdam, 343 pp.

Bradley, R.S. & Jones, P.D. 1993. ‘Little Ice Age’ summer temperature variations: their nature and relevance to recent global warming trends. The Holocene 3, 4, 367–376.

Brigham, L.W. (Ed.) 1991. The Soviet maritime Arctic. Annapolis: Naval Institute Press, 336 pp.

Buisman, J. 2000. Duizend jaar weer, wind en water in de Lage Landen (Deel 4, 1575–1675). Van Wijnen, 767 pp.

Burger, C.P. 1930. De deurvaert bij Noorden om naar Cathay ende China. Het Boek XIX, 273–288.

Carr, J.R., Bell, H., Killick, R., and T. Holt 2017. Exceptional retreat of Novaya Zemlya’s marine-terminating outlet glaciers between 2000 and 2013. The Cryosphere, 11, 2149–2174.

Carpenter, K.J. 1986. The history of scurvy and vitamin C. Cambridge, 288 pp.

Cocheret P.L. 1897. Mannen van ijzer: de overwintering der Hollanders op Nova-Zembla. Rotterdam: D. Bolle. 224 pp.

Conrad, J. 1926. Geography and some explorers. In: Richard Curle (Ed.) Last Essays. London: Dent & Sons, 10–17.

Credland, A.G. 1980. Benjamin Leigh Smith: a forgotten pioneer. Polar record 20, 127–145.

Filedt Kok, J.P. 1998. Engravings. In: Braat et al. (Eds.) Behouden uit het Behouden Huys, 169–171.

Floore, P.M. 1996. Barents en Van Heemskerck in Amsterdam. Ons Amsterdam 11, 284–287.

Floore 1997. Dutch exploration of the Northeastern Passage and Western contacts with the indigenous population of the Arctic. – Northbound with Barents. Amsterdam: Jan Mets, p. 18–37 (in English and Russian).

Floore, P.M. 1998. Het Behouden Huys. Bezoekers en onderzoekers 1600–1882. [The Saved House. Visitors and investigators 1600–1882]. In: Braat et al. (Eds.) Behouden uit het Behouden Huys, 75–103.

Gawronski, J.H. & Boyarsky, P.V. (Eds.) 1997. Northbound with Barents. Amsterdam: Jan Mets, 255 pp (in English and Russian).

Gawronski, J.H.G. & J.J. Zeeberg 1997. The wrecking of Barents’ ship. In: Gawronski, J.H.G. & Boyarsky, P.V. (Eds.) Northbound with Barents. Amsterdam: Jan Mets, 89–92.

Gawronski, J.H.G. 1997. Trapped in wood and ice. A preliminary reconstruction of the Behouden Huys. In: Gawronski, J.H.G. & Boyarsky, P.V. (Eds.) Northbound with Barents. Amsterdam: Jan Mets, 77–86.

Grosswald, M.G. 1980. Late Weichselian ice sheet of northern Eurasia. Quaternary Research 13, 1-31.

Hildebrand, A.D. 1947. De helden van Nova Zembla. Amsterdam.

Holland, C. 1994. Arctic exploration and development c. 500 B.C. to 1915: an encyclopedia. Garland, London, 704 pp.

L’Honoré-Naber, S.P. (Ed.) 1914. Reizen van J. Huyghen van Linschoten naar het Noorden 1594–1595. Werken uitgegeven door de Linschoten Vereeniging VIII. The Hague.

L’Honoré-Naber, S.P. (Ed.) 1917. Reizen van Willem Barents, Jacob van Heemskerck, Jan Cornelisz. Rijp en anderen naar het Noorden (1594–1597), verhaald door Gerrit de Veer. Werken van de Linschoten Vereeniging XIV & XV. The Hague.

Hoving, A. & Emke, C. (Eds.) 2004. Het schip van Willem Barents. Een hypothetische reconstructie van een laat-zestiende-eeuws jacht. [Barents’ ship. A hypothetical reconstruction of a late-sixteenth century yacht]. Amsterdam: Verloren, 128 pp.

Hoving, A. 1998. Het schip. In: J. Braat et al. (Eds.) Behouden uit het Behouden Huys, 143–147.

Hurley, F. 1925. Argonauts of the South; Being a Narrative of Voyagings and Polar Seas and Adventure in the Antarctic with Sir Douglas Mawson and Sir Ernest Shackleton. New York, London: G.P.Putnam’s Sons.

Israel, J. 1995. The Dutch Republic. Oxford: Clarendon Press, 1000 pp.

Johansen, S. 1999. The origin and age of driftwood on Jan Mayen. Polar Research 17, 125–146.

Jonge, J.K.J. de, 1872. Nova Zembla. De voorwerpen door de Nederlandsche zeevaarders na hunne overwintering aldaar in 1597 achtergelaten en in 1875 door Kapitein Carlsen teruggevonden. s’Gravenhage, 23 pp, 1 map.

Jonge, J.K.J. de, 1877. Barents relics, recovered in the summer of 1876 by Charles L.W. Gardiner, Esq. and presented to the Dutch government. London: Royal Geographical Society.

Kist, J.B. 1981. Het begin van het Smeerenburg-project. In: Spitsbergen 79’NB. Amsterdam: Elsevier, 44–71.

Kist, J.B. 1998. Armament. In: J. Braat et al. (Eds.) Behouden uit het Behouden Huys. Amsterdam: Bataafsche Leeuw, 193–194.

Kolchak, A.V. 1904. The expedition to Bennett Island mounted by the Academy of Sciences, in search of Baron Toll, 1903. Reprint in: Polar Geography and Geology 16 (1992), 179–206. Имеeтся оригинал: Колчак А.В. Предварительный отчет начальника экспедиции на землю Беннетт для оказания помощи барону Толлю. – Отчеты о работах Русской Полярной Экспедиции. Известия Императорской Академии Наук. 1904. Май. Т. XX, № 5. С.149–157.

Koolemans Beynen, L.R. 1876. The three voyages of William Barents to the Arctic Regions (1594, 1595, and 1596), by Gerrit de Veer. First edition edited by Charles T. Beke, Phil.D., F.S.A, 1853. Second Edition, with an Introduction, by Lieutenant Koolemans Beynen (Royal Netherlands Navy). London: Printed for the Hakluyt Society,1876.

Kravchenko, D. 1981. Mysterie van de 16de eeuw wordt ontraadseld! [Mystery of the 16th century revealed!] Netherlands‐USSR Bulletin 34, June, p. 16–20 (in Dutch, translated from Russian).

Kravchenko, D. 1983. Report of the Arctic Historical Complex Expedition, AKIE 1979–1982. Cultural service and regional museum of the Archangelsk Oblast. Original report by I. Michailova, N. Belyakova, A. Kazakov, S. Kovalevskaya, with drawings by S. Voronin and collegues of the Moscow Architectural Institute (in Russian, translated into Dutch by L.W.Prins, Rijksmuseum). Имеются оригиналы:

Кравченко Д.Ф. 1979. Отчет Арктической комплексной поисково-исторической экспедиции. 1979 г. Дневник, опись находок, материалы металлографической экспертизы. Москва, 1983 г. Рукопись на 207 листах. Архангельский областной краеведческий музей. Фонд III, опись 3, № 230..

Кравченко Д.Ф. 1982. Отчет Арктической комплексной поисково-исторической экспедиции. 1982 г. Дневник экспедиции, опись находок. Москва, 1983 г. Рукопись на 182 листах. Архангельский областной краеведческий музей. Фонд III, опись 3, № 232.

Linschoten, J.H. van, 1596. Itinerario, voyage ofte schipvaert, naer Oost ofte Portugaels Indien inhoudende een corte beschryvinghe der selver landen ende zee-custen. [Itinerario, voyage to East or Portugese India including a short description of these countries and coasts]. Amsterdam: Cornelis Claesz.

Linschoten, J.H. van, 1601. Voyage van bijnoorden om door de engte van Nassau (Straat Jugor) tot voorbij de rivier Oby, etc. [Voyage round by the north through the Nassau (Yugor) Strait and past the Ob River]. Enkhuyzen.

Maat, G.J.R. & Floore, P.M.F. 1997. A search for Willem Barents in the Ivanov Bay area. In: Gawronski, J.H.G. & Boyarski, P.V. (Eds.) Northbound with Barents. Amsterdam: Jan Mets, p. 97–99.

Maat, G.J.R. 1981. Human remains at the Dutch whaling stations on Spitsbergen. In: A.G. F. van Holk (Ed.) Early European Exploitation of the northern Atlantic 800–1700. Groningen: Arctisch Centrum, p. 213–217.

Markham, C.R. 1883. Second voyage of the “Eira” to Franz-Josef Land. Proceedings of the Royal Geographical Society. New monthly series. Vol. V. P. 204–228.

Matzko, J.R. 1993. Physical environment of the underground nuclear test site on Novaya Zemlya, Russia. USGS Open-file Report. 93–501.

Miloradovich, B.V. 1934. Милорадович Б.В. Посещение зимовки В. Баренца в Ледяной гавани на Новой Земле. Summary in English: Visit to W. Barents’ winter quarters at Ledyanya Gavan, Novaya Zemlya. Arctica № 2, 1934. С. 187–192.

Mollema, J.C. 1943, ed. revised by A.H.J.Th. Koning, 1963. De Nederlandse vlag op de Wereldzeeën [The Dutch flag on the high seas] Part 1: Op gegist bestek. Scheltens & Giltay, Amsterdam, 232 pp.

Mollema, J.C. 1947. De Nederlandse vlag op de wereldzeeën [The Dutch flag on the high seas] Part 4: Driemaal is scheepsrecht. Amsterdam: Scheltens & Giltay, Amsterdam, 360 pp.

Mörzer-Bruyns, W.F.J. 1985. De eerste tocht van de Willem Barents naar de Noordelijke IJszee 1878. De dagboeken van Antonius de Bruijne en Bastiaan Gerardus Baljé. [First journey of the Willem Barents to the Barents Sea 1878. The diaries of A. de Bruijne and B.G. Baljé]. Zutphen: Linschoten Vereeniging 84, 85.

Mörzer-Bruyns, W.F.J. 1998. Navigation. In: Braat et al. (Eds.) Behouden uit het Behouden Huys, 155–156 (in Dutch).

Murphy, H. 1859. Henry Hudson in Holland. Brothers Giunta d’Alboni. (Reprinted by Martinus Nijhoff, 1909, and Lennox Hill, 1972).

Nansen, Fridtjof [1897] 1999. Farthest North [Fram over Polarhavet]. New York: Random House. Имеется перевод: Нансен Ф. «Фрам» в Полярном море. – ЭКСМО, 2010.

Nansen, Fridtjof 1911. In Northern Mists. Frederick Stokes Company. 2 Vol.

Nordenskiöld, A.E. 1889. Facsimile-Atlas to the early history of cartography with reproduction of the most important maps printed in the XV and XVI centuries. Stockholm [n.p].

OTA (Office of technology assessment) 1995. Nuclear wastes in the Arctic: an analysis of Arctic and other regional impacts from Soviet nuclear contamination. Congress of the United States, OTA-ENV-623, Washington, 239 pp.

Payer, J. 1876. New lands within the Arctic circle. Narrative of the discoveries of the Austrian ship “Tegetthoff” in the years 1872–1874. London: Macmillan; 2 vols., 335 pp.; 303 pp. В сокращенном варианте книга Пайера на русском выходила под названием “725 дней во льдах Арктики” – Издательство Главсевморпути, 1935.

Petermann, A. 1872a. Die neuen Norwegischen Aufnahmen des nordostlichen Theiles von Nowaja Semlja durch Mack, Dörma, Carlsen u. A. 1871. Petermanns Geographische Mitteilungen. Band 18, Heft X, 4 Okt 1872, S. 395–396. Mit 2 karten.

Petermann, A. 1872b. Die fünfmonatliche Schiffbarkeit des Sibirischen meeres um Novaja Semlja erwiesen durch die norwegischen Seefahrer in 1869 und 1870, ganz besonders aber in 1871. Petermanns Geographische Mitteilungen. Band 18, Heft X, 4 Okt 1872, S. 381–395, Mit 2 karten.

Ponting, H.G. 1921. The Great White South. Being an account of experiences with Captain Scott’s South Pole expedition and of the nature life of the Antarctic. London: Duckworth & Co.

Ransmayer, C. 1990. Die Schrecken des Eises und der Finsternis [The terrors of ice and darkness]. Wien, 256 pp.

Salikov, J.A. 1997. Following the signs of Pomors and Dutch seamen. In: Gawronski, J.H.G. & Boyarski, P.V. (Eds.): Northbound with Barents. Amsterdam: Jan Mets, p. 92–97.

Schama, S. 1987. The Embarrassment of riches. Knopf, New York, 698 pp.

Selm, B. van, 1980. Amsterdam stock catalogues with printed prices from the first half of the seventeenth century. Quaerendo 10, 3–46.

Spies, M. 1994. Bij Noorden om. Olivier Brunel en de doorvaart naar China en Cathay in de zestiende eeuw. Amsterdam.

Spörer, J. 1867. Nowaja Semlä in geographischer, naturhistorischer und volkswirthschaftlicher beziehung. Petermanns Geographische Mitteilungen. Ergänzungsheft 21. Gotha: Justus Perthes, 112 pp, 2 maps.

Slupetzky, H. 1995. A history of the Austrian discovery of Franz Josef Land. In: Barr, S. (Ed.). Franz Josef Land. Norsk Polarinstitutt, 107–128.

Starokadomsky, L.M. 1946. Charting the Northern Sea Route. Translated and edited by W. Barr, 1976. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 332 pp. Имеется оригинал: Старокадомский Л.М. Пять плаваний в Северном Ледовитом океане. М.:Госгеогиз, 1953.

Tammiksaar, E. & Stone, I.R. 1997. Karl Ernst von Baer and the Kara Sea ‘Eiskeller’. Polar Record 33, 239–242.

Toll, E. von, 1894. Mitteilung über eine Reise nach den Neusibirischen Inseln und längs der Eismeerküste, ausgeführt im Jahre 1893. Petermanns Geographische Mitteilungen, Band 40, Heft VII, 18 Jul 1894, S.131–159. Имеется оригинал: Толь Э.В. барон. Экспедиция Императорской Академии наук 1893 года на Ново-Сибирские острова и побережье Ледовитого океана. – Известия Императорского Русского Географического общества, Том 30, 1894, С. 435–451.

Toll, E.von, 1898. Plan einer Expedition nach Sannikow-Land. Petermanns Geographische Mitteilungen, Band 44, Heft VI, 28 Jun 1898, S. 125–131. Имеется оригинал: Толь Э.В. барон. Проект экспедиции на Санникову Землю. – Известия Императорского Русского Географического общества, Том 34, 1898, С. 382–386.

Van der Werf, S.Y. 1998. Astronomical observations during Willem Barents’ third voyage to the north (1596–97). Arctic 51, 142–154.

Vaughan, R. 1994. The Arctic. A history. Sutton, 340 pp.

Veer, G. de, 1598. Waerachtighe beschrijvinghe van drie seijlagien ter werelt nooit zo vreemd ghehoort, drie jaren achter malcanderen door de Hollandse en Zeelandsche schepen bij noorden etc. Amsterdam: Cornelis Claesz, 1598..

Veer, G. de, 1598. Warhafftige Relation. Der dreyen newen unerhörten seltzamen Schiffart so die Holländischen und Seeländischen Schiff….Anno 1594, 1595 und 1596 verricht. Noribergae, Impensis L.Hulsij. 1598.

Verhoeff, J.M. 1983. De oude Nederlandse maten en gewichten [The old Dutch measures and weights]. Amsterdam: Meertens Instituut.

Vize, V.Yu. 1936. Де-Фер, Г. Плавания Баренца (Diarium Nauticum) 1594–1597. Перевод с лат. А.И.Малеина. Под редакцией В.Ю.Визе. Ленинград: Из-во Главсевморпути, 1936.

Vries, A.D. de 1883. Het portret van Willem Barentsen. November 1882. Oud Holland Vol. 001, p. 112–118.

Waghenaar, L. 1592. Thresoor der Zeevaart. Amsterdam: Cornelis Claesz.

Weerdt, G. de 2004. Een interessante variant. In. Hoving & Emke 2004, Chapter 4, p. 81–97. Amsterdam: Verloren.

Werner, A. 1990. Lichen growth rates for the northwest coast of Spitsbergen, Svalbard. Arctic and Alpine Research 22, 129–140.

Witsen, N. 1671. Aeloude en hedendaagse scheepsbouw en bestier [Classic and contemporary shipbuilding]. Amsterdam.

Woodman, R. 1994. Arctic Convoys 1941–1945. London: John Murray.

Zeeberg, J.J. 2001. Climate and glacial history of the Novaya Zemlya Archipelago, Russian Arctic, with notes on the region’s history of exploration. Amsterdam: Rozenberg Publishers, 176 pp.

Белая книга. 1993. Факты и проблемы, связанные с захоронением радиоактивных отходов в морях, омывающих территорию Российской Федерации. Доклад правительственной комиссии по вопросам, связанным с захоронением в море радиоактивных отходов, созданной распоряжением Президента Российской Федерации от 24.10.1992 г. за № 613-рп. Администрация Президента РФ, М., 1993.

Де Вейр, Херрит. 2011. Арктические плавания Виллема Баренца 1594–1597 гг. / Перевод И.М. Михайловой. Под общей редакцией П.В. Боярского. М.: Рубежи XXI, 2011.

СОДЕРЖАНИЕ

Путешествие в историю параллельным курсом. Предисловие научного редактора

Д. Хотимского 3

От автора 25

Глава 1. В ледовитое море! 29

Глава 2. История Благохранимого дома 59

Глава 3. Высадка на Новой Земле 76

Глава 4. Погружение в XVI век 99

Глава 5. Два года спустя 114

Глава 6. По Карскому морю на борту «Ивана Киреева» 141

Глава 7. Отброшенные штормом 168

Глава 8. В поисках Виллема Баренца 188

Глава 9. Terra firma: в заливе Иностранцева 226

Глава 10. Дом на берегу 245

Глава 11. Мы находим останки корабля 271

Глава 12. В проливе Югорский Шар 292

Глава 13. Историческая ретроспектива 311

Глава 14. Лето на острове Вайгач, 2000 год 343

Благодарности 390

Участники событий 393

Приложение 1 396

Приложение 2 405

Приложение 3 415

Примечания

1

(а) Историческое известие о исканном от Голландцов около Норд-Оста ходе в Остиндию // Календарь или Месяцослов на лето от Рождества Христова 1734, которое есть простое лето, содержащее 365 дней, сочиненный на знатнейшия места Российскаго Государства. – В Санктпетербурге. При Императорской Академии наук. 1734. – 8 с.

(б) Краткое известие о втором от Голландцов около Норд-Оста исканном ходе в Остиндию // Календарь или Месяцослов исторический на лето от Рождества Христова 1735, которое есть простое лето, содержащее 365 дней, сочиненный на знатнейшия места Российскаго Государства – В Санктпетербурге. При Императорской Академии наук. 1735. – 6 с. Здесь и далее все сноски без указания авторства принадлежат научному редактору книги Денису Хотимскому.

2

О мореплавании в север // Примечаний на Ведомости части 22, 23, 24, 25 и 26. В С.-Петербурге при Императорской Академии Наук. 1738. С. 85–107.

3

Крестинин, В. В. Географическое известие о Новой земле полунощнаго края // Новыя ежемесячныя сочинения. 1788. – Ч. 19. С. 3–46.

Крестинин, В. В. Прибавление первое к географическому известию о Новой земле полунощнаго края // Новыя ежемесячныя сочинения. 1789. – Ч. 31. С. 3–49.

Крестинин, В. В. Прибавление второе к географическому известию о Новой земле полунощнаго края // Новыя ежемесячныя сочинения. 1789. – Ч. 31. С. 49–78.

4

Крестинин, В. В. Прибавление первое. С. 10.

5

Берх, В. Н. Прибытие Англичан в Ледовитое море, обретение Новой Земли и островов Шпицбергенских // Сын Отечества. 1819. Часть 54. Книга № XXV. C. 239–262.

6

Берх, В. Н. Хронологическая история всех путешествий в северныя полярныя страны, с присовокуплением обозрения физических свойств того края. Часть Первая. СанктПетербург: В военной типографии Главнаго Штаба. 1821. С. 28–41.

7

Литке, Ф. П. Четырекратное путешествие в Северный Ледовитый океан, совершенное по повелению императора Александра I, на военном бриге «Новая Земля» в 1821, 1822, 1823 и 1824 годах флота капитан-лейтенантом Федором Литке – Санктпетербург: В Морской типографии 1828. – 2 т.

Второе издание: Литке, Ф. П. Четырехкратное путешествие в Северный Ледовитый океан на военном бриге «Новая Земля». – М.-Л., 1948. – 334 с.

8

Нидерландские экспедиции к северным берегам России в 1594–1595 гг. // Записки по Гидрографии, издаваемые Главным гидрографическим управлением. Петроград. – 1915. Том XXXIX. Выпуск 3. С. 480–506. Том XXXIX. Выпуск 4. С. 570–584.

9

Де‐Фер, Г. Плавания Баренца (Diarium Nauticum) 1594–1597. Л.: Изд. Главсевморпути, 1936.

10

Де Вейр, Х. Арктические плавания Виллема Баренца 1594–1597 гг. М.: Рубежи XXI, 2011.

11

Михаил Иванович Белов (1916–1981) – историк, специалист в области истории географических исследований Арктики и Сибири, автор множества научных работ, в том числе фундаментального четырехтомного труда «История открытия и освоения Северного морского пути» (1956–1969).

12

Речь идет о показателе ледовитости – отношении площади, занятой льдом, к общей площади водной поверхности. В книге нидерландские моряки дают оценку ледовитости в виде дроби со знаменателем 10. В отечественной литературе принято выражать ледовитость в процентах.

13

Приблизительно 8,5 метра.

14

Банка – одна из нескольких горизонтальных досок на шлюпке или лодке, которая придает ее корпусу жесткость и вместе с тем служит сиденьем для гребца.

15

По-видимому, в 1991 году Франс Херес ничего не знал о коллекции предметов из Благохранимого дома (составленной большей частью из находок 1871 года) в Рейхмузеуме в Амстердаме – см. примечание 3 к главе 2. Несмотря на очевидную неточность, автор книги предпочел сохранить аутентичность дневниковой записи, сделанной участником событий по горячим следам.

16

Что касается позднейших находок, их пребывание в стране, где они были найдены, обусловлено скорее не режимом секретности, а законодательными нормами по сохранению культурного наследия.

17

По просьбе автора книги, сохраняя аутентичность дневника Франца Хереса, мы воздерживаемся от количественных и качественных комментариев: ни автор дневника, ни редактор специалистами по радиационной безопасности не являются.

18

Флаг Нидерландов – три равновеликие горизонтальные полосы: синяя, белая и красная. Любопытно, что, согласно рассказанной Франсом Хересом истории, Д. Ф. Кравченко буквально последовал примеру Петра I, который, как гласит легенда, при посещении в 1693 году Архангельска распорядился изготовить «флаг царя московского» по образцу флага Нидерландов, переставив белую и синюю полосы.

19

Владимир Русанов (1875–1913) родился в Орле. Окончив духовную семинарию, стал вольнослушателем в Киевском университете, но вскоре за марксистскую деятельность был исключен и сослан. В 1903 году он переехал в Париж, где окончил естественное отделение Сорбонны. Вдохновленный посещением Русского Севера, книгами Ф. Нансена, в 1907–1911 годах он принял участие в пяти арктических экспедициях, как французских, так и российских, организованных при поддержке Архангельского губернского правления. Русанов стал первым геологом, обследовавшим Новую Землю, и первым исследователем, которому удалось пересечь ее в пешем переходе. В 1912 году он предпринял попытку обогнуть Новую Землю с севера на парусно-моторной шхуне «Геркулес» – и пропал без вести. Историю поисков экспедиции Русанова подробно рассмотрел шотландско-канадский историк Уильям Барр (1940–) [Barr 1974a, b, Barr 1984, Barr 1991] (Прим. авт.).

20

Троекратно повторенный возглас «Мэйдэй!» – сигнал бедствия, используемый в голосовой радиосвязи, аналог сигнала SOS в радиотелеграфии. Хотя обычно он передается на письме по-английски, Mayday берёт свое начало от французского m’aidez» – искаженного Venez m’aider! – и используется с середины 1920-х годов. Если читателю случится оказаться во франкоговорящей стране, важно помнить, что при подаче сигнала бедствия в акустическом речевом диапазоне вместо M’aidez! следует использовать выражение Au secours!

21

Радиочастота, используемая с 1947 года для передачи сигналов безопасности, срочности и бедствия средствами голосовой радиосвязи. Строка песни Юрия Визбора «услышать три минуты тишины», как и название романа Георгия Владимова «Три минуты молчания», относится к использованию именно этой частоты.

22

Отождествление легендарного мыса Табин древнеримских авторов с мысом Челюскин глубоко символично. Первый на карте Баренца обозначен как самая северная оконечность Евразии, а второй является таковой на современных картах. Однако эти карты принадлежат разным географическим реальностям. Для нидерландских моряков мыс Табин был синонимом достижения цели: за ним, полагали они, берег поворачивает круто к югу, открывая путь к сокровищам Юго-Восточной Азии. Но если бы им и в самом деле удалось в 1595 или 1596 году дойти до северной точки Азии, их бы поджидало суровое разочарование: чтобы повернуть на юг через Берингов пролив, им бы оставалось еще преодолеть 87 градусов долготы, или 1600 морских миль, то есть на треть больше, чем путь до мыса Челюскин от мыса Нордкап в Норвегии. В наши дни мыс Челюскин – такой же синоним цели, как и мыс Табин в XVI веке.

23

Ян Хёйген (Гюйген) ван Линсхотен (1563 или 1562–1611) покинул Нидерланды еще в юношеском возрасте и провел 16 лет за их пределами: в Испании, Португалии, португальском Гоа и на Азорах. Cлужа секретарем у католического архиепископа Гоа в 1583–1588 годах, он сумел скопировать значительное количество секретных португальских карт и навигационных наставлений. Возвратившись в Нидерланды в 1592 году, он опубликовал добытые им материалы в книге, которую в 1596 году издал Корнелис Клас: Itinerario, voyage ofte schipvaert, naer Oost ofte Portugaels Indien.

24

Цитата из Джозефа Конрада дана в переводе Инны Михайловны Левидовой.

25

В период французского владычества (1795–1813) Нидерланды были переименованы в Голландское королевство (1806–1810), по имени ведущей провинции, а потом и вовсе аннексированы французской Первой империей.

26

Чарльз Тильстон Бик (1800–1874) – английский коммерсант, дипломат, географ и путешественник, исследователь Африки. Известность ему (а вместе с ней – ярость оппонентов-фундаменталистов и степень доктора философии университета в Тюбингене) принесла работа (1834), в которой священная история рассматривалась в свете современных геологических данных. Впоследствии Ч. Т. Бик посвятил себя занятиям географией, внес значительный вклад в исследования Эфиопии и истоков Нила, за что был удостоен золотой медали Лондонского Королевского географического общества.

27

Август Хейнрих Петерманн (1822–1878) – немецкий картограф, работавший в Великобритании и Германии. Содействовал организации и занимался сбором средств для арктических экспедиций. Основал журнал Petermanns Geographische Mitteilungen («Географические сообщения», сокращенно – PGM), который издавался на протяжении 149 лет (издание прекращено лишь в 2004 году).

28

В истории Арктики немало параллелей и сближений. Впоследствии «Пандора» стала «Жаннеттой» – новый владелец шхуны, Джеймс Гордон Беннетт, переименовал ее в честь своей сестры. В ходе экспедиции, руководимой Джорджем Де Лонгом, в июне 1881 года «Жаннетта» была раздавлена льдами севернее Новосибирских островов. (Прим. авт.)

29

О птицах Новой Земли см. [Zeeberg 2001, p. 146–147] (Прим. авт.).

30

Международная сеть недорогих, но комфортабельных гостиниц.

31

Система GPS использует метод позиционирования, основанный на расчете точки пересечения сфер, центры которых задаются координатами спутников, а радиусы – расстояниями до них, измеряемыми временем распространения радиосигналов. Этот метод носит название сферической трилатерации. Его нередко путают с методом триангуляции, в котором используются базисный отрезок и два угла.

32

Речь идет об одном из малых островов у северо-западной оконечности острова Западный Шпицберген. Его историческое нидерландское название – Zeeuwse Uitkijk, или Зеландский Дозор; официальное норвежское название – Ytre Norskøya, или Внешний Норвежский. По-русски также используется транслитерация Итре Норскойя. Площадь острова – приблизительно 1,5 км^2.

33

Cochlearia officinalis (Прим. А. И. Малеина (1936) и И. М. Михайловой (2011)).

34

В староголландском оригинале: Al wel, maet, ick hope noch te loopen eer wy te Waerhuys comen. Речь здесь идет о крепости на самом севере Норвегии, заложенной в 1306 году. Варианты написания: Wardhuys, Wardthuys, Wardhuus, Vardehus. Сегодня это город и коммуна Вардо (норв. Vardø) в округе (фюльке) Тромс и Финнмарк. Сама крепость называется Вардохус (Vardøhus), Баренц упоминает Вардхаус как ближайшее скандинавское поселение на пути в Амстердам; достичь Вардхауса – значит вернуться домой… 16 июня 1597 года нидерландских моряков отделяет от него не менее 1700 километров.

35

В отечественной геодезической терминологии – электронный тахеометр.

36

Неполный! (нем.).

37

There, but for the grace of God, go I – ставшая поговоркой фраза, которую чаще всего приписывают английскому проповеднику Джону Брэдфорду (ок. 1510–1555) и которая была якобы произнесена им при виде ведомых на эшафот осужденных на казнь. Среди других кандидатов в авторы – английский кальвинист Ричард Бакстер (1615–1691). Смысл фразы – смирение перед судьбой и признание того, что только высшая воля избавляет человека от незавидной участи. В рассказе Артура Конана Дойля «Тайна Боскомской долины» ее в самом конце произносит Шерлок Холмс, поражаясь перипетиям, выпавшим на долю старика Тернера, – чем вводит в смятение переводчиков.

38

Архангельский областной краеведческий музей.

39

Под коммунизмом здесь автор понимает не схоластическую абстракцию общественно-исторической формации, а вполне конкретный политический диктат Коммунистической партии.

40

Оригинальное название этой книги – Herbert Ponting. The Great White South. Мы приводим традиционный русский перевод названия.

41

Нередко в русских текстах можно встретить название «мыс Флора», однако «мыс Флоры» – точнее. Мыс, а вслед за ним и зимовье, получил свое имя в честь Флоренс Найтингейл (1820–1910), основоположницы движения и профессии сестер милосердия, которая прославилась в период Крымской войны и при этом приходилась Бенджамину Ли Смиту двоюродной сестрой.

42

Здесь цитата дана по тексту книги: Валериан Альбанов. На юг, к Земле Франца-Иосифа. М.: Паулсен, 2020. С. 27. В оригинале автор цитирует английский перевод [Albanov 2000].

43

Перевод текста для этого издания с латинского языка выполнил видный классический филолог и библиограф профессор Александр Иустинович Малеин (1869–1938), член-корреспондент Петербургской академии наук (1916).

44

Полное название – Российский научно-исследовательский институт культурного и природного наследия; с 1999 года носит имя академика Д. С. Лихачёва.

45

Официальный документ, дающий право на проведение археологических раскопок.

46

Эта встреча, которая состоялась 11 июля 1880 года и в которой участвовало три корабля: «Эйра», «Хоуп» и «Эклипс», – возможно, была еще более судьбоносной для мировой литературы, чем следует из этого описания. От нее сохранилась фотография, сделанная на палубе «Эйры»: 21-летний студент-медик Конан Дойль, выглядящий юным в окружении капитанов и офицеров трех экипажей. На этой фотографии хирург «Эйры» доктор Уильям Нили – в круглой охотничьей шапочке (deerstalker) и с трубкой в зубах – удивительно напоминает классический образ Шерлока Холмса, до рождения которого оставалось еще 7 лет.

47

Автор книги ссылается на цитату, приведенную по-немецки в периодическом сборнике Petermanns geographische Mitteilungen (Географические сообщения Августа Петерманна, или сокращенно – PGM), Band 44, 1898, Heft VI, Jun 28, s. 125. В нашем издании использован оригинальный русский текст, опубликованный в журнале «Известия Императорскаго географическаго общества» (сокращенно – Изв. ИРГО), том 34, 1898, с. 382. Из немецкой версии взяты лишь координаты места наблюдения, в Известиях ИРГО опущенные.

48

Здесь слова Э. В. Толля даны согласно Изв. ИРГО, Том 30, 1894, с. 451.

49

Джордж Вашингтон Де Лонг (1844–1881) – лейтенант-коммандер флота Соединённых Штатов, возглавивший экспедицию на «Жаннетте» к Северному полюсу в 1879–1881 годах. Экспедиция вышла из Сан-Франциско 8 июля 1879 года, пытаясь достичь гипотетического теплого околополюсного моря через Берингов пролив. В сентябре 1879 года «Жаннетта» вмерзла в лед в Чукотском море и после двухгодичного дрейфа в западном направлении 12 июня 1881 года затонула, раздавленная льдами, приблизительно в 550 километрах от сибирского берега. Участники экспедиции отправились по льду с тремя шлюпками на санях в направлении устья Лены. Остров Беннетта был открыт ими 29 июля 1881 года. После недельного отдыха на острове экспедиция продолжила путь на шлюпках по открытой воде. Из 33 человек экипажа восемь пропали в море, остальным удалось добраться до материка, где от истощения погибли еще 12 человек, включая самого Де Лонга.

50

По-видимому, в PGM – ошибка пересчета календарных дат. Правильно: 25 июля (7 августа).

51

Эти даты, указанные в PGM без разъяснений, даны по старому стилю.

52

Царь-бомба – название, закрепившееся за термоядерной (водородной) авиационной бомбой, испытанной Советским Союзом 30 октября 1961 года. При мощности взрыва в 58 мегатонн Царь-бомба стала наиболее разрушительным испытанным взрывным устройством в истории человечества.

53

Здесь цитата дана по статье И. П. Кучерова «Гидрографические исследования Г. Я. Седова в Арктике» из сборника под редакцией М. И. Белова «Русские арктические экспедиции XVII–XX вв.». Ленинград, 1964. С. 121. В оригинале использован перевод из статьи Уильяма Барра [Barr 1973], где дата была приведена к новому стилю.

54

Георгий Львович Брусилов (1884–1914?) – лейтенант флота Российской империи, в 1912 году организовал и возглавил экспедицию на «Святой Анне» для прохождения Северного морского пути. Судно вышло из Санкт-Петербурга 28 июля 1912 года и после остановки в Александровске-на-Мурмане продолжило путь 28 августа. Однако уже 27 сентября «Св. Анна» была затерта льдами в Карском море и стала дрейфовать к северу. После полутора лет дрейфа, 10 апреля 1914 года, когда «Св. Анна» находилась к северо-востоку от Земли Франца-Иосифа, штурман В. И. Альбанов с партией из 10 человек покинул дрейфующее судно, чтобы на санях и байдарках достичь земли. Спастись удалось лишь двоим. Поиски шхуны и оставшихся 13 человек оказались безрезультатными. В 2010 году на Земле Георга в архипелаге Земля Франца-Иосифа были обнаружены человеческие останки и предметы, принадлежавшие участникам партии Альбанова.

55

Оставив дрейфующий «Фрам» 14 марта 1895 года (даты по новому стилю), Фритьоф Нансен и Ялмар Йохансен предприняли попытку достичь полюса на санях, а потерпев неудачу, вернулись к Земле Франца-Иосифа и зазимовали там. 21 мая 1896 года они продолжили путь, достигнув мыса Флоры, где 26 июля были приняты на борт яхтой «Уинуорд», на которой вернулись в Норвегию.

56

Цитата дана по книге: Валериан Альбанов. На юг, к Земле Франца-Иосифа. М.: Паулсен, 2020. С. 184. В оригинале использован английский текст [Albanov 2000].

57

Карл Эрнст фон Бэр (1792–1876) – выдающийся ученый-энциклопедист. В 1837 году стал первым натуралистом, посетившим Новую Землю, – во главе экспедиции на шхуне «Кротов», капитаном которой был Август Циволька. Заочно данная фон Бэром метафорическая характеристика Карскому морю как ледяному погребу, которую и современники, и потомки понимали слишком буквально, не раз становилась поводом для нелицеприятной критики в его адрес.

58

Хотя уже к середине 1830-х годов трудами Виллема Баренца, Ф. Т. Розмыслова, Ф. Литке, П. Пахтусова, А. Цивольки и ряда зверопромышленников Новая Земля почти целиком была нанесена на карту, часть северо-восточного берега севернее 75-го градуса широты (около 150 км) оставалась практически неизученной. Впервые подробную и достоверную карту этой части архипелага составил Владимир Русанов по результатам исследований 1907–1910 годов и опубликовал в сборнике: Материалы по исследованию Новой Земли / Под ред. И. В. Сосновского; Гл. упр. земледелия и землеустройства. С.-Петербург: Тип. Морского министерства, 1910–1911. Вып. 2.

59

Евгений Саликов, археолог; Константин Блинов, археолог; Николай Вехов, биолог; Виталий Тепляков, архитектор; Джордж Маат, физиолог-антрополог, и автор дневника археолог Питер Флоре.

60

Ледяной мыс – имя, данное в 1594 году Виллемом Баренцем «самому крайнему северному мысу Новой Земли». Со слов де Вейра, когда Баренц умер 20 июня 1597 года, возвращающиеся зимовщики находились именно у этого мыса. Здесь Питер Флоре условно соотносит название «Ледяной мыс» с выходным языком ледника Петерсена, находящегося к западу от залива Иванова, где расположен экспедиционный лагерь. Мыс Большой Ледяной с современных карт, находящийся еще дальше к юго-западу у ледника Рунге, для участников экспедиции лежит за пределами пешей досягаемости.

61

Ahnenerbe (нем. «наследие предков») – в 1935–1945 годах дочерняя организации СС, которая под видом научного общества занималась пропагандой германского превосходства и обоснованием теорий нордической расы, жизненного пространства, территориальной экспансии.

62

Густаф Коссинна (1858–1931) – профессор археологии в Берлинском университете, исследовал вопросы миграционного этногенеза, исходя из положения о совпадении археологической культуры и этноса. Нацисты использовали его идеи для обоснования доктрины интеллектуального и физического превосходства арийской расы и территориальной экспансии Германского рейха. В послевоенные годы теории Г. Коссинны подвергались критике; однако они по сей день остаются предметом научных споров. Новому витку дискуссии вокруг наследия ученого положили начало две опубликованные в 2015 году работы по анализу (секвенированию) древней ДНК (аДНК), получившие в научном мире название «улыбки Коссинны».

63

Замечание П. Флоре о том, что Дмитрий Кравченко допустил ошибку, приняв столб за могильный знак, основывается на любопытном заблуждении. В оригинальном тексте отчета (см. дополнение к этой главе) столб с надписью BAR никак не связывается с местом возможного захоронения, а описан среди прочих артефактов. Более того, отчет Кравченко содержит совершенно ясное утверждение: «Определить назначение и датировать столб не представилось возможным». Как с очевидностью следует из приведенных в дополнении материалов, отождествление столба с могильным знаком принадлежит не Кравченко, а нидерландским газетчикам, поспешившим выдать желаемое за действительное! Кроме того, несовпадение диаметров может указывать на то, что героями книги и Дмитрием Кравченко описаны два различных столба. При этом и тот и другой, вероятнее всего, служили временными реперами, установленными геологами в середине прошлого века.

64

Здесь процитирован оригинальный русский текст отчета, любезно предоставленный координатором проекта «Каравелла Баренца» Марией Смольяниновой. В оригинале книги текст отчета приводится по-английски, по нидерландскому переводу, опубликованному в 1983 году Институтом преисторической и протоисторической археологии Амстердамского университета [Kravchenko 1983].

65

Во времена Баренца 20 стюверов равнялись одному гульдену. Монета под названием стювер оставалась в обращении до перехода на евро в 2002 году. (Прим. авт.).

66

Ст. – гол. vuylicheyt; англ. filth.

67

В английском оригинале: chuck-o-lad.

68

30 августа 1993 года (Прим. авт.).

69

То есть приблизительно 3,5 сантиметра и 40 сантиметров (Прим. авт.).

70

Заудерзее (нид. Zuiderzee, Южное море) – в прошлом мелководный залив на севере Нидерландов, через который корабли из Амстердама выходили в Северное море. Первоначальный размер – приблизительно 100 километров в длину и 50 километров в ширину при максимальной глубине в 4–5 метров. В результате осуществления крупнейшего ирригационного проекта в 1930–60-х годах залив был отгорожен дамбой и частично осушен с образованием нескольких насыпных островов-польдеров.

71

Нагель (от нем. Nagel – гвоздь) – деревянный штифт круглого сечения, используемый для крепления корабельной обшивки или деталей сруба. Превосходит металлический гвоздь в гибкости, что особенно важно на корабле, части которого подвергаются значительным нагрузкам на изгиб, дешевле и проще в изготовлении и не поддается коррозии.

72

Не сумев найти оригинал статьи Д. Ф. Кравченко на русском языке, мы приводим выдержку из нее в обратном переводе с английского.

73

Юозас Казлаускас (1941–2002) – известный литовский фотограф и кинооператор, принимал участие в нескольких северных экспедициях, результатом которых стали выставка Šiaures kelias (Дороги Севера) в Вильнюсе в 1987 году и одноименный альбом.

74

Франс Херес. Личное сообщение, 1996 год. Описание экспедиции в главе 1 (Прим. авт.).

75

В староголландском оригинале – bock ende schuijt без указания размеров. В течение четырех столетий эти слова вызывали затруднения у переводчиков, поскольку значение морских терминов изменяется со временем. Представление о том, как выглядели шлюпки, на которых зимовщики совершили обратный переход, отчасти дают гравюры в ранних изданиях «Дневника» де Вейра. Мы следуем терминам, использованным И. М. Михайловой в издании 2011 года. Приведенные здесь размеры шлюпок основаны на исторических исследованиях автора.

76

Питер Брейгель Старший (Pieter Bruegel de Oude, ок. 1525–1569), Хендрик Аверкамп (Hendrick Avercamp, 1585–1634), Исаак ван Остаде (Isack van Ostade, 1621–1649) – нидерландские и фламандские художники, знаменитые в том числе своими зимними пейзажами.

77

Остров Штатов – историческое название, данное острову первой нидерландской арктической экспедицией в 1594 году в честь Генеральных Штатов, парламента Республики Соединённых провинций. Современное название – остров Местный. На последующих страницах, по мере того как «Иван Киреев» продвигается проливом Югорский Шар на запад, автор вспоминает связанные с теми местами события второй экспедиции (1595), которая со многими трудностями двигалась во встречном направлении – на восток. В хронологическом порядке события той экспедиции изложены в следующей главе.

78

Любопытно отметить, что эпизод этот произошел 8 сентября 1595 года, то есть за 400 лет – день в день – до высадки на остров Штатов поисковой экспедиционной партии!

79

Бухта Варнека на вайгачском берегу пролива Югорский Шар названа так в 1902 году по имени Александра Ивановича Варнека (1858–1930) – гидрографа и исследователя Арктики. Автор использует традиционное нидерландское название – Traanbaai, которое встречается у де Вейра и на картах, но в отечественной топонимике не закрепилось.

80

Пролив, отделяющий остров Вайгач от материка, сегодня носит название Югорский Шар. На протяжении веков англичане называли его проливом Пета, нидерландцы – проливом Нассау, а русские – Вайгачским проливом.

81

Сегодня это – мыс Дьяконова. Де Вейр называет этот мыс Beeldthoeck, Линсхотен использует название Eylandt de van Afgoden по отношению к небольшому полуострову, на котором он расположен. Оба слова – прямая отсылка к 10 заповедям. Многим знакомы слова книги Левит (26:1): «Не делайте себе кумиров и изваяний, и столбов не ставьте у себя, и камней с изображениями не кладите в земле вашей, чтобы кланяться пред ними». В нидерландском переводе (Statenbijbel, 1627) этот стих звучит так: Gij zult ulieden geen afgoden maken; noch gesneden beeld, noch opgericht beeld zult gij u stellen, noch gebeelden steen in uw land zetten, om u daarvoor te buigen.

82

Подобно истории с казнью бунтовщиков, этот эпизод отсутствует в русских переводах, опирающихся на амстердамские издания Дневника.

83

Александр Михайлович Сибиряков (1849–1933) – русский предприниматель, исследователь Сибири и меценат, спонсировавший многие арктические экспедиции, включая плавание А.-Э. Норденшёльда. Последние годы жизни провел в Ницце, получая пенсию, назначенную шведским правительством.

84

Гардарики (то есть города, укрепления) – употребляемое в древнескандинавских письменных источниках название Древней Руси с городами Новгородом, Ладогой, Киевом, Полоцком, Суздалем, Муромом – легендарная вожделенная страна на севере Европы, знаменитая своими богатствами. (См., например: Джаксон Т. Н. Древнерусские топонимы в древнескандинавских источниках. М.: Языки славянской культуры, 2001.)

85

Автор здесь цитирует английский перевод [Nansen 1897]. Мы приводим фрагмент в переводе с норвежского З. И. Лопухиной по изданию: Фритьоф Нансен. «Фрам» в Полярном море. М.: Дрофа, 2007. С. 130.

86

На протяжении столетий коренных жителей региона называли «самоеды» или «самоядь». Сочетание «саам-едно» означает «земля болотных людей», саамов. Самоеды, угорский (или югорский) народ, называют себя ненцы, что означает «люди» (Прим. авт.).

87

Строго говоря, рядом с изображением черепа на традиционном православном кресте изображаются буквы Г и А, означающие «Глава Адама». Обозначение Голгофы – буквы Г. Г. («Гора Голгофа») – располагается выше. Но буквы Л и А действительно легко перепутать. Стоит также обратить внимание, что крест, изображенный Линсхотеном, вовсе не столь традиционен, как можно заключить из слов автора. На кресте Линсхотена есть и сокращенная подтитловая надпись «Царь славы», и два медальона с сокращениями «ИСУ» и «ХРИ», а также два медальона со словом «НИ» – «КА», однако центральное место на нём занимает надпись отнюдь не религиозного содержания; это память, оставленная людьми, воздвигшими крест, которая читается как «Лѣ[то] [1575] постави крестъ Береза да Федосъ Павловъ сынъ моло / Подъписал Алишко».

88

Традиция считать 16 февраля 1597 года вторником восходит к английскому переводу 1609 года и до сегодняшнего дня, по-видимому, сомнению не подвергалась. Между тем, как легко убедиться с помощью любого электронного календаря, 16 февраля 1597 года было воскресеньем. Объяснение этого несоответствия дается во вступительной статье.

89

Ключевым событием в размежевании сторон и возвышении Амстердама явилось провозглашение независимости 26 июля 1581 года Северными Нидерландскими провинциями, за два года до того объединившимися в Утрехтский союз против испанского владычества. Документ, провозгласивший независимость, – Акт о клятвенном отречении (нид. Plakkaat van Verlatinghe; исп. Acta de Abjuración; англ. Act of Abjuration) – во многом послужил прообразом американской Декларации независимости.

90

Не вызывает сомнений, что это – пролив Костин Шар, отделяющий остров Междушарский от Южного острова Новой Земли. Первое упоминание о посещении Костиного Шара (Costins Serch) Брюнелем содержится в навигационном сборнике Thresoor der Zee-Vaert Луки Янсзона Вагенара (Лейден, 1592). Там же сообщается о его гибели при возвращении из плавания. То есть, если принять известие Вагенара за достоверное, посещение Оливером Брюнелем Новой Земли могло имело место в 1584 или 1585 году.

91

Принято считать, что, вернувшись на Белое море, Оливер Брюнель еще один или два раза предпринимал безуспешные попытки достичь Оби водным путем. На обратном пути в 1585 году в результате неудачного маневрирования в устье реки Печоры его лодья перевернулась, и Оливер Брюнель утонул. «Но его корабль вместе с командой смог вернуться в Энкхаузен», – продолжает Вагенар (1592). Вениамин Александрович Кордт (1902) описал те же события по-другому: «Его корабль с грузом пошел ко дну, но сам он остался в живых». При этом Кордт привел свидетельства последующей службы Оливера Брюнеля королю Дании и участия его в датских плаваниях в Гренландию, а также заметил со ссылкой на С. Мюллера, что умер Брюнель «наверное, в конце XVI в.». См. Кордтъ В. А. Очеркъ сношенiй Московскаго государства съ Республикою Соединённыхъ Нидерландовъ по 1631 г. Сборникъ ИРИО. Томъ 116. С.-Петербургъ, 1902. С. xlv – xlvii.

92

Нужно заметить, что слово «атлас» в то время еще не приобрело своего нарицательного значения как единообразное собрание карт. Собственным именем «Атлас, или Космографические размышления о строении мира и изображении его» был назван труд Герарда Меркатора, изданный его сыном Румольдом в том же 1595 году. Труд Баренца носил название: Nieuwe beschryvinghe ende Caertboek van de Midlandtsche Zee («Новое описание и книга карт Средиземного моря»). Cегодня такую книгу мы бы назвали именно морским атласом.

93

Гуго Гроций (Хюго де Грот, нид. Hugo de Groot, 1583–1645) – нидерландский юрист и интеллектуал, оставивший заметный след в философии, юриспруденции и политической мысли.

94

Дирк Герритц Помп (нид. Dirck Gerritszoon Pomp, 1544 – ок. 1608) был первым нидерландским моряком, посетившим Японию и Китай. Так же, как и ван Линсхотен, подростком был послан на Пиренейский полуостров, а оттуда попал в португальское Гоа. Несколько раз плавал в Китай и Японию на португальских кораблях. Вернулся в Энкхаузен в 1590 году, где сблизился с ван Линсхотеном.

95

Труд этот был издан в 1596 году в Амстердаме Корнелисом Класом: Itinerario, voyage ofte schipvaert, naer Oost ofte Portugaels Indien.

96

Мориц Оранский (нид. Maurits van Oranje) (1567–1625) – принц Оранский, граф Нассау, сын и преемник Вильгельма I Оранского в роли штатгальтера (главы государства) Республики Соединённых провинций. Популярный лидер, стоявший по главе страны в период нидерландских географических открытий; его именем и именем династии Оранж были названы в Арктике: пролив и мыс Нассау, Оранские острова, остров Морица, а также остров Маврикий в западной части Индийского океана.

97

Тартария (лат. Tartaria, англ. Tartary) – хороним (то есть топоним, именующий пространство земли, регион или страну), применявшийся систематически в западной картографии начиная с монгольских завоеваний 1230-х годов вплоть до второй половины XIX века, а также спорадически в отечественной картографии для обозначения обширных территории Восточной Евразии.

98

Впервые о том, что Вайгачский пролив (нынешний Югорский Шар) был назван ими проливом Нассау, Ян Хёйген ван Линсхотен упомянул в записи от 26 июля 1594 года.

99

В августе 2003 года по пути на остров Октябрьской Революции (Северная Земля) мне, вместе со всей командой, посчастливилось сделать остановку для дозаправки на этом знаменитом мысе. «Достигнув этого мыса, вам предписывается установить его координаты и нанести его на карту местности», – говорится в инструкции, изданной голландским правительством для исследователей в мае 1594 года. Большую часть года мыс покрыт слоем тумана, из которого торчат только верхушки радиомачт полярной станции. Чтобы избежать столкновения с землей, вертолеты приземляются в километре от станции, посреди пересечения множества следов вездеходов, испещряющих сибирскую тундру. В этом потустороннем мире лишь ряды пустых бочек из-под мазута указывают путь к темным баракам метеостанции (Прим. авт.).

100

Йохан ван Олденбарневелт (нид. Johan van Oldenbarnevelt; 1547–1619) – государственный деятель и дипломат Республики Соединённых провинций, соратник Вильгельма Оранского в провозглашении независимости, с 1586 года – «земельный адвокат» Голландии и Утрехта и фактический глава правительства Соединённых Нидерландов.

101

В оригинале использовано слово vadem, то есть фатом. Это мера длины, использовавшаяся преимущественно при измерении глубины моря и составлявшая 6 футов. При этом английский foot равен 304,8 миллиметра, а амстердамский voet – 283,1 миллиметра. Таким образом, 150 фатомов составляют от 255 до 275 метров. В русских переводах 1936 и 2011 годов было использовано русское слово «сажень». При этом сажень как мера длины обычно приравнивается к 7 английским футам.

102

Ныне это остров Местный, или, как называет его Ф. П. Литке, остров Мясной.

103

Из короткого подстрочного примечания, приводимого л’Оноре Набером [l’Honoré Naber 1917, 2:xxxiii], может показаться, что депутаты были сплошь бессердечными людьми. Но не будем забывать, что третье плавание было частным предприятием. В своей резолюции голландские Штаты призывали Адмиралтейство Амстердама и магистраты «выказать сострадание к просителю».

104

Генри Гудзон (также Хенри Хадсон, англ. Henry Hudson, 1570–1611(?)) совершил четыре плавания в поисках пути в Китай и Индию; в 1607 году он поднялся до широты 80°23’ N, в 1608 году достиг Новой Земли, но дальше продвинуться не смог. Пропал без вести в ходе своего четвертого плавания 1610–1611 годов, будучи высаженным на шлюпку посреди океана взбунтовавшейся командой. Его именем названы река, залив и несколько городов в Новой Англии (США).

105

В оригинальном тексте де Вейра здесь изящная игра слов: Die de saeck wry wat breedt voort stelde, что можно понять, с одной стороны, как «описал проделанный путь весьма благоприятно» [Де Вейр 2011:50], то есть приукрасил ровно настолько, насколько было нужно, а с другой стороны – как буквальный намек на ширину пролива Нассау, который на следующий год оказался слишком узок для кораблей второй экспедиции. Яну Хёйгену было отчего прийти в ярость.

106

Своим ответом Линсхотен, не желая того, подтвердил, что язвительное замечание де Вейра попало в цель. Это не ускользнуло и от современников. В дальнейшем поэт Йост ван ден Вондел обыграл это замечание в своей Похвальной песне (см. с. 344).

107

Перевод Д. А. Хотимского.

108

Западные исследователи часто используют термин Novaya Zemlya Region (NZR), понимая под ним архипелаг Новая Земля вместе с островом Вайгач.

109

ГМС – гидрометеорологическая станция.

110

Строго говоря, это полуостров; станция расположена на мысе Болванский Нос, который находится на самом севере острова Вайгач и соединяется с ним узким перешейком.

111

Действительно, полярная станция «Вайгач» была одной из первых в новоземельском регионе (1912), старше ее только станция «Малые Кармакулы» на западном побережье острова Южный (1896).

112

Цитаты из «Маленького принца» даны в переводе Норы Галь.

113

В августе 1942 года германским флотом была осуществлена операция Wunderland, в ходе которой тяжелый крейсер «Адмирал Шеер» в течение 10 дней вел свободную охоту в Карском море в сопровождении подводных лодок U-209 и U-255. 25 августа 1942 года U-255 обстреляла полярную станцию на мысе Желания, и в тот же день «Адмирал Шеер» атаковал и затопил ледокол «Александр Сибиряков» у острова Белуха. Операция Wunderland была спланирована на основе аэрофотоснимков Новой Земли, сделанных дирижаблем «Граф Цеппелин» в июле 1931 года на пути к Земле Франца-Иосифа через мыс Желания [Barr 1975]. Минное поле было заложено перед западным побережьем Северного острова Новой Земли в ходе операции Zarin (Царица) в сентябре 1942 года [Woodman 1994] (Прим. авт.).

114

Перевод И. М. Михайловой [Де Вейр 2011].

115

Это отсылка к известному сюжету о мышах и колокольчике для кота, который присутствует в фольклоре многих народов. По-видимому, современникам сюжет этот был настолько хорошо знаком, что де Вейр не считает нужным ни ссылаться на него явно, ни даже упоминать о мышах. Ему достаточно повторить в двух предложениях подряд Den raet was wel goet – «Совет был хорош».

116

Комментируя этот фрагмент, А. И. Малеин вслед за Ч. Т. Биком обращает внимание на то, что ранние переводы обходят вниманием поговорку, которую использует здесь де Вейр: Een gedrenckt Calf goet te waghen is – то есть хорошо рисковать (биться об заклад) утонувшим теленком. По мнению комментаторов, де Вейр прилагает поговорку к себе, желая показать, что гибель его не была бы особо чувствительной. Но, вероятно, это не собственно поговорка, а парафраз другой – действительно известной – поговорки, иронизирующей именно над промедлением и бездействием: Als het kalf verdronken is, dempt men de put – «Пока теленок не утонет, яму не засыпят». (Немецкий эквивалент: мужик колодец не закроет.)

117

Курсивом набран текст, выделенный автором в оригинальном издании Дневника 1598 года.

118

В московском издании 2011 года автором венецианских «Эфемерид» ошибочно назван французский историк Иосиф Юстус Скалигер (1540–1609).

119

События 10–12 июля – перевод Д. А. Хотимского. События 27–31 июля – перевод И. М. Михайловой.

120

Остров на Тиманском берегу Баренцева моря, образующий удобную гавань. Тиманский берег идет от Чёшской губы до полуострова Русский Заворот. Линсхотен называет этот остров Toxar. Здесь и далее географическую привязку событий мы в первую очередь приводим в современной топонимии, чтобы дать читателю возможность почувствовать реальность происходящего. Соответствующие названия XVI века даны в примечаниях.

121

В оригинале: de Reviere van Colcocoua; это Колоколковская губа Тиманского берега восточнее острова Сенгейский.

122

У Линсхотена название Eylandt van de Afgoden, или остров Идолов, относится к острову (полуострову) Хосейто, южную оконечность которого образует мыс Дьяконова.

123

У Линсхотена: Cruys-hoeck, или мыс Крестовый.

124

Перевод Д. А. Хотимского.

125

Перевод этого письма на русский язык со староголландского выполнен Д. А. Хотимским и публикуется впервые.

126

Стражи – звёзды Кохаб и Феркад в созвездии Малой Медведицы (Прим. авт.).

127

Здесь Роберт Робертц употребляет выражение, ставшее его личным девизом и указывающее на непрерывный процесс нравственного совершенствования: оnder verbeteringe. Эти слова вошли в заглавие книги Onder verbeteringhe, die verantwoordinghe oft ontschuldinghe, которую Роберт Робертц опубликовал в 1592 году.

Content

Япъян Зеберг
В ледовитое море
Поиски следов Баренца на Новой Земле в российcко-голландских экспедициях с 1991 по 2000 годы

Путешествие в историю параллельным курсом Предисловие научного редактора

От автора

Глава 1 В ледовитое море!

Через Карские Ворота

На север к Новой Земле

В ледяной ловушке

Такая далекая цель

Глава 2 История Благохранимого дома

Сквозь века

Интерес возрождается

Открытия Карлсена и Гундерсена

Гардинер находит послание Баренца

Глава 3 Высадка на Новой Земле

Глава 4 Погружение в XVI век

Глава 5 Два года спустя

Глава 6 По Карскому морю на борту «Ивана Киреева»

Глава 7 Отброшенные штормом

Глава 8 В поисках Виллема Баренца

Глава 9 Terra firma: в заливе Иностранцева

Глава 10 Дом на берегу

Глава 11 Мы находим останки корабля

Глава 12 В проливе Югорский Шар

Глава 13 Историческая ретроспектива

Экспозиция

Амстердам и Война за независимость Соединённых провинций

Белое море возможностей

Оливер Брюнель и Балтазар де Мушерон

Петер Планциус и Виллем Баренц

Якоб ван Хеймскерк и Геррит де Вейр

Дороги Яна Хёйгена ван Линсхотена

Северо-Восточный проход

Первое плавание, 1594 год. Выбор пути

Второе плавание, 1595 год. На восток!

Третье плавание, 1596–1597 годы. Новая Земля

После Новой Земли. Судьбы участников

Без ума от Баренца

Глава 14 Лето на острове Вайгач, 2000 год

Москва

Арктика

Полярная станция имени Фёдорова

В ожидании разрешения

Дни тишины

Полярная станция Вайгач

Сборы в дорогу

Посреди острова Вайгач

Туда и обратно

Сверхъестественное

День шестой (?)

Сбор метеоритов

Выходные

Лагерь Отчаяния

План спасения

Замыкая круг

Из Чикаго

Благодарности

Участники событий

Приложение 1 Геррит де Вейр. Правдивое описание трёх морских путешествий, самых удивительных на свете (Амстердам: Корнелис Клас, 1598)

Возвращение с Новой Земли и смерть Баренца (1597)

Наблюдения эффекта Новой Земли

Приложение 2 Ян Хёйген ван Линсхотен. Плавания на север 1594–1595 годов (Франекер: Герард Кетель, 1601) Встречи с поморами и самоедами

Приложение 3 Письмо Роберта Робертца Ле Каню картографу Виллему Янсзону Блау (1627)

Библиография

Примечания